Яркий утренний солнечный свет сверкал на скрещённых золотых скипетрах, вышитых на зелёном знамени Церкви Господа Ожидающего. Двухмачтовый курьерский корабль, скользивший под свежим ветерком, на котором развевалось это накрахмаленное ветром знамя, имел длину чуть больше семидесяти футов, и был построен для того, чтобы выжимать максимум скорости, а не обеспечивать прочность… или мореходность и устойчивость. Его экипаж из шестидесяти человек был слишком маленьким для любой галеры, даже такой же миниатюрной, как и он сам, но его стройный, облегчённый корпус был хорошо приспособлен для гребли, а его треугольные латинские паруса гнали его в быстром шквале пены, когда он разрезал блестящую, пронизанную солнцем воду, пенившуюся белыми скакунами, в проходе шириной в тридцать миль между Островом Келли и северо-восточным берегом залива Эрейстор.

Отец Рейсс Савел, командир этого небольшого прыткого кораблика, стоял на его крошечных шканцах, сложив руки позади себя и сосредоточившись на том, чтобы выглядеть уверенно, пока он смотрел на морских птиц и виверн, парящих в небе, синем до болезненности. Поддерживать видимость уверенности (он никогда бы не назвал её высокомерием), присущую шкиперу одного из курьеров Матери-Церкви, было труднее, чем казалось на самом деле, но Савел не очень заботился о причине, по которой он находил это таким.

Курьеры Храма, будь то сухопутные или плавающие, пользовались абсолютным приоритетом и свободой прохода. Они несли послания и распоряжения самого Бога, со всей властью самих архангелов, и ни один смертный не мог бросить вызов их проходу туда, куда Бог или Его Церковь могли бы отправить их. Так было буквально со времён Сотворения, и никто и никогда не осмеливался оспаривать это.

К сожалению, Савел уже не был уверен, что вековая неприкосновенность посланников Матери-Церкви продолжала оставаться таковой.

Эта мысль вызывала более чем… беспокойство. В первую очередь, из-за возможных последствий для его собственной нынешней миссии. В конечном счёте потому, что исчезновение этой неприкосновенности было немыслимо. Открытое неповиновение власти Божьей Церкви могло иметь только одно следствие для душ хулителей, а если бы их пример привёл других к тому же греху…

Савел снова отбросил эту мысль в сторону, сказав себе — уверяя себя — что несмотря на то, что безумие заразило королевство Черис, Бог никогда не позволил бы ему распространиться за черисийские границы. Всесторонняя власть Матери-Церкви были стержнем не только мира, в котором он жил, но и самого Божьего плана спасения Человека. Если бы эта власть была оспорена, если бы она рухнула, последствия были бы немыслимы. Шань-вэй, потерянная и проклятая мать зла, должна облизывать свои клыки при этой возможности в тёмном, промозглом углу Ада, в который архангел Лангхорн отправил её за её грехи. Даже сейчас она должна была проверять решётки, испытывать прочность своих цепей, поскольку она вкусила чрезмерной, греховной гордости тех, кто стремился установить свой собственный, подверженный ошибкам, суд вместо Божьего.

Лангхорн сам запер за ней врата, со всей властью вечности, но Человек имел свободную волю. Даже сейчас, он мог бы повернуть ключ в этом замке, если он этого захочет, и если бы он это сделал…

«Чёрт побери этих черисийцев», — подумал он мрачно. — «Они даже не понимают, какую дверь они открывают? Они не волнуются? Не…»

Его челюсти сжались, и он заставил себя расслабить плечи и сделать глубокий, очищающий вдох. Какой-то особенной помощи это не принесло.

Его указания от епископа-исполнителя Томиса были предельно чёткими. Савел должен был доставить сообщения епископа-исполнителя епископу-исполнителю Уиллису в Эрейстор любой ценой. Эта фраза — «любой ценой» — никогда раньше не была частью приказов Савела. В этом никогда не было необходимости, но теперь была, и…

— Эй, на палубе! — раздался крик из вороньего гнезда. — Эй, на палубе! Три паруса слева по носу!

— Ну-ну, — пробормотал сам себе коммандер Королевского Черисийского Флота Пейтрик Хьюит, всмотревшись через подзорную трубу. — Это должно быть интересно.

Он опустил подзорную трубу и задумчиво нахмурился. На этот раз его приказы были совершенно ясны. Они заставили его более чем немного нервничать, когда он впервые их получил, но они были предельно ясны, и теперь он обнаружил, что он действительно с нетерпением ждёт, чтобы начать их выполнять. Странно. Он даже помыслить не мог, что может случиться что-то подобное.

— Это курьер Церкви, без сомнения, — сказал он немного громче, и Жак Арвин, первый лейтенант КЕВ «Волна», издал отчётливо-несчастный вздох.

— Некоторым людям это может не понравиться, сэр, — мягко сказал Арвин. Хьюит посмотрел в его сторону, потом пожал плечами.

— У меня есть ощущение, что отношение людей может немного вас удивить, Жак, — сухо сказал он. — Они до сих пор вне себя, больше, чем я их когда-либо видел, и они знают, на кого этот курьер действительно работает сегодня утром.

Арвин кивнул, но выглядел он мрачнее, чем когда-либо, и Хьюит мысленно поморщился. Недовольны были не люди, как полагал Арвин, а он сам.

— Переложите руль на три румба на левый борт, будьте любезны, лейтенант, — сказал Хьюит, говоря более формально, чем он хотел. — Давайте ляжем на курс, чтобы перехватить его.

— Так точно, сэр. — Выражение Арвина было встревоженным, но он отдал честь и передал приказ рулевому, пока другие матросы побежали по деревянным палубам, чтобы подтянуть паруса и брасы.

«Волна» сменила курс, разрезая воду и идя в крутой бейдевинд левым гласом, и Хьюит почувствовал знакомый всплеск удовольствия от того, как отреагировало его судно. Утончённая, гладкопалубная двухмачтовая шхуна была чуть более девяноста пяти футов длиной по ватерлинии и несла четырнадцать тридцатифунтовых карронад. В отличие от некоторых из её сестёр, «Волна» была спроектирована и построена от самого киля в качестве лёгкого крейсера для Королевского Черисийского Флота. Её революционное парусное вооружение сделало её более быстрой и более мореходной, чем любой другой корабль, с которым когда-либо сталкивался Хьюит, и гораздо более управляемой, и она уже захватила не менее семи призов — почти половину из тех, что захватила вся блокирующая эскадра — здесь, в водах Изумруда после Битвы в Заливе Даркос. Вот что означали скорость и лёгкость управления, а приятно звучащие призовые деньги, попавшие в их кошельки, помогли преодолеть любые затяжные колебания, которые его команда могла бы лелеять. — «В конце концов, они же черисийцы», — подумал он с отблеском юмора. Многочисленные хулители Черис обычно упоминали королевство как «королевство лавочников и ростовщиков», совсем не одобрительным тоном. Хьюит несколько лет слушал их озлобленную зависть, и он должен был признать, что в стереотипе о черисийце, постоянно рыщущем в поисках способа сделать быструю марку, было по крайней мере немного правды.

«Конечно, в этом мы тоже очень хороши, разве нет?» — он подумал и почувствовал, что улыбается, от того, что курьерское судно с тёмно-зелёным флагом быстро приближается.

Он не был уверен, что другой корабль пришёл из Корисанда, но никакого другого объяснения не просматривалось. Посыльное судно, очевидно, прошло через Дельфиний Плёс, что, несомненно, означало, что оно также пересекло Зебедайское море. Никакие курьеры из Хевена или Ховарда не могли бы прийти с этого направления, и Хьюит очень сомневался, что Шарлиен Чизхольмская была особенно заинтересована в том, чтобы переписываться в настоящий момент с Нарманом Изумрудским. И, судя по тому, как парень выбрал пролив между островом Келли и побережьем Изумруда, он определённо не хотел привлекать внимание блокирующей эскадры.

К несчастью для него, он его уже привлёк, и было очевидно, что его корабль при таких условиях, несмотря на его изящную конструкцию, был чуть медленнее, чем «Волна».

— Приготовиться к бою, — сказал он, наблюдая, как уменьшилось расстояние между кораблями, когда начал стучать барабан.

Рейсс Савел очень сильно старался не богохульствовать, когда черисийская шхуна метнулась по направлению к нему. Очевидно, его информация была ещё более устаревшей, чем он боялся, когда епископ-исполнитель Томис давал ему свои приказания. Он не ожидал увидеть черисийские военные корабли прямо внутри Бухты Эрейстор. Как впрочем, он не ожидал увидеть золотого кракена на чёрном черисийском флаге, развевающегося над тем, что раньше было крепостью Изумруда на острове Келли.

Распространение черисийских военных кораблей стало самым явным свидетельством полноты их победы в битве в заливе Даркос. Истинная степень поражения союзного флота, к моменту, когда Савел покидал Менчир, была не ясна. Очевидно, оно было сокрушительным, но все в Корисанде цеплялись за надежду, что большинство кораблей, которые не вернулись, нашли убежище в Изумруде, где они помогали Нарману защитить его якорные стоянки.

«Очевидно, нет», — кисло подумал Савел.

В этот момент он видел ровно четыре корабля, считая шхуну, атакующую его собственный корабль, и каждый из них нёс черисийский флаг. И они были расставлены далеко друг от друга, чтобы покрыть как можно большую часть бухты, и они бы этого не делали, если бы была какая-то возможность, что кто-то мог бы напасть на них. Это, в сочетании с тем фактом, что все островные укрепления, которые Савел мог видеть со своих шканцев, явно стали черисийскими, а не изумрудскими базами, делало совершенно ясным, что там больше не было «союзного флота», а уж тем более, всё ещё защищающего эти укрепления.

Савел никогда раньше не встречал ни одну из новых черисийских шхун, и он был поражён тем, насколько близко к ветру она могла плыть. А также размерами, и силой её парусов. У его корабля было такое же количество мачт, но у черисийского площадь парусов была, по крайней мере, вдвое больше. Он также имел остойчивость и размер, позволяющие нести больше парусов, и он двигался в гораздо более трудных условиях, чем его собственный корабль мог себе позволить.

Количество пушечных портов, расположенных вдоль его бортов, было, по меньшей мере, таким же впечатляющим, и он почувствовал, как мускулы его живота напряглись, когда из них  показались короткие и толстые дула пушек. — Отче?

Он взглянул на своего старпома. Вопрос из одного слова сделал напряжённость другого священника совершенно ясной, и Савел не мог обвинить его. Не то, чтобы у него был ответ на то, что, как он знал, действительно спрашивал его человек.

— Поживём — увидим, брат Тимити, — сказал он вместо этого. — Курс не менять.

— Он не меняет курс, — сказал Арвин.

«Как обычно говорят многословные утверждения, кто-то получит взбучку», — подумал Хьюит.

— Нет, не меняет, — согласился коммандер с большой сдержанностью, поскольку расстояние неуклонно сокращалось. Оно уже уменьшилось до менее чем трёхсот ярдов и продолжало сокращаться, и он задавался вопросом, как далеко другой шкипер собирается зайти в ответе на то, что он, несомненно, надеялся, было блефом со стороны «Волны». — Передайте приказ командиру канониров, чтобы он был готов выстрелить перед его носом.

Арвин замялся. Это почти не было заметно. Возможно, кто-то другой этого и не заметил бы, но Арвин был первым лейтенантом Хьюита более шести месяцев. На мгновение Хьюит подумал, что ему придётся повторить этот приказ, но затем Арвин медленно развернулся и поднял свой кожаный рупор.

— Будьте готовы стрелять перед его носом, мастер Чарльз! — крикнул он, и главный канонир «Волны» помахал в знак подтверждения.

— Я думаю он…

Брат Тимити так и не закончил свою мысль. Не было необходимости. Ровный, сотрясающий глухой «бум» одного орудия вполне деликатно подчеркнул это, и Савел увидел, как пушечное ядро несётся над волнами, прорезая белую линию на гребнях так же чисто, как и спинной плавник кракена.

— Он выстрелил в нас! — воскликнул Тимити вместо этого. Его голос был пронзительным от возмущения, а его глаза расширились, как будто он был действительно удивлён тем, что даже черисийцы должны были отважиться нанести такое оскорбление Матери-Церкви.

А, возможно, он и был удивлён. Савел, с другой стороны, обнаружил, что он, по правде, удивлён не был.

— Да, он выстрелил, — согласился младший священник гораздо более спокойнее, чем он себя чувствовал.

«Я действительно не верил, что они это сделают», — подумал он. — «Конечно я не верил. Так почему я не удивлён, что они это сделали? Это начало конца света, ради Бога!»

Он снова подумал о сообщениях, которые он перевозил, кому они были адресованы, и почему. Он подумал о пересказываемых шёпотом слухах, о том, что именно князь Гектор и его союзники надеялись на… то, какие награды им были обещаны Церковью.

«Нет, не Церковью», — сказал себе Савел. — «Рыцарями Храмовых Земель. В этом есть разница!»

Но даже когда он твердил это самому себе, он всё прекрасно понимал. Какими бы ни были технические или юридические различия, он всё прекрасно понимал. И именно поэтому, понял он в этот момент, с чем-то вроде отчаяния, он действительно не был удивлён.

Даже сейчас, он не мог выразить это для себя словами, не мог заставить себя посмотреть этому прямо в лицо, но он знал. Что бы ни было правдой перед тем, как началась массированная атака князя Гектора и его союзников на королевство Черис, черисийцы, так же хорошо, как и Савел, знали, кто в действительности стоял за этим. Они знали реальность циничных расчётов, небрежную готовность уничтожить целое государство в крови и огне, и высокомерие, которое побудило и вдохновило их. На этот раз «Группа Четырёх» слишком далеко вышла из тени, и то, что они предполагали, как простое маленькое убийство неудобного королевства, превратилось в нечто совсем другое.

Черис знала, кто был её настоящим врагом, и это точно объясняло, почему эта шхуна была готова стрелять по флагу принадлежащему Божьей Церкви.

Теперь шхуна была ближе, наклоняясь под давлением от её возвышавшихся парусов, её нос был омыт водой и разлетающимися белыми брызгами, которые вспыхивали подобно радужным драгоценным камням под сияющим солнцем. Он мог разглядеть людей вдоль её низкого фальшборта, различить одетого в униформу капитана, стоящего на корме рядом со штурвалом, увидеть расчёт передней пушки по её правом борту, перезаряжающий своё орудие. Он взглянул на свои собственные паруса, а затем на двигающуюся с грацией кракена шхуну и глубоко вздохнул.

— Спустите наш флаг, брат Тимити, — сказал он.

— Отче? — Брат Тимити уставился на него, словно не мог поверить своим ушам.

— Спустите наш флаг! — Савел повторил более твёрдо.

— Но… но епископ-исполнитель…

— Спустите наш флаг! — огрызнулся Савел.

Мгновение он думал, что Тимити может отказаться. В конце концов, Тимити знал их приказы, также хорошо, как и Савел. Но для епископа было намного легче приказать младшему священнику поддерживать полномочия Матери-Церкви «любой ценой», чем для отца Рейсса Савела убить экипаж своего судна как часть упражнения в глупости.

«Если бы была хоть какая-то надежда на то, что мы действительном доставим наши сообщения, я бы не сдался», — сказал он самому себе, и задался вопросом, было ли это правдой. — «Но очевидно, что мы не можем держаться подальше от них, и, если те люди готовы стрелять в нас, как я думаю, они превратят всё это судно в зубочистки с одного бортового залпа. В крайнем случае — с двух. Нет смысла видеть, как мои собственные люди будут безжалостно убиты ни за что, вдобавок мы даже не вооружены.

Флаг, который никогда раньше не приспускался ни перед одной смертной силой, скользнул вниз с клотика мачты курьерского корабля. Савел наблюдал, как он опускается, и леденяще-холодный ветер пробрал его до мозга костей.

Во многих отношениях, это было всего лишь маленькое событие, спуск этого клочка вышитой ткани. Но не так ли начинались все настоящие катастрофы? С маленьких событий, подобных первым камешкам в лавине.

«Возможно, я должен был заставить их стрелять в нас. По крайней мере, тогда не было бы никаких вопросов, какой-либо двусмысленности. И если Черис готова открыто бросить вызов Матери-Церкви, возможно, несколько мёртвых членов экипажа сделали бы это ещё более ясным».

Возможно, они должны были бы, и, возможно, он должен был бы заставить черисийцев сделать это, но он был священником, а не солдатом, и он просто не смог. — «И», — сказал он себе, — «того факта, что Черис стреляла по флагу Святой Матери-Церкви, должно быть более чем достаточно, если это позволяет его людям не быть убитыми, помимо всего прочего».

Без сомнения так было бы, и всё же, как он сам себе сказал, он знал.

Жизни, которые он мог бы спасти сегодня утром, имели такое же значение, как семена горчицы в дыхании урагана по сравнению с ужасающими горами смерти, вырисовывающимися прямо перед порогом завтрашнего дня. 

Гектор Дайкин ударился большим пальцем на ноге о занозу, торчащую из борозды, проделанной черисийским пушечным ядром через палубу галеры «Пика». Это было одно из многих подобных повреждений, и князь Корисанда протянул руку, чтобы коснуться разбитых перил фальшборта там, где рухнула вниз разбитая вдребезги мачта.

— Капитан Хэрис приложил всё своё умение, чтобы вернуться домой, Ваше Высочество, — тихо сказал человек, идущий у его правого плеча.

— Да. Да, он приложил — согласился Гектор, но его голос был отстранённым, глаза смотрели на что-то, что видел только он. Отстранённость в этих глазах беспокоила сэра Терила Лектора, графа Тартаряна, чуть больше, чем ему хотелось бы. После подтверждения смерти графа Чёрной Воды в бою, Тартарян стал самым высокопоставленным адмиралом в иерархии Корисандийского Флота — таким, каким он был, или того, что от него осталось — и он не мог не волноваться о том, как выглядел его князь… когда блуждал в своих мыслях. Это было слишком непохоже на обычное, решительное поведение Гектора.

— Отец, мы можем идти?

Глаза Гектора, моргнув, снова сфокусировались, и он повернулся, чтобы посмотреть на мальчика, стоящего рядом с ним. У мальчика были тёмные глаза и подбородок Гектора, но волосы у него были ярко-медные, как и у его умершей матери-северянки. Вероятно, он должен был стать таким же высоким, как его отец, хотя было ещё рано уверенно говорить об этом. Кронпринцу Гектору, в пятнадцать лет, всё ещё было куда расти.

«Во многих отношениях», — мрачно подумал его отец.

— Нет, не можем, — сказал он вслух. Кронпринц нахмурился, и его плечи сгорбились, когда он засунул руки в карманы бриджей. Было бы не совсем справедливо сказать, что он надулся, но князь Гектор не мог подобрать более подходящего слова.

«Айрис, ты стоишь дюжины таких как он», — подумал князь. — «Почему, ну почему, ты не родилась мужчиной?»

К сожалению, принцесса Айрис была женщиной, что означало, что Гектору приходилось довольствоваться её братом.

— Обрати внимание, — сказал он прохладно, обращая на мальчика умеренно жёсткий, пристальный взгляд. — Люди погибли, чтобы привести этот корабль домой, Гектор. Ты мог бы чему-нибудь научиться на их примере.

Гектор-младший гневно вспыхнул от такого публичного выговора. Его отец наблюдал, как он краснеет, с некоторым удовлетворением, а затем напомнил сам себе, что публично унижать ребёнка, который когда-нибудь будет сидеть на его троне и править его княжеством, вероятно, не очень хорошая идея. Принцы, с которыми обращаются подобным образом, бывают склонны применять подобное обращение к своим подданным, с предсказуемыми результатами.

Не то, чтобы шансы вот этого конкретного кронпринца, имеющего возможность сделать что-либо подобное, были особенно хороши. Что имело довольно много общего с повреждениями галеры, на которой стоял Гектор.

Он развернулся на месте, глядя вверх и вниз по всей длине корабля. — «Тартарян был прав», — подумал он.

Возвращение этого корабля домой, похоже, было кошмаром. Его помпы работали даже сейчас, когда он стоял на якоре. Долгий, медленный путь домой из Залива Даркос — почти семь тысяч миль — на корабле, у которого был десяток пробоин ниже ватерлинии, а треть экипажа убита черисийской артиллерией, был тем свершением, о котором слагают легенды. Гектор даже не пытался подсчитать пробоины выше ватерлинии, но он уже сделал пометку в уме, что нужно повысить в должности капитана Жоэла Хэриса.

«И, по крайней мере, у меня есть множество вакансий, чтобы продвинуть его, не так ли?» — подумал Гектор, глядя вниз, на выцветшие тёмные пятна, в тех местах, где человеческая кровь глубоко впиталась в палубные доски «Пики».

— Хорошо, Гектор, — сказал он. — Я полагаю, мы можем идти. Ты всё равно опаздываешь на урок фехтования.

* * *

Несколькими часами спустя Гектор, адмирал Тартарян, казначей Гектора сэр Линдар Рейминд, и граф Корис, его мастер-шпион, сидели в маленькой зале для совещаний, окно которой смотрело на якорную стоянку.

— Сколько смогло вернуться домой, мой князь? — спросил граф Корис.

— Девять, — сказал Гектор, жёстче, чем ему хотелось бы. — Девять, — повторил он более сдержанным тоном. — И я сомневаюсь, что мы увидим намного больше этого.

— И согласно нашим последним сообщениям от Великого Герцога, ни одна из галер с зебедайскими экипажами не добралась до дома к настоящему моменту, — пробормотал Корис.

— Я хорошо осведомлён об этом, — сказал Гектор.

«И я даже не очень удивлён», — подумал он. — «Их никогда не было много, и, несмотря на то что может сказать Томис, бьюсь об заклад, что его драгоценные капитаны капитулировали так же быстро, как чизхольмцы Шарлиен». — Он мысленно фыркнул. — «В конце концов, они любят меня примерно так же, как Шарлиен».

«На самом деле, это, вероятно, было не совсем справедливо», — отметил он. Прошло более двадцати лет с тех пор, как он победил и сверг — и казнил — последнего правителя Зебедайи. Который не был особенно хорошим правителем до завоевания, даже когда у него была голова, что признавали даже самые яростные зебедайские патриоты. Гектор, возможно, проявил определённую безжалостность в искоренении потенциального сопротивления и убедился, что вся предыдущая династия благополучно искоренена, однако с тех пор он был вынужден прикладывать силы для создания примеров изредка встречающихся честолюбивых аристократов. Но, по крайней мере, они получили честное правительство с тех пор, как стали корисандийскими поданными, и их налоги не были намного выше, чем они были до этого.

Конечно, большинство этих налогов было потрачено в Корисанде, а не в Зебедайе, но если бы они настаивали на проигрыше в войнах, то вообще бы ничего не имели.

И что бы ни подумали простые люди, Томис Симминс, Великий Герцог Зебедайи, и его оставшиеся в живых аристократы знали, какая сторона их хлеба была намазана джемом. Отец Симминса, например, был простым бароном до того, как Гектор возвысил его до вновь созданного титула Великого Герцога, а нынешний Великий Герцог сохранит этот титул только до тех пор, пока он сохраняет доверие Гектора. Тем не менее, никто не отрицал, что его зебедайские подданные были несколько менее полны энтузиазма, чем коренные корисандийцы, проливая свою кровь на службе Дому Дайкин.

Вероятно, в некоторой степени от того, как много их крови было пролито Домом Дайкин за последние несколько десятилетий.

— Честно говоря, Ваше Высочество, — сказал Тартарян, — Я буду поражён, если мы увидим ещё хоть что-нибудь с корисандийским или зебедайским экипажем. «Пика» — это в лучшем случае обломки. Учитывая её повреждения и потери, это чудо, что Хэрис довёл её домой, а он не установил нового рекорда скорости. — Адмирал покачал головой, выражение его лица помрачнело. — Если бы был кто-то ещё с ещё большими повреждениями, то они почти наверняка утонули, прежде чем смогли добраться до Корисанда. Или так, или они выбросились на берег какого-нибудь из островов где-то между нами и заливом Даркос.

— Таково и моё мнение, — согласился Гектор и глубоко вздохнул. — Что означает, что, когда бы Хааральд ни пришёл к нам, у нас не будет военно-морского флота, чтобы отбиться от него.

— Если отчёты точны, флот обычных галер никогда не сможет остановить его, Ваше Высочество, — сказал Тартарян.

— Соглашусь. Поэтому нам просто придётся построить наш собственный флот с галеонами «новой модели».

— Какова вероятность, что Хааральд даст нам время сделать что-то подобное, мой князь? — спросил Корис.

— Ваше предположение так же хорошо как и моё, Филип. В действительности, — улыбка Гектора была кислой, — я скорее надеюсь, что ваша догадка лучше моей.

Корис не дрогнул, но выражение его лица тоже не было особенно счастливым. Филип Азгуд, как и его оппонент в Черис, тоже не был рождён знатным. Он получил свой титул (после безвременной кончины предыдущего графа Кориса, сопричастного к последней серьёзной попытке убить Гектора) в знак признания его заслуг как мастер-шпиона Гектора, и он, вероятно, был самым близким, к тому, кого можно было назвать настоящим первым советником Гектора. Но то, что расположение Гектора к нему уменьшилось, поскольку степень разрушительности военно-морских инноваций Хааральда Черисийского была недооценена, начало становиться болезненно ясным.

Вполне возможно, что его голова всё ещё была на плечах только потому, что все остальные были застигнуты врасплох в равной степени.

— На самом деле, я думаю, что у нас может быть совсем мало времени, Ваше Высочество, — сказал Тартарян. Адмирал, казалось, пребывал в блаженном неведении о скрытых противоречиях между его князем и Корисом, хотя Гектор сомневался, что так было на самом деле.

— На самом деле, думаю, что могу согласиться с вами, адмирал, — сказал князь. — Мне любопытно, соответствуют ли ваши рассуждения моим.

— Многое зависит от ресурсов Хааральда и от того, насколько целенаправленно он может придерживаться своей стратегии, Ваше Высочество.

— Честно говоря, из донесений, которые мы получили до этого, не следует, что он потерял многие — хоть какие-то — из этих проклятых галеонов. С другой стороны, у него их не было много и до битвы. Говорят, у него их было тридцать или сорок. Это очень мощный флот, особенно с учётом новой артиллерии. В действительности, он, наверное, может разбить любой другой флот на Сэйфхолде. Но как только он начинает его разделять, чтобы охватить несколько целей, он становится гораздо слабее. И несмотря на то, что только что произошло со всеми нашими военно-морскими силами, он должен принять, по крайней мере, некоторые меры предосторожности, чтобы прикрыть свои внутренние воды и защитить своё торговое судоходство.

— Как я вижу, это означает, что он, вероятно, имеет возможность начать одновременно только одно эффективное наступление за раз.

— Я бы хотел, чтобы он попытался провести несколько кампаний, но я не думаю, что он достаточно глуп, чтобы пойти на это. И пока мы думаем о тех кампаниях, в которые он может ввязаться, давайте не будем забывать, что у него вообще нет армии, а Корисанд совсем не маленький кусок земли. Это более семнадцати сотен миль от Крюка Ветра до Дейрвина, и, скорее, более двух тысяч миль от мыса Тарган до Западного Ветра. Мы можем быть намного менее густонаселёнными, чем что-то подобное Харчонгу или Сиддармарку, но охватываем намного большую территорию. Он может собрать армию, достаточно большую, чтобы выставить её против нас или Изумруда, если он действительно попытается, но это потребует времени и затрат, которые ужаснули бы и Шань-вэй. А это приведёт к сокращению его способности продолжить наращивать свой военно-морской флот.

— Даже в лучшем случае — в лучшем случае, с его точки зрения, я имею в виду, — потребуются пятидневки, а то и месяцы, прежде чем он будет готов к серьёзным атакам, требующим морских переходов. И даже когда он будет готов к этому, Изумруд гораздо ближе к нему, чем мы. Он не захочет оставлять в своём тылу необезвреженного князя Нармана, пока он отправит большую часть своего флота и каждого морского пехотинца, которого он сможет наскрести, чтобы напасть на нас. Это, вероятно, означает, что сначала он разберётся с Изумрудом, и, хотя я и не знаю, как велика армия Изумруда, она существует. Если он решит драться, ему понадобится как минимум пара месяцев, чтобы взять только крупные порты и города. Покорение всего острова, предполагая, что подданные Нармана решат остаться ему верны, займёт ещё больше времени.

— Так что, если он будет придерживаться обычной стратегии, я очень сомневаюсь, что он сможет добраться до нас в этом году.

— Доводы убедительные, — сказал Гектор. — И, в целом, я с вами согласен. Но не забывайте, что Хааральд Черисийский продемонстрировал, что он прекрасно подготовлен к осуществлению «традиционных стратегий», адмирал.

— О, уверяю вас, Ваше Высочество, я не забуду. Никто, связанный с флотом, скорее всего, не забудет это в ближайшее время.

— Хорошо, — холодно улыбнулся Гектор, взмахнув рукой.

— На данный момент, давайте предположим, что ваш анализ достаточно точен. Даже если это не так, у нас, несомненно, есть, по крайней мере, месяц или два, прежде чем Хааральд сможет нанести нам визит. Ох, мы, возможно, увидим, как некоторые крейсеры бродят вдоль берега, захватывая любые торговые суда, достаточно глупые, чтобы попасться им на пути, но ему потребуется больше времени, чтобы собрать серьёзную экспедицию. А если это займёт у него достаточно много времени, то, когда он придёт, у нас может быть для него несколько неприятных сюрпризов.

— Какого рода сюрпризов, мой князь? — спросил Корис.

— По крайней мере, депеши Чёрной Воды с эскизами новых черисийских пушек добрались благополучно, — отметил Гектор. — Жаль, но призовые корабли, по какой-то загадочной причине осели в Эрейсторе, но, благодаря его эскизам, приложенным к докладу капитана Миргина, мы знаем о новом способе установки пушек, лафетах и о зарядах, укладываемых в мешки. Хотелось бы также узнать побольше об этом новом порохе, но…

Гектор поморщился и слегка пожал плечами. Эта часть доклада Миргина была далеко не исчерпывающая.

— Между прочим, даже без этого я думаю, что мы всё ещё можем извлечь выгоду из того, что мы знаем об их улучшениях в области артиллерии, — продолжил он через мгновение. — Вопрос в том, как долго нам придётся вводить их в действие.

— Я уже обсуждал новые орудия с Магистром Артиллерии, Ваше Высочество, — сказал Тартарян. — Он так же расстроен, как и я, что те же самые идеи никогда не приходили нам в голову. Они так чертовски просты, что…

Граф прервал сам себя и покачал головой.

— Простите, Ваше Высочество. — Он прочистил горло. — Смысл того, что я хотел сказать, в том, что он уже делает формы для первой отливки новых пушек. Очевидно, ему придётся провести серию экспериментов, и новые пушки нужно будет высверливать и устанавливать. Тем не менее, он думает, что первую из них он должен сделать в течении примерно полутора месяцев. Я сказал ему, — Тартарян посмотрел Гектору в глаза, — что я понимаю, что это только предварительная оценка и что не будет никаких последствий, если, несмотря на все его усилия, она окажется слишком оптимистичной.

Гектор снова поморщился, но при этом кивнул.

— Пока над этим работает Магистр Артиллерии, — продолжил Тартарян, — я уже начал искать способы модификации галеонов для установки нового вооружения. Я не думаю, что это будет так же элементарно, как просто прорезать порты в их бортах, и я не готов даже предположить в данный момент, сколько времени потребуется, чтобы на самом деле переоборудовать корабль под них. Мы делаем всё возможное, но мы просто не в состоянии построить флот, который может встретить Хааральда на море, по крайней мере ещё год или два, Ваше Высочество. Мне жаль, но таково положение дел.

— Понятно. Я счастлив от этих цифр не более чем вы, адмирал, но мы просто обязаны сделать всё возможное, за то время, которое у нас есть. Я думаю, это означает, по крайней мере, в краткосрочной перспективе, что новые пушки, приходящие с литейного завода, сначала пойдут на наши стратегически важные береговые батареи, а только потом на производство новых кораблей.

— Если позволите, Ваше Высочество, я бы предпочёл немного изменить это, — сказал Тартарян. — Я согласен, что береговые батареи должны иметь первоочередной приоритет, но каждое орудие, которое будет на плаву, чтобы поддерживать батареи, будет не менее полезным. Я считаю, что мы могли бы, вероятно, относительно быстро построить плавающие батареи — я говорю о чём-то вроде больших плотов с бастионами, чтобы защитить их команды от стрелкового оружия и лёгкой артиллерии — чтобы помочь прикрыть наши важнейшие гавани. И каждый галеон, который мы сможем оснастить новыми пушками, будет очень ценным с точки зрения защиты гавани.

— Понимаю.

Гектор поджал губы, внимательно обдумывая аргумент, потом пожал плечами.

— Вы вполне можете быть правы, адмирал. Я сильно подозреваю, что дело будет спорным, по крайней мере, сначала. Конечно, как только вы начнёте производить галеоны, чтобы поставить оружие на борт, нам придётся пересмотреть наши приоритеты.

— Да, Ваше Высочество.

— Что приводит нас к вам, Линдар, — продолжил Гектор, поворачиваясь к своему казначею. — Я полностью осознаю, что у нас нет столько денег, чтобы заплатить за совершенно новый флот. С другой стороны, покупка нового флота, вероятно, дешевле, чем покупка нового княжества. Так что мне нужно, чтобы вы творчески подошли к этому вопросу.

— Я понимаю, мой князь, — ответил Рейминд. — И я уже задумался над этим вопросом. Проблема в том, что в казне просто не хватает денег, чтобы начать платить за программу перевооружения такого масштаба. Или, если быть точным, я должен сказать, что в нашей казне просто недостаточно денег, чтобы заплатить за это.

— Правда? — Гектор поднял бровь, и Рейминд пожал плечами.

— Я полагаю, мой князь, — сказал он деликатным тоном, — что Рыцари Храмовых Земель не будут… слишком уж довольны итогами нашей недавней кампании.

— Уверен, это ещё мягко сказано, — сухо сказал Гектор.

— Я предполагал, что так и будет, мой князь. И мне пришло в голову, что, в сложившихся обстоятельствах, Рыцари Храмовых Земель могут признать определённую общность интересов с княжеством, скажем так. В действительности, я считаю, что было бы вполне разумно для нас просить их помочь покрыть расходы, которые мы понесём в нашем общем начинании.

«Рейминд», — подумал Гектор, — «должен был быть дипломатом, а не счётчиком монет».

— Я согласен с вами, — сказал он вслух. — К сожалению, Рыцари Храмовых Земель находятся довольно далеко. Даже при содействии системы семафоров и курьерских судов Церкви, требуется пятидневка, чтобы передать простые сообщения туда и обратно, не говоря уже о золоте или серебре. И если Хааральд пронюхает о планируемых поставках слитков, я точно знаю, где будут находиться его корабли.

— Вы правы, мой князь. Однако епископ-исполнитель Томис находится прямо здесь, в Менчире. Я считаю, что если бы вы подошли к нему должным образом, объясняя ему точную природу наших потребностей, то вы смогли бы убедить его поддержать наши усилия.

— В какой именно форме? — спросил Гектор.

— Я считаю, что, если бы епископ-исполнитель пожелал, он мог бы выписать аккредитивы от имени казны Рыцарей Храмовых Земель. Возможно, нам придётся немного уменьшить их номинальную стоимость, но более вероятно, что они будут ходить по полной стоимости, учитывая общеизвестный факт, что платёжеспособность Храмовых Земель не подлежит сомнению. Затем мы могли бы выпустить наши собственные аккредитивы, подтверждённые епископом-исполнителем, для финансирования потребной нам программы вооружений.

— А если епископ-исполнитель не пожелает брать на себя обязательства Рыцарей Храмовых Земель? — спросил Тартарян. Рейминд посмотрел на него, и адмирал пожал плечами. — Я согласен с логикой каждого отдельного утверждения, которые вы сказали, сэр Линдар. К сожалению, епископ-исполнитель может почувствовать, что ему не хватает полномочий, чтобы обременять сокровищницы Рыцарей Храмовых Земель. И, честно говоря, если бы я был владельцем литейного завода или судостроителем, я бы немного нервничал по поводу принятия аккредитива Храмовых Земель, который ещё не одобрен самими Рыцарями Храмовых Земель, если вы понимаете, о чём я.

— Это понятное замечание, — сказал Гектор. — Но, я не думаю, что оно непреодолимо. Линдар, я думаю, что это очень хорошая идея, которую нужно развить. И если епископ-исполнитель Томис проявит нежелание, когда мы с ним переговорим, я считаю, что мы должны отметить, что, хотя он не может юридически обязать Рыцарей Храмовых Земель, у него есть власть использовать ресурсы архиепископства. У него есть активы прямо здесь, в Корисанде, чтобы обеспечить достаточно большой аккредитив, который сможет покрыть наши расходы на первые несколько месяцев. К тому времени мы, несомненно, услышим ответ от самих Рыцарей Храмовых Земель. Думаю, они поймут логику ваших аргументов и утвердят договорённость. Если же нет, нам просто придётся придумать что-то ещё.

— Да, Ваше Высочество, — Рейминд наклонил голову в чём-то, похожем на полупоклон.

— Очень хорошо, — сказал Гектор, отодвигая своё кресло назад, — Я думаю, что это подведёт итог всему, что мы можем с пользой сегодня обсудить. Мне нужны отчёты — регулярные отчёты — обо всём, о чём мы сегодня говорили. В данный момент, я вижу нашу позицию скорее… незавидной, скажем так. — Он оскалил зубы в напряжённой гримасе.

— Тем не менее, если Хааральд будет просто достаточно долго перемалывать Изумруд, я думаю, что мы должны быть в состоянии сделать достаточно, чтобы, по крайней мере, причинить ему серьёзную боль в животе, когда он доберётся до Корисанда!

В Теллесбергском соборе было очень тихо.

Громадное сооружение круглой формы было заполнено, почти забито битком, как и в день похоронной мессы короля Хааральда, но атмосфера разительно отличалась от царившей в тот день.

Был тот же оттенок гнева, возмущения и решимости, но было и ещё кое-что. Что-то, что витало, как знойная тишина перед грозой. Напряжение, которое стало ещё более тугим и острым за ту пятидневку, которая прошла с момента смерти старого короля.

Капитан Черисийской Королевской Гвардии Мерлин Атравес понимал это напряжение. Так как он стоял у входа в королевскую ложу, наблюдая за королём Кайлебом и его младшими братом и сестрой, он точно знал, о чём думала эта многочисленная, ни-разу-не-молчаливая толпа. Так что он не был готов осмелиться предположить, как он будет реагировать, когда долгожданный момент, наконец, наступит.

«Который», — подумал он сухо, — «произойдёт примерно через двадцать пять секунд».

Двери собора открылись, как будто его мысль стала реальной. По этому случаю, не было ни музыки, ни хора, поэтому металлическое «клац» задвижки вызвало эхо и ответное эхо, пролетевшее через тишину подобно выстрелу из мушкета. Двери распахнулись бесшумно, плавно, на хорошо смазанных, тщательно поддерживаемых в рабочем состоянии петлях, и единственный скипетроносец шагнул через них. Не было ни кадильщиков, ни свеченосцев. Это была простая процессия — относительно небольшая для главного собора целого королевства — духовенства в полных, сверкающих одеяниях Церкви Господа Ожидающего.

Они двигались сквозь солнечный свет, льющийся сквозь витражные окна собора, и безмолвие и тишина, казалось, усиливались, распространяясь от них, как круги по воде. Напряжение всё увеличивалось, и капитану Атравесу пришлось сознательно напомнить своей правой руке держаться подальше от рукояти своей катаны.

В этом шествии было двадцать священнослужителей во главе с единственным человеком, который носил белую с оранжевым рясу архиепископа, под жёсткой пышной мантией, отделанной золотыми нитями и драгоценными камнями. Золотая корона с рубинами, что заменила простую епископскую диадему, которую он носил ранее в этом соборе, свидетельствовала о том же чине священника, что и его ряса, как и сверкающее на руке рубиновое кольцо.

Остальные девятнадцать человек этого шествия были облачены лишь в чуть менее величественные мантии поверх белых, неотделанных ряс, но вместо корон или диадем, на них были простые белые шапки священников с кокардами епископов других соборов. Их лица были менее безмятежными, чем у их предводителя. На самом деле, некоторые из них выглядели более напряжёнными, более обеспокоенными, чем миряне, ожидающие их прибытия.

Шествие плавно и постепенно прошло по центральному проходу в сторону алтаря, распавшись затем на отдельных епископов. Человек в рясе архиепископа подошёл к трону, предназначенному для наместника Архангела Лангхорна в Черис, и голоса зароптали тут и там по всему собору, когда он сел. Капитан Атравес не знал, слышал ли их архиепископ. Даже если и слышал, он не выказал никаких признаков этого, ожидая, пока его епископы занимали свои места на богато украшенных, но всё же, гораздо более скромных стульях, которые были расположены по бокам его трона.

Когда уселся последний епископ, и тишина снова стала абсолютной, но хрупкой под собственным весом и напряжением, архиепископ Мейкел Стейнейр посмотрел на собравшихся.

Архиепископ Мейкел был довольно высоким мужчиной по меркам Сэйфхолда, с роскошной бородой, крупным носом, и большими, сильными руками. Он также был единственной человеческой душой во всём соборе, которая выглядела спокойной. — «Которая почти наверняка была спокойна», — подумал капитан Атравес, удивляясь, как человек может с этим справляться.

Даже вера должна была иметь свои пределы. Особенно, когда право Стейнейра на корону и рясу, которые он носил, трон, на котором он сидел, не было подтверждено Советом Викариев Церкви. Не было даже самой отдалённой надежды, что викарии когда-либо утвердят его в новом чине.

Что, конечно, объяснило то напряжение, которое охватило остальную часть собора.

Затем, наконец, Стейнейр заговорил.

— Дети мои, — его глубокий, хорошо поставленный голос разносился легко, чему помогла полная ожидания тишина собора, — мы хорошо знаем, как озабочены, взволнованы и даже напуганы многие из вас беспрецедентной волной перемен, которая пронеслась через Черис за последние несколько месяцев.

Что-то, что даже слух капитана Атравеса не мог назвать звуком, пронеслось по слушающим прихожанам, поскольку слова архиепископа напомнили о попытке вторжения, которая стоила им жизни короля. А использование им церковного «мы» подчёркивало, что он действительно говорил с высоты престола, номинально провозглашая официальную, правовую и обязательную доктрину и политику своего архиепископства.

— Перемены — это то, к чему нужно подходить осторожно, — продолжил Стейнейр, — и перемен, исключительно ради перемен, следует избегать. Тем не менее, даже Управление Инквизиции Матери-Церкви признало в прошлом, что бывают времена, когда перемен избежать нельзя. Предписание Великого Викария Томиса «О Послушании и Вере» почти пять веков назад установило, что бывают случаи, когда попытки отрицать или уклоняться от последствий необходимых изменений сами по себе становятся грехом.

— Сейчас наступил именно такой момент.

Тишина, когда он сделал паузу, была абсолютной. То, что было напряжением, стало затаившимся дыханием, полностью сконцентрированным на архиепископе Мейкеле. Одна или две головы дёрнулись, как будто у их владельцев был соблазн посмотреть на королевскую ложу, а не на архиепископа, но ни одна этого не сделала. Капитан Атравес подозревал, что было физически невозможно, чтобы кто-нибудь мог оторвать взгляд от Стейнейра в этот момент.

— Дети мои, — архиепископ мягко покачал головой с грустной улыбкой, — мы полностью осознаём, что многие из вас обеспокоены, возможно даже возмущены, тем облачением, которое мы могли одеть, священническим служением, к которому мы были призваны. В глубине души мы не виним тех, кто делает это. Тем не менее, мы верим, что сегодня в Черис свершается воля Божья. Сам Бог призвал нас к этому служению. Не из-за каких-либо особых способностей, красноречия или принадлежности, которыми мы могли бы, как любой смертный, обладать, но потому, что это Его воля и намерение привести в порядок Его дом здесь на Сэйфхолде и в сердцах Его детей — наших сердцах.

— Это день великого горя и печали для всех нас, но это также должен быть день обновления и возрождения. День, в который мы — все мы, каждый мужчина и каждая женщина среди нас — подтверждаем, что это истинно, справедливо и хорошо, и требуем тех же вещей от тех, кто мог бы осквернить их. Мы должны делать это, не поддаваясь искушениям власти, не прислушиваясь к голосу эгоизма и не испепеляя себя ненавистью или жаждой мести. Мы должны действовать спокойно, сознательно, с должным уважением и почтением к рангам и институциям Матери-Церкви. Но, прежде всего, мы должны действовать.

Каждый из участников этой аудиенции ловил каждое слово архиепископа, но капитан Атравес не видел, чтобы это приносило облегчение или уменьшало напряжение, несмотря на спокойный, рациональный, почти успокаивающий тон Стейнейра.

— Дети мои, с разрешения, одобрения и поддержки короля Кайлеба, мы представляем вам сегодня текст нашего первого официального послания Великому Викарию и Совету Викариев. Мы не хотели бы, чтобы казалось, что мы скрыли в тени, утаили от вас какой-либо аспект того, что мы здесь делаем, и почему. Вы — дети Божьи. Вы имеете право знать, что те, на кого возложена ответственность за заботу о ваших бессмертных душах, призваны делать это в соответствии с требованиями этих пастырских обязанностей.

Архиепископ протянул руку, после чего поднялся один из епископов. Он подошёл к архиепископскому престолу и вложил в эту ожидающую руку подписанный документ, пышно скреплённый печатями. Ленты, воск и металлические печати свисали с него, и шелест толстого дорогого пергамента, на котором он был написан, был отчётливо слышен в тишине.

Потом он начал читать.

— Его милости, Великому Викарию Эрику, имя его семнадцатое, служение его восемьдесят третье, Слуге и Рабу Божьему и Архангела Лангхорна, что был и будет наместником Божьим здесь на Сэйфхолде, от архиепископа Мейкела Стейнейра, Пастыря Черис, приветствую во имя Божье и братства его.

Когда архиепископ читал, его произношение было столь же мощным и хорошо поставленным, как и при нормальном произношении. Это был голос, который мог бы взять самые сухие, самые неинтересные официальные документы и каким-то образом заставить людей понять, что эти документы имеют значение.

Не то чтобы потребовался какой-то особый талант, чтобы сделать это ясным в этот день и для этих людей.

— С самым горьким и глубоким сожалением, — продолжил чтение Стейнейр, — мы должны сообщить Вашей Милости, что недавние события здесь, в Черис, открыли нам великое зло, которое поразило Божью Церковь.

Воздух в соборе зашевелился, как будто каждый из его слушателей внезапно и одновременно вдохнул.

— Церковь и Совет Викариев, рукоположённые Архангелом Лангхорном во имя Господа, были развращены, — Стейнейр продолжил тем же спокойным, непоколебимым голосом. —  Должности, решения, помилования, судебные постановления об одобрении и свидетельских показаниях, а также постановления об осуждении и анафеме продаются и обмениваются, а сама власть Бога искажена и попрана амбициями, высокомерием и цинизмом людей, которые называют себя Викариями Божьими. Мы посылаем Вам с этим посланием доказательства, свидетельствующие и подтверждающие то, что мы сейчас говорим вам нашими словами.

Он сделал паузу, очень короткую, а затем посмотрел вверх, больше не читая, но пересказывая по памяти, когда его глаза охватили напряжённые, тихие лица, которые заполнили этот величественный собор.

— Мы обвиняем Замсина Трайнейра, известного как Викарий Божий и Канцлер Божьей Церкви, а также Аллайна Мейгвайра, Робейра Дачарна и Жаспера Клинтана, которые так же известны как Викарии Божьи, в преступлениях против этого Королевства, этого Архиепископства, Святой Матери-Церкви, и самого Господа. Мы предлагаем Вам доказательства того, что они, действуя совместно, как так называемая «Группа Четырёх», на самом деле организовали и направили недавнее нападение на людей Черис. Что Замсин Трайнейр, единолично, и все они, совместно, на самом деле, использовали своё звание «Рыцарей Храмовых Земель», чтобы подстрекать и направлять королей Долара и Таро, королеву Чизхольма, правителей Изумруда и Корисанда, к объединению вместе с явной целью уничтожить это Королевство огнём и мечом. Что они неправомерно использовали, распределяли, и крали средства из собственной казны Матери-Церкви, чтобы финансировать их план по уничтожению Черис. Что они, как и другие подобные им, систематически и постоянно злоупотребляют своим положением и авторитетом в стремлении к личной власти, богатству, престижу и роскоши.

— Мы больше не можем поворачиваться ухом, которое не слышит, и глазом, который не видит в сторону этого непрекращающегося образца грязной коррупции. Высокие должности в Матери-Церкви — это не продажная добродетель каких-то уличных проституток и не добыча разбойников и воров, которая должна быть сбыта покупателям краденых вещей в тёмных закоулках, скрытых от честных глаз. Они — доверие от Господа, состоявшееся в служении детям Божьим, но в руках тех мерзких людей, которым было позволено отравить собственную Церковь Божью, они стали инструментами угнетения, жестокого обращения и банального приказа о массовых убийствах.

— Мы, архиепископ Черис, говоря о, для и с согласия нашего внушающего страх суверена, Короля Кайлеба II, не можем и не будем терпеть дальнейшей деградации Матери-Церкви. Мать всех мужчин и всех женщин стала самой Блудницей Шань-вэй, ибо она позволила всему этому злу, перечисленному в этом послании и сопровождающих его доказательствах, не просто существовать, но процветать. Соответственно, мы больше не можем держать себя, или наших правителей, или детей Божьих под нашей заботой, рабски повинуясь людям, которые продают милости этой блудницы тому, кто заплатит самую высокую цену. Мы отделяемся от них и от вас, и мы изгоняем вас, ибо вы позволили им процветать, как ядовитым сорнякам, в саду, который вверил вам Господь.

— Архиепископство Черис, как и Королевство Черис, отвергает власть убийц, насильников, поджигателей и воров. Если Вы не можете очистить Церковь от таких язв и ядов, тогда мы сами очистимся от них, и, если Бог даст, в полноте времени мы очистим саму Мать-Церковь от тех, кто оскверняет облачения и кольца своих чинов каждым вздохом, каждым решением, которое они принимают.

— Мы подходим к этому вопросу, к этому решению не легкомысленно, — сказал Мейкел Стейнейр далёкому главе Совета Викариев, пока его глаза блуждали по лицам, выражениям лиц и душам его паствы. — Мы подходим к нему со слезами и печалью. Мы подходим к нему как дети, которые больше не могут служить матери, которую они всегда любили, потому что её единственной целью стало систематическое порабощение и убийство собственных детей.

— Тем не менее, как бы это ни печалило нас, как бы глубоко мы ни хотели, чтобы это было не так, мы подошли к этому моменту, к этому решению. На том мы будем стоять, ибо мы не можем сделать ничего другого, и мы взываем к высшему суду Бога, который создал всех нас, стать судьёй между нами и истинными отцами коррупции. 

Мерлин Атравес стоял прямо в дверях палаты Совета, одетый в чёрные и золотые цвета Черисийской Королевской Гвардии, и смотрел на молодого человека, пристально глядящего сквозь окно на набережную Теллесберга, на последний дождевой фронт, который шёл на город, пересекая бухту Хауэлл. Молодой человек, о котором шла речь, был тёмноволосым, тёмноглазым, и высоким, как для жителя планеты Сэйфхолд, так и для королевства Черис. Ему едва исполнилось двадцать три года, что составляло всего двадцать один год по времени планеты, на которой (хотя он и не знал об этом) в действительности возник в ходе эволюции его биологический вид. Это делало его слишком молодым, чтобы носить золотую цепь с изумрудами, сверкающими зелёным огнём, которая была символом королевского достоинства.

Многие люди, несомненно, были бы поражены тем фактом, что несмотря на свою молодость, он уже имел мощное телосложение, и имел ясное понимание того, что нужно делать. Другие отметили бы неуёмную энергию, которая направила его к окну после двух часов обсуждения и планирования. — «Они могли бы спутать это беспокойство со скукой или отсутствием интереса… но только пока они не увидели его глаза», — подумал Мерлин. Эти глаза уже не были такими молодыми, как когда-то, и рот под ними был тоньше, более свойственный человеку заметно старшему — мудрее, жёстче и безжалостнее — чем в его годы.

Это были глаза и рот Кайлеба Жана Хааральда Брайана Армака, короля Кайлеба II, правителя Черис, который — в течение менее чем трёх местных месяцев — одержал три самые сокрушительные неравные военно-морские победы за всю историю Сэйфхолда, потерял своего отца, унаследовал корону и бросил вызов четырём самым сильным людям во всём мире прямо в лицо принадлежащей Богу Церкви.

И это были также глаза и рот короля, королевство которого всё ещё стояло перед угрозой битвы на вымирание, если только он и его советники не смогут придумать способ предотвратить такой исход.

Кайлеб ещё несколько мгновений наблюдал за далёким дождём, а затем повернулся к нескольким советникам с вопросительным выражением.

Группа мужчин, сидящих вокруг массивного стола, была не всем Королевским Советом. На самом деле, они не были даже большей частью Совета… и среди них было несколько человек, которые вообще не входили в Совет. Кайлеб хорошо знал, что некоторые из советников, которые не присутствовали здесь, возмутились бы — или могли бы возмутиться — их исключением, когда бы они узнали об этом. Если бы они узнали об этом. Но в то время, как опекунство его отца позаботилось о том, чтобы он не забывал о политических императивах поддержания широкой базы поддержки, особенно в нынешних обстоятельствах, на данный момент, он был готов смириться с этим негодованием.

— Хорошо, — сказал он, — я думаю, что это касается всех ближайших внутренних отчётов?

Он оглядел стол, изогнув одну бровь, и плотный, импозантно выглядящий человек, сидящий на его дальнем конце, кивнул. Йеванс Рейджис, граф Серой Гавани, служил отцу Кайлеба в качестве Первого Советника Черис в течении большей части четырнадцати лет; теперь он служил своему новому королю в той же роли.

— На данный момент, во всяком случае, Ваше Величество, — сказал он. Несмотря на то, что он знал Кайлеба буквально всю свою жизнь — или, возможно, из-за этого — он поставил перед собой задачу обращаться к своему молодому монарху с большей степенью формальности с момента восхождения Кайлеба на престол. — Я считаю, что у Мейкела есть по крайней мере один дополнительный вопрос, который он хотел бы затронуть, хотя я понимаю, что он ждёт ещё несколько отчётов, прежде чем он это сделает. — Усиливающаяся интонация Серой Гавани превратила заключительную часть заявления в вопрос, и он поднял одну бровь на человека в белой рясе епископата, сидящего на дальнем от короля конце стола совета.

— Да, хотел бы, — подтвердил архиепископ Мейкел. — Однако, как вы и говорите, Рейджис, я всё ещё жду два отчёта, которые я запросил. С вашего позволения, Ваше Величество, я бы хотел отнять несколько минут вашего времени завтра или послезавтра, чтобы обсудить это.

— Конечно, — сказал Кайлеб человеку, который был исповедником его отца и который — несмотря на определённые… технические нарушения — был возведён в сан Архиепископа всея Черис.

— Я также ожидаю дополнительных отчётов из Хант в ближайшие дни, — продолжил Серая Гавань, и тонко улыбнулся. — Текущие намекают, что Мантейл обдумывает довольно спешный переезд в Эрейстор.

— Вероятно, это самый умный шаг, который сделал этот ублюдок за последние годы, — так мягко пробормотал кто-то, что даже ушам Мерлина было трудно услышать его. Голос, отметил Мерлин, звучал удивительно похожим на графа Острова Замка́.

Если Кайлеб и услышал этот комментарий, он никак не показал это. Вместо этого он просто кивнул.

— Ну, — сказал он, — в таком случае, я полагаю, что пришло время подумать о том, что пора заканчивать. Скоро будет обед, и не знаю как остальные, но я голоден. Есть ещё что-нибудь, что мы должны рассмотреть перед тем как мы поедим?

— Сегодня утром Жефри напомнил мне несколько моментов, Ваше Величество, — с лёгкой улыбкой ответил Серая Гавань. Жефри Абат был личным секретарём первого советника, и его способность «управлять» расписанием Серой Гавани была легендарной.

— Несмотря на его настойчивость, я думаю, что большинство из них может, вероятно, подождать до после обеда, — продолжил граф.

— Он, однако, указал, что «Группа Четырёх» должна получить свои копии документов в течение следующей пятидневки или около того.

Одно или два лица напряглись при этом упоминании. Кайлеба среди них не было.

— Он прав, — согласился король. — И я хотел бы быть мухой на стене, когда Клинтан и Трайнейр вскроют их. — Его улыбка была тоньше — и гораздо холоднее — чем у Серой Гавани. — Я не думаю, что они будут особенно рады. Уж точно не тогда, когда вы лично подбросили дровишек в огонь, Мейкел.

Часть мужчин, сидящих за столом, улыбнулись ему в ответ. Выражение лиц некоторых было ещё более похоже на кракена, чем его собственное, отметил Мерлин.

— Я не могу вообразить, что они были «особенно довольны» тем, что произошло за последние несколько месяцев, Ваше Величество, — согласился Серая Гавань. — Честно говоря, я не могу придумать ни одного сообщения, которое вы могли бы отправить им, которое смогло бы это изменить.

— О, я не знаю, Рейджис. — Адмирал Брайан Остров Замка́ был командующим Королевского Черисийского Флота. Он также был одним из кузенов Кайлеба. — Я полагаю, что, если бы мы отправили им групповую предсмертную записку, это бы их чрезвычайно развеселило.

На этот раз было несколько откровенных смешков, и Кайлеб предостерегающе покачал головой Острову Замка́.

— Ты грубый, лишённый воображения моряк, Брайан. Замечания, подобные этому, показывают, почему для нас так хороша идея держать тебя так далеко от дипломатической переписки, как это возможно.

— Аминь с этим! — благочестивый тон Острова Замка́ был по крайней мере на восемь десятых искренним, насколько мог судить Мерлин.

— Говоря о «грубых, лишённых воображения моряках», — сказал Алвино Павелсин, — я должен сказать, что хотя я бы предпочёл не поднимать эту тему, но ваши текущие планы по расширению Флота беспокоят меня, Брайан.

Остров Замка́ посмотрел на человека напротив и откинул голову. Алвино Павелсин, Барон Железного Холма был также… и Хранителем Кошелька. Это делало его действительным казначеем Королевства Черис.

— Я предполагаю, что вы имеете в виду то, что вас беспокоит, как оплачивать это расширение, — сказал адмирал через мгновение. — С другой стороны, то, что может произойти, если мы не продолжим это расширение, беспокоит меня намного больше.

— Я не пытаюсь сказать, что в этом нет необходимости, Брайан, — мягко ответил Железный Холм, — но, как человека, который должен придумать способ финансирования всего этого, это ставит меня перед некоторыми… интересными трудностями, если вы позволите так сказать?

— Пусть Нарман заплатит за это, — предложил Остров Замка́. — Этот толстый маленький мерзавец продолжает скрывать в своей сокровищнице многое, и в данный момент ему наплевать на флот. Мы уже разбили лагерь на его переднем дворе, и он не может быть слишком доволен тем, что мы закрыли Эрейсторскую Бухту, как будто зашили мешок. Так почему бы мне просто не порадовать его, взяв пару эскадр из тех, что поближе и отправить несколько морских пехотинцев на берег, чтобы доставить вежливую просьбу от Его Величества, чтобы он профинансировал наши скромные старания, прежде чем мы сожжём всю его жалкую набережную у него на глазах?

— Заманчиво, — сказал Кайлеб. — Очень заманчиво. Но я не уверен, что это очень практичное решение.

— Почему нет? — Остров Замка́ опять повернулся к королю. — Мы победили, он проиграл. Хорошо, он проиграет, когда мы наконец-то найдём способ сбросить его жирную задницу с трона, и он это знает.

— Без сомнения, — согласился Кайлеб. — Предполагая, что мы присоединим Изумруд к этому Королевству, однако, мы должны выяснить как оплачивать его управление. Разграбление его казны не кажется мне особенно хорошим началом. Кроме того, так можно сделать только один раз, и только расширение флота не решит наших проблем, Брайан. Каким-то образом мы должны платить так же и за его содержание. С Церковью, открыто выступающей против нас, мы не сможем вывести из эксплуатации большое количество кораблей. Они нам понадобятся в составе действующего флота, а это значит, что у нас будут серьёзная и постоянная нагрузка на Казначейство. Мы не можем рассчитывать на регулярные «непредвиденные доходы» размером с казну Нармана как бы нам не хотелось этого, поэтому нужно найти долговременный способ оплаты из собственных текущих доходов.

Брови Острова Замка́ поднялись, когда он с уважением посмотрел на своего молодого монарха. Железный Холм, напротив, лучился уверенностью, как и Серая Гавань, и Мерлин с удовлетворением кивнул про себя. Слишком много правителей возрастом вдвое старше Кайлеба пошли бы на то, чтобы получить корабли, в которых они нуждались, в кратчайшие возможные сроки, и позволив будущему заботиться о себе самому.

— На самом деле, Ваше Величество, — сказал ещё один мужчина из сидящих за столом, — я думаю, что заплатить за флот будет не так сложно, как может показаться на первый взгляд. Ну, по крайней мере, до тех пор, пока, одновременно с этим, мы не попытаемся собрать армию подобную материковым.

Все глаза обратились к говорившему. Эдвирд Хоусмин был невысоким, полным и очень хорошо одетым. В свои сорок один год (стандартные тридцать семь с половиной, автоматически пересчитал в уме Мерлин), он был самым молодым человеком в этой комнате совета, после самого Кайлеба. И, почти наверняка, самым богатым. Это его литейные заводы производили артиллерийские орудия и медную обшивку для галеонов Кайлеба, а его капитаны были использованы, чтобы отбить недавнее нападение на королевство. По факту, его верфи так же построили полдюжины таких галеонов. Хоусмин не был официальным членом Королевского Совета или Парламента. Как не был им и Рейян Мичейл, мужчина с пронзительными глазами (и почти такой же богатый), сидевший рядом с ним. Мичейл был вдвое старше Хоусмина, но эти двое были деловыми партнёрами на протяжении продолжительного времени, а текстильные и канатные мануфактуры Мичейла производили практически всё полотно для парусов тех же самых галеонов, не говоря уже о большинстве снастей для стоячего и бегущего такелажа.

— Если вы и Мастер Мичейл не намерены строить корабли бесплатно, то нам всё равно придётся найти, как заплатить за них, — заметил Железный Холм, — И без доступа к золотым приискам Деснейра, мы не сможем чеканить деньги, когда нам это будет нужно.

— О, я хорошо знаю об этом, Алвино. И нет, я не планирую строить их бесплатно. Извини.

Хоусмин ухмыльнулся, и его глаза моргнули. — Ни Рейян, ни я не имеем намерения обманывать казну, конечно. Делать это в настоящее время было бы невероятно глупо для любого из нас. Но, ты знаешь, мы должны платить своим работникам и нашим поставщикам. Не говоря уже о том, чтобы показывать хотя бы небольшую прибыль для себя и наших партнёров и акционеров.

— Однако я намекал на то, что до тех пор, пока Флот может охранять передвижения торгового судоходства, торговый баланс будет обеспечивать довольно большой денежный поток. И в этих обстоятельствах я не вижу, чтобы у меня или у кого-то из моих коллег-судовладельцев могли появиться жалобы, если Корона решит наложить несколько дополнительных пошлин и налогов от имени Военно-Морского Флота, чтобы он продолжил охранять передвижения торговцев.

— Я, кажется, не уверен так, как вы, в этом денежном потоке, Эдвирд. — Выражение Железного Холма было гораздо более мрачным, чем у Хоусмина. — Если бы я был «Группой Четырёх», то первое, чтобы я сделал, это потребовал бы, чтобы все гавани Хевена и Ховарда были немедленно закрыты для наших кораблей. — Он пожал плечами. — Они должны знать так же, как и мы, что процветание Королевства полностью зависит от нашего торгового флота. Конечно, они сделают всё возможное, чтобы искалечить его.

Серая Гавань нахмурился, а некоторые другие пошли так далеко, что кивнули в рассудительном согласии. На Ховарде и Хевене, двух основных континентах Сэйфхолда, жило, по крайней мере, восемьдесят процентов населения планеты.

Королевства, княжества и территории, на которых проживало это население, были рынками, на которых торговый флот и мануфактуры Черис построили богатство Королевства. Если бы эти рынки были закрыты, черисийское процветание было бы обречено, но Хоусмин только усмехнулся.

— «Группа Четырёх» может требовать всё, что они хотят, Алвино. Я сомневаюсь, что они будут достаточно глупы, чтобы издать этот конкретный указ, но, в тоже время, они уже сделали некоторые впечатляюще глупые вещи, поэтому всегда возможно, что я ошибаюсь. На самом деле, я скорее надеюсь, что это так и что они попробуют так сделать. Но даже если они это сделают, это ни к чему не приведёт.

— Нет? — Железный Холм откинулся в своём кресле. — Почему?

— Почему я хочу, чтобы они это сделали? Или почему я думаю, что ничего не случится, даже если они это сделают?

— И то, и другое.

— Я хочу, чтобы они это сделали, потому что отдача приказов, которые не исполняются, это один из самых лучших способов уничтожить собственную власть, который я знаю. А причина, по которой эти приказы не будут исполнены, заключается в том, что никто в Хевене или Ховарде не может предоставить товары, которые требуются на этих рынках. Я не говорю о том, что они не могут предоставить их так же дёшево, как можем мы, Алвино, хотя это безусловно так. Я имею в виду, что они буквально не в состоянии обеспечить их вообще. И даже если бы у них был потенциал, или они развивали его как можно быстрее, у них всё равно не было бы возможности перевозить эти товары с какой-либо экономией, которую мы можем достичь. — Хоусмин покачал головой. — Это одна из тех небольших деталей, которую «Группа Четырёх» пропустила в своих расчётах, на самом деле. Я удивлён, что Дачарн не предупредил остальных троих, что произойдёт, если они преуспеют в том, что они задумали.

— Неужели это действительно будет так плохо для них, Эдвирд? — спросил Серая Гавань, а Хоусмин пожал плечами.

— Могло бы быть плохо, Рейджис. Если говорить начистоту, полагаю, может быть, не так плохо, как я думаю это могло бы быть. В конце концов, моя точка зрения вынуждена формироваться под влиянием моих собственных деловых интересов и опыта. Тем не менее, я думаю, что большинство людей — в том числе множество людей прямо здесь, в Королевстве — не понимают, насколько основательно мы доминируем на мировых рынках. Это было причиной, по которой Трайнейр выбрал предполагаемое стремление короля Хааральда контролировать торговый оборот всего мира в качестве предлога поддержать Гектора и Нармана против нас. Он знал, что есть много людей в Доларе, Деснейре, Харчонге — даже в Республике — которых глубоко бесит наше господство в сфере перевозок. И довольно многие из них — самые умные, если быть точным, — недовольны своей растущей зависимостью от наших мануфактур.

— Всё это верно, но их обида не может изменить реальности, а реальность такова, что больше половины — на самом деле, возможно почти две трети — от всего мирового флота торговых галеонов несут черисийский флаг. И другая реальность, кстати, такова, что где-то около двух третей промышленных товаров, которые эти галеоны перевозят, производятся прямо здесь, в Черис. И третья реальность заключается в том, что для перевозки одних и тех же грузов в конечные пункты назначения по суше требуется в четыре раза больше времени и стоит это в пять-шесть раз больше, чем при доставке их морем. Если, конечно, их вообще для начала возможно отправить по суше. В конце концов, довольно сложно доставить что-либо из Сиддармарка в Таро на повозках. На пути есть такое маленькое препятствие как Таротский Канал.

Один или двое из присутствующих выглядели сомневающимися. Не от его анализа производства и доставки товаров. Это было то, что любой черисиец понимал на почти инстинктивном уровне. Однако, некоторые из них явно полагали, что предположения Хоусмина было чрезмерно оптимистичным. Железный Холм, по-видимому, был одним из них; Серая Гавань и Кайлеб наоборот, а Мерлин, за своим ничего с виду не выражающим лицом охранника, задумчиво нахмурился. Он не был уверен в реальных цифрах Хоусмина. Никто на Сэйфхолде не вёл подобного рода статистику, поэтому всё, что сказал Хоусмин, могло быть не более чем предполагаемой оценкой. С другой стороны, он не был бы очень удивлён тем, что эти оценки, по сути, были очень близки к точным. Никто не смог бы получить прибыли столько, сколько Эдвирд Хоусмин от международной торговли, без глубокого понимания реалий производства, доставки и финансов.

«А Черис», — напомнил себе Мерлин, — «уже стояла на пути к настоящей Промышленной Революции, основанной на энергии воды, несмотря на церковные запреты против передовых технологий, ещё до того, как я вложил свои собственные два цента».

— За последние примерно полтора года, — продолжил Хоусмин, очень аккуратно не смотря в сторону Мерлина, — наша возможность производить товары, особенно текстиль, быстро и с более низкими затратами резко возросла. Никто в Хевене и Ховарде не сможет достичь нашей производительности ещё очень долго, и это означает, что ничего не мешает, — он был ещё более осторожен, чтобы не взглянуть на Мерлина, — дальнейшему повышению производительности наших производств. И, как я уже сказал, даже если они смогут производить товары, которые можем производить мы, попытка транспортировки их по суше, вместо того, чтобы перевозить их по воде значительно бы подняла их стоимость. Нет, — он покачал головой, — если «Группа Четырёх» преуспеет в уничтожении Черис и нашего торгового флота, они могут создать себе огромную проблему. Это действительно был бы случай убийства виверны, которая добыла золотого кролика.

— Даже предполагая, что всё это правда, это не значит, что они не будут пытаться делать именно то, что только что предложил Алвино, — отметил Серая Гавань, прилежно играя роль адвоката Шань-вэй. — Они уже пытались уничтожить нас, в конце концов, несмотря на все ужасные последствия, с которыми, как вы говорите, они столкнулись бы в итоге.

— Я также допускаю, что они уже сделали некоторые поразительно глупые вещи, — напомнил Хоусмин графу. — И они также могут попытаться закрыть от нас свои порты. Но если они это сделают, то эти порты будут дырявыми как решето. Там будет слишком много людей — в том числе довольно много приставов самих викариев, если на то пошло — которые хотят и нуждаются в наших товарах для их работы. Вы знаете, что даже Церковь никогда не была в состоянии контролировать контрабанду, и пытаться сделать что-то подобное было бы намного, намного сложнее, чем преследовать нескольких независимых контрабандистов.

— Вы, вероятно, правы в своём мнении, Мастер Хоусмин, — сказал архиепископ Мейкел, — Тем не менее, я подозреваю, что «Группа Четырёх» — и в особенности Великий Инквизитор Клинтан — вероятно, попробует предпринять такую попытку.

— Я преклоняюсь перед вашим огромным знанием того, как мыслит Совет Викариев, Ваше Высокопреосвященство, — сказал Хоусмин. — Однако, я придерживаюсь своего анализа того, что произойдёт, если они это сделают.

— Ранилд Доларский всегда хотел увеличить свой торговый флот, — указал Бинжамин Райс, барон Волны Грома.

Лысый, горбоносый Волна Грома руководил разведкой короля Хааральда VII. Он служил Кайлебу в той же роли, и он редко выступал в подобных встречах, если только это не было связано с этими обязанностями. Однако, когда он начинал говорить, его слова почти всегда заслуживали внимания, подумал Мерлин, и этот раз тоже не был исключением. Король Долара со всех сторон был окружён гораздо более могущественными соседями, такими как Империя Харчонг или Республика Сиддармарк. Его шансы на территориальную экспансию были равны нулю, и вместо этого он, на протяжении многих лет, пытался подражать процветанию Черис на море.

— Это было одной из претензий, которая сделала Ранилда таким активным сторонником планов «Группы Четырёх», в конце концов — продолжил Волна Грома. — Ну, это и те его кредиты, что выдала ему Церковь. В этих обстоятельствах, я уверен, Церковь была бы готова простить ещё больше его кредитов и активно субсидировать его усилия по созданию торгового флота, достаточно большого, чтобы сократить нашу собственную торговлю, а у Церкви много денег. Если «Группа Четырёх» решит взять на себя серьёзное обязательство помогать ему, он смог бы спустить на воду много галеонов.

— Если моя память меня не подводит, Бинжамин, — сказал Остров Замка́, — мы всё ещё находимся в состоянии войны с Доларом, и это продлится ещё довольно много времени. Это к вопросу о наших требованиях головы Ранилда, я полагаю.

Мерлин заметил, что несколько человек вокруг стола усмехнулись при этом замечании.

— До тех пор, пока это состояние войны не будет прекращено, — продолжил адмирал, — любое судно под флагом Долара является законным военным призом. И даже если, по какой-то причине между нами и Ранилдом должен катастрофически разразиться мир, пиратство в водах вокруг Ховарда всегда было проблемой. И я буду удивлён, если некоторым из этих «пиратов» не удастся каким-то образом завладеть несколькими прелестными новыми шхунами, возможно, даже с несколькими новыми пушками на борту.

На этот раз смешки были громче.

— Мы забегаем вперёд слишком далеко, — сказал Кайлеб. Он посмотрел на Хоусмина. — Я склонен думать, что ваш анализ в основном правильный, Эдвирд. Это не значит, что положение вещей не изменится, и мы сами видели за последние два года, как быстро оно может измениться. Тем не менее, я думаю о другом моменте, который почти наверняка правилен. Военно-морские силы дороги, но пока они у нас есть, а у наших врагов их нет, нам не нужна огромная армия в придачу, поэтому, по крайней мере, мы можем избежать расходов на неё. И в этих обстоятельствах, я думаю, мы можем рассчитывать на то, что как-то сможем финансировать флот.

— Пока, по крайней мере, можем, Ваше Величество, — признался Железный Холм. — Во всяком случае, средств хватит на тридцать дополнительных кораблей, которые адмирал Остров Замка́ строит в данный момент. Так или иначе, мы не сможем заложить другие корабли, пока эти не освободят стапели. Но завершение этих кораблей успешно завершит полную ликвидацию излишков казны, которые ваш отец и дед сумели создать до нынешней чрезвычайной ситуации.

— Я понимаю, — кивнул Кайлеб.

— Что, если Ваше Величество простит меня, — сказал Остров Замка́ с большей, чем обычно формальностью, — подводит нас к вопросу о том, что мы будем делать с кораблями, которые у нас уже есть, пока мы ждём новых.

—Ты имеешь в виду содержание частных капёров, когда мы убедимся, что Церковь не смогла послать превосходящую по численности армию убивать наших людей, жечь наши города и земли, и рубить наши головы? — мягко осведомился Кайлеб.

— Кроме всего прочего, конечно, Ваше Величество.

— Брайан, я прекрасно понимаю, что вы хотите уничтожить князя Нармана. — В голосе Кайлеба было слышно небольшое, но отчётливое раздражение. — Если на то пошло, я бы предпочёл насладиться процессом сам. Но правда в том, что наш собственный флот состоит из менее чем шестидесяти устаревших галер и только из тридцати четырёх галеонов, по крайней мере, до тех пор, пока вновь строящиеся не вступят в строй, и мы не вернём с ремонтных верфей повреждённые корабли. Это сделает нас опасно растянутыми и разрозненными, если мы пойдём на Нармана и Гектора одновременно.

— Тогда давайте идти за ними по одному, — ответил Остров Замка́ с почтительным упрямством. — И так как Нарман ближе, а мы уже блокируем Эрейсторскую бухту, давайте начнём с него.

— Я думаю, что вы совершенно правы, что нам нужно идти за ними по одному, — ответил Кайлеб.

— К сожалению, я также думаю, что Гектор является самым опасным из них. Если я не ошибаюсь в своих догадках, — настала его очередь не смотреть в сторону Мерлина, — он уже закладывает и переделывает столько своих галеонов, сколько сможет. А если до него добрались отчёты Чёрной Воды о нашей новой артиллерии, он также будет знать, как их эффективно вооружить. Ему придётся начать с новыми пушками с нуля, но я не верю, что кто-то в этой комнате настолько глуп, чтобы думать, что глуп Гектор, или что его ремесленники и механики будут в одночасье поражены какой-то таинственной некомпетентностью. Нарман не имеет потенциала Гектора в строительстве и литейных заводах, так что, если мы собираемся пройти через одного из них, мы должны начать с Корисанда, а не Изумруда. А тут ещё эта небольшая проблема с армией, которой у нас нет. Отобрать острова у Нармана и закупорить Эрейстор это одно; найти достаточно войск для высадки на берег, чтобы отобрать остальную часть его княжества, боюсь, немного другое.

Остров Замка́ выглядел чуть вызывающе, и он был не единственным, кто чувствовал это, решил Мерлин.

— В поддержку Брайана, Ваше Высочество, — сказал Волна Грома, — не забывайте, кто пытался вас убить. — Кайлеб посмотрел на него, и начальник разведки пожал плечами. — Он пытался сделать это до того, как вы и ваш отец полностью уничтожили его флот; теперь, когда у него его больше нет, он должен испытывать ещё больше желание обдумать… нетрадиционные меры. Если мы дадим ему достаточно времени, он скорее всего попытается сделать это ещё раз.

— Тогда только от вас и Гвардии, — на этот раз Кайлеб взглянул на Мерлина, — зависит, потерпит ли он неудачу снова, Бинжамин.

— Это может быть не так просто, как нам всем бы хотелось, Ваше Величество. На самом деле, это часть того, что я хочу обсудить с вами позже, — сказал архиепископ Мейкел, и все взоры обратились к нему. — Раньше Нарман был вынужден нанимать наёмников, профессиональных убийц, если он хотел вашей смерти или смерти вашего отца, — продолжил архиепископ. — Увы, сегодня в Черис гораздо больше потенциальных убийц, чем когда-либо прежде. Действительно, ваша защита от попыток Нармана вас убить может быть наименьшей из забот Гвардии. — «И это», — подумал Мерлин, — «вероятно, преуменьшение. К сожалению». — Большинство подданных Кайлеба решительно поддерживали своего молодого короля и его нового архиепископа в его противостоянии с Церковью Господа Ожидающего. Они точно знали, что Церковь — или, по крайней мере, «Группа Четырёх», которая на самом деле определяла и манипулировала политикой Церкви, — намеревалась сделать с их королевством и их семьями, когда они решили раз и навсегда уничтожить мощь Черис, превратив её в пустошь с убитыми людьми и горящими городами. Они поддержали резкий обвинительный акт, который Мейкел отправил Великому Викарию Эрику от их собирательного имени, потому что они сделали чёткое различие между самим Богом и продажными, корыстными людьми, которые контролировали Церковь.

Но если большинство черисийцев поддержали такой выбор, то довольно значительное меньшинство — нет, а почти четверть духовенства королевства были оскорблены и разгневаны «нечестивым» вызовом Кайлеба «законной, Богом данной власти» Церкви. Было бы хорошо, если бы Мерлин смог убедить себя, что все те люди, которые относились ко всему этому неодобрительно, были такими же коррумпированными и расчётливыми, как и сама «Группа Четырёх».

К сожалению, подавляющее большинство из них такими не были. Их ужас от мысли о схизме внутри Божьей Церкви был совершенно искренним, и их возмущение правителем, который осмелился поднять руку против воли Божьей, возникло из глубоко укоренившейся, абсолютно честной веры в учения Церкви Господа Ожидающего. Многие — большинство — из них считали своим священным долгом противостоять, любыми возможными для них средствами, мерзостям, которые король Кайлеб и архиепископ Мейкел стремились навязать королевству.

Впервые на памяти живущих, это была настоящая, значительная, внутренняя угроза жизни короля Черис, и сожалеющее выражение лица Стейнейра показало, что архиепископ точно понял почему.

— Я знаю, Мейкел, — сказал Кайлеб. — Я знаю. Но мы не можем отменить то, что мы уже сделали, и даже если бы я думал, что это то, чего хочет Бог, мы не можем вернуться из путешествия, которое мы начали. Это не значит, — он оглянулся на Волну Грома, — что я хочу каких-либо массовых арестов. Я никогда не любил железные каблуки, и я не могу убедить людей, которые ненавидят и боятся того, что я, по их мнению, делаю, что они ошибаются в моей политике или её причинах, если я начну пытаться раздавить каждый несогласный голос.

— Я никогда не предполагал, что мы должны, Ваше Высочество. Я только…

— Его Величество прав, милорд, — тихо сказал Стейнейр, и Волна Грома посмотрел на него.

— Это вопрос совести, отношений между каждой отдельной человеческой душой и Богом, который лежит в основе враждебности «Группы Четырёх» к нам, — продолжил архиепископ в том же твёрдом, спокойном тоне. — Трайнейр и Клинтан, каждый по своим собственным причинам, полны решимости сохранить полный контроль Матери-Церкви над мыслями, верованиями и действиями всех детей Божьих. Они посчитали нужным одеть свои амбиции в прекрасную одежду веры и заботы о спасении душ, притвориться, что они мотивированы только священническим долгом, а не непристойным богатством и декадентской жизнью, которой они живут, когда, на самом деле, их собственное высокомерие и коррупция превратили саму Мать-Церковь в инструмент угнетения и наживы.

— Мы знаем это. — Он оглядел внезапно тихий зал совета. — Мы уже видели это. И мы верим, что мы призваны Богом противостоять этому угнетению. Чтобы напомнить Матери-Церкви, что значение имеют души Божьего народа, а не количество золота в её сундуках, или личная власть и богатство её викариев, и роскошь, в которой они живут. Но чтобы сделать это успешно, мы должны напомнить всем детям Матери-Церкви о таких вещах. Мы можем — но не должны сами прибегать к угнетению себе подобных.

— При всём уважении, Ваше Высокопреосвященство, — сказал Волна Грома в тишине, которая казалась только глубже и тише, когда гром прогремел и затих ещё раз вдалеке, — я не могу не согласиться. Но, точно так же, мы не сможем защитить короля, если мы не хотим действовать решительно и публично против тех, кто хотел бы уничтожить его. И если мы потеряем короля, мы потеряем всё. — Кайлеб пошевелился, но Волна Грома упрямо посмотрел на него. — В данный момент, Ваше Величество, это правда, и вы это знаете. Мы уже потеряли вашего отца, а Жан всё ещё ребёнок. Если мы потеряем вас, кто удержит Королевство вместе? И если это Королевство споткнётся, кто останется «напоминать» Матери-Церкви о чём-либо? Сразу же, в этот день, любая надежда на свободу человека умрёт вместе с вами, Ваше Величество. Пока, по крайней мере, это утверждение — ужасающая правда. И это также причина, по которой вы должны позволить нам принять необходимые меры предосторожности, чтобы сохранить вам жизнь.

Кайлеб оглядел стол, и суровое согласие с Волной Грома смотрело на него со всех сторон. Даже архиепископ кивнул в знак глубокого признания точки зрения барона.

— Я понял, Бинжамин, — ответил Кайлеб через мгновение. Он снова взглянул на Мерлина, а затем снова на Волну Грома.

— Я понял, — повторил он, — но любой, кто на самом деле встанет на путь предательства против Короны, насилия в отношении министров Короны, или против любого из подданных Королевства, будет рассматриваться строго, независимо от причин его действий. Не будет превентивных арестов из-за того, что могут сделать люди, и никто не будет наказан, если их заговоры или их преступления не будут сначала доказаны перед Королевской Скамьёй в открытом суде. Никаких тайных судов, никаких массовых тюремных заключений или казней. Я отказываюсь стать ещё одним Клинтаном, чтобы просто защитить себя от него.

Выражение лица Волны Грома было далеко от всего, что Мерлин назвал бы удовлетворённым, но, по крайней мере, барон принял такую аргументацию. Пока, во всяком случае.

— Хорошо, — сказал Кайлеб чуть живее. — Я всё ещё слышу звуки обеда, и они становятся громче, поэтому давайте продолжим и закончим это. Алвино, пожалуйста, предоставьте мне к концу этой пятидневки отчёт о точном состоянии Казны, учитывая достройку и комплектацию галеонов, которые мы в настоящее время строим. Также, возьмите Эдвирда и предложите разумный график новых пошлин и налогов, исходя из предположения, что наша торговля будет по крайней мере держаться на текущем уровне. Брайан, я бы хотел, чтобы Вы с бароном Подводной Горы дали мне свои лучшие оценки того, что нам понадобится, чтобы Алвино как-то понял, как расплатиться после того, как мы закончим нынешнюю строительную программу. Тебе лучше привлечь к этому сэра Дастина. Эдвирд, я хотел бы, чтобы вы с Рейяном дополнительно подумали о том, что вы говорили ранее о вероятных последствиях любых усилий «Группы Четырёх» закрыть Хевен и Ховард для нашей торговли. Предположите, что они на самом деле собираются это сделать, а затем придумайте наиболее эффективные для нас способы, как подорвать любые эмбарго и убедиться, что их усилия не увенчаются успехом. Вы также можете подумать о том, как мы могли бы мотивировать наши торговые и судоходные компании профинансировать за свой счёт строительство галеонов для военно-морского флота. Как вы говорите, наше выживание зависит от их процветания, но и их процветание зависит от нашего выживания. Я думаю, что для них справедливо внести немного больше вклада в защиту своего судоходства, чем мы могли бы ожидать, скажем, от заводчика драконов где-то в холмах. И, Рейджис, я думаю, вам лучше поговорить с доктором Маклином. Я бы хотел, чтобы колледж также представил некоторые свои оценки по судоходству, торговле и налогообложению.

Все вокруг стола кивнули, и Кайлеб кивнул в ответ.

— В таком случае, я думаю, мы, в основном, закончили. Рейджис, я хочу, чтобы вы и архиепископ Мейкел, задержались на минуту, будьте так добры.

— Конечно, Ваше Величество, — пробормотал Серая Гавань, и кресла отодвинулись от стола назад, когда остальные поняли его намёк и встали.

Дверь залы совета закрылась за ушедшими, и Кайлеб посмотрел на Мерлина.

— Почему бы тебе не подойти и не присоединиться к нам, теперь, когда это безопасно? — спросил он с улыбкой, и Серая Гавань усмехнулся.

— Как прикажете, Ваше Величество, — кротко ответил Мерлин и подошёл, чтобы усесться в кресло, которое Хоусмин занимал несколько минут назад.

Если бы присутствовал кто-то ещё, то этот гипотетический наблюдатель, вероятно, был бы более чем немного удивлён, увидев телохранителя короля Кайлеба, сидящего за столом совета вместе с двумя самыми доверенными официальными советниками короля, как если бы в глазах короля он был им равен. В конце концов, явной ответственностью капитана Атравеса было сохранить Кайлеба живым, но — несмотря на его недавнее продвижение по службе, исходя из его положения личного королевского оруженосца — не давать ему советы о высоких государственных материях.

Конечно, тот же самый гипотетический наблюдатель исходил бы из ошибочного предположения, что капитан Мерлин Атравес из Черисийской Королевской Гвардии был живым. Ну, по крайней мере, что он был человеческим существом. В конце концов, он мог действительно быть живым; внутренний суд присяжных Мерлина всё ещё думал над этим заслуживающим особого внимания вопросом.

Даже Серая Гавань и Стейнейр не знали всей правды о нём. Можно сказать, что даже сам Кайлеб не знал полной правды. Король знал, что Мерлин был значительно больше, чем человек, но не то, что на самом деле он был ПИКА — Персональным Интегрированным Кибернетическим Аватаром — чьё искусственное тело было домом для электронно записанных индивидуальных качеств, воспоминаний, эмоций, надежд и страхов молодой женщины по имени Нимуэ Албан, которая была мертва на протяжении последних восьми или девяти столетий.

Но то, что Серая Гавань и Стейнейр узнали, и то, что они, вместе с Кайлебом и горсткой других людей, которые разделили с ними это знание, пошли на многое, чтобы помешать кому-нибудь докопаться до сути, показывало насколько самые важные «видения» и кусочки эзотерических знаний капитана Атравеса были важны для выживания Черис при широкомасштабном натиске «Группы Четырёх». Конечно, все в королевстве знали, что Мерлин был сейджином — одним из смертоносных воинов-монахов, изучающих боевые искусства, а иногда и духовных провидцев, которые приходили и уходили (обычно вымышлено) через страницы сэйфхолдийской истории. Мерлин тщательно выбрал именно эту личину, прежде чем он прибыл в Черис, и его репутация, как одного из самых смертоносных воинов в мире (хотя, если быть строго точным, он не был просто одним из самых смертоносных воинов в мире, учитывая его… способности), сделала его идеальным выбором для личного оруженосца Кайлеба. Что просто привело к тому, что он оказался постоянно приставлен к локтю короля, глубоко в сердце всех советов и планов Кайлеба, и одновременно делало его почти предметом мебели. Постоянно доступным для советов или консультаций, но невидимым для чужих глаз, так что никто никогда не задумывался, что он там делает.

Потом Кайлеб посмотрел на него и выгнул бровь. — Что ты думаешь насчёт анализа Эдвирда? — спросил он.

— Я думаю, я не готов спорить с ним в этой конкретной области знаний, — ответил Мерлин. — Я сомневаюсь, что кто-нибудь ещё во всём Королевстве способен на это, по крайней мере до тех пор, пока страсть Маклина к записи чисел не даст нам объективной статистики. Однако, я должен согласиться с тем, что «Группе Четырёх» будет чрезвычайно трудно эффективно закрыть Ховард и Хевен для наших торговцев. Однако, насколько успешными в конце концов будут их усилия, если они всё же попытаются, и насколько реалистичны опасения барона Волны Грома, это за гранью того, что я готов сказать.

«Наполеон попробовал это против Англии, со своей «Континентальной Системой», — отметил про себя Мерлин. — «Это не сработало так хорошо, как он хотел, что, вероятно, является хорошим признаком для теории Хоусмина. Опять же, в тот момент на Земле была далеко не только Европа. В том случае, это могло бы сработать, если бы Наполеон контролировал все основные порты Северной Америки, Южной Америки, и Азии, включая Россию, Китай и Османскую империю. Но, если уж об этом зашла речь, контроль Церкви намного шире, чем у Наполеона. Что приведёт только к ухудшению, поскольку религиозный аспект этой конфронтации становится всё яснее и понятнее для всех её участников».

— Я склонен согласиться с Эдвирдом, — внёс свою лепту Серая Гавань. Кайлеб и Стейнейр посмотрели на него, и первый советник пожал плечами. — Я не сомневаюсь, что последствия здесь, в Черис, могут будут… серьёзными, если «Группа Четырёх» сможет осуществить это. На самом деле, они могут вполне стать катастрофическими. Но я склонен думать, что аргументы Эдвирда о доступности и стоимости наших товаров сделают положение вещей для материковых государств такими же плохими. На самом деле, почти наверняка, всё будет так плохо, что приведёт к серьёзному тайному сопротивлению любому такому указу. Если на то пошло, во многих случаях, это вполне может привести к открытому сопротивлению. Если, конечно, Церковь не пойдёт дальше, и не объявит Священную Войну. При таких обстоятельствах всё может стать намного более непредсказуемо.

— Мейкел? — Кайлеб повернулся к своему архиепископу, и в карих глазах короля было больше беспокойства, чем он позволил бы увидеть большинству людей.

— Моё мнение не изменилось, Кайлеб, — Мерлин позавидовал спокойствию, с которым Стейнейр это сказал, даже задаваясь вопросом, насколько оно оправданно. — Учитывая то, как «Группа Четырёх» подошла ко всему этому запутанному делу, они будут чувствовать большое внутреннее давление. Помните, у них всегда были собственные враги в Совете Викариев. Они не забыли, что, во всяком случае, и некоторые из этих врагов имеют собственную значительную политическую поддержку. Наша маленькая записка Великому Викарию одновременно ослабит их и ободрит их врагов. На этом фоне им придётся действовать, по крайней мере, немного осторожнее, если они не решат рискнуть всем в каком-то театральном жесте неповиновения, вроде пан-или-пропал. В прошлом они так никогда не делали. В действительности, если бы у них было хоть какое-то представление о том, что их нападение на Королевство может превратиться в катастрофу, они никогда бы не предприняли его. Или, по крайней мере, совершенно не так небрежно и настолько между делом. Я считаю, что, уже скормив одну руку хлещущей ящерице, они вряд ли захотят поднять ставки выше, чем они должны, по крайней мере, на время.

— Я надеюсь, что ты прав насчёт этого, — сказал король. — Я действительно надеюсь, что ты прав.

«Как и я», — подумал Мерлин сухо. — «Вот почему я надеюсь, что вы с Мейкелем оба были правы в изложении своей позиции по отношению к Церкви так совершенно… прямолинейно».

— Мои надежды такие же, как и ваши, Ваше Величество. — Архиепископ слегка улыбнулся. — Конечно, время покажет. И, — он улыбнулся чуть сильнее, а его глаза заблестели, — я очень хорошо знаю, что природа моих собственных забот даёт возможность действовать на основе веры в большей степени, чем ваших.

— Что до моего мнения, то Его Высокопреосвященство, вероятно, прав насчёт нежелания «Группы Четырёх» впутаться в какое-то раскалённое добела религиозное противостояние, по крайней мере, в краткосрочной перспективе, — сказал Мерлин, и увидел почти подсознательную гримасу Кайлеба. Мерлин фактически ничего не советовал против письма Стейнейра Великому Викарию, но, в равной степени, он не был и одним из его ревностных сторонников.

— К сожалению, я думаю, что мы неизбежно к этому придём, — продолжил он. — Полностью игнорируя нашу собственную переписку с ними, тот простой факт, что мы больше не подчиняемся их приказам, подтолкнёт их к этому, и, когда это произойдёт, всё будет чрезвычайно некрасиво. На данный момент, однако, привычка будет заставлять их пытаться «поиграть ситуацией», как они всегда и делали это в прошлом. Конечно, они сами вляпались в эти неприятности, но я думаю, что потребуется ещё не менее нескольких месяцев, просто чтобы вникнуть в то, насколько сильно изменились правила. Это значит, что у нас должно быть хотя бы немного времени, чтобы мобилизовать нашу собственную подготовку.

— Что подводит нас к настоящей причине, по которой я просил вас и Рейджиса остаться, Мейкел, — сказал Кайлеб.

Он откинулся на спинку стула и провёл пальцами левой руки по изумрудам, инкрустированным в цепь, которую он совсем недавно унаследовал от своего отца. Он делал так довольно часто, как будто цепь была своего рода талисманом, утешительной связью между ним и его отцом. Мерлин был уверен, что с его стороны это было бессознательное поведение, но сейджин почувствовал знакомый приступ личного горя, когда это напомнило ему о смерти старого короля.

— Брайан прав насчёт необходимости иметь дело с Нарманом и Гектором, — продолжил новый король.

— Кроме этого, ещё есть Горжа, хотя Таро может подождать. По крайней мере, мы знаем, в каком состоянии у нас дела с Нарманом и Гектором. Вы можете сказать, что наши варианты очень прямолинейны. Но тогда есть ещё Чизхольм. Задумывались ли вы двое о моём предложении?

— Как правило, Ваше Величество, — сухо сказал Серая Гавань, — когда король «просит», чтобы его первый советник и его архиепископ «подумали» об одном из его предложений, то они это делают.

— Очень хорошо, — блеснул Кайлеб улыбкой, хотя Мерлин хорошо знал, что в довольно многих Королевствах Сэйфхолда такая степень легкомыслия и фамильярности первого советника вполне могла привести в итоге к замене упомянутого первого советника. — Поскольку, я — Король, и поскольку вы думали об этом, как подобает послушным слугам, к каким выводам вы пришли?

— Честно? — Развлечение Серой Гавани превратилось в трезвость, и он поднял одну руку и помахал ею взад-вперёд, жестом нехарактерной для него неуверенности. — Я не знаю, Кайлеб. Во многих отношениях это было бы идеальным решением, по крайней мере, одной большой части наших проблем. Это, вероятно, успокоит нескольких людей, которые, во всяком случае, в настоящее время обеспокоены преемственностью, и Бинжамин прав, насколько пугает весь этот вопрос прямо сейчас. Но это также приведёт к некоторым значительным потрясениям, и всегда есть вопрос о том, будет ли Шарлиен вообще рассматривать его. У неё и так будет достаточно проблем, когда «Группа Четырёх» узнает, как её флот выступил против нас. И, конечно же, — он показал зубы в тонкой улыбке одобрения, — Ваше решение вернуть ей сдавшиеся суда без каких-либо обязательств только добавит подозрений кому-нибудь вроде Клинтана и Трайнейра.

— Трайнейр, по крайней мере, вероятно, поймёт, зачем ты это сделал, — вставил Стейнейр. — С другой стороны, Клинтан более проблематичен. Он достаточно умён, чтобы понять. Вопрос в том, позволят ли ему понять это его фанатизм и предрассудки.

«Стейнейр безусловно прав насчёт этого», — отметил про себя Мерлин. — «Было бы намного проще, если бы мы знали, кем является Клинтан в каждый конкретный момент. Возможно, это будет самовлюблённый обжора? Или бесспорно блестящий мыслитель? Или религиозный фанатик изувер Великий Инквизитор? Или циничный интриган из «Группы Четырёх»?

— И Шарлиен, и Зелёная Гора поймут абсолютно тоже самое, — отметил Серая Гавань. — Это будет фактором в том, как они могут отреагировать на ваше… скромное предложение. Усиление давления на них, возможно, не приведёт их в наиболее восприимчивое состояние ума.

— Из того, что я знаю о королеве Шарлиен и бароне Зелёной Горы, я не думаю, что это будет слишком большой проблемой, — сказал Мерлин. — Они оба понимают, с какого рода ограничениями мы сталкиваемся. Я не скажу, что они, вероятно, будут в восторге от любых усилий с нашей стороны, чтобы манипулировать ими, но они, безусловно, поймут, что в этом нет ничего личного.

Серая Гавань и Стейнейр вместе кивнули в знак согласия с его мнением. Они прекрасно понимали, что «видения Мерлина» позволяли ему отслеживать внутренние действия и частные беседы королевы Чизхольма Шарлиен и её самых доверенных советников таким способом, которого ни у кого не было.

— Сказав это, — продолжал Мерлин, — я не имею ни малейшего представления о том, как она отреагирует на то, что вы имеете в виду. Я не думаю, что такая возможность даже приходила ей в голову. С чего бы ей так думать?

— Это, безусловно, обоснованный вопрос, — сказал Серая Гавань. — С другой стороны, известно, как она отреагировала на предложение твоего отца о более формальном Союзе, Кайлеб.

— С тех пор ситуация немного изменилась, — ответил Кайлеб. — И давайте не будем забывать, кого отец выбрал своим послом.

Челюсти молодого монарха сжались от кратковременной вспышки боли. Кельвин Армак, герцог Тириенский и его двоюродный брат, представлял короля Хааральда в его попытке обеспечить оборонительный союз против Корисанда с Королевством Чизхольм. Конечно, когда Хааральд выбрал Тириена, он не знал, что кузен, которого он любил, как брата, уже замышлял против него, сотрудничая с князем Нарманом из Изумруда. Хааральд даже не подозревал, что Кельвин намеревался убить и его, и Кайлеба.

— Ну… да, — признал Серая Гавань болезненно нейтральным голосом, а его глаза при этом были мрачными. Кельвин Армак был Кайлебу чудесным старшим кузеном, гораздо больше, чем дядей, и почти вторым отцом, чем просто кузеном, но для Рейджиса Йеванса он был зятем, мужем дочери Серой Гавани, и отцом двоих его внуков.

И кинжал, что оборвал предательскую жизнь герцога Тириенского, был брошен Рейджисом Йевансом.

— Итак, принимая это во внимание, кого бы вы выбрали своим послом в этот раз? — Мерлин намеренно сделал свой собственный голос чуть грубее, чем обычно. — Полагаю, Вы уже думали об этом?

— Действительно, так и есть, — улыбнулся Кайлеб. — Учитывая характер предложения — и, хотя это может быть непорядочно, желательность поддержания достаточного давления, чтобы … стимулировать Шарлиен и Зелёную Гору — я подумал, что мы могли бы послать к ним по-настоящему высокопоставленного представителя. Кого-то вроде, — улыбнулся он Серой Гавани, — моего уважаемого Первого Советника.

— Подожди минуточку, Кайлеб! — Серая Гавань дёрнулся в своём кресле, качая головой. — Я вижу, к чему ты ведёшь, но я никак не смогу оправдать отсутствие достаточно долгое для миссии, такой как эта! Это почти десять тысяч морских миль от Теллесберга до Черайаса. И это более, чем полтора месяца путешествия в одну сторону!

— Я знаю, — улыбка Кайлеба превратилась в совершенно серьёзное выражение лица. Поверь мне Рейджис, я знаю, и я долго и тяжело размышлял об этом. Если я не ошибаюсь в своих предположениях, тебя не будет по крайней мере три или четыре месяца, даже предполагая, что всё пойдёт идеально. И ты прав, перспектива того, что ты покинешь Королевство так надолго, вряд ли поможет мне крепко спать. Но если бы мы смогли сделать эту работу, то это очень помогло бы нам определить, удастся ли нам выжить или нет, и ты это знаешь. Бог знает, как я буду скучать по тебе, но Мейкел может заменить тебя на посту первого советника, пока тебя не будет. Он знает всё, что мы с тобой обсуждали, и его позиция поставила бы его выше обычных политических драк, которые кому-то ещё, возможно, придётся судить, если они попытаются временно занять твоё место. На самом деле, он единственный другой подходящий кандидат на пост посла, которого мне удалось найти, и, если быть абсолютно честным, мы можем позволить тебе покинуть Королевство в этот конкретный момент гораздо больше, чем позволить ему покинуть архиепископство.

Серая Гавань открыл было рот, как будто бы, чтобы поспорить, но затем закрыл его, с задумчивым выражением, когда Кайлеб произнёс последнее предложение. Затем, не смотря на явные оговорки, он медленно кивнул.

— Я понимаю ход ваших мыслей, — признался он, — и вы правы насчёт того, что Мейкел сможет подменить меня. Я думаю, что вы понимаете, что ни один король или князь во всём мире когда-либо не просил своего архиепископа действовать в качестве простого первого советника, но я вижу немало преимуществ в этом соглашении — особенно в наших нынешних обстоятельствах. Наличие церкви и короны, искренне работающих в тандеме, конечно, никогда не повредит, по крайней мере! И он знает все наши планы, и Жефри мог бы справиться со всеми текущими документами и процедурами под его руководством. — Губы первого советника дёрнулись. — Бог знает, он делал это для меня в течение многих лет!

— Ключевыми моментами является то, что мы можем обойтись без вас, если нам нужно, — сказал Кайлеб, — и что я не могу придумать никого, у кого больше шансов, чтобы убедить Шарлиен. И чем больше я думаю об этом, тем больше я прихожу к выводу, что убедить её, по крайней мере, так же важно, как сделать Гектора Корисандийского короче на фут или два.

— И перспектива помочь вам сделать Гектора короче, вероятно, станет одной из главных достопримечательностей этой схемы, что должны её заинтересовать, — согласился Серая Гавань.

— Эта мысль приходила мне в голову. — Кайлеб смотрел на первого советника ещё секунду или две, а затем поднял голову. — Итак, вы готовы выступить в роли посланника? 

— Сэр, прибыл адмирал Нилц. В сопровождении капитана Шейна.

Адмирал сэр Доминик Стейнейр, новопроизведённый барон Каменного Пика, оторвался от изучения двуствольного пистолета с кремниевым замком, когда голова его флаг-лейтенанта появилась в двери флагманской каюты на борту КЕВ «Разрушитель».

— Спасибо, Стивин, — сказал он. — Попроси их присоединиться ко мне, пожалуйста.

— Конечно, сэр.

Лейтенант Стивин Эрайксин слегка поклонился, прежде чем удалиться, а адмирал Каменного Пика улыбнулся.

Молодой Эрайксин был связан как минимум с двумя третями аристократов Королевства Черис.

Действительно, он был рождён намного более знатным, чем его адмирал, несмотря на недавнее учреждение собственного титула Каменного Пика, хотя такие вещи были менее редки в Черис, чем в большинстве других королевств Сэйфхолда. И, как предполагал Каменный Пик, того факта, что он сам был младшим братом архиепископа Черис, обычно было более чем достаточно, чтобы компенсировать голубую кровь Эрайксина. Конечно, в этом случае, учитывая… шероховатости возвышения Мейкела до поста архиепископа, это было немного более проблематично, чем обычно.

Если Эрайксин отдалённо и сознавал превосходство своего рождения, он не выдал это ни малейшим намёком. Тем не менее, оно предоставляло умелому, умному лейтенанту определённый неоспоримый уровень удобства, когда дело касалось старших офицеров в целом.

Адмирал отложил пистолет в сторону с явным сожалением, положив его обратно в предназначенное для него бархатное гнездо, рядом со вторым таким же, в деревянном футляре ручной работы на его столе, когда дверь за флаг-лейтенантом закрылась. Двуствольный пистолет был результатом одного из последних мозговых штурмов плодотворного воображения барона Подводной Горы, и Каменный Пик всегда ценил вечно активный подход барона к жизни и его обязанностям. Это было отношение, которое сослужило бы ему плохую службу во многих флотах, но не в Черисийском Королевском Флоте — или, по крайней мере, не в нынешнем Черисийском Королевском Флоте — и новое оружие было типичным результатом усилий Подводной Горы.

До появления кремниевого замка, пистолеты, подобные тому, что только что рассматривал Каменный Пик, были, в лучшем случае, непрактичны. Теперь, они представлялись весьма практичными… за исключением отвлечения на них производственных мощностей. Каменный Пик подозревал, как тяжело пришлось Подводной Горе насесть на ремесленника, который собрал этот конкретный набор пистолетов, что лежали в футляре на его столе.

Традиционно подарочное оружие рассматривалось как возможность показать художественные таланты создателя, а также его практические способности. Согласно этим правилам, пистолеты должны были быть тонко выгравированы и — несомненно — инкрустированы золотом и пластинками из слоновой кости. На этот раз, единственным украшением были маленькие золотые медальоны, установленные в основании рукояти, с перекрещёнными пушками и кракеном на гербе, которым монарх наградил его вместе с титулом.

«Я думаю, Альфрид знает меня лучше других», — сказал себе Каменный Пик с нежной улыбкой. — «Он знает, как мало я использую то, что украшено впустую».

Даже более того, подумал адмирал, закрыв и заперев футляр, Подводная Гора знал, насколько он дорожил функциональностью и практичностью, а гладкие, красиво воронёные пистолеты имели и то, и другое в изобилии. Они взводились с чётким, сочным «щелчком», спусковой крючок работал чисто и звонко, а богатый аромат оружейного масла цеплялся за корпус пистолета как тонкие духи. С двумя нарезными стволами пятидесятого калибра адмирал, который больше не обладал двумя действующими ногами, всё равно держал в руках четыре человеческие жизни, даже если движения его ног больше не соответствовали самым высоким стандартам владения мечом.

— Адмирал Нилц и капитан Шейн, сэр, — пробормотал Эрайксин, когда дверь каюты открылась снова, и он пригласил посетителей во флагманскую каюту Каменного Пика.

— Спасибо, Стивин, — сказал Каменный Пик, после чего улыбнулся двум своим подчинённым, так как флаг-лейтенант опять испарился.

— Коди, капитан Шейн, — сказал он затем. — Пожалуйста, присаживайтесь. — Он махнул рукой в сторону кресел, которые их ожидали. — Прощу прощения, что не смог поприветствовать вас на палубе.

— Извинения не требуются, милорд, — ответил адмирал Нилц за них обоих, когда они присели, а Каменный Пик снова улыбнулся, на этот раз чуть более криво, когда он взглянул туда, где был обрубок его правой ноги.

— Как ваша нога, сэр? — спросил Нилц, проследив направление взгляда своего начальника.

— Лучше. — Каменный Пик оглянулся, слегка пожав плечами. — Они подогнали под меня мою деревянную ногу, но всё ещё возятся с ней. Пытаются подобрать правильный угол на ножном «башмаке». — Он поднял свою усечённую ногу с подставки, на которой она покоилась, и согнул колено. — Мне ещё повезло, что у меня всё ещё есть колено, и культя хорошо заживает, но сам протез меня очень раздражает. Я понимаю, — он снова пожал плечами, на этот раз с иронией — что граф Мандир испытывает почти такие же трудности.

— Да, я слышал что-то такое, — признал Нилц, с лёгкой улыбкой. Каменному Пику ампутировали раздробленную нижнюю часть ноги после Битвы в Заливе Даркос, в которой огонь его флагманского корабля также оторвал левую ногу Гарту Ральстену, графу Мандиру, который командовал Изумрудским флотом в том же бою. Флагманский корабль Каменного Пика, КЕВ «Буря» был повреждён ещё более серьёзно, чем его адмирал, и должен был выйти из рук верфи, которая занималась его ремонтом, по крайней мере, ещё через несколько пятидневок.

— Учитывая все обстоятельства, я рад, что потерял ногу, а не руку, — сказал Каменный Пик. — В любом случае, офицер флота не может тратить много времени на соревнования по бегу.

Нилц и Шейн вежливо хмыкнули, и Каменный Пик фыркнул от их послушной реакции на его незначительную шутку.

Потом выражение его лица стало серьёзным.

— Так что там насчёт молодого Хьюита?

— У меня есть его письменный доклад, сэр, — сказал Нилц, открывая громоздкий чемоданчик, который он привёз с собой, и извлекая тонкую пачку бумаг. — Он содержит все детали, но, по сути, всё просто. Церковный курьер пытался проплыть мимо него в Эрейстор. Когда он отказался остановиться, он выстрелил один раз перед его носом, после чего его командир был достаточно мудр, чтобы спустить свой флаг и сдаться.

«С его слов это было просто», — подумал Каменный Пик. — «И, полагаю, что так же было в и действительности. И, конечно, обойдётся без последствий».

— Значит, жертв не было? — спросил он вслух.

— Нет, сэр, — ответил Нилц. — Не в этот раз.

Каменный Пик поморщился, услышав оговорку, но он не мог возразить. Так будет в следующий раз, после того как какой-нибудь упрямый, твердолобый курьер Церкви откажется спускать флаг, что приведёт к большому количеству жертв.

— Хорошо, — заметил он, — похоже, что Хьюит сделал именно то, что он должен был делать. Я предполагаю, исходя из того, что вы сказали, и из того, как вы это сказали, что вы с этим выводом согласны?

— Абсолютно, — Нилц твёрдо кивнул.

— Как его люди восприняли это?

— В целом, хорошо, сэр. — Нилц слегка шевельнул плечами. — Большинство из них, кажется, восприняли это в значительной мере с ходу. На самом деле, кажется, что некоторые из них были разочарованы тем, что после всего им не удалось выстрелить в корабль отца Рейсса. У меня сложилось впечатление, когда Хьюит передал мне свой личный доклад, что как минимум один офицер был… не очень воодушевлён, скажем так, такой возможностью, но, если бы Хьюит приказал им стрелять, они бы так и сделали.

— Хорошо, — сказал Каменный Пик, и задался вопросом, действительно ли он это имел в виду.

Он слегка повернул стул, прислушиваясь к скрипу его вертлюга, так чтобы он мог смотреть наружу через широкие кормовые окна «Разрушителя» на панораму голубого зеркала Эрейсторской бухты, озарённую танцующим солнцем. Оттуда, где он сидел, он мог видеть северный конец острова Длинный, похожий формой на головастика, и безопасные воды между островом Кэлли и островом Южный, которые были превращены в черисийскую якорную стоянку, когда укрепления на этих островах сдались морским пехотинцам.

В некотором смысле, Каменный Пик всё ещё был немного ошеломлён тем, как легко эти батареи и крепости сдались, когда от них этого потребовали. Полковник Ховирд Джинкин, старший офицер морской пехоты Каменного Пика, так и не смог собрать больше двух или трёх батальонов морских пехотинцев из подразделений, размещённых на кораблях флота. Каменному Пику удалось усилить их отрядами, набранными из моряков, особенно с уцелевших галер, с их многочисленными экипажами. Тем не менее, эти десантные силы были очень разношёрстыми, даже учитывая усиление тяжёлой артиллерией, переправленной с бортов галеонов флота.

Было заманчиво ощущать некоторую степень презрения к изумрудским командирам, которые спустили свои флаги, когда они столкнулись с требованиями Джинкина сдаться. С другой стороны, большая часть самих укреплений были очень сильно недоукомплектованны, имея достаточно пушкарей для обслуживания артиллерии при отражении атаки с моря, но недостаточно пехоты, чтобы противостоять серьёзному штурму со стороны суши. А с уничтожением Изумрудского флота, не было никакого способа помешать Каменному Пику искать места, где бы он мог высадить свои войска и артиллерию на берег, не обращая внимания на защитников.

Кроме того, полнота поражения Изумруда на море полностью растоптала боевой дух защитников раньше, чем первый десантный отряд смог ступить на любой из этих островов.

Но всё это была не более чем предварительная подготовка. Большая часть Черисийского Флота и морских пехотинцев, несомненно, были сосредоточены на том, чтобы добить своих противников в Изумруде и Лиге Корисанда, что должно было занять, по крайней мере, какое-то время, так как была небольшая проблема именно в том, как именно королевство собиралось использовать армию. Захват островных баз, закрытие крупных портов блокирующими эскадрами и уничтожение торгового флота своих врагов было одним делом, и Каменный Пик не сомневался, что Флот и морские пехотинцы имели силы для того, чтобы справиться с этими задачами. Настоящее вторжение в любое место подобное Изумруду — или, что ещё хуже, Корисанду — было чем-то совсем другим.

«И даже, если — когда — нам удастся разобраться с Нарманом или Гектором, это ещё только начало», — мрачно подумал он. — «Интересно, сколько наших людей действительно это понимают? Прямо в эту минуту, они всё ещё так возмущены тем, что «Группа Четырёх» пыталась сделать с нами, что я не сомневаюсь, что люди Хьюита были готовы выстрелить в этот курьерский корабль. Но что произойдёт позже, когда они поймут — действительно, глубоко внутри, поймут — что наш истинный, опасный враг, это не Гектор или Нарман? Это сама Церковь. Ни один адмирал, ни один генерал — ни одно королевство — никогда не сталкивались ранее с такой реальностью». — Черис столкнулась, и часть сэра Доминика Стейнейра чувствовала леденящую дрожь от страха всякий раз, когда он думал о тёмном неизведанном будущем, в которое двигались он и его королевство.

— Удалось ли Хьюиту захватить какие-нибудь депеши, которые они перевозили? — спросил он, и его брови выгнулись дугой, когда Нилца скрутило от смеха.

— Я спросил что-то забавное? — осведомился он, и другой адмирал покачал головой.

— Не совсем, милорд, — сказал он, хотя всё ещё улыбался. — Просто Церкви придётся пересмотреть некоторые из своих стандартных процедур, я полагаю. Кажется, у отца Рейсса вообще не было курьерской сумки, тем более с грузилом. Все документы, которые он должен был доставить, были заперты в сейфе в его каюте. В сейфе, который был прикручен болтами к палубе, на самом деле.

— Прикручен к палубе? — Каменный Пик моргнул, а Нилц кивнул.

— Очевидно, Церковь не задумывалась о возможности того, что кто-то из её курьеров может быть перехвачен. Их процедуры обработки сообщений были в большей степени связаны с внутренней безопасностью документов во время транзита, чем с защитой их от чьих-то чужих рук. Поэтому вместо того, чтобы перевозить их в сумке с грузилом, они запирают их в каюте капитана. И, — он покачал головой — требуется два ключа, чтобы открыть сейф. Один был у капитана, другой — у казначея.

Каменный Пик посмотрел на него мгновение, затем покачал головой, задаваясь вопросом, как много времени потребуется мышлению Церкви, чтобы приспособиться к новой реальности и изменить способ, которым её курьерские суда доставляли корреспонденцию.

— Я полагаю, коммандер Хьюит сумел получить оба ключа? — сказал он мягко.

— Вообще-то, я думаю, он упоминал что-то о ломе, сэр, — сказал капитан Шейн, впервые заговорив и злобно улыбнувшись. — Из того, что он сказал мне, пока он ждал, чтобы увидеть адмирала Нилца, отец Рейсс, по крайней мере, сумел выбросить свой ключ за борт, прежде чем люди с «Волны» поднялись на борт. Я не знаю, действительно ли он думал, что это остановит Хьюита, но, по-видимому, он почти умер от апоплексии, когда Хьюит взломал сейф. Я думаю, что он больше, чем на половину, ожидал, что молния поразит Хьюита насмерть прямо там.

— Что, очевидно, не произошло, — сухо сказал Каменный Пик. Он предположил, что он был рад увидеть, как эта мысль развлекает Шейна, но он не мог не задаться вопросом, разделяют ли остальные его офицеры и люди реакцию флаг-капитана.

— Я принёс захваченные документы с собой, милорд, — сказал Нилц, нагнувшись вниз и похлопав по чемоданчику. — Я также сделал дополнительные копии, на всякий случай. К сожалению, они, похоже, как-то зашифрованы.

— Я полагаю, что это не слишком удивительно, — сказал Каменный Пик. — Раздражает, но не удивительно. — Он пожал плечами.

— Мы просто должны отправить их обратно в Теллесберг. Возможно, барон Волны Грома и его люди смогут их расшифровать.

«А если они не смогут, я уверен, что сейджин Мерлин сможет», — отметил он про себя.

— Да, милорд.

— Пожалуйста, передайте мои комплименты коммандеру Хьюиту за хорошо проделанную работу. Он и его люди, похоже, развили умение быть в нужном месте в нужное время, когда можно получить призовые деньги, не так ли?

— Пока, по крайней мере, — согласился Нилц. — Я получил несколько ходатайств, с просьбой позволить хотя бы ещё кому-нибудь попытать счастья на участке «Волны».

— Это не её участок, — фыркнул Шейн. — Это её скорость. Ну и тот факт, что у Хьюита действительно есть способности к такого рода работе.

— Ему лучше наслаждаться этим, пока он может, — сказал Каменный Пик. Нилц изогнул бровь, и Каменный Пик улыбнулся. — Я только что получил свои собственные депеши от графа Острова Замка́. Среди прочего, он попросил меня подобрать командиров для части новых галеонов, и мне кажется, что молодой Хьюит может быть тем капитаном, которого мы ищем.

Князь Нарман Изумрудский был несчастным человеком.

Для этого было множество причин, начиная с того, что случилось с его военно-морским флотом, из чего следовал факт, что он больше не контролировал Эрейсторскую Бухту вне пределов досягаемости береговых оборонительных батарей. А также факт, что он вряд ли мог ожидать, что король Кайлеб закроет глаза на попытку его убийства или то, какую роль сыграл князь Нарман в её подготовке. Затем было решение, после которого он и всё его княжество были вынуждены стать младшими партнёрами — почти вассалами — Гектора Корисандийского в рамках большого плана «Группы Четырёх» по уничтожению Черис.

И, конечно, сегодня утром была «восхитительная» беседа с епископом-исполнителем Уиллисом.

Он стоял, глядя из дворцового окна на бескрайние голубые просторы бухты. Торговый флот Изумруда никогда не был очень большим, по сравнению с Черис, или даже Корисандом, но в эти дни причалы набережной были забиты торговыми кораблями, которые не осмеливались выйти в море, и ещё больше их стояло на якорях или буях на внутреннем рейде. Якорные стоянки и стапели военно-морского флота, с другой стороны, были практически пусты. Девять галер — всё что осталось от флота Нармана — стояли рядом друг с другом, как если бы вместе им было спокойнее.

Ещё две дополнительные галеры стояли на якоре чуть в стороне, и Нарман зло посмотрел на большие двухмачтовые корабли. Они были единственными призами, которые удалось захватить флоту герцога Чёрной Воды, прежде чем Хааральд и Кайлеб Черисийские уничтожили в ответ его собственные корабли. Они «просто оказались здесь», в Эрейсторе, когда на Чёрную Воду обрушился молот, хотя Нарман и не ожидал, что кто-то из его бывших «союзников» поверит в совпадение, которое «по счастливой случайности» оставило их в его владениях.

Нарман спустился туда, чтобы лично осмотреть захваченные корабли в день их прибытия. Сам он не был опытным военно-морским офицером, но даже ему удалось понять объяснения о необычности черисийских пушек и причинах эффективности нового оружия. Но это понимание не заставило его чувствовать себя лучше, особенно когда он размышлял о том, что, как географически самый близко расположенный член альянса противников Черис, он был практически уверен, что будет первым, на кого обратит своё внимание король Кайлеб. И, конечно, захват островных оборонительных сооружений рядом со столицей только подчёркивал это.

Он повернулся, когда дверь комнаты открылась, и через неё прошли Тревис Олсин, граф Сосновой Лощины и коммодор Хейнц Зестро.

Сосновая Лощина был двоюродным братом Нармана, а также его первым советником и одним из относительно немногих придворных, в чью верность князь действительно верил. Зестро, с другой стороны, был старшим — по сути, единственным — командиром Изумрудской эскадры, который вернулся после Битвы в заливе Даркос. Были и такие, как знал Нарман, кто лелеял подозрения о Зестро — о его мужестве, а также о его верности — просто потому, что он был самым старшим офицером, из тех, что вернулись домой. Сам Нарман, к некоторому удивлению многих, этого не делал. Тот факт, что флагман Зестро потерял больше тридцати процентов экипажа и был настолько сильно повреждён, что медленно пошёл на дно после того, как ему удалось вернуться на военно-морскую верфь, был той рекомендацией, в которой нуждался коммодор, насколько это касалось Нармана.

— Вы хотели видеть нас обоих, мой князь? — сказал Сосновая Лощина с поклоном, и Нарман кивнул.

— Да, — сказал он нехарактерно коротко, и помахал рукой, приглашая их обоих присоединиться к нему у окна.

Сосновая Лощина и Зестро послушно подошли, и первый советник задался вопросом, понимает ли морской офицер, каким нетипичным было поведение Нармана в течение нескольких последних пятидневок. Если Сосновая Лощина не ошибся, его низенький, пухлый князь на самом деле терял вес. Некоторые люди, вероятно, были бы не особо удивлены, увидев человека в положении, в котором был Нарман, но Сосновая Лощина знал своего двоюродного брата с детства, и он не мог вспомнить ничего, что могло бы оторвать Нармана от еды. Князь также не вписывался в образ депрессивного человека, погружённого в отчаяние. По сути, Нарман казался более собранным, более энергичным, каким Сосновая Лощина до этого его никогда не видел.

— Я только что закончил «развлекать» епископа-исполнителя Уиллиса, — сказал князь своим двум подчинённым, смотря в окно. — Он был здесь, чтобы выразить своё… неудовольствие о том, что случилось вчера с его курьерским кораблём.

Сосновая Лощина взглянул на Зестро, но тот только спокойно и внимательно смотрел на Нармана.

Флегматичность офицера была частью того, почему его так сильно нахваливали Нарману, как подозревал первый советник.

— Я объяснил Его Высокопреосвященству, — продолжил Нарман, — что такого рода вещи случаются, когда твои домашние воды контролирует флот кого-то другого. На что он сказал мне в ответ, что такого никогда раньше не случалось ни с одним из судов Матери-Церкви, обстоятельство, которое, — он слегка улыбнулся присутствующим, — это может удивить вас, я знал и до этого.

Вопреки себе, Сосновая Лощина почувствовал, как его глаза расширились от сухого тона Нармана.

— Вопрос, который я хотел бы вам задать, коммодор, — сказал князь, — заключается в том, можете ли вы придумать какой-то способ, благодаря которому мы сможем гарантировать безопасность следующих курьерских судов Церкви, прибывающих сюда, в Эрейстор?

— Честно? Нет, Ваше Высочество, — без колебаний сказал Зестро. — До вчерашнего дня я бы сказал, что, по крайней мере, есть шанс, что черисийцы позволят курьерам под флагом Церкви беспрепятственно проходить сквозь блокаду. На самом деле, если начистоту, я бы сказал, что эти шансы был хороши. — Он слегка пожал плечами. — Видимо, я был не прав. И учитывая их присутствие здесь, в бухте, и их очевидную готовность рискнуть разозлить Церковь, я не вижу никакого способа, которым мы могли бы им помешать делать то же самое снова, когда им захочется.

— Понимаю. — Тон Нармана был спокойным, как отметил Сосновая Лощина, даже без намёка на неудовольствие от обескураживающей откровенности Зестро.

— Могу я сделать предложение, Ваше Высочество? — сказал коммодор через мгновение, и Нарман кивнул, разрешая ему продолжить.

— Эрейстор — не единственный порт в Изумруде, — указал Зестро. — И Кайлебу не хватит кораблей, чтобы заблокировать все рыбацкие порты вдоль наших берегов, как мы уже наглядно показали. Есть несколько мест, где, я уверен, курьеры могли бы безопасно пристать к берегу и отправить любые сообщения в столицу по суше.

— Это именно то, о чём я думал сам, — согласился Нарман. — На самом деле, я уже высказал это предложение епископу-исполнителю. Он был не слишком доволен такой перспективой. — Тонкая улыбка князя обнажила его зубы. — Я думаю, он чувствует, что достоинство Церкви плохо сочетается с необходимостью заставить её посланников «ползать в тени, как браконьеры, избегающие судебных приставов», как он выразился.

Сосновая Лощина заметил, что голос Нармана стал ещё суше, чем раньше, и первый советник почувствовал отчётливый укол беспокойства. Положение Нармана было достаточно унылым, и без его открытого противодействия официальному представителю Церкви в Изумруде.

И, конечно, положение первого советника Изумруда почти полностью зависело от положения его князя.

— Мне жаль слышать, что Его Высокопреосвященство чувствует это в таком ключе, — вежливо сказал Зестро, и Нарман всё-таки усмехнулся.

— Уверен, что это так, коммодор.

Князь покачал головой, потом пожал плечами.

— Что ж, коммодор, это, в действительности, был единственный вопрос, который я хотел вам задать. Не могу сказать, что ваш ответ меня удивил, но это точно не ваша вина. Не могли бы вы составить список лучших альтернативных мест высадки для будущих церковных посланников, чтобы я мог передать его епископу-исполнителю завтра утром?

— Конечно, Ваше Высочество.

Зестро поклонился, чётко распознав намёк на то, что он свободен, и ушёл. Нарман наблюдал, как за ним закрылась дверь, потом посмотрел на своего кузена.

— Я не могу сказать, что я в восторге от приложенного ценника, Тревис, — заметил он почти капризно, — но, как минимум, расширение Хааральда и Кайлеба привлекло моё внимание, по крайней мере, к одному стоящему офицеру.

Сосновая Лощина кивнул. Очевидная невосприимчивость Зестро к угрюмости, смерти и отчаянию, которые обрушили моральный дух большей части оставшихся в живых старших офицеров Изумрудского флота, была замечательной. Коммодор должен был знать о почти безнадёжном положении Изумруда, но вместо того, чтобы запутаться в нём, он активно искал способы нанести Черис ответный удар. Как он уже успел отметить, Королевскому Черисийскому Флоту не хватало кораблей для блокады каждого порта Изумруда, и Зестро был занят переоснащением торговых рейдеров в лёгкие, временные крейсера в каждом порту, который имел шлюпочную верфь. Большинство из них были бы не более чем легко вооружёнными, большими гребными лодками или поспешно переоборудованными — и даже более легко вооружёнными — торговцами. Ни один из них не мог надеяться противостоять какому-либо вооружённому кораблю регулярного флота, даже не имевшему новой дьявольской черисийской артиллерии, но они могли бы захватывать или уничтожать неуклюжих, легко вооружённых — или вообще безоружных — торговцев, а торговое рейдерство было, вероятно, одним из способов, которым Изумруд надеялся сделать Черис больно — или, по крайней мере, неудобно.

Не то чтобы это, конечно, принесло в итоге какую-то пользу.

Нарман продолжал смотреть в окно ещё две или три минуты, ни говоря ни слова. Сосновая Лощина знал, что глаза князя следили за серовато-коричневыми пирамидами потрёпанных штормами парусов черисийских галеонов, когда они медленно-медленно скользили по Эрейсторской Бухте.

— Знаешь, — наконец сказал Нарман, — чем больше я думаю о том, как мы попали в этот бардак, тем больше я злюсь.

Он отвернулся прочь от черисийских военных кораблей и посмотрел кузену прямо в глаза.

— Это было глупо, — сказал он, и это, как знал Сосновая Лощина, было самым глубоким, самым убийственным приговором в словаре Нармана. — Даже если бы Хааральд не строил эти чёртовы галеоны, со всеми этими проклятыми новыми пушками, это всё равно было бы глупо. Очевидно, Трайнейр и Клинтан никогда и не пытались выяснить, что же на самом деле происходит в Черис, потому что это их не очень-то и заботит. У них был свой план действий, и свои собственные цели, и поэтому они просто сказали «какого чёрта вообще думать об этом» и начали перемещать свои шахматные фигуры, как слепые, неуклюжие идиоты. Даже если бы всё сложилось так, как они ожидали, это всё равно, что использовать кувалду, чтобы очистить яйцо. И тем, как всё вышло, они только подтолкнули Хааральда разбить всех, кто мог бы навредить ему! О, — он сделал нетерпеливый жест, — мы также не знали, что он задумал, до тех пор, пока он не вручил нам наши головы. Я признаю это. Но мы, по крайней мере, знали, что он что-то задумал, что, похоже, было больше, чем знал этот идиот Гектор. А кто решил поддержать Трайнейра и Клинтана? Гектор, вот кто!

Сосновая Лощина кивнул, и губы Нармана скривились так, словно он хотел плюнуть на пол. Затем князь сделал глубокий вдох.

— Но есть ещё одна причина, по которой это было глупо, Тревис, — сказал он гораздо более мягким голосом, как будто он боялся, что его может услышать кто-то ещё. — Это было глупо, потому что это показало всему миру, что на самом деле думают драгоценные члены «Группы Четырёх».

Его глаза были очень тихими, тёмными и холодными, и у Сосновой Лощина скрутило живот.

— О чём они думают, мой князь? — спросил он очень осторожно.

— Они думают, что смогут уничтожить всех, кого захотят, — сказал ему Нарман. — Они свистнули — как же там нас назвал Кайлеб, по словам графа Тирска? Ах да. Они свистнули стае «нанятых душителей, убийц и насильников» и приказали нам перерезать Черис глотку. Им было всё равно, что это значит — как для нас, так и для Черис. Они решили сжечь целое королевство дотла и убить тысячи людей — и использовать меня, чтобы сделать это, Шань-вэй забери их души! — как будто решение было чем-то несущественным, вроде, как выбрать, какую бутылку вина заказать к ужину, или сделать выбор между рыбой или дичью в качестве основного блюда. Вот насколько важным было это решение для них.

«Он не прав», — подумал Сосновая Лощина. Глаза Нармана были не холодны. Просто лава в них горела так глубоко, и так жарко, что она была почти — но именно почти — не видна.

— Нарман, — сказал граф, — они — это Церковь. Викариат. Они могут делать всё, что…

— Они могут? — прервал его Нарман. Пухленький князь Изумруда поднял правую руку, тыкая своим указательным пальцем в окно. — Они могут? — повторил он, указывая на паруса черисийских галеонов. — Я не знаю, как насчёт тебя, Тревис, но я должен сказать, что их планы точно не сработали, так как планировались, разве нет?

— Нет, но…

— Это так не закончится, ты знаешь. — Голос Нармана снова был спокоен, а он уселся на мягкое оконное сиденье спиной к стене, глядя на своего более высокого кузена. — Даже учитывая чисто светскую силу Церкви, шансы против выживания Черис, конечно, высоки. Но Кайлеб уже доказал, Черис так просто не сдастся. Я бы, конечно, предпочёл быть здесь, чтобы видеть, как всё это закончится. Но даже если я не смогу, я уже могу сказать тебе вот что. Понадобятся годы, для того чтобы кто-нибудь смог преодолеть оборонительное превосходство, которыми уже пользуется Черис, и потребуется намного больше кораблей, и намного больше людей, и намного больше золота, чем «Группа Четырёх» когда-либо представляла в своих худших ночных кошмарах. Города будут гореть, Тревис. Будут убийства, зверства, резня и репрессии… Я даже не могу себе представить всё, что произойдёт, хотя я и пытаюсь, по крайней мере, в отличие от «Группы Четырёх». И когда всё закончится, не будет ни одного князя или короля на всём Сэйфхолде, который не будет знать, что его корона зависит не от одобрения Бога или даже согласия Церкви, а от прихоти мелких, продажных, жадных, глупых людей, которые думают, что они сами Архангелы, возвращающие Сэйфхолд к славе.

Тревис Олсин никогда раньше не слышал от своего князя ничего подобного, и то, что он слышал сейчас, его пугало. Не только из-за последствий для собственной власти или выживания. Он всегда знал, что, несмотря на то, что союзники и противники его маленького правителя упорно недооценивали его, Нарман Изумрудский был опасным, пугающе умным человеком. Сейчас же было похоже, что причины его надвигающегося поражения и вероятной кончины сломали какой-то внутренний барьер, освобождая некие глубинные, скрытые источники провиденья.

— Нарман, пожалуйста, подумай, что ты говоришь, — тихо сказал граф. — Ты мой князь, и я последую за тобой, куда бы ты не повёл Изумруд. Но помни, что какими бы они не были, они говорят голосом Матери-Церкви и контролируют весь остальной мир. В конце концов Черис не может…

— Черис не должна, — снова прервал его Нарман. — Это именно то, что о чём я говорю! Что бы не случилось с Черис, что бы не придумала «Группа Четырёх» — это только начало. Даже если им удастся полностью раздавить Черис, это всё равно только начало. Это не Божья воля, а их, и это будет очевидно для всех, а не только для кого-то вроде меня, или Грейгора Стонера из Сиддармарка. И когда это станет очевидным, ты действительно думаешь, что прочие князья и короли просто пропустят это мимо ушей, как будто этого никогда не было? Как будто Трайнейр и Клинтан не доказали, что ни одна корона не находится в безопасности, ни один город ни защищён, если есть дураки, способные разжечь гнев «Группы Четырёх» или того, кто заменит их в Совете Викариев?

Он медленно покачал головой, с мрачным выражением на лице.

— Единственная вещь во всём мире, которую Церковь просто не может позволить себе потерять — это её духовный авторитет как голоса Божьего, Его проводника среди Его народа, Тревис. — Его голос был очень, очень мягким. — Это было истинной основой для единства мира — и силой Церкви — со Дня Сотворения. Но теперь «Группа Четырёх» просто выбросила это, как будто это было так неважно, так банально, что об этом не стоило даже думать. Вот только они ошиблись. Это было не только важно, это было единственное, что могло их спасти. Теперь это ушло, и это, Тревис — это — это то, что они никогда, ни за что не смогут вернуть снова.

— Двигайся, чёрт тебя дери! Я хочу, чтобы эта улица была чистой!

Полковник сэр Валис Жордж так сердито натянул вожжи своей лошади, что животное под ним взбрыкнуло, как необъезженное. Он отреагировал — предсказуемо, по мнению капитана Жаксина Майира, — натягивая поводья ещё короче и наклоняясь вперёд, чтобы ударить по лошадиному затылку.

Сэр Валис (только Майир не должен был знать, что «сэр» был само-пожалованный) зарычал и ткнул указательным пальцем в сторону набережной.

— Мне наплевать, как ты это сделаешь, капитан, но ты очистишь эту улицу до причалов, и сделаешь это сейчас же!

— Да, сэр, — ответил Майир каменным голосом. Жордж бросил на него ещё один угрожающий взгляд, затем дёрнул головой в сторону маленькой группки своих помощников и направился лёгким галопом обратно к центру города, оставив Майира его собственным мыслям. Что, во многих отношениях, подходило Майиру просто отлично.

Конечно, иными словами, ничего во всей этой пакостной ситуации совсем не подходило Жаксину Майиру.

Он перевёл свой взгляд в направлении крика, дыма и обычного гвалта улицы, которую Жордж приказал ему очистить. — «Это будет непревзойдённой болью в заднице, однако он пошёл на это» — подумал он. — «И чтобы там «сэр» Валис не подумал, это не сделает ситуацию сколько-нибудь лучше».

«Он на самом деле не настолько идиот, чтобы думать, что всё будет хорошо», — сердито подумал Майир. — «У него просто нет лучших идей. Что, я полагаю, не так уж и удивительно».

Правда заключалась в том, что полковник Жордж был достаточно компетентным полевым командиром, обладающим подлинным талантом для управления логистикой наёмнической кавалерийской роты, к которой случилось присоединиться конным арбалетчикам Майира. Никто не знал точно, откуда изначально он родом, но его репутация человека, готового задавать очень мало вопросов своему работодателю, опережала его. Особенно последнюю пару лет, которые он был старшим ротным командиром Тадейо Мантейла здесь, в графстве Хант.

«И он сделал чрезвычайно непопулярным как себя… так и всех нас», — горько подумал Майир.

— Хорошо, — сказал он своему ротному сержанту, — ты слышал полковника. Если у тебя есть какие-то яркие идеи, пришло время щегольнуть ими.

— Да, сэр, — кисло сказал седовласый сержант. Он был очень опытным человеком, и выражение его лица было даже более кислым, чем его тон, когда он посмотрел мимо Майира на творящиеся беспорядки и покачал своей головой. — Как только мне что-то придёт в голову, вы будете первым человеком, кому я расскажу.

— Что ж, это в высшей степени полезно, — сухо заметил Майир.

— Прошу прощения, сэр. — Голос сержанта был немного расстроенным, и он снова покачал головой, в совершенно другой манере. — Я просто не вижу никакого способа сделать это так, чтобы не оставить крови на улице, и я думал, мы решили, что должны будем избегать этого.

— По-видимому, полковник только что изменил наши приказы касательно этого. — Майир и унтер-офицер обменялись говорящими взглядами, а затем капитан пожал плечами.

— Ладно, хорошая эта идея или нет, мы получили приказ. С другой стороны, я бы предпочёл всё же никого не убивать, если мы сможем так сделать.

— Да, сэр. — Согласие сержанта было очевидным, хотя Майир сомневался, что он чувствовал это по той же причине, что и капитан. Сержант просто понял, что кровопролитие порождало кровопролитие, и что не было более отвратительной борьбы, чем борьба против воистину общего восстания. Майир, с другой стороны, был знаком с репутацией Дома Армаков, и думал, что предоставление королю Кайлебу ещё одной причины, чтобы лично искать некоего Жаксина Майира, было невероятно плохой идеей.

Кроме того, ему было не по нутру убивать людей, обладающих таким количеством обоснованных причин ненавидеть их графа, какое у них было.

— Большинство из них не очень хорошо вооружены, — подумал он вслух для пользы сержанта. — В конце концов, — добавил он, — мы провели последние два года, конфискуя любое оружие, на которое могли наложить руку.

— Кроме того, они пешие, поэтому сначала попробуем продемонстрировать силу. Я хочу, чтобы половина наших солдат была в сёдлах. Они возьмут центр улицы и попробуют оттеснить толпу перед собой. Я не хочу напрасных жертв, которых мы можем избежать, так что скажите им, чтобы они стреляли поверх голов бунтовщиков, до тех пор, пока у нас действительно не будет причины стрелять в них. Убедитесь, что это понятно.

— Да, сэр.

— Я хочу, чтобы другая половина наших людей спешилась. Я знаю, что они будут ворчать насчёт «хождения на работу», но, если эти люди разбегаются по переулкам и складам, нам нужен кто-то, кто может следовать за ними — по крайней мере, достаточно долго, чтобы убедиться, что они продолжают бежать. Скажите им взять с собой свои дубинки. Я не хочу использовать холодное оружие, кроме как для прямой самообороны.

— Да, сэр.

«Дубинки», о которых шла речь, были тяжёлыми отрезками из выдержанного железного дерева, длиной в три с половиной фута. Они могли не иметь острых кромок, но они были легко способны ломать кости или разбивать черепа. Тем не менее, он надеялся, что мятежники поймут, что он и его люди прилагают все усилия, чтобы избежать всеобщего кровопролития.

Не то, чтобы это было возможно, в действительности.

— Мы будем двигаться прямо вниз по улице в сторону гавани, — продолжил он. — Я хочу, чтобы командиры отделений удостоверились, что здания по обе стороны улицы действительно зачищены. Я не жду, что они останутся такими дольше того момента, как мы перейдём дальше, но давайте по крайней мере сделаем всё возможное, сержант.

— Да, сэр. Как скажете. — Сержант явно был доволен тем, что переложил ответственность на Майира. Что касается его, то приказы не заслуживали внимания, пока был как минимум разумный шанс выполнить те, которые ему были отданы.

— Хорошо, сержант, — вздохнул Майир. — Давайте оседлаем их.

Тадейо Мантейл, который ровно через месяц был бы графом Хант уже в течение двух лет, стоял с сэром Стивом Уолкиром на одном из балконов Брейгат-Хаус, глядя на дым на западе и суматоху между ним и набережной городка Хант. Широкие воды Бухты Маргарет простирались настолько далеко, насколько глаз мог заглянуть за причалы и склады. — «Бухта могла быть столь же бурным водоёмом, за какой кто-нибудь мог бы принять её», — подумал Уолкир, — «но сегодня она была намного спокойнее, чем городишко Хант».

— Чёрт их побери! — прорычал Мантейл. — На этот раз я проучу их получше!

Уолкир только крепче прикусил язык. За последние два года «графу» явно не удалось научить своих непослушных подданных. Но что заставляло его думать, что он справиться с ними в ближайшие два дня, ускользнуло от Уолкира.

— За кого, чёрт возьми, они себя принимают? — продолжил Мантейл. — Это всё вина этого ублюдка Кайлеба!

— Ну, — сказал Уолкир настолько рассудительно, как только мог, — вряд ли это сюрприз, не так ли? Я думаю, ты знаешь, что всё это, должно быть, встало колом в желудке у него и его отца, когда Церковь затолкнула им в глотки решение в твою пользу.

— Что ты имеешь в виду под «решением в мою пользу»? — прорычал Мантейл. — Я имел больше прав!

На этот раз Уолкиру было ещё тяжелее сдержать язык за зубами. Истина, как, несомненно, знал Мантейл, заключалась в том, что его заявка на права была столь целиком и полностью лживой, как сэр Ховерд Брейгат и его сторонники всё время и утверждали. Уолкир понятия не имел, где Мантейл получил поддельную переписку, которая имела цель юридически доказать его притязания на графство, но то, что это была подделка, не вызывало сомнений, независимо от того, что решила Церковь после получения достаточного стимула от Нармана Изумрудского и Гектора Корисандийского.

Однако, по-видимому, внутри себя Мантейл начал принимать желаемое за действительное. В течение многих лет, как Уолкер прекрасно знал, так называемый «граф Хант» на самом деле надеялся, что он будет настолько большой занозой, что Брейгат — или, возможно, Хааральд Черисийский — решит откупиться от него, просто чтобы заставить его уйти. Но затем, вопреки всем ожиданиям, Церковь, внезапно и неожиданно, приняла решение в пользу его явно мошеннических притязаний, и его горизонты внезапно расширились. Теперь, когда он провёл два года в Ханте, он не был готов отказаться от своего присвоенного титула. Фактически, в первую очередь, он больше не был готов признать, что тот был получен обманом.

«К несчастью», — сухо подумал Уолкир, — «его любящие подданные — и Кайлеб Армак — не согласны с ним в этом второстепенном вопросе. И если бы Тадейо всё-таки сообразил, что Бог подарил ему хлещущую ящерицу, то он бы уже принял предложение Кайлеба и нашёл быстрый корабль куда-нибудь в другое место».

«Это именно то, что я должен делать, что бы он ни выбрал в итоге».

— Я только хотел сказать, — мягко сказал он, задаваясь про себя вопросом, что за строптивый, донкихотский инстинкт удерживает его здесь, в Ханте, всё ещё пытаясь спасти шкуру Мантейла, — что Хааральд и Кайлеб приняли решение против Брейгата на свой счёт. В то время, мы оба это знали, Тадейо, — пожал он плечами. — Очевидно, что теперь, когда он подошёл, по сути, к открытому конфликту с Церковью, он не видит никаких причин для того, чтобы ходить вокруг да около, когда ситуация на его собственном заднем дворе вызывает обеспокоенность. А с флотами Изумруда и Корисанда, находящимися в основном либо на дне моря, либо стоящими на якоре у Теллесберга в качестве призов, никто не сможет его остановить.

— Значит, после того как я зашёл так далеко, я должен просто сделать ноги, поджав хвост? — резко и требовательно спросил Мантейл.

— Я предпочитаю думать об этом как о спасении, которое тебе доступно сейчас, когда удача отвернулась от тебя. Если и есть какой-то способ, чтобы мы могли противостоять всему флоту Кайлеба — и его морской пехоте — я не знаю, что это такое.

— Епископ Милц клянётся, что Церковь защитит нас.

«По его тону, даже Мантейл должен был понять, как неубедительно прозвучал его собственный голос», — подумал Уолкир. Епископ Милц Хэлком был одним из четырёх епископов Архиепископства Черис, которые отвергли вызов в Теллесберг, чтобы поддержать возвышение Мейкела Стейнейра. Его епархия включала Хант и большинство других графств и баронств вдоль восточного берега Бухты Маргарет. Ясно, что он надеялся создать какого-то вида убежище, для чего настаивал на том, чтобы ссылаться на него, как на «настоящую Церковь» здесь, в Земле Маргарет, надеясь, что к тому моменту Совет Викариев сможет каким-то образом оказать ему помощь.

Что означало, что он такой же невменяемый, как и Тадейо. Может быть, и поболее него.

— Я уверен, что епископ Милц имел в виду именно то, что он сказал, — сказал он вслух. В конце концов, нельзя было прямо назвать епископа Матери-Церкви сумасшедшим шарлатаном, даже если — или, может быть, особенно — он таким и был. — Но каковы бы ни были его намерения и ожидания, я не уверен, что он полностью понимает серьёзность ситуации, Тадейо.

— Значит, ты думаешь, что Кайлеб может успешно бросить вызов даже Самому Господу, не так ли?

— Я этого не говорил, — терпеливо ответил Уолкир. — Я сказал, что ситуация серьёзная, и это так. Припрятал ли епископ Милц где-нибудь армию? Есть ли у него войска и военные корабли, чтобы поддержать нас против Королевского Черисийского Флота и целого Королевства? Потому что, если он этого не имеет, то говоря вкратце, да — Кайлеб может бросить вызов Божьей Церкви. Что не совсем то же самое, что бросать вызов «Самому Господу», так ведь?

— Я не собираюсь бегать, как побитая дворняжка! Я — граф Хант! Если я должен, я всё равно могу умереть, как граф!

Мантейл зарычал, затем развернулся и умчался с балкона обратно в Брейгат-Хаус.

Уолкир посмотрел ему вслед, после чего повернулся обратно к дыму, поднимающемуся над районом складов. Все доклады показывали, что сокращающийся личный состав приверженцев Мантейла уже потерял контроль над Горной Крепостью и Кайэрисом, двумя из трёх крупных городов за пределами столицы графства города Хант. А отчёты из Жорджтауна показали, что ситуация там ненамного лучше. Хуже того, и Горная Крепость, и Кайэрис поддержали Горы Хант, а Горная Крепость контролировала со стороны Хант конец единственного действительно проходимого перехода из графства Лочейр, в бухту Хауэлл. Это означало, что лучший наземный путь эвакуации уже закрыт… не говоря уже о том факте, что это дало Кайлебу контроль над ещё одним потенциальным маршрутом вторжения.

«Меня не волнует, что могут думать епископ Милц и другие Храмовые Лоялисты», — мрачно подумал Стив Уолкир. — «Как бы не сложились в итоге дела, вызов Кайлеба Церкви здесь, в Черис, уже состоявшийся факт. И, честно говоря, после того, как Тадейо провёл последние два года, притесняя людей «своего» графства, они были бы готовы присягнуть самой Шань-вэй, если бы это означало, что его задница пинком вылетит из Брейгат-Хаус!»

Уолкир понятия не имел, чем, в конце концов, закончится буря, несущаяся через Сэйфхолд — или, если на то пошло — закончится ли она вообще когда-нибудь. Но в одной вещи он был абсолютно уверен. Что бы ни случилось, когда она пройдёт, Тадейо Мантейл не будет графом Хант.

И Тадейо знал это где-то внутри, вне зависимости от того, желал он это признавать или нет.

Он заметил, что дым, похоже, сделался гуще. И услышал больше, чем несколько выстрелов. Очевидно, солдаты полковника Жорджа пропустили как минимум несколько мушкетов, которые, по-видимому, выбрались из укрытий.

Этого было бы недостаточно, чтобы отнять Хант у нынешнего владельца — не сегодня, по крайней мере. Но промежуток времени, который Кайлеб дал Мантейлу, быстро иссякал. На самом деле, от него осталась всего пара пятидневок.

«Не зависимо от того, примет это Тадейо или нет, в конце концов, когда время выйдет, меня здесь не будет».

«Очевидно, Кайлеб хочет позволить ему бежать, вместо того чтобы рисковать более высокими потерями — особенно среди гражданских — здесь, в Хант, если он примет решение сражаться. Но если Тадейо не примет это предложение, Кайлеб придёт сюда и выбьет его задницу из Брейгат-Хаус. И в процессе этого, он, несомненно, сделает его голову короче. Вероятно, то же самое случится и со мной, если я буду болтаться рядом».

Он покачал головой, которая всё ещё (по крайней мере, на данный момент) крепилась к шее, и задался вопросом, почему же всё-таки он вообще колеблется. Не то чтобы он видел в Тадейо нечто большее, чем способ заработать себе несколько марок. Тем не менее, он был с Тадейо уже почти семь лет. Очевидно, это значило для него больше, чем он ранее подозревал.

«Что удивительно глупо с моей стороны».

Ну, у него всё ещё была хотя бы пятидневка в запасе, чтобы поработать над восстановлением здравомыслия «графа Ханта». И он предусмотрительно отослал немалую часть из своей собственной доли добычи, которую он и Мантейл выжали из Хант, банкирам в Деснариской Империи. Если ему нужно будет бежать без Мантейла, он имел достаточно сбережений на чёрный день, чтобы содержать себя в комфорте всю оставшуюся жизнь. Жизнь, которая будет значительно более продолжительной, если он уйдёт вовремя.

«Может быть, я смогу убедить его, что Церковь действительно вернёт его — в конечном итоге — в «его» графство».

«Если уж на то пошло», — глаза Уолкира сузились, — «он, вероятно, действительно будет иметь значительную ценность для Церкви, как претендент — нет, не претендент, — а как «законный граф» Хант».

«Особенно, если причина, по которой он был изгнан, не имеет ничего общего с тем, что его любящие подданные ненавидят до кишок и его, и всё связанное с его репрессиями, и его стойкую преданность Матери-Церкви».

Губы Уолкира задумчиво сжались. — «Это действительно отличная идея», — подумал он. И возможности того, что Мантейл всё ещё признан графом Хант (по крайней мере, кем-то) и, вероятно, будет пользоваться поддержкой, как и полагается ему по титулу, может быть вполне достаточно, чтобы Уолкир убедил друга, что настало время уходить.

«А если Церковь решит поддержать его притязания, я, вероятно, смогу заставить «Группу Четырёх» увидеть, что им стоило бы поддержать кого-то, кто может присматривать за ним. За плату, конечно».

Глаза Уолкира оживились от возможных перспектив, и он задумчиво почесал подбородок, всё ещё глядя на дым и прислушиваясь к выстрелам, пока он обдумывал наилучший способ представить свои аргументы «графу».

Атмосфера в конференц-зале была совсем не коллегиальная.

Все четверо мужчин, сидящие за невероятно дорогим столом, инкрустированным слоновой костью, горным хрусталём и драгоценными камнями, носили оранжевые рясы викариев. Шёлковая ткань была богато украшена вышивкой, скромно и элегантно мерцая мелко огранёнными драгоценными камнями, а шапочки священников на столе перед ними блестели золотым кружевом и серебряными позументами. Каждый из них мог бы кормить какую-нибудь семью в течение года только из стоимости своего рубинового кольца, символизирующего его сан, а их лица обычно отражали уверенность и убеждённость, которые можно было бы ожидать от князей Божьей Церкви. Никто из них не привык к неудачам… или к тому, что их воле могут перечить.

И никто из них никогда даже не представлял себе катастрофу такого масштаба.

— Кем, чёрт возьми, эти ублюдки возомнили себя? — проскрежетал Аллайн Мейгвайр, Капитан-Генерал Церкви Господа Ожидающего. По справедливости, толстые листы дорогого пергамента, лежащие на столе перед ним, должны были сгореть, самопроизвольно вспыхнув, только от одного яростного взгляда, брошенного на них.

— Со всем уважением, Аллайн, — жёстко сказал викарий Робейр Дачарн, — они думают, что они люди, которые просто успешно уничтожили все другие военно-морские силы в мире. И люди, которые точно понимают, кто послал те флоты сжечь всё их королевство до основания.

Мейгвайр обратил свой взор на Дачарна, но Главный Казначей Церкви Господа Ожидающего казался удивительно равнодушным к его явной злобе. Выражение Дачарна было более чем явным намёком «Я же тебе говорил». В конце концов, он был единственным членом «Группы Четырёх», который настойчиво советовал не предпринимать поспешных действий в отношении Королевства Черис.

— Они чёртовы еретики, вот кто они, Робейр, — почти рявкнул Жаспер Клинтан с угрозой в голосе. — Никогда этого не забывайте! Я обещаю вам, что Инквизиция этого не забудет! Архангел Шуляр рассказал нам, как бороться с грязными происками Шань-вэй!

Губы Дачарна сердито сжались, но ответил он не сразу. Клинтан был в мерзком настроении в течение последней пятидневки, ещё до того, как прибыли сообщения из Черис. Несмотря на то, что он был известен вспышками своего темперамента и своей способность навсегда затаивать обиды, ни Дачарн, никто либо ещё никогда не видели Великого Инквизитора в ярости — так долго продолжающейся ярости — в какой он находился с тех пор, как система семафоров Церкви сообщила о катастрофических последствиях сражения у Армагеддонского рифа и в заливе Даркос.

«Конечно, мы не забудем», — подумал Дачарн с отвращением. — «Вся эта катастрофа — следствие того, что мы позволили Жасперу втянуть нас в его проклятое «окончательное решение черисийской проблемы». И не удивительно, что Мейгвайр вне себя также, как и Жаспер. В конце концов он был тем, кто сказал, что это звучит так просто и надёжно, когда он выложил свой гениальный план этой компании».

Он хотел было произнести это вслух, но не сделал этого. Не сделал этого по нескольким причинам. Во-первых, потому, что как бы сильно он не хотел признавать это, он испугался Клинтана. Великий Инквизитор, несомненно, был самым опасным врагом внутри Церкви, какого только можно было приобрести. Во-вторых, сколько бы Дачарн не возражал в начале против принятия мер против Черис, это было не потому, что он каким-то магическим образом предвидел военную опасность, которую не видел больше никто другой. Он выступал против этого потому, что, будучи главным бухгалтером Церкви, он понимал, какую часть из потока доходов Церкви Клинтан предложил уничтожить вместе с Королевством Черис. И, в-третьих, потому, что произошедшая катастрофа была настолько полной, настолько ошеломляющей, что власть «Группы Четырёх» над остальным Советом болталась на ниточке. Если бы они проявили хоть один признак внутренней разобщённости, их враги среди викариев сбросили бы их в одно мгновение… а остальные викарии были напуганы так же, как и Дачарн. Они собирались искать козлов отпущения, и последствия для тех, кого они сделают этими козлами, обещали быть… неприятными.

— Они вполне могут быть еретиками, Жаспер, — сказал он вместо этого. — И никто не оспаривает, что вопросы ереси по праву находятся в ведении вашей канцелярии. Но это не значит, что я только что сказал неправду, не так ли? Если только у вас, случайно, нет другого флота, спрятанного где-нибудь, о котором никто из нас ничего не знает.

По опасному багровому оттенку, залившему тяжёлое лицо Великого Инквизитора, Дачарн на мгновение подумал, что зашёл слишком далеко. Всегда была представляющая опасность грань при атаке на такого «пса» (некоторые даже тихонько называли его «бешеным псом»), как Жаспер Клинтан, а этот человек достаточно часто демонстрировал свою абсолютную беспощадность. Вполне возможно, что он мог бы решить, что в данном случае лучшая для него тактика заключалась в том, чтобы, использую силу своей должности, ополчится на других членов «Группы Четырёх» и превратить их в своих собственных козлов отпущения.

— Нет, Робейр, — сказал четвёртый голос, предупреждая любой ответ Клинтана, который он возможно хотел высказать, — это не делает только что сказанное неправдой. Но это переводит нашу проблему в другую плоскость, разве нет?

У Замсина Трайнейра было угловатое лицо, аккуратно подстриженная борода и глубоко посаженные, умные глаза. Он также был единственным членом «Группы Четырёх», чья личная политическая сила была, вероятно, такой же большой, как у Клинтана. Как Канцлер Совета Викариев, именно Трайнейр в действительности сформулировал политику, которую он затем вложил в уста Великого Викария Эрика XVII. Теоретически, это делало его более могущественным, чем Клинтан, но его власть была в первую очередь политической. Зачастую это была косвенная власть, такая, что применялась наиболее эффективно постепенно, с течением времени, в то время как Клинтан управлял верностью Инквизиции и мечами Ордена Шуляра.

Теперь, когда Дачарн и Клинтан оба повернулись, чтобы посмотреть на него, Трайнейр пожал плечами.

— Жаспер, я согласен с вами в том, что то, что мы видели за последние несколько пятидневок, и, даже более того, что содержится здесь, — он протянул руку и постучал по пергаментными документам, которые были причиной этой встречи, — безусловно является ересью. Но Робейр кое в чём прав. Еретики они или нет, они уничтожили — не победили, Жаспер, а уничтожили — всё, что было, во всех смыслах, объединённой мощью всех других флотов Сэйфхолда. И в данный момент мы ничего не можем сделать, чтобы напрямую атаковать их.

Мейгвайр сердито зашевелился, выпрямляясь в кресле, но Трайнейр прижал его одним ледяным взглядом.

— Если вы знаете какие-либо существующие военно-морские силы, которые могли бы столкнуться с черисийским флотом в бою, Аллайн, я предлагаю вам рассказать нам об этом прямо сейчас, — сказал он холодным, выверенным тоном.

Мейгвайр сердито вспыхнул, но тоже отвёл взгляд. Он прекрасно понимал, что его товарищи относятся к нему с определённым неуважением, хотя обычно они проявляли осторожность. Истина заключалась в том, что членом «Группы Четырёх» его сделал не присущий ему блеск, а занимаемая должность командующего Вооружёнными Силами Церкви. Он наслаждался шансом занять центральное место, когда дело дошло до координации атаки на Черис именно потому, что это, наконец, позволяло ему привлечь к себе внимание и утвердить своё равенство среди них, но всё пошло совсем не так хорошо, как он планировал.

Трайнейр холодно наблюдал за ним несколько секунд, затем вернул своё внимание к Клинтану.

— В Совете, как, я уверен, мы все хорошо осведомлены, есть те, кто будет искать любую возможность, чтобы разрушить наше влияние, а «открытое письмо» Стейнейра Великому Викарию не сделало ничего такого, что укрепило бы наши позиции, не так ли? Некоторые из наших врагов уже шепчут, что нынешняя… неудачная ситуация — это полностью результат наших опрометчивых действий.

— Инквизиция знает, как обращаться с теми, кто стремится подмять под себя авторитет и единство Совета Викариев перед лицом такой колоссальной угрозы для души каждого живущего дитя Божьего.

Голос Клинтана был холоднее зимы в Зионе, а в его глазах блеснул фанатизм, который был частью его сложной, часто противоречивой натуры.

— Я в этом не сомневаюсь, — ответил Трайнейр. — Но, если дело дойдёт до этого, тогда мы вполне можем обнаружить, что сами создаём такой же… такой же раскол в самом Совете. Я пытаюсь донести до вас, что любые подобные последствия вряд ли будут отвечать наилучшим интересам Церкви или нашей способности бороться с ересью, о которой идёт речь.

«Или нашему собственному долгосрочному выживанию», — очень старательно не сказал он вслух, хотя все его товарищи всё равно это услышали.

Одутловатое, с двумя тяжёлыми подбородками, лицо Клинтана казалось каменной маской, но после нескольких напряжённых секунд кивнул и он.

— Очень хорошо. — Трайнейр сумел показать отсутствие следов глубокого облегчения, что породило сдержанное молчаливое согласие, когда он оглядел остальные три лица вокруг стола. — Я думаю, что у нас есть две отдельные, но связанные между собой проблемы. Во-первых, мы должны решить, как Мать-Церковь и Совет будут улаживать это. — Он снова постучал по пергаментным документам. — И, во-вторых, мы должны определить, какого долгосрочного курса действий Мать-Церковь и Совет могут придерживаться перед лицом наших нынешних военных… затруднений.

Дачарн не смог уверенно понять, как он воздержался от насмешливого фырканья. Эти «отдельные, но связанные между собой проблемы» Трайнейра просто оказались самой большой угрозой, с которой Церковь Господа Ожидающего столкнулась в ближайшем тысячелетии с момента Сотворения. Слушать, как Канцлер говорит о них, как о чём-то, что было не более чем двумя из череды незначительных административных решений, которые «Группа Четырёх» должна была принять за последнюю декаду, было смешно.

Тем не менее то, что сказал Трайнейр, также было верно, и Канцлер, возможно, был единственным из них, кто мог по-настоящему рассчитывать справиться с Клинтаном.

Главный Казначей протянул руку и поднёс ближайший документ ближе. Конечно, ему не нужно было обращаться к его тексту; многое уже неизгладимо отпечаталось в его памяти, но он провёл кончиками пальцев по печатям, прикреплённым к нему.

При других обстоятельствах, оно могло бы быть достаточно безупречно. Язык был таким же, как и тот, которым пользовались десятки — тысячи — раз раньше для того, чтобы объявить о кончине некоего монарха, герцога или другого феодального вельможи и присвоении его титулов его наследникам. К сожалению, обстоятельства в этом случае были чем угодно, но только не обычными, поскольку монарх, о котором шла речь, Хааральд VII Черисийский, умер не в постели.

«И есть одно незначительное различие между этим приказом о наследовании и всеми остальными», — напомнил себе Дачарн, позволив своим пальцам погладить самую большую и богато украшенную печать из всех. Как по закону, так и по древней традиции, никакое наследование не было действительно или признано до тех пор, пока оно не было подтверждено Матерью-Церковью, что должно было означать Совет Викариев. Но этот приказ о наследовании уже нёс печать Матери-Церкви, и глаза Дачарна перебежали на второй — и, по его мнению, более опасный — приказ о наследовании.

Ни один из них не мог бы быть сформулирован более вежливо. Никто не смог указать в них хоть одну откровенно вызывающую формулировку. Однако печать, наложенная на первый приказ о наследовании, принадлежала архиепископу Черис, а в глазах Матери-Церкви архиепископа Черис не существовало. Эрайк Диннис, который занимал эту должность, был её лишён, и в настоящее время ожидал казни за измену, пренебрежение должностными обязанностями и поощрение ереси. Совет Викариев ещё даже не рассматривал вопрос о его замене, но Королевство Черис точно сделало это… и второй приказ делал это совершенно ясным.

При всей мягкости его формулировки, это было явное объявление войны против всей Церкви Господа Ожидающего, а на тот случай, если кто-то не заметил этого, был ещё третий документ… оригинал письма от Стейнейра к Великому Викарию Эрику.

Дачарн был уверен, что умеренная мягкость двух документов о наследовании, контраст между их традиционной фразеологией и терминологией, и огненным «письмом» Стейнейра, была преднамеренной. Их совершенная обыденность не только подчёркивала смертоносное осуждение обвинений Стейнейра, но также ясно давала понять, что Черис намерена продолжить заниматься своими собственными делами, своими проблемами, не проявляя ни капли почтения к желаниям или приказам Церкви, которой они решили бросить вызов.

Нет, не просто бросить вызов. Именно по этой причине приказы о наследовании были написаны так, как были написаны, отправлены так, как были отправлены. Они были доказательством того, что Черис было готова игнорировать Мать-Церковь, и во многих отношениях это было ещё более смертельно.

Ни один светский монарх за всю историю Сэйфхолда не осмеливался назначить человека по своему выбору в качестве главного прелата своего государства. Никогда. Такова была официальная позиция Совета Викариев, хотя Дачарну было хорошо известно о настойчивых, передающихся шёпотом слухах о том, что традиции Матери-Церкви не всегда придерживались такого взгляда на вещи.

Но сейчас было не гипотетическое прошлое, бывшее когда-то, столетия назад. Сейчас было настоящее, и в настоящем времени это было заведомо неправомерное деяние. Однако приказ о назначении, именующий Мейкела Стейнейра архиепископом всея Черис, нёс подпись не просто Кайлеба Армака, но также подписи и печати всех членов его Королевского Совета, Спикера Палаты Общин… и девятнадцати из двадцати трёх других епископов Королевства Черис. Также эти же подписи и печати скрепляли по отдельности «письмо» Стейнейра, что было ещё более пугающим. Это был не акт неповиновения одного человека, одного короля, одного архиепископа-узурпатора; это был акт неповиновения всего королевства, и последствия, если ему будет позволено отстоять его, были немыслимы.

— Но как мы помешаем этому? — спросил себя Дачарн почти в отчаянии. — Они победили — как говорит Замсин, уничтожили — флоты Корисанда, Изумруда, Чизхольма, Таро и Долара. Никто не ушёл, нам некого отправить против них.

— Я думаю, — продолжил Трайнейр под сердитое, испуганное молчание своих коллег, — мы должны начать с признания ограничений, с которыми мы столкнулись в настоящее время. И, честно говоря, у нас нет иного выбора, кроме открытого противостояния провалу нашей первоначальной политики и трудностям, с которыми мы столкнёмся, пытаясь оправиться от этого провала.

— Каким образом? — требовательно спросил Мейгвайр, очевидно, всё ещё злясь от предыдущих замечаний Трайнейра.

— Это обвинение, скорее всего, окажется опасным для Матери-Церкви и авторитета Совета Викариев, — ответил Трайнейр, — так как нападение, направленное против Черис, в той или иной степени подтолкнуло Кайлеба и его сторонников к открытому неповиновению и ереси. Если бы мы не действовали против прежней политики Хааральда, то Черис для нас не была бы потеряна.

Он посмотрел вокруг стола ещё раз, и Дачарн коротко кивнул в ответ. Конечно, именно это собирались сказать их враги. Ведь это было правдой, не так ли?

— Я намекаю вам, — сказал Трайнейр, — что эти документы являются самым ясным доказательством того, что во всём этом обвинении нет никакой точности.

Дачарн почувствовал, что его брови полезли на лоб от удивления, но он каким-то образом смог удержать челюсть от падения.

— Очевидно, — продолжил Канцлер, всё ещё говоря так, как будто то, что он произносил, действительно имело хоть какое-то отношение к реальности, — что вне зависимости от того, чьим именем подписано это так называемое «открытое письмо», за всем этим стоит Кайлеб. Что Стейнейр — это просто рупор и марионетка Кайлеба, кощунственная и богохульная маска для решимости Кайлеба придерживаться агрессивной и опасной внешней политики его отца. Несомненно, некоторые люди поймут праведный гнев Кайлеба по поводу смерти его отца и нападения, которое мы поддержали, побуждая его предпринять такие вызывающие шаги. Однако, как уже было установлено, не Мать-Церковь и не Совет Викариев, а «Рыцари Храмовых Земель» поддерживали обращение к оружию против чрезмерных амбиций Хааральда.

Клинтан и Мейгвайр проглотили и это, как заметил Дачарн, но так уж вышло, что «светские» вельможи Храмовых Земель так же все являлись и членами Совета Викариев. На самом деле, то, что они были двумя независимыми образованиями, было юридической фикцией, на протяжении многих лет служившей целям викариев. Тем не менее, та частота, с которой эта уловка использовалась, означала, что каждый осознавал фиктивность этого различия.

Ничто из этого, казалось, не смутило Трайнейра, который просто продолжил говорить, как будто он предполагал какое-то реальное различие.

— Нигде в переписке или дипломатическом обмене между «Рыцарями Храмовых Земель» и любыми вовлечёнными туда светскими правителями не было обсуждения Крестового Похода или Священной Войны, что, несомненно, имело бы место, в случае если бы Мать-Церковь выступила против отступников и еретиков. Ясно, что Кайлеб и его сторонники обладают большой частью переписки между светскими союзниками «Рыцарей Храмовых Земель» и командирами флотов. Из чего следует, что они должны осознавать тот факт, что Мать-Церковь никогда не была вовлечена вообще и что, по сути, вся война началось из-за чисто светских мотивов и соперничества. Тем не менее, их мгновенная реакция была непочтительной, а еретическое возведение епископа-отступника в сан Архиепископа Черис вопреки Совету Викариев, как избранных и посвящённых служителей Господа, наотрез отвергло данную Богом власть Матери-Церкви над всеми Божьими детьми.

Он откинулся на спинку своего кресла, с вполне подходящим серьёзным выражением лица, и Дачарн моргнул. Он никогда за всю свою жизнь не слышал такой кучи полнейшей чепухи. И всё же…

— Итак, вы говорите, — услышал он звук своего собственного голоса, — что все те действия, которые они предприняли, доказывают, что они уже были впавшими в вероотступничество и ересь раньше, чем кто-либо выступил против них?

— Точно. — Трайнейр помахал рукой в сторону документов. — Посмотрите на количество подписей, количество печатей, на этих письмах и на письме Стейнейра. Как кто-то мог создать такой цельный, быстрый ответ на любое проявление враждебности Матери-Церкви? По крайней мере, некоторые из аристократов Черис должны были знать о том, что Совет Викариев и Великий Викарий Эрик никогда не санкционировал, а тем более не требовал, никакого нападения на их королевство. И даже если это не так, собственные епископы Матери-Церкви должны знать правду! Тем не менее, вот они, поддерживают незаконные и нечестивые действия Кайлеба. Если бы на самом деле это был не более чем ответ на нападение сугубо светского альянса, Кайлеб никогда не смог бы за столь короткое время заручиться поддержкой такого подавляющего большинства. Единственным возможным объяснением этого является то, что всё королевство постепенно падает в руки врагов Божьих и что эти враги ухватились за нынешнюю ситуацию, как предлог для открытого неповиновения законным пастырям Бога и Лангхорна здесь, на Сэйфхолде.

Дачарн откинулся на спинку своего кресла, с сосредоточенным выражением. Это были не просто благоглупости — по сути, это было просто драконье дерьмо, — но он понял, куда клонит Трайнейр.

И тоже, видимо, сделал Клинтан.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, Замсин. — В глазах Великого Инквизитора было неприятное свечение. — И ты, конечно, прав. Несомненно, Кайлеб и его лакеи были удивлены масштабом своих морских побед также, как все остальные. Очевидно, что самоуверенность и высокомерие, которые возникли от этого, заставили их открыто принять еретические взгляды и цели, которые они так долго в тайне лелеяли.

— Точно, — заговорил Трайнейр снова. — В действительности, я думаю, весьма вероятно — почти несомненно — что династия Армаков, и все прочие, кто впал в тот же грех, уже двигались в этом направлении с тех пор, как Хааральд настойчиво требовал у архиепископа Роджира сделать Стейнейра Архиепископом Теллесберга. Очевидно, эта настойчивость была частью давнего плана по подрыву лояльности Матери-Церкви в Черис… а остальные в Совете прекрасно понимают, что Жаспер много раз предупреждал всех, что так может случиться.

Глаза Дачарна сузились. Он не мог как-то оспорить тезисы Трайнейра, так как нежелание Эрайка Динниса отстранить Стейнейра от его престола и очистить церковную иерархию архиепископства от черисийских выходцев был одним из многих преступлений, за которые он был осуждён.

С другой стороны, из девятнадцати епископов, согласившихся на незаконное возвышение Стейнейра, только шесть были урождёнными черисийцами, что оставило открытым вопрос о том, как Хааральд, а теперь и Кайлеб, повлияли на других в поддержку преступных действий Армаков. Он подумал, что «Группе Четырёх», несомненно, следует избегать привлечения внимания к этому факту.

— Несмотря на это, — сказал он вслух, — это оставляет нам проблему того, как мы отреагируем. Независимо от того, планировали ли они это тайно годами или нет, это не отменяет последствий, с которыми нам придётся иметь дело.

— Воистину, — кивнул Трайнейр. — Однако, несмотря на серьёзность ситуации, нет необходимости для паники или чрезмерно поспешных действий. Хотя, в настоящее время, у нас нет военно-морского флота, чтобы действовать непосредственно против Черис, у Кайлеба — нет армии. Его флота может быть достаточно — на данный момент — чтобы удержать армию, которую Мать-Церковь может призвать под свои знамёна, подальше от берегов их королевства, но он не может угрожать собственной безопасности Матери-Церкви здесь, в Хевене или Ховарде. И, в конечном счёте, давайте не будем забывать, что Черис — это маленькое королевство, в то время как девять из десяти всех человеческих душ Сэйфхолда обретаются в королевствах и империях Хевена и Ховарда. Даже если Кайлеб контролирует каждый корабль в морях Божьих, он никогда не сможет увеличить численность войск, чтобы атаковать нас. И поэтому, в конечном счёте, время должно быть на нашей стороне. Мы всегда, по прошествии времени, можем построить новые корабли, а он никаким образом не может создать достаточно людских ресурсов, необходимых ему для того, чтобы собрать целые армии, сколько бы времени у него не было.

— Постройка флота — это не то дело, которое может быть доведено до конца за день, или даже за пятидневку, — отметил Дачарн.

— Аллайн? — Трайнейр посмотрел на Мейгвайра. Капитан-Генерал немного выпрямился в своём кресле, и его глаза потеряли свою прежнюю угрюмость. — Есть ли у нас потенциал для строительства нового флота? — продолжил Канцлер. — И, если мы им не обладаем, сколько времени потребуется, чтобы создать этот потенциал?

— Если вы спрашиваете, есть ли у Матери-Церкви и Храмовых Земель возможность построить флот, ответ — нет, не сразу, — признался Мейгвайр. — Почти наверняка мы могли бы создать такой потенциал, но это потребует от нас привлечения плотников, строителей и всех других квалифицированных рабочих, необходимых на верфях. Или, по крайней мере, какое-то их количество, чтобы обучить наших людей, — пожал он плечами. — Храмовые Земли, по понятным причинам, никогда не были морской державой. Единственный «берег моря», который у нас есть — это Проход Син-у, но и он замерзает каждую зиму.

Трайнейр кивнул. Как и Дачарн. Несмотря на его личное мнение об интеллекте Мейгвайра, Казначей Церкви должен был признать, что, когда дело доходило до выполнения задач, Капитан-Генерал часто показывал следы тех подлинных способностей, которые в первую очередь и помогли ему подняться в викариат.

«Конечно», — подумал он сардонически, — «тот факт, что дядя Аллайна был Великим Викарием в тот год, когда он получил право носить оранжевый, также имел к этому небольшое отношение». — И проблема была не в том, что Мейгвайра не мог выполнять инструкции; он был жалок, когда дело доходило до решения, какую задачу нужно было решить в первую очередь.

— Я боялся, что ты скажешь именно это, Аллайн, — сказал Трайнейр. — Я считаю, что было бы целесообразно начать наращивать эти рабочие силы как можно быстрее, но я так же предположил бы, что в краткосрочной перспективе мы будем вынуждены искать их в другом месте. Каковы наши перспективы в этом направлении?

— Ни одно из материковых королевств не обладает столь концентрированными способностями в судостроении, какими обладает Черис, — ответил Мейгвайр. — У Деснейра определённо таких нет, да и у Сиддармарка тоже.

— Умпфф! — Послышалось от Клинтана разгневанное ворчание, и все посмотрели на него. — Я ни за что не хочу полагаться на Сиддармарк, есть у него верфи или нет верфей, чтобы поддержать флот, — категорически сказал Великий Инквизитор. — Я не доверю Стонеру даже пукнуть. Он, скорее всего, возьмёт наши деньги, построит корабли, а затем решит поддержать Черис и использовать их против нас!

Дачарн нахмурился. Республика Сиддармарк и её растущая мощь и явные территориальные амбиции на протяжении десятилетий были головной болью «Группы Четырёх» и её предшественников. Более того, Сиддармарк считался реальной, непосредственной угрозой, по крайней мере потенциальной, в то время как Черис рассматривался в большей степени как многолетняя язва, которая должна быть вылечена, прежде чем она станет угрозой. И Лорд-Протектор Грейгор Стонер, нынешний правитель Сиддармарка, был опасно способным человеком. Хуже того, он был избран как протектор. Это дало ему гораздо более широкую поддержку, чем та, что могла бы быть у многих потомственных правителей, которые, возможно, вызывали гнев Церкви. На этом фоне было не удивительно, что Клинтан должен был жёстко реагировать на возможность действительного увеличения военного потенциала Сиддармарка. Вместе с тем… — Если мы, очевидно, исключим Сиддармарк из каких-либо судостроительных программ, — сказал он болезненно нейтральным тоном, — Стонер, со своей стороны, вряд ли неверно истолкует наши рассуждения.

— Долбанный Стонер, — грубо выругался Клинтан, потом поморщился. — Конечно, вряд ли он истолкует это неверно, — сказал он чуть более спокойным тоном. — С другой стороны, он уже знает, что мы не доверяем ему. Бог знает, что мы никогда не делали большого секрета из этого между собой или в нашей переписке с ним. Поскольку вражда уже имеет место быть, я за то, чтобы лишить его любого дополнительного оружия, которое он мог бы использовать против нас, а не беспокоиться о том, как травма, причинённая его нежным чувствам, может повернуть его в нашу сторону.

— Я думаю, слова Жаспера имеют смысл, — сказал Трайнейр. — И, я полагаю, мы всё ещё можем… смягчить удар, распространяя часть золота, которое мы не используем при постройке кораблей в Сиддармарке, среди выращивающих пшеницу сиддармарских фермеров. Если на то пошло, у них есть множество лишних пикинёров, которых мы могли бы нанять, когда придёт время.

— Что же, тогда, — сказал Мейгвайр, — исключая Сиддармарк, и оставив Деснейр и Содар в стороне, потому что у них почти так же мало военно-морских сил, как и у нас, то в действительности остаются только Долар, Империя и Таро.

— И, конечно, Корисанд и Чизхольм.

Последнее высказанная вслух соображение было горькой запоздалой мыслью, и Дачарн мысленно фыркнул. Судостроительный потенциал Корисанда должен был стать спорным моментом, как только Кайлеб и Черис смогут справиться с Гектором, что, вероятно, было так же верно и в отношении Таро. И если Дачарн не очень ошибся в своих предположениях, потенциал Чизхольма, скорее всего, будет прибавлен к потенциалу Черис, чем привлечён поддержать Матерь-Церковь.

Однако, Долар и Империя Харчонг были совершенно другим делом. На данный момент, благодаря Черисийскому Королевскому Флоту, у Долара больше не было флота, но король Ранилд пытался увеличить свой кораблестроительный потенциал в течение многих лет. А Харчонг — самое большое и самое густонаселённое из всех королевств и империй Сэйфхолда — обладал самым большим флотом среди всех других государств материка.

— Ранилд захочет отомстить за то, что с ним случилось, — продолжил Мейгвайр, выразив мысли Дачарна словами. — Если мы согласимся субсидировать восстановление его флота, я уверен, он за это ухватится. И он будет счастлив построить корабли специально для службы Матери-Церкви, с учётом того, что Долар положит в свой карман каждую марку от их стоимости, без каких-либо затрат со стороны их казны.

— Что до Харчонга, то большая часть их военно-морского флота стоит на приколе. Я понятия не имею, какая его часть может быть в рабочем состоянии, а какая безнадёжно прогнила к этому моменту. Но у Империи, по крайней мере, есть верфи, которых нет у нас. И я не думаю, что у кого-нибудь из нас есть сомнения в лояльности Императора.

«Это, безусловно, верно», — подумал Дачарн. Харчонг был самым старым, самым богатым, самым большим и самым консервативным государством из существующих. Он также был высокомерным, презирающим всех чужаков и управляемым эффективной, но глубоко коррумпированной бюрократией. Однако с точки зрения «Группы Четырёх» важно было то, что преданность харчонгской аристократии Матери-Церкви была нерушима. Всегда можно было рассчитывать, что эта аристократия встанет на защиту Матери-Церкви в обмен на то, что Матерь-Церковь подтвердит их привилегии и власть над несчастными крепостными, что всю жизнь батрачили в огромных, широко простиравшихся имениях.

— Мне нужно будет провести некоторые исследования, прежде чем я смогу дать вам окончательные и заслуживающие доверия цифры, — сказал Мейгвайр. — Вообще-то, я считаю, что с Харчонгом и Доларом, мы можем хотя бы приблизительно соответствовать нынешнему строительному потенциалу Черис. Черис, конечно, сделает всё возможное, чтобы увеличить свои мощности, но у них просто нет столько рабочей силы — или богатства — чтобы достичь того уровня, до которого мы могли бы расширить харчонгские и доларские верфи.

— А что насчёт Треллхайма? — спросил Клинтан, и лицо Мейгвайра исказилось от презрения, или, может быть, отвращения.

— Ни у одного из этих лордиков нет больше горстки галер на каждого, — сказал он, — и многие из них не более, чем обычные пираты. Если бы их корабли были достаточно сильными, чтобы сделать их набеги на прибрежное судоходство Харчонга достаточно неприятными, Император уже давно мог бы просто завоевать их.

Клинтан снова хмыкнул, затем кивнул в знак согласия.

— Таким образом, как мне кажется, — резюмировал Трайнейр в своём фирменном стиле, — мы все согласны с тем, что первым нашим шагом должно стать серьёзное усиление флота Харчонга и Долара. До тех пор, пока Аллайн не получит возможность провести свои изыскания, мы не знаем, сколько времени это займёт. Однако я буду удивлён, если это потребует меньше года или двух. В течение этого времени мы будем защищены здесь от нападений, но мы не сможем перейти в наступление на Черис. Поэтому нашей непосредственной заботой будет то, как справиться с тем периодом, когда мы не можем эффективно атаковать их — по крайней мере, флотом или армией — и как справиться с реакцией других викариев на эти… бурные события.

— Совершенно очевидно, что мы несем ответственность за недопущение чрезмерной реакции любой слабой души среди викариев на нынешнюю провокацию, несмотря на несомненную серьёзность этой провокации, — сказал Клинтан. — Черис бросила вызов Церкви, Архангелам и самому Богу. Я считаю, что мы должны погасить любые искры паники среди этих слабых духом, дав понять всему викариату, что мы не намерены дать состояться этому вызову. И что мы намерены… решительно бороться с любыми возникающими вспышками неповиновения. Это будет задачей Инквизиции.

Лицо Великого Инквизитора было жёстким и холодным.

— Однако, в то же время, мы должны подготовить Совет к тому, что нам потребуется время, чтобы выковать новое оружие, необходимое нам для нашего неизбежного контрудара, — продолжил он. — Это может быть трудно перед лицом глубокой озабоченности, которую многие из наших братьев по Богу, несомненно почувствуют, и, я считаю, что ваше предыдущие высказывание было очень к месту, Замсин. Мы должны дать понять… обеспокоенным душам, что кажущаяся сила и первые победы Черис являются не угрозой для нас, а, скорее, знаком для Матери-Церкви. Предупреждением, которое мы все должны принять во внимание. Действительно, если человек смотрит на ситуацию незамутнёнными глазами, в безопасности — как и должно быть — своей веры, то Божья воля становится предельно ясна. Только достижение такого явного подавляющего триумфа могло соблазнить скрытых еретиков Черис открыто заявить о том, кто они есть. Позволяя им эту временную победу, Бог сорвал с них маски, чтобы все могли их видеть. И всё же, как вы говорите, Замсин, Он сделал это способом, который всё ещё делает их неспособным по-настоящему угрожать Матери-Церкви или подрывать её ответственность за направление и защиту душ всех Его детей.

Трайнейр снова кивнул, и ледяная дрожь пробежала по костям Дачарна. Он чувствовал уверенность, что Канцлер выработал своё объяснение, словно он решил шахматную задачу, или, возможно, любую из чисто светских махинаций или стратегий, с которыми был вынужден сталкиваться ежедневно в силу своего ранга. Это была интеллектуальная уловка, основанная на прагматизме и голых политических реалиях на самом высоком уровне. Но яркий блеск, который он зажёг в глазах Клинтана, продолжал гореть. Что бы ни думал Канцлер, и каким бы циничными не могли быть расчёты Великого Инквизитора, когда это соответствовало его целям, горячая убеждённость в тоне Клинтана определённо не была притворством. Он принял анализ Трайнейра не просто как целесообразный, но также потому, что он поверил в него.

«И почему это меня так пугает? Ради Бога, я Викарий Матери-Церкви! Какими бы путями мы не попали туда, где находимся, мы знаем, чего требует от нас Бог, точно так же, как мы знаем, что Бог всесилен и всеведущ. Так почему бы Ему не использовать свои действия, чтобы раскрыть правду о Черис? Показать нам, насколько действительно глубоко прогнил Теллесберг?»

Что-то произошло глубоко в сердце и душе Робейра Дачарна, и ему в голову пришла другая мысль.

«Я должен подумать об этом, проведя время в молитве и медитации, размышляя над Писанием и «Комментариями». Возможно, люди вроде Уилсинна были правы всё это время. Возможно, как светские князья, мы стали слишком высокомерными, слишком влюблёнными в нашу власть. Ведь черисийцы могут быть не единственными, кого Бог решил лишить масок. Возможно, весь этот сокрушительный разгром является Божьим зеркалом, призванным показать нам потенциальные последствия наших собственных греховных поступков и чрезмерной гордыни».

Он знал, что это не было предположением, которое должно было вылезти вперёд в этот момент, в этом месте. Его нужно было тщательно обдумать, в тишине и покое собственного сердца. И всё же…

В первый раз за очень много лет, перед лицом явно беспрецедентной катастрофы, Викарий Робейр Дачарн снова обнаружил себя смотрящим на таинство действий Господа сквозь призму веры, а не тщательного расчёта преимуществ.

Прозвучали трубы, и батареи, защищавшие набережную Вишнёвой Бухты, окутались дымом, когда бухнул  пушечный салют из шестнадцати орудий. Возмущённые морские птицы и виверны высказали своё мнение о происходящем совершенно ясно, кружась, визжа и перекрикиваясь в голубом весеннем небе. Свежий восточный ветер легко подбросил их вверх, когда подул через полуостров, известный как Серп, который защищал Вишнёвую Бухту и город Черайас от частых бурь Северного Чизхольмского моря, и воздух был освежающе прохладным.

Королева Шарлиен Чизхольмская стояла у окна с видом на море на вершине Башни Лорда Жерайта, расположенной на обращённой к морю стороне дворца, который был домом её семьи на протяжении последних двух столетий, глядя поверх аккуратных каменных домов, улиц, складов и доков, как в гавань величественно вплывают четыре галеона. Крылатые жители Вишнёвой Бухты могли негодовать по поводу того, что их привычная жизнь была нарушена, но они и понятия не имели, насколько всё это тревожило её, подумала она.

Шарлиен была стройной, довольно изящной молодой женщиной, которой только что исполнилось двадцать четыре года. Не смотря на звучащие время от времени стихи подлизывающихся придворных поэтов, она не была красивой женщиной. Выразительной — да, с решительным подбородком, и носом, который был чуть крупнее чем нужно (не говоря уже о том, что он был с горбинкой). Её тёмные волосы, иссиня-чёрные под лучами солнца, в распущенном состоянии доходили почти до талии, а её огромные, сверкающие карие глаза каким-то образом обманывали людей, заставляя их думать, что она красива. Сегодня Сейра Халмин, которая была её личной горничной с тех пор, как ей исполнилось девять, и леди Мейра Люкис, её старшая фрейлина, уложили волосы в сложную причёску, удерживаемую на месте драгоценными гребнями и светло-золотым кольцом короны, отчего её живые глаза стали ещё более тёмными и настороженными.

Мужчина, стоявший рядом с ней, Марек Сандирс, барон Зелёной Горы, был по крайней мере на восемь или девять дюймов выше неё, с грубыми, сильными чертами и истончающимися седыми волосами. Не смотря на молодость, Шарлиен была королевой Чизхольма уже двенадцать лет, и всё это время Зелёная Гора был её первым советником.

Вместе они пережили много политических бурь, хотя ни один из них не ожидал такого урагана, что пронёсся через половину Сэйфхолда в последние шесть месяцев.

— Не могу поверить, что это происходит с нами, — сказала она, наблюдая за ведущим галеоном, который следовал за увешанной флагами галерой Королевского Чизхольмского Флота к назначенной ему якорной стоянке. — Вам не кажется, что мы, должно быть, сошли с ума, Марек?

— Я уверен, что именно так я вам и сказал, когда вы решили, что мы всё равно это сделаем, Ваше Величество, — ответил Зелёная Гора с кривой улыбкой.

— Настоящий первый советник в такой момент взвалил бы вину за временное помешательство своего монарха на свои плечи, — сказала Шарлиен строго.

— О, уверяю вас, я сделаю это прилюдно, Ваше Величество.

— Но не в частном порядке, как я понимаю. — Шарлиен улыбнулась ему, но выражение её лица не могло скрыть напряжение от того, кто знал её с тех пор, как она научилась ходить.

— Нет, не в частном порядке, — мягко согласился он и, протянув руку, легко коснулся её плеча. Это был не тот жест, который бы он позволил себе на публике, но в отсутствии других людей не было смысла притворяться, что его юная королева не так давно стала ему дочерью, которой у него никогда не было.

— Есть ли у вас ещё какие-то новые мысли на счёт того, что всё это значит? — спросила она через мгновение.

— Ничего такого, чего бы мы уже не заобсуждали до смерти, — ответил он, и она поморщилась, так и не оторвав взгляда от прибывающих кораблей.

«Они, действительно, „заобсуждали это до смерти”», — подумала она, и ни один из них — как и прочих советников и советчиков, которым она действительно доверяла — не смог придумать удовлетворительной теории. Некоторые из советников, особенно те из них, кто наиболее упорно высказывался за отказ от этой встречи, были уверены, что это ещё одна ловушка, предназначенная для того, чтобы ещё глубже затащить (или подтолкнуть) Чизхольм в черисийское болото.

Сама Шарлиен не была уверена, почему она не была согласна с такой интерпретацией. Безусловно, она имела смысл. «Спонтанное» возвращение её сдавшихся кораблей, должно быть, уже запятнало Чизхольм настороженным недоверием в глазах «Группы Четырёх». То, что она осмелилась принять сэра Сэмила Тирнира как посла короля Кайлеба Черисийского, несмотря на крошечный факт, что технически она всё ещё находилась в состоянии войны с королевством Кайлеба, могло лишь усилить это недоверие. А теперь ещё и это.

«Почему-то я сомневаюсь, что оказание формальных почестей черисийским военным кораблям здесь, в гавани моей столицы, во время прибытия Первого Советника Черис в качестве личного посланца Кайлеба, хоть что-то изменит насчёт меня в глазах этой свиньи Клинтана», — подумала она. — «По крайней мере, в этом горе-прорицатели правы. С другой стороны, насколько может стать хуже?»

В сложившихся обстоятельствах это был чисто умозрительный вопрос. У неё не было никаких сомнений в том, что «Группа Четырёх» сумела понять, что она и её адмиралы всеми способами тянули резину после получения приказа поддержать Гектора Корисандийского против Черис. Было бы и правда удивительно, если бы Шарлиен не сделала этого, учитывая тот факт, что она, вероятно, была единственным монархом, которого Гектор ненавидел больше, чем он ненавидел Хааральда VII, или то, что она, наверное, ненавидела его даже больше, чем он ненавидел её. Тем не менее то, что слишком многие из кораблей её флота сдались вообще без повреждений, было немного чересчур даже для кого-то, кто бы имел такой-же опыт в циничных реалиях политики, как канцлер Трайнейр. И то, что Кайлеб «щедро» вернул все эти сдавшиеся корабли, даже не требуя возмещения за её участие в атаке, которая привела к смерти его отца и нескольких тысяч его подданных, было проницательным шагом с его стороны.

Она хотела возмутиться тем способом, каким он преднамеренно поставил её в положение, которое не могло не разозлить «Группу Четырёх» в отношении неё. То, что началось как простое действие по сохранению её собственное военной мощи путём «сотрудничества» с Гектором как можно более не охотно, начало опасно походить на активный заговор с Черис в свете «спонтанного» жеста Кайлеба. Никто в Храме, вероятно, не простит такого, что слишком легко может привести к фатальным последствиям для её собственного королевства через какое-то время.

Но она едва ли могла пожаловаться на то, что Кайлеб сделал именно то, что сделала бы она сама, если бы их роли поменялись. С точки зрения Кайлеба, всё, что могло отвлечь хотя бы часть внимания и ресурсов «Группы Четырёх» от Черис, было приемлемо. И с той же точки зрения, нужно было попробовать использовать любой рычаг, который он мог использовать, чтобы… побудить Чизхольм на любой вид активного союза с Черис, а не против неё. На самом деле, в большей степени она чувствовала не недовольство, а непреклонное восхищение тем, насколько хорошо Кайлеб это понимал.

«И будь честной, Шарлиен», — подумала она, — «с самого начала ты бы предпочла быть союзником Черис, чем обнаружить себя «союзником» Гектора и Нармана. Если бы ты думала, что у Хааральда есть хоть один шанс выжить, ты бы предложила ему союз, и ты знаешь это. И это настоящая причина почему мы приняли «подарок» Кайлеба, когда он вернул наши галеры. И, это же — настоящая причина, по которой ты позволила ему послать Тирнира в Черайас. Какая-то часть тебя, всё ещё предпочитает Черис Гектору, не так ли? И, в конце концов, возможно, у Кайлеба есть шанс выжить — возможно, даже победить».

Она наблюдала, как галеоны, которые предоставили шанс для этой победы, степенно двигались к месту, где они должны были встать на якорь, и задавалась вопросом, что граф Серой Гавани должен сказать ей после того, как проделал весь этот путь.

Это был третий визит Рейджиса Йеванса в Черайас, хотя обе его предыдущих поездки были сделаны в качестве офицера Королевского Черисийского Флота, а не Первого Советника Королевства. Первые советники, в конце концов, никогда не покидают дом. Именно поэтому у королевств были бедолаги, именуемые «послами», путешествующие вместо первых советников, в то время как те слишком заняты, а их обязанности слишком важны, чтобы они могли мчаться как зайцы на поиски донкихотских приключений.

«Конечно, они слишком заняты!» — фыркнул он про себя. — «Как бы иначе ты оказался здесь, да, Рейджис?»

Его губы дёрнулись было в усмешке, но он сурово подавил внешнее проявление улыбки, так как шёл за мажордомом по коридору дворца. Как бы не была любезна Шарлиен, это не означало, что он видел что-то смешное в её согласии встретиться с ним. В особенности потому, что она согласилась встретиться с ним наедине, только в сопровождении своего первого советника. И особенно не потому, что послание о его визите она получила всего пятидневку назад, учитывая на каком небольшом расстоянии он был от курьера, вёзшего это послание.

«Во многих отношениях, Кайлеб похож на своего отца, но у него есть свой собственный неповторимый стиль… и слишком много энергии для такого старика, как я», — подумал Серая Гавань. — «Я начинаю понимать, что же Мерлин и Доминик пытались рассказать о попытке присматривать за ним в море. Он на самом деле не такой… импульсивный, каким он иногда кажется, но Мерлин прав. Учитывая, что к любой проблеме может быть два возможных подхода, он всегда будет выбирать более дерзкий. И как только примет решение, то не будет терять времени?»

У короля могли быть и более худшие черты, особенно если он сражался в битве за выживание.

Но это заставляло идти с ним в ногу, и не отставать.

Мажордом чуть замедлился, и посмотрел через плечо на черисийца с лицом, тщательно обученным скрывать какие-либо следы того, что его владелец мог подумать о решениях своего монарха, а затем свернул в последний раз и остановился.

Перед дверью стояли два сержанта-гвардейца, одетые в серебряный и королевский синий цвета Чизхольма, и выражение их лиц было не столь нейтральным, как у мажордома. Они явно отражали существенные сомнения по вопросу, стоит ли допускать первого советника королевства, чей флот только что пустил на дрова значительную часть чизхольмского флота в приёмную их королевы. Тот факт, что им было приказано оставаться вне приёмной, не делал их счастливее, а то, что им было строго запрещено обыскивать Серую Гавань или пытаться изъять у него какое-либо оружие, делал их ещё более несчастными.

Граф прекрасно понимал, что они должны чувствовать в данный момент. На самом деле он глубоко сочувствовал им в этом, и быстро принял решение.

— Одну секунду, пожалуйста, — сказал он, остановив мажордома за мгновение до того, как тот постучал в полированную дверь. Мажордом выглядел удивлённым, и Серая Гавань криво улыбнулся. Затем он осторожно приподнял перевязь своего меча над головой и передал ножны с оружием ближайшему от него гвардейцу. Глаза чизхольмца чуть расширились от удивления, когда он принял его, после чего Серая Гавань отцепил и отдал ему кинжал с пояса.

Выражение лиц гвардейцев изменилось, когда он добровольно отдал клинки, которые им было запрещено у него изымать. Они всё ещё не выглядели обрадованными от самой идеи этой встречи, но старший из них глубоко поклонился ему, благодаря его за эту уступку.

— Благодарю вас, милорд, — сказал он, после чего выпрямился и лично постучал в дверь.

— Прибыл граф Серой Гавани, Ваше Величество, — объявил он. — Тогда сделай одолжение, впусти его, Эдвирд, — ответило музыкальное сопрано, после чего гвардеец открыл дверь и отступил в сторону.

Серая Гавань шагнул мимо него, бормоча слова благодарности, и оказался в обшитой деревом приёмной. Окон не было, но она была ярко освещена висящими лампами, а в очаге тихо потрескивал огонь. Для очага, который по размеру легко способен был вместить большую часть фок-реи, огонь был не особенно большим, но его тепло было неожиданно приятным. Формально в Чизхольме уже была весна, но Черайас находился более, чем в двух тысячах миль выше от экватора, и Серая Гавань с его черисийской кровью находил её определённо прохладной.

Он спокойно двинулся по ковровой дорожке королевского синего цвета, и его глаза были забегали. Кресло Шарлиен было слишком простым, чтобы назвать его троном, но небольшое возвышение, приподнявшее его, ясно давало понять, что перед ним коронованный глава государства, даже если она и решила принять его довольно неофициально. Барон Зелёной Горы стоял рядом с ней, наблюдая, как приближается Серая Гавань. Затем Шарлиен нахмурилась.

— Милорд, — сказала она прежде, чем он заговорил, голосом менее музыкальным и более резким, чем до этого. — Я отдала строгие инструкции, что вам разрешается прийти на эту встречу с оружием!

— Я знаю это, Ваше Величество. — Серая Гавань остановился перед ней и поклонился, затем выпрямился. — Я также глубоко ценю вашу любезность в этом вопросе. Однако, когда я прибыл сюда, то мог бы сказать, что ваши гвардейцы были встревожены. Никто не мог быть более вежливым, чем они, и ни один из них ни словом, ни делом не намеревался ослушаться ваших приказаний, — поспешил добавить он, — но я почувствовал, что с моей стороны было бы глупо причинять им страдания. Их преданность вам была так очевидна — я видел подобное раньше — что я решил отдать им своё оружие, хотя они и не просили об этом.

— Понимаю. — Шарлиен откинулась в кресле, задумчиво глядя на него, а затем слегка улыбнулась. — Это был любезный жест с вашей стороны, — заметила она. — И если это не нанесло вам оскорбления, то благодарю вас от имени моих гвардейцев, которые, как вы заметили, мне преданы.

Серая Гавань снова поклонился, и Шарлиен на мгновение взглянула на Зелёную Гору. Затем она опять обратила своё внимание на черисийца.

— Надеюсь, вы понимаете, милорд, что я и барон Зелёной Горы испытываем смешанные чувства, видя вас здесь. Хотя я глубоко благодарна за возвращение моих кораблей и моряков, за почётное обращение, которое они получили, находясь в плену Черис, и за решение вашего Короля не требовать каких-либо репараций, я также понимаю, что все его решения были сделаны с полным пониманием их практических последствий. В частности, позвольте сказать, когда речь идёт о требованиях — и подозрениях — некоторых довольно настойчивых «Рыцарей Храмовых Земель».

Она напряжённо улыбнулась, когда впервые открыто признала, что «Группа Четырёх» вынудила её присоединиться к врагам Черис, и Серая Гавань улыбнулся в ответ.

— Мне больно говорить это, Ваше Величество, — сказал он, — но порядочность заставляет меня признать, что Его Величество тщательно всё обдумал, прежде чем вернуть ваши корабли. Он и правда полностью осознавал, что это будет иметь те последствия, о которых вы только что упомянули. Возможно было… непочтительно с его стороны поставить вас в такое положение, но также верно и то, что, когда он принял такое решение, вы были частью альянса, который напал на его Королевство без предупреждения или повода, и, — он посмотрел ей прямо в глаза, а его улыбка пропала, — убил его отца.

Лицо Шарлиен напряглось. Не от гнева, хотя Серая Гавань видел в нём гнев, но от боли. От застарелой боли, когда он вскользь упомянул о том, как погиб её собственный отец в бою против «пиратов», которых финансировал Гектор Корисандийский, когда она была ещё девочкой.

— Тем не менее, — продолжил он, — я уверен, сэр Сэмил ясно дал понять, что Его Величество искренне желает видеть Чизхольм другом и союзником, а не врагом. Наши государства имеют много общего и не имеют причин для вражды, помимо махинаций и требований тех, кто является для них естественными врагами. Откровенно говоря, Его Величество, и Ваше Величество имеют достаточные основания ненавидеть Гектора Корисандийского, и рассматривать его, как серьёзную угрозу вашей собственной безопасности. И, если говорить ещё более откровенно, — он посмотрел ей в глаза ещё раз, — Великий Инквизитор Клинтан относится с глубоким подозрением и недоверием не только к Черис, но и к Чизхольму. Если Черис будет разрушен исключительно по причине высокомерия, фанатизма и слепой нетерпимости так называемой «Группы Четырёх», то это только вопрос времени, когда Чизхольм последует за ним.

Лицо Шарлиен из жёсткого стало совершено непроницаемым, поскольку Серая Гавань открыто высказал её собственное мнение, о том, почему она была вынуждена присоединиться к Гектору, на совершено новом уровне.

— Мой Король проинструктировал меня быть откровенным в этом вопросе, Ваше Величество, — сказал он, хотя был уверен, что после его последнего предложения в этом не было необходимости. — По какой-то причине «Группа Четырёх», прикрываясь именем Церкви, решила, что Черис должна быть уничтожена. Нас не проинформировали о том, в каком пункте учения или исповедания мы допустили ошибку. Нас не вызвали, чтобы дать объяснить какие-либо действия, не обвинили в нарушении церковных законов или «Запретов». Нам не предоставили ни одной возможности защитить себя перед трибуналом или судом. Они просто решили уничтожить нас. Сжечь наши города. Изнасиловать и убить наших людей. И они вынудили вас присоединиться к злейшему врагу вашего собственного королевства и помочь ему осуществить это нападение.

— Его Величество понимает, почему вы чувствовали, что у вас не было иного выбора, кроме как согласиться с требованиями, которые вам предъявили. Он не винит вас за ваше решение, и ни секунды не верит, что вы чувствовали что-то, кроме сожаления и печали от идеи нападения на Его Королевство.

Но Его Величество также осознаёт, что если «Группа Четырёх» имеет возможность делать то, что она уже сделала, то ни одно королевство, ни одно государство не будет в безопасности. Если коррумпированные и продажные люди могут использовать силу принадлежащей Богу Церкви, чтобы уничтожить одно неповинное королевство, вне зависимости от юридических тонкостей, которыми они могу прикрываться, чтобы замаскировать участие Церкви в актах убийства и грабежа, то с течением времени, с той же неизбежностью, как встаёт солнце на востоке, они захотят использовать её, чтобы разрушить другие королевства. Включая и ваше.

Он сделал паузу, наблюдая за королевой и её первым советником. Чизхольм был так же далёк от Храмовых Земель, как и Черис, и Шарлиен и Зелёная Гора оба знали, что это автоматически делало подозрения Клинтана в отношении Чизхольма почти такими же глубокими, как и в отношении Черис. В конце концов, эти подозрения были именно тем, на чём рассчитывал сыграть Кайлеб, возвращая её сдавшиеся корабли, и ни королева, ни её первый советник не могли не знать об этом.

— Правда в том, Ваше Величество, — продолжил он через мгновение, — что, как только кракен попробует кровь, то атаку его уже не остановить. Как только «Группа Четырёх» — как только Викарий Жаспер — разрушит одно королевство, то у не будет причин не применить ту же самую тактику ко всем другим государствам, которым он не доверяет или боится. По этому пути двинется «Группа Четырёх», а конечным пунктом их назначения станут лежащие в руинах Черис и Чизхольм… если только их нельзя как-то остановить.

— И вы — Ваш Король — верите, что их можно остановить? — спросил Зелёная Гора с сосредоточенным взглядом, и Серая Гавань кивнул.

— И он, и я, верим в это. Наше преимущество, которое есть и у Чизхольма, заключается в том, что ни одна армия не может просто так перейти через наши границы. «Группа Четырёх» не может атаковать никого из нас без флота, и, как вы и ваши собственные «союзники» недавно узнали, огромные расстояния способствуют обороне. Вы и ваши капитаны и адмиралы видели, чего стоят наши новые корабли и их артиллерия. И мой Король считает, что вместе, Черис и Чизхольм могут бросить вызов «Группе Четырёх».

— Давайте будем сейчас честны, милорд, — сказала Шарлиен, наклонившись вперёд, и прищурив глаза. — Что бы не было написано в письме архиепископа Мейкела Великому Викарию, или чего бы он не хотел им сказать, мы говорим не только о «Группе Четырёх». По причинам, которые, несомненно, казались им уважительными, и с которыми, я, честно говоря, в какой-то степени согласна, Ваш Король и его архиепископ фактически бросили вызов всей Церкви, и самому Великому Викарию. Если Чизхольм сформирует вместе с Черис альянс против Гектора — и против «Группы Четырёх» — то, с течением времени, неизбежно, это станет союзом против самой Матери-Церкви. Против Совета Викариев и Великого Викария, помазанного Лангхорном пастыря здесь, на Сэйфхолде. Готов ли ваш Король к этому? Готов ли он бросить вызов всей Церкви, стать причиной неслыханной, долговременной схизмы в теле Божьего народа?

— Ваше Величество, — тихо сказал Серая Гавань. — Сэйфхолд уже выбрал своего собственного архиепископа. Впервые за пять сотен лет, государство Сэйфхолда воспользовалось древним правом наших предков и назначило архиепископа по своему выбору. Если в этом и есть суть схизмы, то так тому и быть. Мы не бросаем вызов Богу, Ваше Величество — мы бросаем вызов коррупции и упадку, которые поразили Божью Церковь, и мы будем сражаться до смерти. Более того, мой Король поручил мне сказать вам следующее о его решении и обо всём, что неизбежно последует за ним: «На том стою я. Я не могу сделать по-другому».

В приёмной наступила тишина, пока Шарлиен и Зелёная Гора смотрели на него. Потом, наконец, Зелёная Гора кашлянул, прочищая горло.

— То, что вы говорите насчёт нашей удалённости от Храма, о нашей способности защищаться — объединившись вместе — от нападения, похоже на истину. Однако, реакция Церкви на вызов, который вы предлагаете ей бросить, несомненно, проверит эту истину на прочность. И перед лицом такой бури выжить может надеяться только сильнейшее древо. Одно дело говорить о альянсах в обычном понимании мира, милорд, ибо истина, как мы знаем, заключается в том, что в обычном понимании мира всегда будет завтра. Меняются интересы, цели становятся другими, тот, кто был союзником в этом месяце или году, в следующем становится врагом, и это танец без конца, так как партнёры меняются вместе с музыкой.

— Но то, что вы предлагаете, то, что предлагает ваш Король, будет иметь только одно «завтра». «Группа Четырёх» и Церковь никогда не забудут и не простят того, кто бросит им вызов, и не только из-за расчётливых и продажных людей. Со Дня Сотворения мира Церковь была хранительницей человеческих душ, провозглашающей волю Божью, и в Церкви есть добросовестные мужчины и женщины, которые будут сражаться до смерти, чтобы сохранить её господство во имя Бога, а не во имя продажных амбиций. Война, в которой вы предлагаете сражаться, должна закончиться не соглашениями и договорами между дипломатами, танцующими танец, который известен нам всем, а безоговорочным поражением или победой. Ни одна из сторон не может согласиться на меньшее, ибо Церковь не уступит никогда, никогда не примет меньшей победы, кроме своего безоговорочного превосходства как невесты Господа, и это не будет обычным альянсом, с меняющимися партнёрами. Это значит, что, если Черис хоть чуточку надеется на окончательную победу, её союзы должны быть одинаково прочны и неразрывны.

— Милорд, — ответил Серая Гавань. — Это не война, в которой мы «предлагаем сражаться». Это война, которая уже началась, хотим мы в ней сражаться или нет. Но даже если вы абсолютно правы в отношении того, что стоит на кону, способа, каким Церковь будет рассматривать её природу, и способа, которым она будет сражаться в ней, мы надеемся и верим, что со временем наступит конец. Что не нужно будет биться до тех пор, пока все те, кто будет на одной из сторон, будут мертвы или порабощены. Что это будет за конец, или когда он наступит, это то, чего никто в Черис не может предсказать, но мой Король согласен с тем, что любые союзы должны быть сильными и достаточно крепкими, чтобы выдержать это горькое испытание. Фактически, он надеется, что в действительности необходим вовсе не альянс.

— Не альянс? — Несмотря на все усилия, Шарлиен не смогла скрыть удивления в голосе, и Серая Гавань улыбнулся.

— Как только что сказал барон Зелёной Горы, Ваше Величество, союзы приходят и уходят. Вот почему я не был послан, чтобы предложить вам союз. Вместо этого, мой Король предлагает брак.

Шарлиен встрепенулась в своём кресле, её глаза широко распахнулись, а Зелёная Гора резко вздохнул. Было очевидно, что для королевы это стало сюрпризом, но когда Серая Гавань посмотрел на её первого советника, то задался вопросом, не подозревал ли Зелёная Гора, к чему клонил Кайлеб с самого начала.

— Я принёс с собой личные послания и документы от Короля Кайлеба с изложением его предложения, Ваше Величество, — продолжил граф, всё ещё наблюдая за выражением лица Зелёной Горы. — Однако, в принципе, они очень просты. Если отбросить всю высокопарную юридическую казуистику, Король Кайлеб предлагает объединение Черис и Чизхольма посредством брачного союза. Вы сохраните корону Чизхольма до конца своей жизни, он будет носить корону Черис до конца своей. Если кто-либо из вас умрёт раньше другого, оставшийся в живых супруг будет владеть обеими коронами до тех пор, пока не умрёт он или она, а после его или её смерти обе короны будут переданы как одна вашим общим наследникам. Имперский парламент, флот и армия будут созданы, чтобы управлять и защищать оба королевства во время вашей жизни и после неё. Пэры из Черис и Чизхольма будут заседать в Палате Лордов этого парламента, и от Черис и Чизхольма будут избраны члены Палаты Общин.

Он замолчал, ещё раз спокойно встречаясь взглядом с Шарлиен, после чего поклонился.

— Я, как и Его Величество, в полной мере осознаю, что никто в Чизхольме не думал о таком… радикальном изменении отношений между Вашим Королевством и Черис. Очевидно, это не то решение, что может быть принято одним человеком за один день, даже если этот человек король или королева, а природа угрозы, с которой ваше Королевство может столкнуться, такова, что с ней нельзя обращаться пренебрежительно.

— Но эта угроза уже нависла и над Чизхольмом и над Черис. Мы можем противостоять ей либо вместе, либо по отдельности. Его Величество считает, что наши шансы на выживание и победу гораздо выше, если мы объединимся, и это предложение является самой сильной гарантией того, что, если мы действительно столкнёмся с этой опасностью стоя рука об руку, то вместе мы добьёмся любой победы или иной цели, которая будет стоять перед нами. 

— И как прошёл твой день? — добродушно спросил Рейян Мичейл, когда он вошёл в кабинет Эдвирда Хоусмина.

— Сумбурно, — сказал Хоусмин с усмешкой, вставая, чтобы пожать руку своему давнему деловому партнёру. — С другой стороны, могут быть намного худшие причины, чтобы мириться со всеми этими головными болями.

— Воистину. — Мичейл вернул Хоусмину усмешку. — Звук всех этих золотых марок, падающих в мою кассу по ночам, такой весёлый!

Оба мужчины засмеялись, и Хоусмин кивнул головой в сторону окна в кабинете. Они оба подошли к нему, чтобы выглянуть наружу, и выражение Мичейла стало серьёзным, когда он покачал головой.

— Трудно поверить, что всё, что ты имел здесь два года назад — это одна небольшая печь и куча пустой земли, — сказал он.

— Я чувствую то же самое уже довольно давно, — согласился Хоусмин. — И, как и ты, я не возражаю против того, насколько это обогатило меня. Но в то же время…

Он покачал головой, и этот жест был гораздо менее весёлым, чем у Мичейла.

Его более старший друг ответил не сразу. Вместо этого он просто стоял там, глядя на то, что, без сомнения, уже было одним из крупнейших — если не самым крупным — литейных заводов во всём мире.

Новый и всё ещё растущий завод Хоусмина стоял на западном берегу Итминь, обширного озера, образованного при слиянии реки Селмин и реки Западный Дельтак в графстве Высокой Скалы. Западный Дельтак был шумной, полноводной рекой, стекающей с Южных гор Хант, но частые отмели и пороги делали местное судоходство невозможным для всего, кроме небольших лодок. Тем не менее, нижний Дельтак, между озерами Итминь и Ларек, был судоходным, даже для галеонов, с небольшим (но растущим) портом в устье реки, в шестидесяти четырёх милях к югу. Это было важным фактором в решении Хоусмина о покупке земли у графа Высокой Скалы, поскольку это означало, что корабли могли проплыть весь путь по реке буквально до его входной двери. Обширные месторождения высококачественной железной руды в горах на западе были, конечно, ещё одним фактором, хотя на самом деле он не очень много сделал для разработки участка, пока внезапная потребность в огромном количестве артиллерии не пришла в голову королевства Черис.

В настоящее время инженеры, состоявшие на службе у Хоусмина, уже начали строительство ряда шлюзов для улучшения навигации на Западном Дельтаке и для содействия освоению горных месторождений железа. Ещё больше инженеров было занято дальше по реке, и большая часть её воды была переброшена через плотины и каналы с помощью армии роящихся рабочих, чтобы создать целую серию удерживающих бассейнов. Акведуки от самых высоких бассейнов и каналы от нижних вели к почти двум дюжинам верхнебойных водяных колёс, которые постоянно двигались, чтобы привести в действие оборудование, которое установили механики Хоусмина, и, кроме этого, в постройке были новые подводящие воду лотки. Дым курился над доменными печами, ещё больше дыма поднималось над самими литейными заводами, и, как заметил Мичейл, команда рабочих вытолкнула рудный расплав из пудлинговой печи. Неистово сверкающее расплавленное железо — теперь ковкое, более мягкое и более податливое, чем чугун — полилось через кран в сборный ковш для дальнейшей обработки.

В другом месте, гораздо больший ковш огненно-красного, расплавленного железа размеренно двигался к ожидающим пресс-формам. Ковш был подвешен на железном каркасе, который, в свою очередь, был установлен на тяжёлом многотонном грузовом вагоне. Обода колёс вагона были не гладкие, как можно было бы ожидать, а имели реборды, но это должно было гарантировать, что они следовали по железным рельсами, соединяющим печи и остальную часть оборудования литейного завода. Тягловые драконы налегали на свои ошейники, перемещая свою ношу с бойкой расторопностью, и Мичейл глубоко вдохнул.

— Поверь мне, я понимаю, — сказал он тихо. — Когда я смотрю на всё это, — он указал подбородком на роящуюся, невероятно шумную деятельность за окном Хоусмина, — я чувствую невероятный всплеск оптимизма. Затем я думаю о том, что «Группа Четырёх» имеет объединённые ресурсы каждого материкового государства, на которое может опереться. Это много литейных заводов, Эдвирд, даже если никто из них не может подержать свечу при том, что ты здесь делаешь.

Правда заключалась в том, что все методы, используемые там, снаружи, были известны литейным мастерам практически со времени Сотворения. Но большая часть железа, которое когда-либо требовалось раньше, производилась гораздо меньшими производствами, и без последовательного применения энергии от постоянно вращающихся водяных колёс, которые Хоусмин и его механики встроили в этот литейный завод.

«Ну», — поправил себя Мичейл, — «в «технологии» есть несколько изменений, если быть честным. Поэтому, я полагаю, это везение, что ни одна из них не должна была быть проверена на соответствие «Запретам».

Хоусмин пошёл дальше, чем кто-либо другой, чтобы найти способы использовать силу своих водяных колёс. Как результат, температура в печах стала выше, и он был вынужден искать более огнеупорные материалы для шамотного кирпича, который требовался для печей. Это, в свою очередь, вдохновило его попытаться ещё больше повысить температуру. Мичейл был одним из очень немногих людей, которые знали о последнем проекте Хоусмина: дальнейшее развитие ванны пудлинговой печи, которая использовала горячие печные газы для подогрева воздуховода, с помощью которого разжигалась печь. Если Мичейл не сильно ошибся, темпы производства могли бы вырасти ещё раз. И если бы более оптимистичные прогнозы Хоусмина оказались оправданными, он мог реально обнаружить себя производящим настоящую сталь, а не простое ковкое железо, в количествах, о которых ни один другой литейный мастер даже и не помышлял.

К счастью, Церковь никогда не устанавливала каких-либо стандартов на материалы, из которых должен был изготавливаться шамотный кирпич, или на температуры, до которых могли быть нагреты печи, а это означало, что повышенная эффективность Хоусмина практически незаметно проскользнула мимо Сэйфхолда в целом… и Инквизиции в частности.

Всё тоже более широкое и более инновационное использование мощности водяных колёс позволило ему также осуществить и другие улучшения, такие как рифлёные зубчатые ролики, которые позволяли ему производить железные прутки гораздо быстрее и экономичнее, чем традиционные методы ковки или отрезание полосок от прокатанной пластины.

— Я знаю, что твоя производительность во многом зависит от рабочей силы, — продолжил Мичейл. — Но они не могут состязаться с тобой в производительности, даже если они похоронят тебя под огромным количеством литейных цехов.

— Я знаю. Поверь мне, я знаю. С другой стороны, — Хоусмин поднял одну руку и указал за теперешнее внешнее кольцо печей, где ещё больше стен и фундаментов ознаменовали следующий этап расширения, который уже шёл полным ходом, — в течение четырёх месяцев, мы увеличим нашу нынешнюю мощность ещё на пятьдесят процентов. Я также расширяю как мой литейный завод в Теллесберге, так и завод в Тириене.

Мичейл кивнул, повернув голову, чтобы посмотреть на ещё одно грузовое судно, размеренно двигавшееся в Дельтак из Ларека. Он спрашивал себя, что это судно везло, пока оно направлялось к рою кораблей, уже пришвартованных к причалам Хоусмина на берегу озера. Больше кокса для плавильных печей? Медь и олово для мастерских Хоусмина, работающих с бронзой? Или больше брёвен, кирпича и цемента для текущих задач по строительству?

Жилищные условия для сотрудников Хоусмина также улучшались. Как и сам Мичейл, Хоусмин придерживался строгих мнений о качестве жилья, которое требуется его работникам. Говоря с чисто эгоистичной точки зрения, то, чем лучше были жилища, чем строже соблюдались предписания Паскуале о санитарии, тем более крепкого здоровья он мог ожидать от своих рабочих, а чем здоровее его рабочие, тем продуктивнее они будут. Но это значило больше как для Эдвирда Хоусмина, так и для Мичейла. Сам Рейян Мичейл прекрасно понимал, что даже здесь, в Черис, в целом слишком много богатых торговцев и владельцев мануфактур совершенно не считали своих работников за людей.

Оба они с Хоусмином ненавидели такую точку зрения. В действительности, Мичейл был прямым критиком такого рода мышления буквально на протяжении десятилетий, и он почувствовал себя достаточно уверенно от того, что это была одна из причин, по которой король Хааральд пришёл к нему и Хоусмину, когда ему нужно было создать производственную базу для своего нового военно-морского флота.

«А те идиоты, которые пытаются выжать каждую сотую марки из своих рабочих, заслуживают той верности, которую они получают взамен, так как её абсолютно не существует», — подумал он язвительно. — «Забавно, что голод и лояльность, похоже, не идут рука об руку? Но посмотрите на них, когда у них есть доступное жилье и целители, когда для их детей есть доступные школы, когда у них есть заработная плата в карманах, чтобы покупать еду и одежду, и когда все они знают, что вы постоянно ищете мастеров и руководителей среди тех, у кого есть остроумие и честолюбие, чтобы совершенствовать себя с своей работе, и они отплатят вам в сто раз только с чисто эгоистичной точки зрения».

Это был урок, который Эдвирд Хоусмин не собирался забывать даже сейчас, перед лицом кризиса, с которым столкнулось всё королевство. На самом деле он научился этому у Мичейла, и пошёл с этим ещё дальше, по крайней мере, в одном направлении. Хоусмин создал для своих сотрудников инвестиционный пул — который фактически позволил им купить долю собственности в литейных заводах и производственных мастерских, в которых они работали — и работникам каждого из его предприятий также было разрешено выбрать одного цехового старосту, который представлял их интересы на управленческом уровне. Любой староста действительно имел право встретиться непосредственно с Хоусмином, если ситуация была достаточно серьёзной для рабочих, которые избрали его, чтобы потребовать этого.

Вся эта концепция была неслыханным отступлением от правил даже для Черис, пока её не инициировал Хоусмин.

Теперь она фактически распространилась за пределы принадлежащих ему предприятий, и пожилой человек почувствовал сияние почти отцовской гордости, когда он смотрел на растущее скопление производственных мощностей, которое собиралось зацементировать заявку Эдвирда Хоусмина на то, что он в самом ближайшем будущем станет самым богатым человек в Черис.

— Как твоё производство орудий на данный момент? — спросил он через мгновение.

— Не так, как нам это нужно… пока, — ответил Хоусмин. — Это ведь именно то, о чём ты хотел узнать?

— Более или менее, — признался Мичейл.

— На самом деле, учитывая производство здесь и на моих остальных литейных заводах, мы производим чуть более двух сотен штук в месяц, — сказал Хоусмин. Брови Мичейла поднялись, и он молча сжал губы, но молодой человек покачал головой. — Все они, Мичейл — длинные пушки, карронады, полевые единицы, «волки» и прочее. В настоящий момент мы лучше половины всего производства в королевстве. Но, честно говоря, мы не можем увеличить производство бронзовых орудий намного больше, чем мы делаем уже сейчас. У нас просто нет достаточного количества меди и олова. Разумеется, добыча в шахтах растёт быстро, сейчас, когда новый порох доступен не только для артиллерии, но и для взрывных работ, но у нас пока всё ещё остаётся узкое место из-за недостатка металла.

— А что насчёт железных пушек? — спросил Мичейл.

— Тут ситуация намного лучше. — Хоусмин улыбнулся. — Те железные месторождения, которые хотел начать разрабатывать граф Высокой Скалы, пришлись очень кстати, хотя я и не ожидал, что буду ими управлять. Я планировал сдать права в аренду, но оказалось, что намного проще просто нанять опытные горнодобывающие предприятия и заставить их работать на меня. — Он покачал головой. — На самом деле, мы не можем набрать обороты, пока не будут отработаны эти каналы, но, когда они будут отлажены, производство действительно начнёт расти. Конечно, я не мог бы сделать ничего из этого без новых контрактов на артиллерию от Короны.

— Конечно, — согласился Мичейл. В конце концов, он испытал точно то же самое. Его канатные заводы повысили производительность почти на триста процентов, а его текстильные мануфактуры росли даже ещё быстрее.

Новые ко́ттон-джины производили сырое волокно в огромных количествах, а производительность ткацких станков и прядильных машин, усиленных «предложениями» Мерлина Атравеса, стала такой, что могла бы ошеломить кого-то, кто вырос на традиционных методах. Тем не менее новые методы были значительно более опасны для рабочих. Он делал всё, что только мог, чтобы уменьшить эти угрозы, но, чтобы поверить во всё это, нужно было увидеть огромное количество и длину приводных валов и ремней, необходимых для передачи мощности от водяного колеса к новым механизмам. Каждый фут силовой передачи был сломанной или ампутированной конечностью, только и ждущей, чтобы это случилось, а мощные ткацкие станки сами по себе могли нанести неизлечимое увечье любому, кто проявит небрежность хоть на мгновение.

«Ну, Эдвирд и его люди уже много лет занимаются этим. Остальным из нас также нужно научиться справляться с этим», — подумал он.

Несмотря на то, что он признавал правоту этого аргумента, его не радовали мысли о мужчинах и женщинах, которые уже получили травмы, работая с новым оборудованием. По крайней мере, у него и Хоусмина были устоявшиеся пенсионные программы для поддержки работников, которые получили травмы во время работы. И, в отличие от некоторых своих коллег, они даже не рассматривали использование труда детей на новых мануфактурах.

«Это означает, что мы не пострадаем так же сильно, как некоторые другие, когда новые законы Короны о детском труде вступят в силу в следующем году», — подумал он с некоторым несомненным удовлетворением.

Он и Хоусмин напряжённо боролись за то, чтобы они вступили в силу немедленно, и он знал, что Кайлеб именно так и хотел сделать, но совет уговорил его на некоторый адаптационный период.

И какими бы не были недостатки новой технологии, её преимущества были почти невероятными.

Мичейл производил текстиль менее чем за четверть своих расходов, которые он тратил до появления Мерлина, и это даже учитывая все инвестиции в новую технику, что должно было оказать ярко выраженное влияние на его чистую прибыль. Фактически, он и его торговые агенты уже слышали бешеные вопли ярости, исходящие от их конкурентов с материка, поскольку он и остальная часть черисийской текстильной промышленности начали наполнять «их» рынки качественными товарами, цены на которые даже близко не могли приблизиться к ценам на аналогичные местные товары, несмотря на черисийские расходы на доставку.

«Конечно, прямо сейчас мы не экспортируем очень много холста, верно?» — напомнил он сардонически сам себе. Королевский Черисийский Флот покупал каждый клочок парусины, которую он мог производить, и по мере того, как всё больше и больше мощных ткацких станков поступали на производство, превосходство холста, которое он мог предложить, становилось всё более и более очевидным. С учётом его более плотного плетения нитей, этот новый, изготовленный машинным способом холст обеспечивал большую эффективность и долговечность парусов. В сочетании с противостоящей обрастанию ракушками медной обшивкой, большая часть которой всё ещё производилась Хоусмином, это сделало преимущество кораблей Флота в скорости ещё более заметным.

Даже сейчас, спрос намного опережал его способность удовлетворить его. Флот получил первоочерёдное право на новый холст, а это означало, что большая часть торгового флота королевства всё же должна была «работать» со старым холстом, менее плотного плетения. С другой стороны, его производственные возможности росли почти так же быстро, как и у Хоусмина, поэтому вскоре он смог бы начать поставки также и на гражданский рынок. Он с нетерпением ждал этого.

— Как у тебя продвигаются дела с проблемами при производстве железных пушек? — спросил он Хоусмина.

— Вообще-то, у нас и близко не было ничего подобного тому, чего, как я боялся, у нас могло бы быть, — пожал плечами Хоусмин. — Не с чугунными пушками, конечно же. Я не говорю, что с железом так же легко, как с бронзой, но наше оборудование для литья колоколов перепрофилировалось на удивление хорошо. Я также начинаю экспериментировать с ковким железом, но на данный момент это невероятно дорого. При этом используется огромное количество кокса, и время в печи для повторных нагревов ещё больше увеличивает стоимость. А потом нам приходится отбивать шлак от криц и даже с новыми, более тяжёлыми ударными копрами, это занимает невероятное количество времени, что увеличивает расходы ещё выше. Если я смогу найти способ делать всё это более эффективно…

Его голос прервался, когда он задумчиво нахмурился от перспектив, который мог видеть только он. Затем он встряхнулся.

— Я думаю в конечном итоге мы сможем снизить стоимость ковкого железа. По крайней мере, скажем, до величины не более, чем вдвое больше стоимости бронзы, хотя это может быть довольно оптимистичной оценкой. Одновременно, тем не менее, литьё железа будет становиться намного дешевле, чем литьё бронзы, и я думаю, что, когда это случится, у нас почти не будет проблем при производстве пушек из него.

— В этом я поверю тебе на слово, — сказал Мичейл. — В конце концов, производство железа — не моя область.

— Я знаю. — Хоусмин повернулся, чтобы взглянуть в окно, задумчиво нахмурившись. — Знаешь, одна из особенностей Мерлина в процессе работы — это изменение того, как мы все думаем о таких вещах, — сказал он медленно.

— И что это значит? — Тон Мичейла выдавал его согласие, но он всё ещё смотрел на более молодого человека искоса, приподняв одну бровь.

— Я говорил об этом с Ражиром Маклином в Королевском Колледже, — ответил Хоусмин. — Я всегда искал способы, с помощью которых я мог бы быть чуть более продуктивным, чуть более эффективным. Но это всё было… я не знаю. Даже не опыт и ошибка, а просто случай принятия во внимание очевидных возможностей в рамках существующих, разрешённых методов, я полагаю. Теперь же я ловлю себя на мысли, что активно задумываюсь о том, почему одна вещь работает лучше, чем другая. Почему вот этот конкретный метод работает лучше, чем тот? Например, я знаю, что из пудлингового чугуна можно сделать ковкое железо, собирая примеси в шлак, но почему перемешивание железа, которое мы нагреваем в горниле печи, имеет такой эффект? И как нам сделать следующий шаг для производства стали в больших, более пригодных слитках?

— И у тебя есть ответы на твои вопросы? — тихо спросил Мичейл.

— Пока нет… определённо, не на все из них, как минимум! Но иногда я нахожу последствия того, что ты просто думаешь над такими вопросами, немного пугающими. Сегодня мы так много делаем только потому, что это разрешено в соответствии с «Запретами». Что просто почти другой способ сказать: «Потому что мы всегда так это делали». Как использование бронзы, вместо железа, для артиллерии. Конечно, бронза имеет свои собственные преимущества, но никогда не было никаких причин, по которым мы не могли бы использовать железо, если бы мы этого хотели. Мы просто этого не делали.

— Ты сказал, что обсуждал это с Ражиром. Ты случайно не рассказывал свои мысли кому-то ещё? Вроде архиепископа Мейкела?

— Не напрямую, нет. — Хоусмин отвернулся от окна, чтобы посмотреть в лицо своего старого друга и наставника. — Я действительно не думаю, что это необходимо, понимаешь? Архиепископ — очень проницательный человек, Рейян.

— Это правда. — Мичейл кивнул. — С другой стороны, вещи, о которых ты говоришь, вопросы, которые ты задавал себе… Ты понимаешь, как кто-то, подобный Клинтану, мог бы среагировать на то, что ты только что сказал?

— Конечно. Я и не собираюсь никому распространяться об этом. Ты же знаешь, что есть причина, из-за которой мне потребовалось так много времени, чтобы заикнуться о моих мыслях даже тебе! Но, несмотря на всё, что сказал архиепископ, он ясно осознает, что до того, как всё закончится, эта схизма между нами и Храмом в конечном итоге будет чем-то намного большим, чем просто коррупция Совета Викариев. Ты ведь понимаешь это, так ведь?

— Эдвирд, я помню, как в первый день мы сели с сейджином Мерлином, и он начал делиться с нами своими мыслями.

— И это тебя беспокоит? — спросил Хоусмин мягко.

— Иногда, — признался Мичейл. Он посмотрел через окно на дым, жару и бурную активность, затем снова взглянул на Хоусмина.

— Иногда, — повторил он. — В конце концов, я в два раза старше тебя. Это означает, что я намного ближе к тому, чтобы поговорить с Богом и Архангелами, чем ты, но Бог не дал бы нам мозги, чтобы мы могли просто отказаться от их использования. Маклин и Колледж правы насчёт этого, и архиепископ Мейкел прав в том, что мы должны сделать выбор. Мы должны признать, что это то, что Бог ожидает от нас. Именно по этой причине Он дал нам свободу воли — Инквизиция сама говорит об этом. И если я сделал неправильный выбор, то это было только после того, как я старался изо всех сил, чтобы сделать правильный. Мне просто нужно надеяться, что Бог понимает это.

— Вся эта война приведёт к тому, чего Клинтан и его дружки никогда даже не представляли, — сказал Хоусмин.

— На самом деле, это приведёт к тому, чего даже я не могу себе представить, но, по крайней мере, я пытаюсь.

— Конечно, это так. На самом деле, я думаю, что, возможно, есть только два — может, три — человека во всём Королевстве, которые действительно понимают, каким образом мы все связаны, — сказал Мичейл.

— Ой? — Хоусмин криво усмехнулся. — Позволь мне угадать — архиепископ, король и таинственный сейджин Мерлин?

— Конечно, — вернул его улыбку Мичейл.

— Тебе пришло в голову, я полагаю, что, когда наконец наступит день, когда Клинтан откроет для себя всё, чему научил нас Мерлин, он изобличит сейджина как демона?

— Конечно, изобличит. С другой стороны, у меня гораздо более живое уважение к здравомыслию — и, более того, к честности — архиепископа Мейкеля, и он действительно знает Мерлина. В этом случае, когда ты в последний раз слышал, чтобы король Хааральд ошибался в своём суждении о чьём-то характере? — Мичейл покачал головой. — Я доверяю суждениям этих двух людей — и короля Кайлеба, если уж на то пошло — больше, чем суду этой свиньи в Зионе, Эдвирд. И если я ошибаюсь, по крайней мере, я найду себя в лучшей компании в Аду, чем в той, что я был бы на Небесах!

Глаза Хоусмина чуть-чуть распахнулись от откровенной прямолинейности Мичейла. Потом он фыркнул.

— Сделай мне одолжение, Рейян, и не говори ничего подобного кому-нибудь ещё, ладно?

— Я старше тебя, Эдвирд, но я ещё не маразматик.

— Какое облегчение!

— Да уж. — Мичейл сухо усмехнулся, а затем указал подбородком за окно. — Но возвращаясь к моему предыдущему вопросу, ты думаешь железные пушки сработают?

— Ой, я никогда по-настоящему не сомневался в этом. Конечно, они будут тяжелее, чем бронзовые, при том же весе выстрела, но при этом они будут намного дешевле. Не говоря уже о том, что им не придётся конкурировать за ограниченный запас меди.

— То есть, в целом, всё идёт довольно хорошо?

— Ты имеешь в виду, кроме того факта, что на самом деле нам нужно производить пушки, по крайней мере, в два раза быстрее? — ответил Хоусмин со смешком.

— Кроме этого, конечно, — признался Мичейл, криво улыбаясь.

— Я бы не сказал, что они идут «хорошо», — сказал Хоусмин более рассудительно. — Не учитывая того, с чем мы столкнулись. Но я должен сказать, что они идут лучше, чем я когда-либо ожидал, как они могут идти. Самая большая проблема, с точки зрения новой артиллерии, на самом деле — это конкуренция с винтовками. Они на пару не только используют огромное количество железа и стали, но также требуют много столь же квалифицированной рабочей силы. Мы обучаем новых людей так быстро, как только можем, но это всё ещё проблема.

— И как, это удерживает кого-то от переманивания их от тебя, как только они обучаются, правильно?

— По-моему, вокруг твоих предприятий кружили такие же кракены. — Хоусмин усмехнулся.

— Ну, конечно. В конце концов, гораздо дешевле позволить кому-то обучить их, а затем переманить их!

— Я не думаю, что эти предположения сработали так хорошо, как надеялись некоторые из конкурентов.

В голосе Хоусмина прозвучала неоспоримая нотка удовлетворения, почти самодовольства, и Мичейл громко рассмеялся.

— Меня никогда не перестаёт удивлять, насколько глупы некоторые наши многоуважаемые коллеги, — сказал текстильный магнат. — Или, по крайней мере, насколько глупы, как они думают, механики! Они что, думают, что кто-то, способный стать квалифицированным мастеровым, добьётся этого, не имея работающих мозгов? Наши люди знают, что им лучше работать у нас, чем на кого-то другого. Не говоря уже о том, что каждый работающий мужчина и женщина в Черис знает, что мы всегда относились к нашим людям настолько хорошо, как только это возможно. Это не совсем то, как если бы мы проснулись вчера и решили попробовать перемены… в отличие от некоторых других работодателей. Этот идиот Эрайксин на самом деле попытался сманить двух моих мастеров с мануфактуры на Ткацкой Улице на прошлой пятидневке.

Хоусмин фыркнул с суровым презрением. Уиллим Эрайксин вполне мог быть харчонгским аристократом, несмотря на всё беспокойство, которое он когда-либо проявлял в отношении своих рабочих. На самом деле Хоусмин был более чем наполовину готов поспорить, что большинство харчонгцев больше беспокоились о своих крепостных, чем Эрайксин и его род, о своих «теоретически» свободных рабочих.

— Готов поспорить, что это был потрясающий успех, — заметил он.

— Не так, чтобы кто-нибудь заметил. — Мичейл тонко улыбнулся. Затем улыбка превратилась в лёгкую нахмуренность. — Конечно, хотелось бы, чтобы было не так много других, кто разделяет отношение Эрайксина. Особенно к тому способу, как все новые возможности для зарабатывания денег будут играть с их примитивной жадностью. О, — он махнул рукой, когда Хоусмин открыл рот, — я знаю, что он, вероятно, самый худший из всех, но ты не можешь отрицать, что есть много других, которые ощущают в основном тоже самое. Люди, которые работают на них — просто ещё одна статья расходов, а не живые люди, и они собираются сделать всё возможное, чтобы снизить стоимость вместе со всем остальным.

— Они могут думать так сейчас, — ответил Хоусмин, — но я не думаю, что такое отношение приведёт их к тому, что они ожидают. Возможно, я испытываю трудности, подбирая себе квалифицированных рабочих на все рабочие места, которые мне нужны — также как, вероятно, и ты — но это лишь потому, что их просто недостаточно. У нас никогда не было проблем с тем, чтобы убедить людей работать на нас, и Эрайксин не единственный, кто обнаружил, что сманить их от нас намного сложнее, чем они ожидали. Подумай об этом лицемерном мерзавце Кейри! Да и та горстка, которую они смогли сманить, тоже не была нашими лучшими людьми. Учитывая давление, все эти новые нововведения будут использовать запас обученных рабочих, поэтому стоимость труда не собирается делать ничего, кроме как подниматься, как бы сильно они не хотели загнать её обратно вниз. Учитывая бо́льшую производительность на одного работника, относительная стоимость будет снижаться, конечно, но люди, подобные Эрайксину и Кейри, обнаружат, что рабочая сила, которой они так долго злоупотребляли, будет уходить, чтобы работать для таких людей, как ты и я, а не на них.

— Надеюсь, ты прав, и не только из-за нашей чистой прибыли, — сказал Мичейл.

— Ты тот, кто научил меня проявлять дальновидность… да, и тот, кто научил меня никогда не забывать, что только потому, что человек может быть беднее меня, он не менее человек, с не меньшим правом на чувство собственного достоинства. — Выражение лица Хоусмина было необычайно серьёзно, когда он встретил взгляд Мичейла. — Надеюсь, я никогда не забуду этот урок, Мичейл. Потому что, если я это сделаю, я не думаю, что мне понравится тот человек, в которого я превращусь, так как мне нравится тот, которым я являюсь сейчас.

Мичейл открыл было рот, затем легко покачал головой и сжал плечо Хоусмина. Текстильный магнат потерял обоих своих сыновей почти двадцать лет назад, когда галеон, на котором они отправились в плаванье, исчез в море со всей командой. Во многих отношениях Хоусмин заполнил щемящую пустоту, которую их смерть оставила в жизни Райяна Мичейла. Он стал фактически вторым отцом для юных внуков Мичейла, его жена стала приёмной тётей, а трое из этих внуков были в настоящее время работниками Хоусмина, изучая торговлю скобяными изделиями. Сейчас, оглядываясь назад, Мичейл не мог придумать ни одного человека, который стал бы лучшим наставником для них.

— Ну, это всё очень поучительно, конечно, — сказал он затем с преднамеренной лёгкостью. — Но моя официальная причина для посещения тебя — это то, что нам нужно точно обсудить, как мы хотим справиться с резким ухудшением управления на этой новой верфи в Теллесберге.

— Тебе уже удалось сколотить партнёрство? — Брови Хоусмина приподнялись от удивления, и Мичейл кивнул.

— Объявление Железного Холма о том, что Корона будет гарантировать сорок процентов первоначальных инвестиций, сделало своё дело — сказал он.

— И взамен на эти сорок процентов, что именно получает Кайлеб? — Несмотря на его несомненный патриотизм, вопрос Хоусмина прозвучал более чем скептически.

— Очевидно, Флот получает первоочередное право на строительные доки, — спокойно ответил Мичейл. — И я уверен, что мы окажемся под давлением, чтобы дать Железному Холму цены с «семейной скидкой». С другой стороны, соглашение специально призывает нас выкупить проценты Короны. Так что через три-четыре года — по моей оценке, пять, самое большее — мы получим полную собственность, чистую и свободную.

— Что же, это лучше, чем я думал. — Хоусмин задумчиво потёр подбородок, после чего кивнул. — Это звучит достаточно справедливо для меня. Имей в виду, я хочу посмотреть на предлагаемые соглашения в письменной форме!

— Меньшего я и не ожидал. — Мичейл улыбнулся. — Вот почему я просто случайно привёз с собой проект соглашения.

— Вот так вот «просто случайно»?

— Как ты знаешь, я всегда был сторонником убийства как можно большего количества виверн с помощью одного камня, — ответил Мичейл. — И, говоря об одиноких камнях, одна из неофициальных причин моего визита — напомнить тебе, что день рождения Стивина в ближайшую пятидневку, и что Аликс и Милдрид ожидают тебя на обед.

— Что? Следующая пятидневка? — Хоусмин моргнул. — Конечно, нет! У него не было дня рождения?

— Тот факт, что ты можешь задать такой вопрос, является признаком того, что ты уже не так молод, как себя считаешь, — сказал Мичейл. — Да, в ближайшую пятидневку. Кстати, ему будет одиннадцать.

— Ну почему же ты не сказал мне это сразу? Это гораздо важнее, чем любые ничтожные заботы, связанные с производством артиллерии! Сколько, по-твоему, у меня крестников? И это совсем не так, как будто у тебя есть неограниченный запас правнуков, так ведь?

— Нет. — Мичейл покачал головой с небольшой улыбкой. — Итак, должен ли я сказать Милдриду, что ты будешь там? 

— Я всё ещё считаю, что мы должны направиться в Эрейстор, — проворчал Тадейо Мантейл, когда галеон «Южный ветер» оставил затянутые дымом небеса над городишком Хант за кормой.

Это потребовало большой самодисциплины, однако сэр Стив Уолкир сумел удержаться, не закатить глаза и не начать читать молитвы, дарующие терпение. То, что он, по крайней мере, заставил Мантейла наконец согласиться с тем, что пора бы уже двигаться хоть куда-нибудь, вместо того чтобы бить баклуши в Ханте, дожидаясь, пока у Кайлеба найдётся время, чтобы оторвать ему голову, помогло. Во всяком случае, пока.

— Во-первых, — сказал он терпеливо, — капитан не очень заинтересован в попытке проскочить через блокаду в любой из изумрудских портов. Во-вторых, пройдёт не так уж много времени, прежде чем Кайлеб и Остров Замка́ решаться вторгнуться в Изумруд. Ты действительно хочешь там быть, когда они это сделают?

— Я не уверен, что его драгоценное вторжение в Изумруд пройдёт так гладко, — ответил Мантейл едва ли не обижено. — Армия Нармана намного более лояльна, чем те вероломные ублюдки, которые были у меня.

— Мне всё равно, насколько лояльны его войска, особенно в долгосрочной перспективе, — сказал Уолкир. — Их недостаточно, а войска Кайлеба ещё более лояльны к нему, и я сильно подозреваю, что у черисийской морской пехоты припасено для Нармана несколько собственных сюрпризов. Почему-то мне кажется маловероятным, что все новые игрушки достались флоту Хааральда.

Мантейл злобно фыркнул, но, по крайней мере, он не возражал, и Уолкир пожал плечами.

— Как я и говорил всё это время, Тадейо. Есть очень мало людей, чьи головы Кайлеб хочет больше, чем твою. Куда бы ты не пошёл, это должно быть место, куда он в ближайшее время вряд ли дотянется. Изумруд под это описание точно не подходит, и я также не думаю, что тоже самое можно будет долго говорить о Корисанде. Так что остаётся только материк. А если нам всё равно придётся ехать на материк, Зион — единственное логичное место назначения.

— Да знаю я, знаю! Ты, безусловно, достаточно часто и убедительно объяснял мне свои рассуждения.

Челюсти Мантейла сжались, когда он снова взглянул на город, который, как он когда-то думал, будет его до конца жизни. — «Это и было настоящим корнем проблемы», — подумал Уолкир. — «Мало того, что Мантейл был в ярости из-за того, что приз вырвали у него из рук, но он был настолько уверен в будущем, что не подумал о том, что может случиться, если Черис на самом деле победит альянс, который сколотила «Группа Четырёх».

«И я не собираюсь рассказывать ему о тех мерах предосторожности, что я, конечно, сделал», — сказал он сам себе ещё раз.

— Ну, мне трудно представить кого-нибудь, кого Канцлер и Великий Инквизитор будут счастливы увидеть больше, чем тебя, — сказал он вместо этого. — Доказательства того, что не все дворяне Кайлеба поддерживают его богохульство, будут только приветствоваться, и я уверен, что они будут готовы поддержать твои усилия по освобождению Ханта так скоро, как только смогут.

Мантейл снова фыркнул, но его лицо чуть просветлело. Несмотря на его агрессивное настроение, он не был невосприимчив к мысли о том, что казна Храма была достаточно глубока, чтобы поддержать его в том виде, к которому он привык. Предполагая, конечно, что он сможет стать для них достаточно ценной номинальной фигурой.

— Ну что же, — сказал он наконец, отворачиваясь от удаляющейся панорамы его бывшей столицы с определённой категоричностью, — я, конечно, не могу с этим поспорить. И правда заключается в том, — продолжил он с видом человека, вздохнувшим полной грудью, — что я должен был услышать тебя намного раньше.

«По крайней мере в этом, ты прав», — кисло подумал Уолкир.

— Достаточно нелегко убедить себя забыть о потерях, — сказал он вслух. — Я знаю это, и это особенно верно, если кто-то работал так же долго и тяжело, как это делал ты в Ханте. Но сейчас ты должен сосредоточиться на том, что когда-нибудь вернёшься. И тебе стоит подумать и об этом тоже. Я уверен, что ты будешь первым черисийским дворянином, который достигнет Зиона, первым родным сыном, кто предложит свой меч для службы Матери-Церкви. Когда, наконец, придёт время заменить всех этих предателей и еретиков-дворян, которые решили поставить на Кайлеба и Стейнейра, ты вполне можешь обнаружить себя самым подходящим из всех доступных кандидатов. Если так будет, то Хант — это далеко не всё, что ты получишь в качестве компенсации и щедро заслуженной награды за свои потери и свою лояльность.

Мантейл ещё раз кивнул, с выражением истинно благородной решимости.

— Ты прав, Стив. Ты прав. — Он протянул руку и сжав его плечо, постоял так несколько секунд, а затем выдохнул.

— Ты прав, — повторил он, — и я обещаю, что не забуду этого, если когда-нибудь наступит время, и я буду в состоянии вознаградить тебя должным образом. А пока что, думаю, я спущусь вниз. Сейчас, — улыбнулся он мрачновато, — пейзаж меня почему-то не очень радует.

— Чёрт побери этого бесхребетного ублюдка! — сплюнул Милц Хэлком, наблюдая, как топсели «Южного ветра» скрываются в тёмно-синих водах залива.

Он стоял у верхнего окна «Серого Корабля», не слишком процветающей таверны на окраине городка Хант. Её расположение и общий обветшалый вид совсем не способствовал увеличению торговли. Но по крайней мере она была в стороне от стрельбы, которую он слышал, что означало, что последние наёмники Тадейо Мантейла пытаются покинуть город. Это было самое мягкое, что он мог сказать про это… и, в данный момент, он не мог сказать ничего больше о своём государстве, если он хотел быть честным. Очень немногие люди узнали бы в нём могущественного епископа Милца, если бы увидели его. Его пышная, тщательно подстриженная борода исчезла, яркое серебро его висков было замазано краской, а простая одежда, что сменила изысканно скроенную рясу, больше подошла бы лишь умеренно преуспевающему фермеру или, может быть, мелкому торговцу.

— Конечно, мы уже как пятидневку знаем, что это должно было произойти, — заметил гораздо более молодой человек, стоящий рядом с ним. Отец Алвин Шумей походил на личного помощника епископа Бухты Маргарет ещё меньше, чем Хэлком на епископа. — С самого начала было очевидно, что единственный, кому хранил верность Мантейл — это он сам.

— И это должно заставить меня чувствовать себя лучше? — зарычал Хэлком. Он оттолкнулся от окна, повернувшись спиной к убегающему галеону, и уставился на Шумея.

— Не «лучше», милорд. — Шумей действительно смог улыбнуться. — Но Писание напоминает нам, что лучше смотреть правде прямо в глаза, чем тешить себя иллюзиями, даже во имя Господа.

Хэлком на мгновение взглянул на него, после чего плечи взбешённого маленького епископа чуть расслабились, и он изобразил гримасу, в которой был отдалённый намёк на ответную улыбку.

— Да, это действительно так, — признал он. — И я полагаю, что мне нужно постоянно напоминать себе, что избавление от заблуждений — это то, что получается у тебя лучше всего, даже если это делает тебя невыносимым молодым выскочкой.

— Я стараюсь милорд. Выполнять полезное дело, я имел в виду… а не быть невыносимым.

— Я знаю, Алвин. — Хэлком легонько похлопал его по плечу, затем глубоко вздохнул, пытаясь отвлечь свои мысли от гнева и прийти в более продуктивное состояние.

— То, что Мантейл наконец-то окончательно решился и сбежал, немного упростит наши собственный планы, — сказал он. — Заметь, я не сказал, что улучшит, только упростит.

— Простите меня, милорд, но, боюсь, я не понимаю, как в эти дни что-то может быть «просто».

— Проще — не тоже самое, что просто, — обнажил зубы в короткой усмешке Хэлком, — С другой стороны, больше не нужно думать о том, что если Мантейл не думает стоять и сражаться, то и мы тоже не можем. Не здесь и не сейчас.

Глаза Шумея чуть расширились от удивления. Упорство Хэлкома в том, что они могли бы каким-то образом построить крепость для истинной Церкви, здесь, в своей епархии, было твёрдо как камень. Зажигательные проповеди, которые он проповедовал в соборе Ханта, были сосредоточены одновременно на их ответственности и способности сделать это.

— О, не смотри так удивлённо, — почти выругался Хэлком. — Надежды удержать Кайлеба и этого проклятого предателя Стейнейра никогда и не было. Если бы я хоть раз признался в этом, думаю, Мантейл исчез бы ещё раньше. И хотя никакой надежды не было, всё равно был хотя бы шанс… пока Мантейл не сбежал. Но как ты сам только что отметил, нет смысла обманывать себя, когда реальность бьёт нас по лицу. Ни у кого другого из дворян в епархии нет хребта, чтобы встать против Кайлеба, даже если… хотя бы предположить, что хоть кто-то хотел бы это сделать. А, по чести говоря, большинство из них и не хотят. В этом отношении, по крайней мере, две трети из них, скорее всего согласны с ним, чёртовы ублюдки. По крайней мере, они выберут лёгкий путь и дадут ему всё, что он захочет. Вероятно, они полагают, что если — когда — Мать-Церковь, в конце концов, разобьёт его, они смогут заявить, что они пошли на это под давлением форс-мажорных обстоятельств, несмотря на их глубокое и сердечное неприятие его отступничества. Мантейл был единственным из них, кто не мог достичь компромисса с Кайлебом, даже если бы он хотел… предполагая, что кто-нибудь каким-то образом смог бы прибавить ему мужества, чтобы стоять и сражаться. Вот настоящая причина, почему мы с тобой стоим на якоре здесь в Ханте, после битвы в заливе Даркос.

— Я… понимаю, милорд, — медленно сказал Шумей, обнаружив, что его мозг, в свете признания Хэлкома, переосмысливает события последних нескольких месяцев, и что епископ говорил о них в это время.

— Не пойми меня неправильно, Алвин, — лицо Хэлкома снова ожесточилось, на этот раз в суровой решимости. — В моих мыслях нет сомнений, как нет сомнений и в моём сердце относительно того, чего от нас ожидают Господь, Лангхорн и Мать-Церковь. Вопрос только в том, каким образом мы будем решать эти задачи. Очевидно, что уход… Мантейла убедительно говорит о том, что создание любого центра открытого сопротивления этой проклятой «Церкви Черис», здесь, рядом с Бухтой Маргарет не лучший способ добиться этого. Таким образом проблема в том, что мы будем делать дальше.

— И могу я предположить, что у вас есть ответ, милорд?

— Я раздумывал о том, чтобы сбежать в Изумруд, — признался Хэлком. — Я уверен, что мы были бы полезны в Изумруде для Епископа-Исполнителя Уиллиса, и, вероятно, можно было бы рассчитывать на то, что он даст нам убежище. Но, в последние несколько дней, я пришёл к выводу, что и Изумруд для нас тоже не лучшее место.

— Могу я спросить почему, милорд?

— На то есть две причины. Во-первых, я не очень верю, что Епископ-Исполнитель будет в состоянии дать кому-либо убежище надолго, — поморщился Хэлком. — Этот малодушный червяк Уолкир, был прав по крайней мере в том, что Нарман не сможет долго удерживать Кайлеба. Хуже того, я очень сильно опасаюсь, что Нарман вынашивал свои собственные планы, которые беспокоят Матерь-Церковь.

— Воистину нет, милорд!

— А почему он не должен? — фыркнул Хэлком. — Конечно же не потому, что, как ты думаешь, у него есть моральный стержень, где-то глубоко внутри, который помешает ему увидеть те же возможности, которые, очевидно, увидел Кайлеб! Я всегда подозревал, что Нарман был намного умнее, чем он казался, чтобы побудить своих врагов поверить в это. К сожалению, это не обязательно тоже самое, что принципиальность, а умный человек без принципов опасен. Весьма опасен.

— Если Нарман надеется достичь какого-то компромисса с Кайлебом, как бы маловероятно это не было, он должен понять, что Кайлеб и Стейнейр потребуют от него присоединиться к их открытому неповиновению Матери-Церкви. А если он осведомлён об этом в достаточной мере, то он должен иметь план… нейтрализующий всё, что Епископ-Исполнитель Уиллис может попытаться сделать, чтобы остановить его. И, честно говоря, тот факт, что в последних письмах Епископа-Исполнителя ко мне ничего подобного не утверждалось, беспокоит меня ещё больше. При всём моём уважении к Епископу-Исполнителю и всей его самоуверенности, что-то подсказывает мне, что Нарману удалось полностью скрыть свои приготовления от его взгляда. Что означает, что они, вероятно, преуспеют, по крайней мере, в краткосрочной перспективе.

Шумей с ужасом посмотрел на своего начальника, и Хэлком успокаивающе положил ему руку на плечо.

— Не делай ошибки, думая, что Кайлеб и Стейнейр одиноки в своём безумии, Алвин, — сказал он мягко. — Посмотри, как быстро и со сколь малым неприятием всё Королевство последовало их кощунственному примеру. Я не говорю, что гниль распространилась также широко и глубоко в Изумруде, как в Черис, но Черисийское Море и Изумрудный Плёс недостаточно широки, чтобы предотвратить попадание яда в Изумруд. А Нарман — ещё больший раб мирских амбиций, чем Кайлеб. Чтобы не случилось, он не упустит сослепу возможность самому стать владыкой Церкви в Изумруде. Когда ты добавишь это к тому давлению, под которым он будет находиться от Кайлеба и Черис, как ты можешь ожидать чего-либо, кроме того, что он нанесёт удар по законной власти Матери-Церкви, когда подвернётся благоприятный момент?

— Но если это так, милорд, — сказал Шумей, — то, на что мы можем надеяться?

— У нас есть нечто гораздо большее, чем просто надежда, Алвин. Сам Господь на нашей стороне. Или, точнее, мы на Его стороне. Чтобы не случилось, в ближайшее время, окончательная победа будет за Ним. Любой другой исход невозможен, пока есть люди, которые признают свою ответственность перед Ним и Его Церковью.

Шумей смотрел на Хэлкома несколько секунд. Затем он закивал головой — сначала медленно, а затем всё сильнее, с большей уверенностью.

— Конечно, вы правы, милорд. Что возвращает нас обратно к вопросу, что именно мы будем делать, поскольку отступление в Изумруд кажется гораздо менее привлекательным, чем до вашего объяснения. Должны ли мы последовать за Мантейлом в Зион?

— Нет, — покачал головой Хэлком. — Я очень много думал об этом. Фактически, эти раздумья и подвели меня ко второй причине, из-за которой я решил, почему Изумруд не будет для нас лучшим местом. Мы должны быть там, Алвин, где Бог может использовать нас наилучшим образом, а это прямо здесь, в Черис. Есть люди, которые будут нуждаться в нас в Королевстве, даже — или, возможно, особенно — в самом Теллесберге. Те люди, которых Кайлеб и выкормыши Стейнейра заклеймили как «Храмовых Лоялистов». Этих людей мы должны найти. Им понадобится вся поддержка, которые они готовы принять, и всё руководство, которое они смогут найти. Более того, они остаются истинными детьми Бога в Черис, и как хорошая паства, они нуждаются — и заслуживают — пастырей, достойных их верности и веры.

Шумей снова кивнул, и Хэлком поднял руку в предупреждающем жесте.

— Не заблуждайся, Алвин. Это очередной бой в страшной войне между Лангхорном и Шань-вэй. В действительности, никто из нас не ожидал, что он снова вспыхнет так открыто, не при нашей жизни, но если это случилось с нами, а мы отступимся, то это будет неудачей нашей веры. Как были мученики, даже среди самих Архангелов, в первой войне с Шань-вэй, так будут мученики и в этой. Когда мы отправимся в Теллесберг, вместо того чтобы плыть в Зион, мы шагнём прямо в пасть дракона, и вполне возможно, что его челюсти сомкнутся за нами.

— Я понимаю, милорд, — спокойно встретил взгляд епископа Шумей. — И, даже ради Господа, я не жажду умереть более, чем любой другой человек. Если это то, чего требуют от нас Божий замысел и Мать-Церковь, то может ли хоть кто-нибудь из людей достичь лучшего конца? 

Тонкий аромат духов витал в воздухе, распространяясь по роскошно украшенным и обставленным апартаментам. Висящий на потолке вентилятор, приводимый в действие слугой в подвале, который терпеливо и безостановочно вертел приводную ручку на дальнем конце шкивов и валов, вращался почти беззвучно. Улица снаружи — хороша замощенная, безупречно выметаемая и отмываемая каждый день, была широким проспектом, проходящим перед дорогими, и безупречно содержащимися, домами. Птицы и мягко свистящие виверны сидели на декоративных грушевых деревьях, образующих широкие островки зелени расположенные по центру улицы, или трепетали вокруг оросителей, установленных жителями этих дорогостоящих резиденций.

Большинство из этих резиденций были зионскими городскими особняками второстепенных ветвей великих династий Церкви.

Хотя этот квартал определённо входил в число фешенебельных, он был достаточно далёк от Храма, чтобы быть исключительно «респектабельным» местом жительства, и более чем несколько особняков перешли в другие руки либо из-за того, что состояние первоначальных владельцев улучшилось достаточно, чтобы они переместились в более стильные кварталы в другом месте, либо потому, что их состояние сократилось настолько, что они были вынуждены их продать.

Вот так эта отдельно взятая резиденция много лет назад перешла во владение мадам Анжелик Фонда.

Были в квартале такие клеветники, которые считали присутствие мадам Анжелик неприемлемым, но их было мало, и, как правило, они держали своё мнение при себе, потому что у мадам Анжелик были друзья. Влиятельные друзья, многие из которых остались… клиентами, даже сегодня.

Тем не менее, также она понимала добродетель благоразумия, и её учреждение, вместе с услугами её восхитительно прекрасных и хорошо обученных молодых девушек, предлагало такое же благоразумие своей клиентуре. Даже те, кто сожалел о её присутствии среди них, понимали, что такие учреждения, как её, были необходимой и неизбежной частью Зиона, и, в отличие от некоторых более захудалых учреждений, мадам Анжелик, по крайней мере, не допускала никаких азартных игр или пьяных потасовок. В конце концов, её клиенты происходили только из высших эшелонов иерархии Церкви.

Она была, практически несомненно, одной из самых богатых женщин во всём городе. На самом деле, она могла быть самой богатой женщиной с точки зрения её личного богатства, нежели её положения в одной из великих семейств Церкви. Ходили настойчивые слухи, что до того, как она выбрала своё призвание и изменила своё имя, она могла являться членом одной из этих семей, хотя никто в это не верил. Или не был готов признать это, даже если бы они поверили в это.

В сорок пять лет, дни, когда она работала сама, остались позади, хотя она сохранила стройную фигуру и большую часть восхитительной красоты, которая сделала её настолько успешной, прежде чем она перешла на руководящие должности. С другой стороны, её феноменальный успех зависел не только от физической красоты или неуёмной энергии в спальне, хотя она обладала этими качествами в изобилии. Что более важно, тем не менее, Анжелик Фонда также обладала острым, проницательным умом, состоящим в браке с тонким чувством юмора, обострённой наблюдательностью, искренним чувством сострадания и умением держать себя в любой дискуссии, независимо от темы, с остроумием и обаянием.

На протяжении многих лет многие одинокие епископы, архиепископы или даже викарии пользовались её изысканным обществом. Если бы она была из тех женщин, что склонны по-дилетантски заниматься политикой, многие и разнообразные тайны Церкви, которые были ей доверены в те годы, стали бы разрушительным оружием. Однако, это было опасной игрой, а некая мадам Анжелик была слишком мудрой, чтобы играть в неё.

«Кроме того», — подумала она, задумчиво глядя на тихий район за окном, — «она имела лучшее применение для большинства этих секретов».

— Вы посылали за мной, мадам?

Она отвернулась от окна, грациозно шелестя тонкими юбками и шелестя шелком по атласной коже.

Несмотря на свой возраст, она продолжала источать ауру чувственности, зрелое ощущение её собственной страстной природы, с которой не смогла бы тягаться ни одна юная девушка. Она казалась неспособной двигаться с отсутствием изящества, даже если бы хотела, и мерцание того, что могло быть завистью, отразилось в глазах просто одетой служанки в дверях.

— Да, Эйлиса, — сказала мадам Анжелик. — Пожалуйста, входи.

Вежливость Анжелик, даже с её слугами, была естественной и инстинктивной, но не было никаких вопросов, кто был госпожой, а кто служанкой. Эйлиса повиновалась вежливой команде, неся свою швейную сумку, и закрыла за собой дверь.

— Боюсь, что у меня есть несколько мелких вещиц для починки, — сказала Анжелик, слегка повысив голос, когда дверь закрылась.

— Конечно, мадам.

Дверь защёлкнулась, и выражение лица мадам Анжелик изменилось. Спокойная, утончённая атмосфера превосходства исчезла, а её выразительные глаза, казалось, стали глубже и темнее, когда она протянула руки. Эйлиса мгновение смотрела на неё, а затем её губы напряглись.

— Да, — тихо сказала Анжелик, беря руки другой женщины в свои и крепко сжимая их. — Это подтвердилось. Послезавтра, через час после рассвета.

Эйлиса глубоко вдохнула и её руки сжали руки Анжелик в ответ.

— Мы знали, что это должно было произойти, — тихо сказала она, и её голос изменился. Акцент слуг из низшего класса растворился в ясной, почти певучей манере произношения одного из самых эксклюзивных пансионов для благородных девиц в Храмовых Землях, а некоторые неподдающиеся объяснению изменения в осанке подчеркнули это изменение.

— Я продолжала надеяться, — ответила Анжелик, глаза её блестели. — Конечно, кто-нибудь мог бы добиться помилования для него!

— Кто? — Взгляд Эйлисы был твёрже и суше, чем у Анжелик, но в нём также было и больше гнева. — Круг не смог. Что бы я там не хотела, я всегда знала, что и как произойдёт. А уж если они не смогли, то кто бы ещё осмелился? Вся его семья — даже его собственный брат! — проголосовала за подтверждение приговора или отмежевалась «от затянувшихся уз привязанности» между ними. — Она выглядела так, словно хотела плюнуть на блестящий деревянный пол комнаты. — Трусы. Каждый из них трус!

Анжелик на мгновенье крепче сжала свои руки, а затем разжала их, чтобы обнять её одной рукой.

— Это всё Великий Инквизитор, — сказала она. — Никто из них не осмелился бросить ему вызов, особенно после того, что сделали черисийцы с флотом вторжения… и после того, как Кайлеб назвал Стейнейра его преемником, а Стейнейр отправил это ужасное письмо Великому Викарию. Весь Совет испуган, хотят они это признавать или нет, а Клинтан решил накормить их кровью, которой они жаждут.

— Не ищи им оправданий, Анжелик, — тихо сказала Эйлиса. — И даже не думай извиняться за него.

— Он никогда не был плохим человеком, — сказала Анжелик.

— Нет, он не был плохим, всего лишь порочным. — Эйлиса сделала ещё один глубокий вдох, и её нижняя губа мгновенно задрожала. Затем она почти судорожно дёрнулась. — Они все испорчены, и поэтому никто из них не встал, чтобы защитить его. В Писании говорится, что все люди пожинают то, что они посеяли, а он никогда не сеял ничего достаточного крепкого, чтобы выстоять перед лицом такой бури.

— Нет, — грустно согласилась Анжелик, затем расправила плечи, и, подойдя к сиденью под окном, вытянулась вдоль него, откинувшись на мягкий подлокотник на одном конце, где она снова могла посмотреть на успокаивающее спокойствие улицы.

Эйлиса последовала за ней и слегка улыбнулась, когда увидела три развешенных платья, готовых к штопке. Если она не очень ошиблась в своих предположениях, Анжелик сознательно разорвала как минимум два из них, но это было характерно для неё. Когда она вызывала белошвейку для починки порванной одежды, одежда, о которой шла речь, была порвана… однако, это было сделано должным образом.

Эйлиса открыла свою сумку и начала доставать иголки, нитки, ножницы и напёрстки… которые все, кроме ниток, как криво заметила она, были сделаны в Черис. Одной из вещей, которые вдохновили Анжелик предложить ей нынешнюю роль, было то, что на самом деле она была необычайно искусной белошвейкой. Конечно, это было потому, что это было увлечение богатой женщины, а не потому, что это было источником средств к существованию слуги.

Эйлиса села в гораздо более скромное, но всё-таки удобное кресло и начала работать над первым из нарядов, а Анжелик продолжала задумчиво глазеть в окно. Несколько минут прошло в безмолвии, прежде чем Анжелик пошевелилась и повернула голову, подпирая подбородок поднятой ладонью, когда она рассматривала Эйлису.

— Ты собираешься рассказать мальчикам? — тихо спросила она, и иголка Эйлисы замерла на мгновение. Она посмотрела на неё, кусая губу, затем покачала головой.

— Нет. Нет, пока нет. — Её ноздри раздулись, и она снова начала накладывать аккуратные, безупречные стежки. — Конечно, они должны будут узнать. А Тимити, я думаю, уже подозревает, что происходит. Но я не хочу рисковать, рассказывая им об этом, до тех пор, пока они не окажутся в каком-то безопасном месте. Или, по крайней мере, — она улыбнулась горькой, вялой улыбкой, — в каком-то более безопасном.

— Я могла бы посадить тебя завтра на корабль. — Заявление Анжелик звучало робко, но Эйлиса снова покачала головой.

— Нет. — Её голос стал суровее. — По многим причинам это был не настоящий брак, но он мой муж. И под конец своей жизни, я думаю, может быть он всё-таки нашёл в себе хотя бы следы мужчины, который, как я всегда знала, был спрятан где-то внутри него. — Она посмотрела на Анжелик, и её глаза наконец наполнились слезами. — Я не покину этого мужчину, если он наконец найдёт его.

— Это будет ужасно, — предупредила Анжелик. — Ты знаешь это.

— Да, я знаю. Но я хочу это запомнить. — Лицо Эйлисы ожесточилось. — Я хочу иметь возможность рассказать им, как это было, что они сделали с ним «во имя Божье». — Последние два слова сочились кислотой, и Анжелик кивнула.

— Что ж, если это то, чего ты хочешь, — сказала она мягко.

— Я хочу иметь возможность рассказать им, — повторила Эйлиса.

Анжелик только смотрела на неё несколько секунд, затем улыбнулась со странной смесью любви, печали… и воспоминаний.

— Очень жаль, что он никогда не знал, — сказала она. Эйлиса посмотрела на неё, словно озадаченная явной сменой темы.

— Не знал что?

— Не знал о нас. Не знал о том, как долго мы знакомы друг с другом, что мы продолжали надеяться увидеть в нём. Было так трудно не взять его за сутану и не попытаться встряхнуть в нём хоть какие-то чувства!

— Мы не могли рисковать. Ладно, ты не могла. — Эйлиса вздохнула. — Возможно, я могла бы. Возможно, мне следовало бы сделать это, но он всегда был слишком занят игрой. Он никогда не слышал меня, когда я подкидывала подсказку, никогда не понимал намёков. Они просто проходили мимо него, а я боялась быть слишком недвусмысленной. И, — настала её очередь печально улыбнуться, — я всегда думала, что всё ещё будет время. Я никогда не думала, что для него всё может кончиться вот так.

— Также, как и я, — сказала Анжелик, и опять откинулась на спинку кресла, сложив руки на коленях.

— Я буду скучать по твоим письмам, — сказала она.

— Лизбет займёт моё место, — сказала Эйлиса. — У неё уйдёт несколько месяцев, чтобы урегулировать на местах все договорённости о доставке, но она знает, что делать.

— Я говорила не об этом. — Анжелик криво усмехнулась. — Я говорила о твоих письмах. Ты знаешь, довольно многие в действительности используют моё прошлое против меня. Те, кто знает о нём хоть что-то. Ты никогда этого не делала.

— Конечно, не делала. — Эйлиса мягко, тихонько рассмеялась. — Я знаю тебя с тех пор, как тебе было меньше года, Анжелик! И твоё «прошлое» — это то, что сделало тебя такой успешной.

— Но иногда казалось так странно обсуждать его с тобой, — задумчиво сказала Анжелик.

— Да, казалось. Иногда. — Эйлиса склонилась обратно к своим стежкам. — Во многом ты была его женой больше, чем была я когда-либо. После рождения мальчиков, ты, несомненно, виделась с ним чаще, чем я.

— Тебя это возмущает? — Голос Анжелик был тихим. — Я никогда не осмеливалась спросить тебя об этом, ты же знаешь.

— Я возмущалась тем, что властные игры, в которые он играл здесь, в Зионе, были для него важнее, чем его семья, — ответила Эйлиса, не поднимая взгляда от своей работы. — Я возмущалась тем фактом, что он искал своё утешение в борделях. Но это был его мир, мир, в котором он родился. В этом не виновата ни ты, ни твоя работа, и я никогда не обижалась на тебя.

— Я рада, — сказала Анжелик мягко. — Я рада, Адора. 

Капитан сэр Данкин Аэрли стоял на шканцах КЕВ «Судьба», заложив руки за спину, и наслаждался свежим предрассветным воздухом бухты Маргарет. Небо на востоке, за тёмной, всё ещё почти не видимой массой Земли Маргарет, окрашивалось в розовый и бледно-золотой, а тонкие вытянутые облака были похожи на высокий, синий дым на фоне неуклонно бледнеющего неба. Всё ещё была видна луна, выглядывающая из-за края западного горизонта, но звёзды почти исчезли, и ветер придавал «Судьбе» скорость в пять или шесть узлов, при всех поднятых парусах.

Аэрли гордился своим назначением. Галеон, которым Аэрли командовал меньше пяти пятидневок, нёс пятьдесят четыре пушки и был одним из самых мощных военных кораблей в мире. Его предыдущий корабль, галера «Королева Жессика», отличился во время битвы в заливе Даркос, и «Судьба» была его наградой. Несмотря на его результативность в том бою, он подозревал, что корабль достался бы кому-нибудь другому, если бы он не провёл до этого два с половиной года на торговом галеоне. В конце концов, офицеры флота с опытом походов на судах с прямым парусным вооружением встречались не так уж и часто.

«Так Аллайну и надо», — подумал он самодовольно. Его старший брат думал, что выход в трёхгодичную отставку для принятия под командование торговца будет поцелуем смерти для его карьеры военного моряка, но он ошибся. — «Я говорил ему, что опыт торговца будет полезен для Верховного Адмирала, потому что даёт мне «всесторонний взгляд на вещи», которому он всегда так рад. Хотя, конечно, должен признать, я не ожидал, что это будут так хорошо выглядеть, именно из-за тех причин, которые к этому привели. Кто бы мог подумать, что галеоны сделают галеры устаревшими?»

Его брат, конечно, не ожидал такого… и поэтому Аллайну пришлось вернуться в училище, учиться управлять галеонами, в то время как Данкин получил «Судьбу». Он старался не злорадствовать слишком сильно, когда сталкивался с любимым братом. Он действительно старался!

Губы сэра Данкина дрогнули от этой мысли, и он втянул в себя огромный глоток свежего воздуха, удивляясь, как чудесен был мир этим прекрасным утром.

Корабельная рында отбила склянки, отмеряя, что прошло ещё полчаса, и сэр Данкин снова обернулся посмотреть на разгорающийся рассвет. Земля ближе к порту, всё ещё окутанная синеватой тенью, начинала становиться всё более заметной, когда солнце начало подниматься над гранью мира. Прошло совсем немного времени, прежде чем Аэрли начал различать детали, и он почувствовал что-то похожее на сожаление. Пройдёт час, и его тихие шканцы будут оккупированы людьми, а через несколько часов после этого, «Судьба» снова станет заложницей земли и её якоря.

И останется таковой в течении следующих трёх пятидневок… или даже дольше, если окажется, что пассажиру Аэрли потребуются услуги его корабля или его морских пехотинцев.

«Не будь глупцом», — сказал он строго сам себе. — «Как ты знаешь, это вовсе не твой корабль. Король Кайлеб любезно одолжил его тебе, и даже платит за то, чтобы ты командовал им, но взамен ожидает, что ты будешь изредка выполнять для него странные поручения. Возможно, кажущимися тебе неразумными, но какие уж есть».

Он снова улыбнулся, а затем повернулся, чтобы посмотреть на вахтенного гардемарина, стоящего у выбленок правого борта, чтобы дать своему капитану возможность побыть одному на наветренной стороне палубы.

— Мастер Аплин-Армак! — позвал он.

— Да, сэр?

Гардемарин бросился по настилу палубы почти рысью, и Аэрли подавил желание покачать головой от давно знакомого удивления. Юный Гектор Аплин был самым молодым из гардемаринов «Судьбы», но всё же пятеро остальных, включая парней, не меньше, чем на шесть лет старше его, подчинялись ему почти автоматически. К его чести, он, казалось, совершенно не знал об их отношении. Разумеется, это было не так, что только заставляло Аэрли думать о нём ещё лучше. Мальчику, которому только что исполнилось двенадцать лет, было нелегко противостоять соблазну заставить плясать под свою дудку семнадцати и восемнадцатилетних, но это было именно то, что делал гардемарин Аплин.

То есть, конечно, он был не просто «гардемарин Аплин». Теперь юношу было правильно называть «Мастер гардемарин, Его Милость Герцог Даркосский, Гектор Аплин-Армак».

В случае Аплина, король Кайлеб использовал древнюю, чисто черисийскую традицию. Насколько знал Аэрли, никакое другое государство на всём Сэйфхолде не практиковало принятие простолюдинов в члены королевского дома в знак признания выдающихся заслуг перед Короной и королевским домом. Такая милость могла быть жалована только простолюдинам («Как было с титулом Острова Замка́ несколько поколений назад», — подумал Аэрли), и они становились членами королевского дома во всех смыслах. Единственное ограничение заключалось в том, что они и их дети стояли вне линии наследования. В остальном же, юный Аплин-Армак превалировал на всеми остальными аристократами, за исключением столь же юного герцога Тириенского, а все дети, которые когда-нибудь могли у него появиться, так же были бы членами королевского дома.

Сам Аэрли чувствовал полную уверенность, что мальчишка был в восторге от того, что его вернули на море так быстро, как это было возможно. По флотской традиции, старший офицер никогда не использовал титул младшего офицера, если младший офицер, о котором шла речь, был пэром королевства, чей титул обладал приоритетом над титулом упомянутого старшего офицера. Вместо этого использовалось его звание, а поскольку титул молодого Аплин-Армака обладал приоритетом над титулами всех офицеров королевского флота — включая Верховного Адмирала Острова Замка́ — это позволяло ему довольно легко вернуться к именованию его просто «Мастер гардемарин Аплин-Армак», что должно было стать огромным облегчением.

Конечно, на чисто общественных мероприятиях правила были другими. Поэтому, вероятно, было хорошо, что у экипажа королевского корабля было не очень много возможностей для общения на берегу. И Аэрли намеревался проследить, чтобы при проведении этих редких общественных мероприятий герцог был как можно более загружен на борту корабля.

Можно сказать, давайте пощадим парнишку до тех пор, пока ему не исполнится четырнадцать. Самое меньшее, что мы можем сделать, это дать ему время закончить обучение правильным манерам поведения за столом, прежде чем он столкнётся за ним с другими герцогами и принцессами.

Что оказалось одной из тех вещей, которым Аэрли лично обучал подростка.

Аплин-Армак наконец пересёк палубу и коснулся левого плеча, отдавая уставное приветствие. Аэрли серьёзно ответил тем же, а затем дёрнул головой в сторону неуклонно приближающейся земли.

— Спуститесь вниз, будьте любезны, Мастер Аплин-Армак. Передайте мои комплименты графу и сообщите ему, что мы войдём в гавань Хант по расписанию.

— Так точно, сэр!

Аплин-Армак снова отсалютовал и направился к кормовому люку.

«Он двигается не как все двенадцатилетки», — подумал Аэрли. Может быть, это было одной из причин, по которой более взрослые гардемарины смогли так легко признать его равным себе. Аплин-Армак был хрупко сложенным пареньком, которому никогда не предстояло стать высоким или полным, но он, казалось, не задумывался об этом. Была некая уверенность, чувство знания того, кем он является, не смотря на очевидный постоянный дискомфорт от его высокого дворянского патента. Или, возможно, это было просто от того, что в отличие от других гардемаринов, молодой Аплин-Армак знал, что он больше никогда в жизни не столкнётся с чем-то более худшим, чем то, что произошло с ним на борту КЕВ «Королевская Черис».

«Полагаю», — подумал Аэрли ещё более мрачно, — «что смерть твоего собственного короля у тебя на руках помогает взглянуть на этот мир под совершенно другим углом».

Мужчина, который всё ещё думал о себе, как о полковнике королевской черисийской морской пехоты Ховерде Брейгате, а не как о графе Ханте, стоял у фальшборта «Судьбы», в то время как капитан Аэрли осторожно вёл своё судно через переполненные воды гавани. Обычно это не составляло серьёзной проблемы, но сейчас, насколько мог сказать Брейгат, каждый квадратный ярд акватории гавани был занят небольшими парусными и гребными шлюпками, баркасами, яликами или плотами… и с каждого из этих ветхих судов неслись приветствия и крики жителей Ханта.

— Они, кажется, счастливы видеть вас, милорд, — заметил Робейр Макелин, четвёртый лейтенант «Судьбы». Будучи самым младшим по званию офицером Аэрли, Макелин был назначен помощником Брейгата, пока он находился на борту корабля. Во многих отношениях он был очень представительным молодым человеком, хотя Брейгат не мог полностью избавиться от подозрения, что Макелин был из той породы людей, которые постоянно следили, насколько начальство к ним благосклонно.

— Хотелось бы верить, что это была добровольная демонстрация их глубокой привязанности ко мне и моей семье, — сухо ответил недавно признанный граф, говоря чуть громче обычного, чтобы его можно было услышать сквозь шум голосов. — С другой стороны, у меня было достаточно сообщений и докладов о том, что делал Мантейл, находясь здесь. И, честно говоря, я подозреваю, что они будут так же энергично приветствовать любого, кто заменит жалкую задницу этого ублюдка здесь, в Ханте.

— Вероятно, в этом есть некая доля правды, милорд, — признал Макелин через мгновение.

— Только Шань-вэй знает, насколько это соответствует истине, — прямо сказал Брейгат, предположив, что ему действительно пора начинать думать о себе, как о графе Ханте. — И через несколько месяцев, когда я не смогу волшебным образом исправить всё, что Мантейл смог испортить, я, вероятно, буду намного менее популярен среди моих любимых подданных.

На этот раз Макелин явно не нашёлся, что сказать. Он кивнул самому себе, а затем, с небольшим полупоклоном извинился и откланялся, что-то пробормотав о своих обязанностях. Брейгат — «Нет, чёрт бы тебя побрал, Хант, тупица ты эдакая!» — посмотрел, как он уходит, с некоторым весельем.

«Не захотели рисковать, стоя рядом и соглашаясь со мной, да, мастер Макелин?» — подумал он насмешливо. Затем он повернул голову, когда кто-то другой подошёл к фальшборту и встал рядом с ним, глядя на плотно заполненные людьми воды гавани.

— Доброе утро, Ваша Светлость, — сказал граф, и Гектор Аплин-Армак поморщился.

— Доброе утро, милорд, — ответил он, и Хант хмыкнул, услышав интонацию его голоса.

— Всё ещё продолжаете ощущать неудобство, не так ли, Ваша Светлость?

— Милорд? — Аплин-Армак посмотрел на него, и Хант усмехнулся снова, на этот раз громче.

— Титул, парень, — сказал он через мгновение, достаточно тихо, чтобы быть уверенным, что никто больше не услышал такого неформального обращения. — Он раздражает, правда? Кажется, что он должен принадлежать кому-то другому?

Гардемарин продолжал пристально смотреть на него несколько мгновений. Ховерд Брейгат не был уж слишком высоким, но он был очень мускулистым, подтянутым мужчиной, отдавшим службе в морской пехоте почти двадцать лет. По сравнению с хрупко сложенным мальчиком рядом с ним, он был плотным и коренастым, и он заметил волну эмоций, мелькнувшую по лицу Аплина-Армака. Затем гардемарин кивнул.

— Да, милорд, — признал он. — Капитан Аэрли работает надо мной, но во всей моей семье никогда не было ни одного титулованного дворянина. Даже простого рыцаря, насколько мне известно! Что я могу знать о том, как быть «герцогом королевства»?

— Должно быть, чуть меньше, чем я знаю о том, как быть графом, — сказал Хант с ухмылкой. — А это значит, честно говоря, ни одной Шань-вэй-её-задери вещи.

— Даже меньше этого, — сказал ему Аплин-Армак с кривой улыбкой.

— Что же, я полагаю, мы оба просто должны привыкнуть к этому, Ваша Светлость, — Хант посмотрел через плечо на несколько потрёпанную набережную городка. В последней битве против покинутых наёмников Мантейла было спровоцировано довольно много поджогов, и обгорелые стены по крайней мере полудюжины складов стояли разрушенными и обугленными под утренним солнцем.

«Ещё одна вещь, которую нужно восстановить», — подумал он.

— Но, по крайней мере, вы всегда знали, что вы являетесь наследником, милорд, — заметил Аплин-Армак, и Хант кивнул.

— Да, знал. Но, честно говоря, я никогда не ожидал, что все пять братьев и сестёр, которые находились между мной и титулом умрут. Никогда этого не хотел, если уж на то пошло. — Он покачал головой с угрюмым выражением лица. — Я никогда не мог убедить этого идиота Мантейла, что я не хочу этого проклятого графства. Я думаю, именно поэтому он так старался меня убить, даже после того, как Церковь отдала графство ему. Он никогда не понимал, что единственная причина, по которой я оспаривал его притязания, заключалась в том, что я просто не мог стоять и смотреть, как кто-то вроде него разрушает всё это. Именно на это он потратил последние пару лет, когда уже всё было сказано.

Гектор Аплин-Армак засомневался, что найдётся много людей, которые могли бы поверить графу, что он никогда не хотел этого титула. С другой стороны, Аплин-Армак поверил ему.

— Милорд, я помню, что однажды сказал мне король — я имею в виду, король Хааральд, — сказал он бородатому с проседью ветерану, стоящему рядом с ним. — Он сказал, что на самом деле существует всего два вида офицеров — или дворян. Первые чувствуют, что весь остальной мир должен им что-то из-за того, кем они являются; вторые чувствуют, что они должны всему остальному миру из-за того, кем являются они. Я знаю, к какому типу относился Его Величество. И я думаю, что вы того же сорта.

— Это комплимент, который я буду ценить, Ваша Светлость, — сказал Хант, оглядываясь на юношу с серьёзным лицом, стоявшего рядом с ним. — И если вы простите мне мои слова, то, думаю, я знаю, каким будете вы.

— Во всяком случае, я хочу попробовать, — ответил Аплин-Армак. — И у меня был хороший, нет, отличный, пример.

— Да. У вас был такой пример, — согласился Хант, и на одно мгновение он решил, что все надлежащие правила, которые он и молодой Аплин-Армак всё ещё учили, могут идти в Ад. Он протянул руку, обхватив ей прямые, тонкие плечи, и они вдвоём встали рядом, глядя на приветствующие, галдящие лица безымянных подданных, которым он был так обязан. 

— Ну, Мерлин, что интересного ты видел в последнее время?

Король Кайлеб ухмыльнулся, стоя вместе со своим личным телохранителем на балконе дворца, над которым опускалась ночь. Кайлеб часто обедал в своих покоях, и его камердинер, Галвин Дейкин, только что закончил контролировать уборку остатков ужина со стола. Он должен был скоро вернуться, чтобы наблюдать за подготовкой отхода Кайлеба ко сну. Ни Кайлеб, ни его отец никогда не видели причин, чтобы содержать армию личных слуг, подобно некоторым другим правителям, особенно материковым, которые требовали исполнять каждое их желание, но Дейкин был с Кайлебом с самого детства. Отучить его от привычки убеждаться, чтобы «молодой мастер» почистил зубы перед сном, было гораздо более трудной задачей, чем такая безделица как схватка с «Группой Четырёх»!

В общем, Кайлеб с досадой покачал головой, и глубоко, полной грудью, вздохнул, пока он и Мерлин смотрели на столицу. Чтобы не происходило в Храме, и чтобы не происходило на дипломатических приёмах по всему Сэйфхолду, набережная Теллесберга была разворошённым ульем. Уничтожение вражеских флотов освободило торговые корабли, которые простаивали в порту, стоя у причалов и на якорях, ожидая пока закончится война. Сейчас их владельцы носились как безумные, чтобы поскорее вернуть их обратно в море с грузами, которые скопились на теллесбергских складах. — «И мысль о том, что порты Хевена и Ховарда могут быть закрыты для них, несомненно занимала определённое место в их головах», — подумал Мерлин. Они хотели, чтобы их грузы были выгружены, проданы и оплачены прежде, чем будет объявлено о каком-либо эмбарго.

«Будет интересно посмотреть, насколько точны прогнозы Хоусмина в части торговли», — подумал он.

— На самом деле, я видел довольно много «интересных вещей», — сказал он вслух мягким тоном. — Я планирую написать о большинстве из них Бинжамину. Предполагаю, что тебе нужна выжимка?

— Ты правильно предполагаешь.

Кайлеб повернулся, облокотившись на балконную балюстраду, бывшую ему по пояс, и посмотрел на Мерлина. Он никогда не слышал ни о Само-Наводящихся Автономных Разведывательных и Коммуникационных платформах, ни о почти микроскопических пассивных датчиках, которые мог развернуть СНАРК. Но, как и его отец до этого, он стал полагаться на точность «видений» Мерлина. Но, в отличие от большинства из той горстки людей, которые знали об этих видениях, Кайлеб практически точно знал, что в них нет ничего особенно «чудесного», хотя всё равно оставалась маленькая проблема, заключавшаяся в том, что они нарушали «Запреты Чжо-чжэн», как объяснил Мерлин. Что, чудесные они или нет, делало их — и Мерлина — исчадиями ада в глазах Инквизиции.

Продолжить считать помощь Мерлина и дальше приемлемой, после того, как вскрылся этот незначительный факт, было не самой простой вещью, которую Кайлеб Армак делал в своей жизни, но он, как и его отец, был не склонен оглядываться назад и пересматривать уже принятые решения.

— С чего бы ты хотел, чтобы я начал? — вежливо поинтересовался Мерлин.

— Ну, я полагаю, ты мог бы начать с королевы Шарлиен. Если, конечно, нет чего-то более интересного, о чём ты хочешь мне рассказать.

Выражение лица Кайлеба было почти таким же язвительным, как и его тон, и Мерлин усмехнулся. Политический это был брак или нет, но Кайлеб заметно нервничал, думая о реакции чизхольмской королевы на своё предложение. А то, что он ни разу не видел её портрета, казалось, не делало бабочек в его животе меньше или ведущими себя лучше.

«Он действительно очень молод для правящего короля, ведь так»? — подумал Мерлин. Затем его усмешка увяла. — «И он ужасно молод для того, чтобы заключить хладнокровный политический брак. Хотя, думаю, он будет приятно удивлён, когда наконец-то увидит её».

— На самом деле, — сказал он, — я думаю, что она очень внимательно рассматривает эту идею. И даже вполне благосклонно, подозреваю, хоть она сейчас и держит карты очень близко к своей блузке. Так или иначе, она пока не объявляла о своём решении открыто, и даже не говорила о нём Зелёной Горе, а он ей почти как отец. Она проводит довольно много времени в своём кабинете, читая твои письма. И, — сапфировые глаза Мерлина сверкнули, — она довольно много времени проводит, глядя на тот портрет, что мы послали вместе с ними.

— О, Боже! — закатил Кайлеб глаза. — Я знал, что не должен был позволять тебе и Рейджису уговорить меня послать эту вещь. Если она примет то абсолютно бессмысленное выражение за точное отражение моих умственных способностей, она побежит прочь так быстро, как только сможет — вероятно, ещё и крича на бегу!

— Чушь! — живо возразил Мерлин. — Я думаю, что сходство передано очень хорошо. Хотя я, конечно, не молодая и красивая принцесса.

«По крайней мере, уже не сейчас», — добавил он про себя. — «Но поверь мне, Кайлеб. Ты явно не лучший судья, в том, как женщина может реагировать на этот портрет. И это даже не очень преувеличенно».

— Ты говоришь она красива? — несмотря на легкомысленный тон Кайлеба, Мерлин знал, что вопрос был более серьёзным, чем хотел признать молодой король, и он решил сжалиться над молодым человеком.

— Если на чистоту, я бы не сказал, что она «красивая», Кайлеб. Она чрезвычайно привлекательная молодая женщина, и я очень сомневаюсь, что какой-нибудь мужчина мог бы придраться к её фигуре или тому, как она себя преподносит. Но даже если она не красива, у неё есть нечто гораздо более ценное: ум и характер. Поверь мне, это не красивая маленькая куколка. Я сильно подозреваю, что большинство людей быстро забывают, что она не красива после того, как проведут в её компании достаточно времени. И, так же как это верно сейчас, это будет так же верно, когда она состарится.

— В самом деле? — что-то в голосе Мерлина сказало Кайлебу, что он был полностью откровенен, и что король, соответственно, чуть ослабил свою внутреннюю защиту. — Это действительно правда, Мерлин? Ты не пытаешься просто успокоить меня на этот счёт?

— Это правда, Кайлеб. На самом деле, опираясь на то, что я знаю о Шарлиен, она, вероятно, наилучший выбор, который ты мог сделать. О, я думаю, что Рейджис скорее всего прав, когда говорит, что тебе не нужно брать её в жёны для того, чтобы Чизхольм вступил в союз с Черис. Правда в том, что ни у одного из вас нет другого выхода, и, я уверен, что эта логика столь же понятна Шарлиен и её советникам, как тебе и Рейджису.

— Причём я думаю, что он неправ в своих доводах насчёт того, что ты не должен спешить брать на себя обязательства, потому что твоё… положение завидного жениха, скажем так, это ценная дипломатическая карта. Это было бы правдой при нормальном курсе политики, но в данном случае, и полностью игнорируя тот факт, что тебе нужно как можно скорее произвести на свет наследника, кого бы ты взял в жёны? Дочь Гектора Айрис? Она, вероятно, почти такая же умная, как Шарлиен, и стала бы потрясающей королевой для Черис, но, в конечном итоге, ты бы не смог уберечь свой кубок с вином от яда. Может старшая дочь Нармана, принцесса Мария? Она тоже умна, хотя и не настолько, как Шарлиен или Айрис, но она также чрезвычайно привязана к отцу. Если окажется так, что ты снесёшь ему голову, она не простит тебе этого. И, честно говоря, я не думаю, что тебе понадобится династический брак, чтобы удержать Изумруд в узде после завоевания.

— После завоевания, — повторил Кайлеб. — Мне нравится, как это звучит, даже если я подозреваю, что все выказывают слишком много уверенности в нашей способности победить Нармана в любое время, когда нам это понравится. Но, вернёмся к Шарлиен…?

— Я просто говорю, что тебе нужно понять, что эта молодая женщина может предложить очень многое, если ты будешь достаточно умён, чтобы сделать её своим партнёром, а не только женой. Из всего того, что твой отец когда-либо говорил мне о твоей матери, я думаю, что у них, вероятно был именно такой брак, который тебе нужно постараться повторить, если она скажет «да». Не делай ошибки, думая, что это простая сделка, чтобы придать официальный статус союзу, Кайлеб. Прислушайся к этой женщине. Несмотря на то, кем она родилась, никто не передал ей трон, и из всего того, что я смог увидеть, никто не ожидал, что она его сохранит. Но она всё ещё на нём, а люди, которые думали, что смогут контролировать её или узурпировать её трон — нет. Она — огромная сила со своими собственными правами, даже если «Группа Четырёх» сделала ошибку, посчитав её и всё её королевство лёгкой добычей, и я думаю, что ваши враги найдут вас вместе гораздо более опасной комбинацией, чем по отдельности.

— Это именно то, на что я надеюсь, — тихо сказал Кайлеб.

— Ну, очевидно я не могу сказать наверняка, но будь я игроком, я бы сказал, что шансы на то, что она согласится — хорошие. На самом деле, это имеет смысл во многих отношениях, и даёт ответ на вопрос, будут ли Черис и Чизхольм серьёзно относиться к союзу между ними.

— И раздавит песчаную личинку, лежащую между нами. — Голос Кайлеба стал намного жёстче, чем до этого. — Я тоже хочу этого, Мерлин. Я так сильно хочу этого, что могу ощутить её вкус.

— Даже больше, чем ты хочешь приструнить Изумруд? — спросил совершенно нейтральным тоном Мерлин, и Кайлеб рассмеялся.

— Всё так, я хочу приструнить Изумруд. По многим причинам. Я не забыл, кто помог Кельвину нанять убийц, которые пытались убить меня. И, глядя на это с точки зрения логики, Изумруд для нас гораздо ценнее… и гораздо более опаснее, как отправная точка для будущих атак против нас. Не говоря уже о том, что Изумруд, в отличие от Корисанда, очень естественно и аккуратно попадает в сферу нашего развития и торговли. Но, судя по тому, что сказал ты, и что сказали нам шпионы Бинжамина, Гектор всегда был главной движущей силой, действующей против нас.

— Я бы не заходил так далеко, — сказал Мерлин. — Я признаю, что он гораздо более хладнокровный и амбициозный, чем Нарман. Вообще-то, он, во многих отношениях, странный человек. Если говорить про внутреннюю политику, про него можно подумать, что он безжалостный тиран; он не потерпит никакого вызова своей власти, и он вовсе не прочь… твёрдо придерживаться этой позиции, но он управляет своим народом действительно хорошо. Не делай ошибки, думая, что он не очень популярен среди своих людей, Кайлеб. Но когда дело доходит до политики внешней — это совершенно другой человек, который движим амбициями и он не видит абсолютно никаких причин беспокоиться о таких мелочах, как мораль.

— Честно говоря, я думаю, что большинство враждебности Нармана по отношению к Черис всегда были связаны с тем, что он изучал историю. Он знает, что Черис на протяжении веков неуклонно расширяется в его направлении, и не хочет быть ещё одной поглощённой территорией. Но никогда не стоит недооценивать этого человека. Я не думаю, что по природе он такой же хладнокровный, как Гектор, и его «амбиции» всегда были более скромными и прагматичными — и, в большинстве случаев, вероятно, более оборонительными — чем у Гектора. Но он способен быть таким же безжалостными и хладнокровным, вне зависимости от того, такой ли он на самом деле. А ещё он гораздо более умный, чем большинство людей — включая, я думаю, и твоего отца — которые когда-либо давали ему в долг. На самом деле, я считаю, что во многих отношениях он с самого начала играл и манипулировал Гектором. Я рассказывал тебе о его разговоре с Сосновой Лощиной насчёт его территориальных амбиций на после войны. Это был самый ясный — и самый точный — анализ настоящих целей «Группы Четырёх», который я когда-либо слышал. Этот человек точно знал, что он делал, и то, что он не хотел этого делать — или, по крайней мере, не с Гектором во главе — не помешало ему разыграть все возможности, которые он сумел найти.

— О, я не собираюсь недооценивать Нармана, уверяю тебя. Я подозреваю, что он использовал этот образ «толстого, ленивого гедониста», чтобы обмануть множество людей. На самом деле, я думаю, ты прав — до какой-то степени, по крайней мере, ему удалось ввести в заблуждение даже отца. А это, поверь мне, было очень нелегко сделать. Но, как ты только что заметил, он действовал более от обороны, по крайней мере, так он это видит. И давай будем честны — он прямо на нашем заднем дворе. Если виверне лететь по прямой — это менее семисот пятидесяти миль от Восточного мыса до Эрейсторской бухты, но более пяти тысяч миль, если считать от Восточного мыса до Менчира. А это значит, что Нарман имеет законный интерес — неизбежный законный интерес — в том же районе, что интересует и нас. А Гектор — нет. Как ты говоришь, он пошёл на это исключительно из амбиций и жадности. Он хочет, чтобы наша торговля увеличила его собственную военную мощь, и то, о чём он думает — это Корисандийская Империя, простирающаяся от Таро до Чизхольма.

— Ну, нам, конечно, не нужна Корисандийская Империя, «простирающаяся от Таро до Чизхольма», правда? — пробормотал Мерлин, и Кайлеб снова рассмеялся, на этот раз чуть менее резко.

— По крайней мере, мои амбициипроисходят из самообороны, Мерлин! И если мы всерьёз задумываемся о том, как удержать Церковь — или «Группу Четырёх», если в этом есть какая-то разница — то нам понадобятся все рабочие руки и ресурсы, до которых мы сможем дотянуться. Само собой разумеется, мы не можем позволить себе такую вещь, как оставить внутри нашего оборонительного периметра кого-нибудь из сильных потенциальных союзников Церкви.

— Нет, ты не можешь этого сделать, — согласился Мерлин.

— Что возвращает нас к тому, что задумал Гектор. Произошли ли какие-либо существенные изменения?

— Нет. — Мерлин покачал головой. — Единственное реальное изменение заключается в том, что епископ-исполнитель Томис сдался и согласился подписать первую волну аккредитивов из своих собственных средств. Ну, если быть точным, я полагаю, из средств архиепископа Бориса. Но Томис прав. Не может быть такого, чтобы архиепископ не поддержал его в этом, а Рейминд прав насчёт «Группы Четырёх». Церковь не может прямо финансировать Гектора, но я начинаю думать, что они более близки к мысли о том, чтобы официально признать это, чем мы предполагали. Но чтобы не делала Церковь, «Рыцари Храмовых Земель» будут готовы подписать столько аккредитивов, сколько захочет Гектор. Или Гектор выигрывает, и тогда с их точки зрения каждая марка будет потрачена не зря. Или Гектор проигрывает — в этом случае мы побеждаем Корисанд, и тогда большинство этих аккредитивов превращается в макулатуру, и в конечном итоге не стоят и сотой их части.

— Это звучит похоже на них, — кисло согласился Кайлеб, затем повернулся к перилам, наклоняясь вперёд и опираясь на них сложенными руками.

Пока они говорили окончательно опустилась ночь, и Теллесберг, как и любой другой сэйфхолдийский город, был убого освещён, особенно по стандартам того мира, в котором родилась Нимуэ Албан. Единственными источниками света были горящее дерево, воск или масло, и большая часть города была неразличимой тёмной массой. Только район набережной, где при свете фонарей продолжали лихорадочно трудиться грузчики, можно было с натяжкой назвать хорошо освещённым.

— Мне не нравится гибкость Гектора, — сказал король через мгновение. — Он и Тартарян правы насчёт того, как много откусит Корисанд. Если это превратится в обычную наземную войну, мы можем завязнуть там на годы, не смотря на все наши преимущества. И если это произойдёт, кто-то вроде Гектора захочет выяснить, как воспроизвести почти все эти преимущества, что в конце концов сделает всё это ещё более кровавым.

— Ты всегда можешь рассмотреть дипломатическое решение, — заметил Мерлин. — Он упорно работает над тем, чтобы построить сопоставимый военно-морской флот, а его литейные заводы со дня на день собираются начать в полном объёме производство современной артиллерии. Но правда в том, что у Черис такая фора, что даже при поддержке Церкви он долгое время не сможет превратиться в реальную угрозу. Особенно, если мы будем пристально следить за ним, и ты будешь готов сократить его военно-морскую мощь, если она начнёт казаться угрожающей.

— Забудь об этом, — фыркнул Кайлеб. — Мой Дом долго помнит оскорбления и врагов, Мерлин. Я подозреваю, что Гектор помнит об этом ещё дольше. Кроме того, даже если бы я захотел зарыть топор войны между нами, он бы никогда в это не поверил. Точно так же, как я никогда бы не поверил, если бы этого захотел он. И я не собираюсь оставлять его у себя сзади, особенно с современным флотом, в то время как «Группа Четырёх» работает над тем, чтобы убедить все крупные государства Хевена и Ховарда напасть на нас спереди! Я могу согласиться позволить ему отречься от престола и… дать новое место жительства ему и всей его семье. Ты конечно понимаешь, что мне ненавистна мысль отказаться от вида его головы на пике на стене его собственного дворца, но я хочу увязнуть в трясине Корисанда не больше, чем кто-либо ещё, поэтому, если есть другой способ вытолкнуть его из этой «кухни», я, вероятно, соглашусь на это. Но это всё, на что я готов растянуть своё прощение. Если это означает рисковать осложнениями в долгой войне, то так тому и быть. Я рискну дать «Группе Четырёх» немного времени, прежде чем я позволю Гектору, или кому-нибудь ещё, взойти на трон вслед за мной.

Последняя фраза прозвучала голосом человека, приносящего торжественную клятву, и Мерлин кивнул. Правда заключалась в том, что он был полностью согласен с Кайлебом в том, что беспокоило Гектора.

— Если это то, что ты хочешь сделать, Кайлеб, тогда, я думаю, тебе нужно выяснить, как действовать против него так быстро, как только ты можешь, — сказал он. — Если Шарлиен думает так, как, я думаю, она думает, и если она так же решительно относится к твоим предложениям, как и к другим своим решениям, то вероятно мы найдём Чизхольм ещё более готовым действовать против Корисанда, чем готов ты сам. Но Тартарян тоже прав. Даже с Чизхольмом, я не вижу никакого способа, с помощью которого ты можешь осуществить более одной наступательной операции через море за раз. Во всяком случае, если наступление, о котором идёт речь, связано с армиями.

— Что возвращает нас обратно к Нарману, — согласился Кайлеб. Он задумчиво поджал губы, а затем выпрямился.

— Я знаю, что это могло бы вызвать у Бинжамина апоплексию — он не доверяет Нарману настолько далеко, насколько он может плюнуть, — но, честно говоря, я бы предпочёл дипломатическое решение с ним, чем с Гектором. В любом случае он достаточно близко, а Изумруд достаточно мал, так что мы почти наверняка раздавим его, если ему опять захочется приключений.

— В самом деле? — Это был первый раз, когда Мерлин услышал, что Кайлеб просто упомянул о возможности какого-либо урегулирования конфликта путём переговоров, когда речь шла об Изумруде.

— Не пойми меня неправильно, — сказал Кайлеб более мрачным тоном. — Я планирую присоединить Изумруд к Черис. Нарман, наверное, беспокоился об этом всё время, но правда в том, что с любой точки зрения, особенно стратегической, мы не можем позволить себе оставить Изумруд независимым. Единственный настоящий вопрос заключается в том, как мы изменим этот статус. Учитывая то, что Нарман был просто участником, была ли это его идея или нет, я точно готов сделать это трудным путём, если так будет нужно. С другой стороны, идея увидеть его голову на пике увлекает меня меньше, по сравнению с идеей увидеть там голову Гектора.

— Из того, что я увидел в недавних разговорах Нармана, я не слишком уверен, что он знает об этом тонком различии, — заметил Мерлин.

— Что, в данный момент, меня нисколько не беспокоит, — злобно улыбнулся Кайлеб. — Если ты позволишь мне сказать, чем больше он заботится о своей голове сейчас, тем больше вероятность, что он будет… предрасположен к ласковым доводам, когда придёт время. И я хочу, чтобы он чётко понимал, что все выигрышные военные карты в моей руке, а не в его. Если — и обрати внимание, Мерлин, что я говорю если — я в конечном итоге предложу ему какие-то другие условия, кроме безоговорочной капитуляции и вида с эшафота, это не будет разговором двух равных, и я намерен сделать так, чтобы он это ясно понял.

Мерлин просто кивнул. Это была игра, которой Кайлеб научился сидя на плече отца, а Хааральд VII был одним из самых успешных практиков… практической дипломатии, которых когда-либо производил Сэйфхолд. Очевидно, что Кайлеб был намерен продолжить эту традицию. Фактически, его версия дипломатии оказалась значительно более мускулистой и бесцеремонной, чем была у его отца.

«Но», — отметил про себя Мерлин, — «если бы Хааральд оказался в положении Кайлеба, я думаю, он принимал бы такие же решения».

— Подумай обо всём, что ты видел насчёт того, что хотели делать Нарман и, как-там-его, Зестро, — сказал Кайлеб. — Завтра утром мы с тобой сядем с Брайаном, и я скажу ему, что, в конце концов, я решил позволить ему навестить Нармана. Втроём, я уверен, мы сможем придумать подходящий способ, как поддать жара у Нармана на кухне.

Чтобы подняться ноги, Эрайку Диннису, стоявшему на коленях перед простой иконой Лангхорна, пришлось использовать свою трость с серебряным набалдашником в качестве опоры. Повреждённое при падении полтора года назад колено, которое сгибалось с тех пор только наполовину, доставляло ему в последнее время всё больше неприятностей. — «Нет», — подумал он, глядя в своё узкое окно, — «оно привело к проблеме гораздо большей».

Его губы изогнулись в чём-то, что почти могло бы быть улыбкой, когда он отошёл от окна и оглядел маленькую, спартанскую келью, бывшую его домом в течение последних трёх с половиной месяцев. Её голые, необработанные каменные стены, узкое, зарешечённое окно и толстая, надёжно запертая дверь были далеки от роскошных апартаментов, которыми он наслаждался в роли архиепископа Черис, перед его другим, более серьёзным падением. И всё же…

Он повернулся к маленькому столу под единственным окном и устроился в кресле за ним. С тех пор, как он был заключён в тюрьму, единственными книгами для чтения, которые ему были разрешены, была копия Священного Писания и двенадцать толстых томов «Озарений».

Он коснулся золотого скипетра Лангхорна, вытесненного на кожаной, тонкой выделки, обложке Писания. За последние несколько десятилетий, признался он сам себе, он уделял не слишком много времени чтению этой книги.

Возможно, консультировался с ним, когда ему требовался конкретный отрывок для епископского указа. Бегло просматривал в поиске библейской основы для пастырского послания или одной из его редких проповедей. Но он не читал его с тех пор, как получил рубиновое кольцо епископа. Это не имело значения, конечно, он изучал его в семинарии, регулярно проповедовал по нему, когда был младшим священником. Он точно знал, что содержится внутри, разве нет? Конечно, он это знал! Но обязанности епископа, а тем более архиепископа, требовали слишком много ежедневного внимания. У него не было времени читать, а его приоритетами были приоритеты его должности.

«Это отличное оправдание, правда, Эрайк»? — спросил он сам себя, поглаживая кончиком пальца скипетр, который был эмблемой ордена, к которому он принадлежал… пока его не изгнали оттуда. — «Жаль, что ты не уделял ему больше времени. По крайней мере, тогда бы ты был лучше подготовлен к этому моменту».

Но, возможно, в конце концов, это не имело бы никакого значения, потому что и в Писании, и в «Озарениях» предполагалось, что те, кто был призван служить пастухами во имя Господа, будут достойны своего призвания.

А Эрайк Диннис таким не был.

«Интересно, что было бы, если бы Клинтан заставил всех епископов и архиепископов Церкви провести несколько месяцев наедине с Писанием на диете из хлеба и воды»? — возникла у него причудливая мысль.

«Захотели бы, вероятно, не все! Впрочем, у него достаточно проблем с Уилсинном, не хватало ещё добавить к ним целую стаю епископов, которые на самом деле читают Писание».

«Ну, в любом случае, для Эрайка Динниса это уже не будет иметь никакого значения. Слишком скоро он узнает, чего Бог в действительности ожидал от него в своей жизни». — Он был совершенно уверен, что это было не тем, что он бы с удовольствием выслушал, ибо чего бы Бог от него не ожидал, он потерпел неудачу. Потерпел неудачу, как и все люди, которые позволяли себе заявлять, что они говорят от имени Бога, тогда как, на самом деле, они забыли Его.

Диннис сделал всё, что только мог, чтобы исправить свои неудачи, после его падения с вершин власти, но это было ничтожно мало против того, что он должен был делать в течение многих лет. Теперь он знал это. Как знал и то, что хотя обвинения, выдвинутые против него Великим Инквизитором, в каждом конкретном случае были ложными, то, что должно было произойти со всем Сэйфхолдом, воистину было его виной настолько же, как это было виной любого другого живого человека.

К большому его удивлению, единственным архиепископом, посмевшим навестить его с момента его ареста, был Жасин Кахнир, худощавый, почти жилистый архиепископ Ледяного Сердца. В течение многих лет они ненавидели друг друга всей душой, и всё же Кахнир был единственным из его товарищей, вызвавшимся прийти к нему, не устрашившись гнева Клинтана и «Группы Четырёх», чтобы помолиться с Диннисом во искупление его души.

Это было странно. Кахниру было разрешено видеть его всего полдюжины раз, и, в любом случае, ему разрешалось оставаться не более чем на час. И всё же Диннис испытывал огромное успокоение от этих визитов. Возможно, так было потому, что архиепископ был единственным человеком, которого он видел с момента его заточения, который не допрашивал, не угрожал или не изводил его. Он просто был там, единственным представителем из всей иерархии Церкви, который был готов отказаться от своего священнического поста, окормляя душу одного из заключённых Инквизиции.

Его пример устыдил Динниса, в особенности из-за презрения, которое Диннис когда-то испытывал к пастырской «простодушности» подхода Кахнира к его епископским обязанностям.

«Я мог бы чему-то у него научиться, если бы только потрудился слушать. Ну, я всё ещё могу научиться чему-нибудь, ведь Писание учит, что истинное знание и понимание никогда не приходит слишком поздно, чтобы принести пользу человеческой душе».

Он открыл Писание на одном из отмеченных отрывков из девятого стиха пятнадцатой главы Книги Лангхорна.

«Что за польза будет человеку, если он приобретёт всю мощь мира, но потеряет свою душу? И как много он заплатит, сколь много золота он получит, в обмен за свою душу? Поразмышляйте об этом, ибо кто стыдится учений, которые Бог послал через руку мою, того человека я тоже устыжусь в тот день, когда он предстанет перед Богом, который сотворил его, и я не буду ни протягивать руку свою в качестве щита его, ни говорить за него на этом страшном суде».

«Это», — подумал он, — «отрывок, над которым Жаспер Клинтан мог бы с пользой провести в раздумьях несколько часов».

Он переворачивал страницы книги, прислушиваясь к хрустящему шелесту тонкой, дорогой бумаги. В этой книге было так много всего, что ему не хватило бы времени, чтобы обдумать всё, как оно того заслуживало. Но некоторых вещей в ней не было.

Он достиг конца Книги Чихиро. По древней традиции, между Чихиро и началом Хастингса всегда была пустая страница, но в копии Писания Динниса пустой страницы не было. Больше не было, во всяком случае.

Он провёл указательным пальцем по стыку между напечатанными страницами, почувствовав неровность, там, где когда-то была вырвана эта пустая страница, затем глубоко вздохнул и снова закрыл книгу.

Он откинулся на спинку и задумался, получила ли Адора какое-нибудь из его писем. Он думал написать другим своим бывшим друзьям и членам семьи, но решил, что не стоит. Никто из них не решился подражать Кахниру, и никто из них не сказал больше в его защиту. Едва ли это было неожиданно, учитывая выдвинутые против него обвинения и личность его обвинителя, но это не уменьшило его чувства покинутости. Однако, причиной по которой он решил не писать им, было совсем не это.

Бросили они его или нет, они всё ещё были его семьёй, и он знал, что каждое слово в каждом письме, которое он мог написать, будет тщательно изучено инквизицией. Учитывая, что весь Храм охватила почти что паника с тех пор, как новость о сокрушительных морских победах Черис — а в последствии, письмо Стейнейра Великому Викарию — достигла Зиона, Клинтан будет искать новых жертв. Алкать ещё крови, чтобы успокоить своих собратьев-викариев. Диннис не собирался помогать ему представлять других членов своей семьи на эту роль, просто из-за какого-то неосторожного слова, какой-то фразы, которая могла быть вырвана из контекста, из его письма.

Но он надеялся, что, хотя бы одно из его писем дошло до Адоры. Он сомневался, что хоть одно из них дошло, независимо от того, что ему могли обещать Инквизиторы. В конце концов, какое обещание могло быть обязательным перед еретиком-вероотступником? Человеком, который был осуждён — а Диннис был осуждён задолго до любого официального процесса — за продажу своего покровительства самому отродью Шань-вэй? Преднамеренно лгавшего Совету Викариев и Великому Инквизитору, чтобы скрыть свои грехи и ещё больше грехов, практикуемых еретиками и богохульниками его падшего архиепископства? С какой стати любое из его писем должно было дойти до кого-то?

Они взяли их все, наверное, чтобы вручить их адресатам и как-то использовать против него, или просто избавиться от них, так и не передав. И они не давали ему бумаги ни для чего, кроме как написать эти письма. Но они так и не поняли, что у него был другой источник бумаги. Ещё они так и не заподозрили, что Жасин Кахнир был не просто посетителем. Архиепископ Ледяного Сердца очень тихо вызвался передать его сообщения.

Сперва Диннис заподозрил какую-то сложную ловушку, организованную Инквизицией. Эта мысль задержалась, наверное, секунд на тридцать, прежде чем он понял, насколько она абсурдна. Потом он начал беспокоиться о том смертельном риске, на который Кахнир пошёл ради него, и он повернулся к архиепископу с улыбкой, которая, как он надеялся, сказала ему, какое невыразимое чувство благодарности он почувствовал.

Но затем, когда он изучал Писание свежим взглядом, и особенно, когда он внимательно изучил разделы «Озарений», написанные Великим Викарием Эврихардом, он понял, что это было не так просто. Не просто проблемой переноса Кахниром писем, которые могли как-то служить собственным потребности или целям Динниса.

Великий викариат Эврихарда был недолгим, и когда Диннис тщательно обдумал его небольшой вклад в «Озарения» с точки зрения своего нынешнего тяжёлого положения, он точно понял, почему так случилось.

Святой Эврихард не мог быть желанным гостем в коридорах власти Храма. Было очевидно, что он понятия не имел, как играют в эту «игру», и, было столь же очевидно, что его усилия по реформации в изобилии наделили его опасными врагами. Более того, Диннис заподозрил, что большая часть ненависти Клинтанов по отношению к семье Уилсинн была просто устоявшимся поведением и начиналась со времён великого викариата Эврихарда Справедливого.

И, когда он прочитал вековой давности слова Святого Эврихарда и вспомнил ясноглазую приверженность и веру далёкого внука давно умершего Великого Викария, Пейтира, он осознал нечто, чего у него самого никогда не было. То, в чём он отчаянно нуждался. И с этим осознанием он понял, что ему действительно нужно послать два письма. Два письма, которые Инквизиция не должна была даже увидеть. И он нашёл бумагу для писем в самом Писании. Он не верил, что Бог или Архангел Лангхорн обидятся на него за такое его использование, с учётом той цели, ради которой она потребовалась.

Кахнир слегка вздрогнул, когда Диннис передал ему плотно сложенный лист бумаги, когда они пожали друг другу руки в приветствии при его следующем визите. Диннис был уверен, что увидел, как напряглись его лицевые мышцы, увидел внезапный отблеск тревоги в глазах Кахнира, но всё что сделал архиепископ — незаметно засунул записку в карман своей рясы.

Несмотря на всё, что произошло, Диннис не боялся, что Кахнир мог передать его записку в руки Инквизиции, или предать его доверие. Нет. Здесь, в самом конце своего жизненного пути, Эрайк Диннис наконец-то осознал обязанности своего поста, и ночью он помолился, чтобы Жеральд Адимсин и Пейтир Уилсинн прислушались к его последним указаниям, которые он им послал.

Это было очень немного, но после всего, после той жизни, которую он потратил так расточительно, это было единственной вещью, которую он мог сделать.

Он сложил перед собой руки, упираясь в них лбом в безмолвной молитве. Он не знал, как долго сидел так, молясь, прежде чем неожиданный громкий «крак» замка в двери его камеры выдернул его из состояния медитации.

Он медленно выпрямился, со всем достоинством, на которое был способен, и повернулся лицом к двум старшим священникам в отмеченных мечом-и-пламенем фиолетовых облачениях Ордена Шуляра. У каждого из инквизиторов был совершенно чёрный орарь и перчатки палачей, а глаза их были безжалостны и холодны. Полдюжины Храмовых Гвардейцев стояли позади них с ничего не выражающими лицами, скрывая всё, что они могли чувствовать, но не было никаких сомнений в том, что каменные взгляды инквизиторов выражали удовлетворение и ледяную ненависть.

— Время пришло, — ровным голосом сказал ему старший из них, и он кивнул головой.

— Да, пришло, — ответил он со спокойствием, поразившим даже его самого. Он подумал, что, возможно, увидел удивление, мелькнувшее в глазах шуляритов, и эта вероятность принесла ему странное удовлетворение.

Один из гвардейцев шагнул вперёд с тяжёлыми кандалами. Его глаза смотрели неохотно, почти с извинением, и Диннис посмотрел на старшего инквизитора.

— Это действительно необходимо? — спросил он.

Инквизитор смотрел на него несколько долгих, напряжённых мгновений. Затем он медленно покачал головой.

— Благодарю вас, — сказал Диннис, и опираясь на трость шагнул вперёд, заняв своё место в центре квадрата из гвардейцев. Это было совсем не то, как если бы он каким-то чудесным образом спасся и избежал своей судьбы просто потому, что ему не сковали руки. «Кроме того, должно же было учитываться… соглашение, которое он заключил с Клинтаном, верно»?

— Мы можем идти, отче? — спросил он, оглядываясь на старшего инквизитора.

«Это было прекрасное утро», — подумала белошвейка, которую звали Эйлиса. — «Чуть более прохладное, как это обычно бывает в мае здесь, в Зионе, с порывами ветерка с озера Пей, но наполненное солнечным светом».

Огромная, великолепная Площадь Мучеников была пропитана этим богатым, золотистым сиянием, а звуки утреннего города были спокойны и приглушены. — «Даже птицы и виверны кажутся подавленными и притихшими», — подумала она.

Но, почти наверняка, это было только в её воображении. Крылатые Божьи создания понятия не имели о том, что должно было произойти в это прекрасное весеннее утро. А если бы могли, то улетели бы так быстро, как только могли.

В отличие от них, Эйлиса точно знала, что произойдёт, и от этого её начинало подташнивать, а мышцы живота свело от напряжения. Анжелик была права насчёт того, каким ужасным должен был стать этот день, но Эйлиса намеревалась выполнить то, что она сказала. Она должна была быть здесь, как бы ужасно не было.

Толпа была огромной, заполняя добрую половину обширной площади перед возвышающейся колоннадой Храма.

Она пыталась понять, какое настроение было у толпы, но не могла.

Некоторые — многие из них — как и она сама молчали, стояли, ожидая, закутавшись в свои куртки и шали. Другие болтали друг с другом, как будто это должно было быть какое-то спортивное событие, но сама эмоциональность их болтовни, их улыбки, говорила об обратном. Но были там и другие, те, кто ждал в безмолвном предвкушении, подпитываемые яростью и воодушевлённые дикой жаждой Церковного правосудия.

«Правосудие», — подумала она. — «Это не было бы правосудием, даже если бы он в действительности сделал то, в чём его обвинили!»

Внезапный переполох послужил ей предупреждением, и она, закусив нижнюю губу, увидела, как процессия, состоящая из гвардейцев, инквизиторов, и, конечно же, жертвы, появилась на ступенях Храма и начала спуск к помосту, который возвели так, чтобы зрители были уверены, что они не пропустят ни одной жуткой детали.

Из толпы раздались голоса тех, кто так долго ждал в предвкушении.

Улюлюканье, свист, ругань, вся сдерживаемая ненависть, весь горький страх, который пробудил бунт Черис против Матери-Церкви, был в этих практически нечленораздельных криках ярости.

Бывший архиепископ, казалось, ничего этого не замечал. Он был слишком далеко, чтобы Эйлиса могла ясно видеть его лицо, пока он шёл, прихрамывая и опираясь на трость, одетый в балахон осуждённого еретика из простой, колючей мешковины, но плечи у него были развёрнуты, а позвоночник выпрямлен. — «Он хорошо держится», — подумала она, её сердце забилось от гордости, которую она с удивлением чувствовала даже сейчас, и яркий солнечный свет заколебался из-за её внезапно хлынувших слёз.

Он, его охранники и палачи подошли к помосту, где были приготовлены все ужасные инструменты, предназначенные для проведения наказаний, которые полагались за ересь и богохульство архангелом Шуляром. Казалось, на мгновенье, он сбился с шага, когда поднялся на помост, но, если так и было, кто бы мог обвинить его в этом? Даже отсюда Эйлиса видела мерцание тепла, исходящего от жаровен, чьи пылающие угли обнимали оковы и щипцы, ждущие своего часа, и это была лишь часть ужасов, ожидающих его.

Если он и колебался, то только лишь мгновение. Затем он снова двинулся вперёд, заняв своё место перед ожидающей, вопящей толпой людей, которая пришли увидеть его смерть.

Появилась ещё одна фигура. Как и палачи, она была одета в тёмно-фиолетовые цвета Ордена Шуляра, но, кроме этого, на ней была оранжевая священническая шапка викария, и губы Эйлисы сжались, когда она узнала Викария Жаспера Клинтана.

«Конечно», — подумала она. — «Впервые за всю историю Матери-Церкви один из её архиепископов будет казнён за ересь и богохульство. Как мог Великий Инквизитор не появиться? И как такой человек, как Клинтан, мог держаться подальше от «судебного убийства»[2] жертвы за свои преступления?»

Великий Инквизитор развернул архаичный официальный свиток и начал читать его. Эйлиса отвернулась от него. У неё не было необходимости слушать чтение мнимых преступлений, за которые должен был быть казнён Диннис.

Не тогда, когда она знала, что единственным преступлением, в котором он действительно был виновен, было то, что он был превосходным козлом отпущения для «Группы Четырёх».

Клинтану потребовалось довольно много времени, чтобы закончить длинный скучный перечень обвинений, но наконец он закончил его и повернулся к Диннису.

— Эрайк Диннис, вы слышали приговор и вердикт Святой Матери-Церкви, — провозгласил викарий, чей голос, не смотря на ветер, был слышен очень хорошо. — Хотите ли вы сказать что-нибудь перед исполнением приговора?

Диннис оглядел обширную площадь, и в глубине души удивился, сколько раз он ходил по этим камням, проходил мимо этих статуй, великолепных скульптур и фонтанов? Сколько раз он проходил под колоннадой Храма, принимая его величие и красоту как должное, потому что у него было так много «более важных вещей», о которых нужно было думать?

Его мысли унеслись обратно в те дни, когда он посещал это место, в то время как Клинтан зачитывал список преступлений, за которые он должен был умереть. Подобно Эйлисе у него не было нужды слушать их. Он знал, в чём его обвиняли, и, как того требовала Инквизиция, он должным образом признался им во всём. Не было смысла отпираться. В конце концов, он знал, они бы заставили его покаяться. В этом Инквизиция была очень хороша, но даже если бы ему каким-то образом не удалось покаяться, это никак не изменило бы его судьбу.

Тем не менее, в отношении него было возможно одно снисхождение. Он вспомнил холодное обещания старшего священника, послание от самого Клинтана, которое Великий Викарий не пожелал передать лично. Исповедь, и надлежащее публичное чистосердечное признание своей вины, купила бы ему удушающую гарроту и быструю смерь до того, как полный список наказаний, предписанный Архангелом Шуляром, посетил бы его уже мёртвое тело.

Диннис прекрасно понял прихвостня Клинтана.

Публичное раскаяние, признание вины и мольба о прощении были важной частью наказания Инквизиции за грехи. Божья милость была безгранична. Даже находясь на пороге самого Ада, душа, тронутая истинными угрызениями совести и раскаянием, могла всё же найти у Него прощение и убежище. И поэтому традиция предписывала, чтобы каждый осуждённый Инквизицией имел право публично покаяться и отречься от своих грехов до исполнения приговора.

Это была традиция, которую иногда игнорировали. Диннис всегда знал это, ещё до того, как он сбился с пути истинного. К своему стыду, у него никогда не было соблазна высказаться против этой практики. Это не было его делом, а Инквизиция ревностно оберегала свои обязанности и исключительные права. Если Инквизиция решала заставить замолчать какого-то преступника, чтобы он не использовал свои последние минуты, чтобы высказываться в свою защиту, обвинения её в пытках, выкрикивая новую ересь или богохульства, то, конечно, это было её делом.

Но это также было традицией, которую Инквизиция научилась хорошо использовать в своих интересах. Узник, который признавал свою вину, просил прощения, провозглашал своё покаяние, и благодарил Мать-Церковь — и Орден Шуляра — за спасение своей бессмертной души, даже если это должно было произойти за счёт его смертного тела, доказывал справедливость Инквизиции. Это служило демонстрацией того, что никто не действовал в спешке, что истинная справедливость и святая цель Бога были должным образом и правильно исполнены.

И поэтому, Диннис дал Инквизитору своё слово. Обещал сказать то, что было «правильным».

Дать Клинтану то, что хотела от него «Группа Четырёх», покорившись их последнему сценарию.

— Да, Ваша Высокопреосвященство. — Живот Эйлисы скрутило ещё сильнее, когда Диннис на помосте посмотрел Клинтану в лицо. — С вашего любезного разрешения и милости Матери-Церкви, я хотел бы воспользоваться этой последней возможностью, чтобы выразить своё раскаяние и признать свою вину перед Богом и людьми, ища Божьего прощения.

— Если это ваше истинное желание, тогда говорите, и пусть Бог услышит ваши слова и измерит истину в вашем сердце, — ответил Клинтан.

— Спасибо, Ваше Высокопреосвященство.

Голос Динниса был не таким глубоким, или властным, как у Клинтана, но он отлично разносился ветром. Он подошёл ближе к краю помоста, облокотился на трость и посмотрел на толпу, которая перешла от криков к безмолвию, ожидая публичного признания вины. Мрачные орудия пыток маячили позади него, обещая очистительную агонию, но теперь он, казалось, не замечал их.

Эйлиса посмотрела на него, желая, чтобы она осмелилась подойти ближе, но уже наполовину мёртвая от того, что, как она знала, должно было произойти.

А затем он начал говорить.

— Ваша Высокопреосвященство, вы спросили, могу ли я сказать что-нибудь, прежде чем умру за свои преступления, и я это делаю. Я добровольно признаю свою самую мучительную неудачу в моём долге архиепископа Матери-Церкви. Матерь-Церковь доверила мне во имя Бога быть и пастырем, и отцом пастве, и это было моим священным долгом. Защищать их души — это была моя обязанность и моя привилегия. Чтобы научить их поступать правильно, чтобы держать их на пути Бога и учений Лангхорна. Воспитывать, как должен отец, когда необходимо воспитание, зная, что только таким образом, со временем, можно привести тех, кто предан его делу, к надлежащему пониманию бесконечной любви Бога.

— Это было моими обязанностями перед Матерью-Церковью и душами в архиепископстве Черис, и я самым печальным образом оказался не способным выполнить их.

Диннис ни на мгновение не оторвал взгляда от площади. Ни единого раза не взглянул на Клинтана, чтобы не было очевидно, что он искал одобрения Великого Инквизитора, для всего, что он только что сказал. Тем не менее, даже не поворачивая головы, он мог видеть Клинтана краешком глаза, и очевидное удовлетворение, скрывающееся за торжественным выражением лица викария. Он знал, что будет дальше, потому Диннис дал ему обещание.

«Жаль, Ваша Светлость», — с мрачным, холодным, пугающим восторгом подумал бывший архиепископ. — «Некоторые вещи важнее того, чего вам так хочется… да и почему какой-то осуждённый еретик-вероотступник должен сдерживать свои обещания такому лживому ублюдку, как вы?»

— Настоящий пастырь умирает за свою паству. Как сказал сам Архангел Лангхорн, «нет большей любви в любом человеке, чем его готовность умереть за других», и как архиепископ Черис, я должен был быть готов прислушаться к этим словам Лангхорна. Но я так не сделал. Я боялся последствий своих личных неудач, как дитя Божье и как архиепископ Матери-Церкви. И потому, когда ко мне пришёл викарий Замсин, выражая озабоченность, подозрения и страхи, которые вызвали сообщения, касающиеся Черис, я не сказал ему, что каждое из этих сообщений было ложью.

Эйлиса вздрогнула от удивления. Конечно же, она неправильно расслышала его! Он не мог этого сказать…

Затем её глаза метнулись к Клинтану, увидели внезапную ярость багровеющего Великого Инквизитора, и она поняла, что совсем не ослышалась.

— Вместо того, чтобы сказать ему, что заявления о ереси, отступничестве и нарушениях «Запретов Чжо-чжэн» были ложью, фальшивыми донесениями, распространяемыми врагами Черис и коррумпированными священниками Матери-Церкви в обмен на золото, получаемое ими от этих же врагов, я пообещал провести расследование. Создать «примеры» тех, кого ложно обвинят в грехе. И я полностью намеревался сдержать эти обещания.

Диннис заставил себя продолжать говорить спокойно и выразительно. Ошеломляющее неверие, казалось, хоть и не на долго, парализовало Клинтана и прочих инквизиторов, и Диннис увидел в равной степени погружённую в изумлённую тишину Площадь Мучеников, и заставил свой голос звучать ясно.

— Я вполне заслуживаю наказания, которое я должен понести сегодня. Если бы я выполнил свои обязанности перед архиепископством, тысячи людей всё ещё были бы живы, а тысячи других смогли бы избежать смерти в будущем. Но чего бы я не заслуживал, Ваша Высокопреосвященство, какое бы наказание мне не грозило, души, которые Вы и Совет Викариев доверили мне, как Вы прекрасно знаете, невиновны в тех преступлениях, которые вы выдвинули против них. Их единственным преступлением, их единственным грехом, было желание защитить себя и свои семьи, которые они любят, от изнасилований, убийств и уничтожения по приказу коррумпированных и жадных…

Наконец один из инквизиторов среагировал, повернувшись к Диннису и ударив бывшего архиепископа кулаком в перчатке по лицу. Стальные шипы, закреплённые на пальцах перчатки, превратили губы Динниса в кровавое месиво, а дикой силы удар сломал ему челюсть по крайней мере в трёх местах. Почти потерявший сознание от удара, он упал на колени, а Клинтан указал на него проклинающим жестом.

— Богохульник! Как ты смеешь повышать свой голос против воли и замысла самого Бога?! Слуга Шань-вэй, ты изобличил самого себя, свою вину и проклял себя каждым своим словом! Мы изгоняем тебя, мы предаём тебя недосягаемой тьме, в угол Ада, предназначенный для твоей тёмной госпожи! Мы вычеркнем твоё имя из списка детей Божьих и навсегда вычеркнем тебя из общества искупленных душ!

Он отошёл, и старшие священники схватили истекающего кровью человека, находившегося в полубессознательном состоянии, который когда-то был архиепископом Черис, и подняли его на ноги. Они сорвали с его тела мешковину балахона, раздев его донага перед ошеломлённой, загипнотизированной толпой, а затем потащили к пыточным инструментам.

* * *

Белошвейка, известная как Эйлиса, прижала обе руки к своему дрожащему рту, наблюдая, как палачи приковывают к столбу тело своей несопротивляющейся жертвы. Она плакала так сильно, что едва могла видеть, но рыдания её были тихими, слишком глубокими, слишком ужасными, чтобы ими поделиться.

Она услышала первый глубокий, хриплый стон агонии, знала, что это только вопрос времени, прежде чем стоны станут криком, но даже сейчас она едва могла поверить в то, что он сделал, и что он сказал.

Несмотря на всё, что она сказала Анжелик, она никогда не хотела ничего больше, чем бежать от этого места, притягивающего ужас. От ужаса, который стал ещё страшнее от последнего поступка в жизни Эрайка Динниса.

Но она не смогла этого сделать. Не стала. Она осталась до самого конца, и как она и сказала Анжелик, она знала, что сказать своим сыновьям. Его сыновьям.

«Сыновьям», — подумала она, — «которые никогда не должны стыдиться своего имени. Не сейчас — и никогда впредь. Никогда, после того, что произошло».

Впервые за очень много лет, белошвейка, известная как Эйлиса, испытывала глубокую, неистовую гордость за мужчину, за которого она вышла замуж, и чью мучительную смерть она видела, чтобы засвидетельствовать её перед своими сыновьями и историей.

Когда королева Шарлиен и Барон Зелёной Горы вошли в зал Совета, там ощущалось явное напряжение.

На то было несколько причин. Во-первых, каждый член Королевского Совета знал, что Первый Советник Черис был почётным гостем во дворце уже более двух с половиной пятидневок, несмотря на такую незначительную техническую деталь, как состояние войны, которое всё ещё имело место быть между двумя королевствами. Во-вторых, хотя с самого момента прибытия Серой Гавани по всему Черайасу витали всевозможные слухи, их монарх не счёл нужным поделиться ни с кем — кроме возможно Зелёной Горы — что же она обсуждала с черисийским первым советником. В-третьих, высокомерное требование епископа-исполнителя У-Шай Тяна от имени Рыцарей Храмовых Земель взять под стражу и передать ему Серую Гавань было вежливо, но твёрдо отвергнуто. И в-четвёртых… в-четвёртых, их стройная тёмноволосая королева решила носить не простую каждодневную диадему, а корону королевства Чизхольм.

Шарлиен в полной мере осознавала эту напряжённость. Она ожидала этого, и в какой-то мере сама это спровоцировала. Политика, которую она вела уже много лет под тщательной опекой Зелёной Горы, была, по крайней мере, наполовину вопросом правильного поэтапного управления. И чем выше были ставки, тем более важным становилось управление.

Особенно это касалось дяди Биртрима, сидящего рядом, подумала она грустно, когда подошла к по-королевски искусно изукрашенному резьбой креслу во главе огромного овального стола. Она задержала свой взгляд на Биртриме Вейстине, герцоге Халбрукской Лощины, командующим Королевской армией… и единственном брате её матери.

Она села в своё кресло и повернула голову, посмотрев на мужчину средних лет в зелёной рясе и коричневой шапочке с кокардой старшего священника.

Карлсин Рэйз стал духовником Шарлиен через несколько месяцев после того, как она взошла на трон. Учитывая её молодость, не она выбирала его для себя, но он всегда превосходно справлялся со своими обязанностями. И хотя он должен был осознавать опасения своей молодой правительницы по поводу нынешнего руководства Церкви, он никогда не заострял на них внимания. Она надеялась, что не собирался заострять и сейчас, но была не так уверена в этом, как бы ей хотелось. C другой стороны, его выражение было удивительно безмятежным для духовника, чья подопечная не рассказала ему ничего из того, что побудило первого советника королевства, которое восстало против его руководства, говорить с ней так искренне. Или не стала обсуждать свои мотивы, из-за которых епископ-исполнитель Святой Матери-Церкви не мог взять в плен названного первого советника.

— Отче? — позвала она негромко.

Одно или два мгновения Рэйз смотрел на неё, затем слегка улыбнулся, поднялся и оглядел лица советников Шарлиен, сидящих вокруг стола.

— Давайте помолимся, — сказал он и склонил голову. — О Боже, что послал Архангелов Своих, дабы научить людей истинной воле Твоей, мы просим Тебя ниспослать благодать Твою нашей возлюбленной Королеве и людям, собравшимся в этом месте сейчас, чтобы услышать её волю, засвидетельствовать её и дать ей совет. В эти трудные времена, Ты и Архангелы остаётесь последним прибежищем, последней надеждой всех добродетельных мужчин и женщин, и потому никакая другая помощь более не нужна. Благослови раздумья Королевы нашей, даруй ей мудрость выбрать правильное из всех тех сложных решений, что лежат перед ней, и даруй ей спокойствие через понимания любви Твоей и наставление. Во имя Лангхорна, аминь.

«Ну, это было очень обнадёживающе», — подумала Шарлиен, присоединившись к другим членам своего совета и осеняя себя «скипетром» Лангхорна. — «С другой стороны, он тоже не плясал от радости, не так ли»?

Она подождала, когда Рэйз усядется обратно, а затем обвела лица мужчин, сидящих за столом, взглядом, который предупреждал их, что сегодня она не в настроении терпеть несговорчивость. Она почувствовала, что напряжение в зале стало ещё сильнее, когда до них дошёл смысл её послания. Она была самой молодой из собравшихся в этой зале заседаний, и при этом единственной женщиной, и поняла, что подавляет улыбку охотницы, размышляя об этом факте и реакции на её непреклонный взгляд. Некоторые из её «советников», как она знала, до сих пор полностью не смирились с тем, что у них была королева, вместо короля.

«К сожалению», — подумала она с безусловным ощущением удовлетворения, — «вместо этого, у папы с мамой была я, правда? И между нами, Мареком, мной — и дядей Биртримом — встала власть. Это была разухабистая поездка, не так ли, милорды? И конечно, вы собираетесь выяснить, насколько по-настоящему «разухабистой» она может стать ещё».

— Милорды, — сказала она через мгновение тугой тишины своим ясным и сильным голосом, — Мы вызвали вас сегодня сюда, чтобы сообщить вам о некоторых вопросах, которые Мы рассматривали в течение последних нескольких дней. Как всегда, Мы будем приветствовать ваши мудрые советы относительно решения, к которому Мы пришли.

Если зал был в напряжении до того, как она заговорила, то это было ничто в сравнении с волной, которая пробежала по её слушателям после того, как она использовала королевское Мы. Они очень редко слышали такое обращение от неё, по крайней мере сидя рядом с ней в Совете. В сочетании с её решением носить королевскую корону и формулировкой её последнего предложения, она сказала всем и каждому, что она в действительности уже пришла к решению в том вопросе, который намеревалась «обсудить» с ними.

Такое происходило уже не первый раз. Шарлиен Тейт была такой же проницательной, как и её отец, и, возможно, обладала ещё большей силой воли. Когда она обнаружила себя сидящей «на спине хлещущей ящерицы» после его смерти, она поняла, что просто не может позволить своим советникам видеть в ней ребёнка, каким она в действительности и была, когда корона приземлилась ей на голову.

История Сэйфхолда знала довольно небольшое количество правящих королев. В действительности, Шарлиен была всего лишь второй королевой за всю историю Чизхольма, а королева Исбель была низложена после всего четырёх лет правления. Это был не очень обнадёживающий прецедент, особенно после смерти короля Сейлиса, и далеко не один из его советников был готов «поруководить» его дочерью «для него». Некоторые из них, как знала Шарлиен, лелеяли надежду, что она последует по стопам Исбель. Но даже те из них, что не были готовы зайти так далеко, тешили себя надеждой, что она выйдет замуж за кого-то — за них самих, или одного из их сыновей — кто мог бы обеспечить необходимое мужское руководство, в котором она, несомненно, по их мнению, нуждалась.

«Ну, милорды», — подумала она с каким-то мрачным развлечением, наблюдая за тем, как они с разной степенью успеха пытались скрыть своё потрясение от того, что она только что сказала им, — «я получила от Марека столько «мужского руководства», сколько мне было нужно, не так ли»?

Именно Зелёная Гора был тем, кто предупредил скорбящего ребёнка, только что потерявшего отца и унаследовавшего корону, что она должна выбрать между номинальным правлением и управлением. Уже тогда, не смотря на её собственное чувство сокрушительной потери, она была достаточно взрослой, чтобы понять, что ей сказал первый советник, и у неё абсолютно точно не было намерений позволить чизхольмской власти попасть в руки одного из облизывающихся великих лордов, что были готовы перехватить контроль над королевством.

И единственным способом избежать этой потенциальной разрушительной фракционной грызи было держать эти интриги под твёрдым — даже безжалостным — контролем.

Её контролем.

Некоторые из них обнаружили, что этот урок им усвоить труднее, чем другим, а самые необучаемые были исключены из состава Королевского Совета. Один из них, герцог Трёх Холмов, оказался настолько настойчив в своём нежелании признать, что «эта девочка» имела право править так, как ей хотелось, что ей пришлось удалить его из Совета с минимумом доброты и максимумом твёрдости. Когда он попытался пересмотреть её решение совершенно не правовыми методами, её армия и флот убедили его в обратном. В конце концов, он был всего лишь третьим ордером на смертную казнь, который подписала лично Шарлиен, а с его смертью распалась и фракция, которая его поддерживала.

Подписание того ордера было самым трудным, что она когда-либо делала — но она сделала это. И, с неким извращённым чувством благодарности, она знала, что всегда будет благодарна Трём Холмам. Он показал одному человеку, для которого это имело значение — самой Шарлиен — что у неё было достаточно стали в позвоночнике, чтобы сделать то, что нужно было сделать. И того, что с ним случилось, было достаточно, чтобы удержать остальных, чтобы они… переосмыслили свои позиции и признали, что королева Шарлиен не была королевой Исбель.

Тем не менее, она была не особенно удивлена явными признаками беспокойства, которое увидела у некоторых из них сегодня. По-видимому, люди, у которых были такие лица, понимали, что они не будут иметь никакого отношения к решению, которое она сегодня озвучит.

«И они правы», — подумала она. — «На самом деле, на данный момент, они гораздо более правы, чем они могут даже предположить».

— Как вам всем известно, — продолжила она через несколько мгновений, — король Кайлеб Черисийский прислал нам своего первого советника в качестве своего личного посланника. Я знаю, что некоторые члены этого Совета считают, что было бы, скажем так… неосторожно принимать графа Серой Гавани. Или, если уж, на то пошло, любого другого представителя Черис. И я также знаю причины, которые заставляют их так себя чувствовать. Но, милорды, даже самые надёжные корабли с самыми опытными капитанами не могут пережить шторм, если будут просто игнорировать его. Я уверена, что мы все предпочтём спокойствие шторму, но мы живём в то время, в которое живём, и мы можем только молиться о наставлении Божьем, чтобы сделать лучший выбор, который мы только можем сделать перед лицом тех проблем, которые этот мир посылает нам.

— В настоящее время, как вы все знаете, технически мы по-прежнему находимся в состоянии войны с Черис. К сожалению, эта война не дала ожидаемых результатов. И я подозреваю, что никого из вас не удивит тот факт, что решение присоединиться к этой войне, на самом деле, никогда не было нашим собственным.

Некоторые из советников, в том числе её дядя, беспокойно заворочались в своих креслах, и две или три пары глаз искоса посмотрели на отца Карлсина. Священник, между тем, спокойно сидел, сложив руки на столе перед собой, слегка наклонив голову, слушая королеву и глядя на неё яркими, внимательными глазами.

— В действительности, конечно, — продолжила она, — Чизхольм согласился присоединиться к Лиге Корисанда и княжеству Изумруд только под… сильным принуждением канцлера Рыцарей Храмовых Земель. Рыцари хотели, чтобы мы помогли князю Гектору в борьбе против Хааральда Черисийского по причинам, которые, несомненно, казались им правильными, но которые — давайте будем честны друг с другом, милорды — никогда не были действительно важными или угрожающими собственным интересам Чизхольма. У нас не было причин для вражды с Черис, и у нас было достаточно много причин относиться к нашему «союзнику» Гектору с подозрением и осторожностью.

— Тем не менее, мы пошли навстречу канцлеру Трайнейру, когда архиепископ Жером передал нам своё послание от имени «Рыцарей Храмовых Земель». — Она заметила, что её дядя вздрогнул, когда она повторно упомянула «Рыцарей Храмовых Земель». Ей хотелось, чтобы то, что она должна была сейчас сказать, было неожиданностью. — На то было несколько причин, но, честно говоря, ещё раз — основной причиной был страх. Боязнь, что «Рыцари Храмовых Земель» могут сделать с Чизхольмом, если мы откажемся делать то, что они «попросили» в тот раз.

Она замолчала с ледяным выражением лица, которое должно было сделать заставить посинеть каждый квадратный дюйм незащищённой кожи в этом зале Совета. Лицо её дяди при слое «страх» напряглось, а некоторые лица вообще потеряли всякое выражение.

«Ну, это вряд ли сюрприз», — сказала она себе грустно.

Она знала о ярком звенящем напряжении глубоко внутри неё. Это было ощущение, которое она уже ощущала раньше — напряжённое осознание того, что она танцует по лезвию меча. «Каждый монарх должен испытать это ощущение, хотя бы раз», подумала она. В своё время, когда она столкнулась с этим — подписывая смертный приговор герцогу Трёх Холмов — она приняла решение, а затем удалилась в свои личные покои, рвать и метать. Однако подобное было только в первый год или два после того, как она приняла корону.

Теперь это было нечто, что нужно было принять. Доказательство того, что она делала своё дело, отвечала на вызовы, которые посылал ей мир. И, призналась она самой себе, было что-то почти затягивающее в этом, с таким трудом завоёванном знании, что она была хороша в деле, для которого она была рождена. В осознании того, что проблемы, с которыми она боролась и решения, которые она принимала, были важны. Что она должна решать их правильно, если хочет когда-нибудь встретиться с духом отца и иметь возможность посмотреть в его глаза без стыда. Что это чувство жизни давала не сама власть, а решимость сделать всё, что в её силах, удовлетворение, которое оно получала от осознания того, чем она обладала. Это были те же эмоции, которые испытывает упорный спортсмен, когда он безжалостно заставляет себя тренироваться, чтобы достичь ещё больших достижений. Удовлетворение, которое он испытывает от своих успехов, а не от восторженного обожания своих поклонников. Или, возможно, как она часто думала, это было подобно тому, что чувствует, затаив дыхание, чемпион по фехтованию, в тот момент, когда он выходит на соревнованиях к барьеру.

«Или», — призналась она себе, — «как чувствует себя дуэлянт, когда его соперник вынимает меч из ножен».

— Милорды, — сказала она чуть с упрёком, — за этим столом действительно кто-то думает, что Хааральд Черисийский намеревался вторгнуться в Корисанд? Что у него было какое-то злобное намерение захватить контроль над всей мировой торговлей?

— С Вашего позволения, Ваше Величество, — сказал почти болезненно нейтральным тоном герцог Халбрукской Лощины, — кажется, что именно это сейчас и происходит.

— Да, Ваша Светлость, — согласилась она. — Кажется, что сейчас именно это и происходит. Но ключевое слово «сейчас», не так ли? Черис только что отбила атаку не менее чем пяти флотов, в том числе и нашего, и король Кайлеб, очевидно, осознаёт, что предлог для этой атаки и последующей смерти его отца, — она упёрлась сверлящим взглядом в дядю, — был инспирирован… Рыцарями Храмовых Земель. То, что Черис не стремилась к захватам в мирное время, может означать, что во время войны у неё не будет другого выбора, если она хочет пережить это нападение.

«Пожалуйста, дядя Биртрим», — умоляюще подумала она за уверенным фасадом невозмутимых глаз и крепко сжатого рта. — «Я знаю, о чём ты думаешь. Пожалуйста, поддержи меня в этом».

Герцог открыл рот, затем снова закрыл.

— Очевидная истина состоит в том, милорды, — продолжила она мгновением спустя, когда её дядя не принял вызов, — что я была вынуждена против своей воли напасть на мирного соседа. И ещё одна очевидная истина заключается в том, что атака, целью которой было сокрушить и уничтожить Черис, с треском провалилась. Чтобы обсудить эти вещи, среди прочих, король Кайлеб прислал графа Серой Гавани.

Далёкий пронзительный свист охотящейся виверны, доносившийся из окна зала совета, был отчётливо слышен в напряжённой тишине, которая повисла над столом. Все глаза были прикованы к Шарлиен, а одно или два лица были явно бледны.

— Милорды,… Рыцари Храмовых Земель постановили разрушить Черис. Им не удалось это сделать. Я считаю, что они и дальше будут терпеть неудачи. Но я считаю, что, если они преуспеют, если смогут приказать уничтожить одно королевство по придуманным ими причинам, они смогут — и будут — приказывать уничтожить другие. Я привела в пример корабль в море, и выбрала его намеренно, по многим причинам. Мы прошли через много штормов, с того дня, когда я впервые вступила на трон, но ураган, который вот-вот пронесётся по Сэйфхолду не похож ни на один шторм, что мы видели до сих пор. Против него не найдётся безопасной гавани, милорды. Его нужно встретить и пережить в море, в самых зубах его грома, молнии и ветра. В этом нет сомнения. Никогда не забывайте этого. И ещё, милорды — её глаза были тверды, как отполированные коричневые агаты — никогда не забывайте, кто создал этот шторм.

Плечи герцога Халбрукской Лощины напряглись, а челюсти сжались. Он был в достаточной мере взволнован, когда она отказалась отдать Серую Гавань в руки Тяну, но он стерпел это. Как и Тян, хотя ярость епископа-исполнителя, рождённого в Харчонге, была очевидна. К несчастью для него, он потребовал, чтобы она выдала ему Серую Гавань, как представителю Матери-Церкви в Чизхольме, не задумываясь о том — как Шарлиен это только что подчеркнула — что войну Черис объявили именно «Рыцари Храмовых Земель», а не Церковь Господа Ожидающего. Без особых указаний из Зиона и Храма, Тян не желал отбросить юридическую фикцию, которая показывала, что между этими понятиями есть разница.

«Это не значит, что кто-то во всём мире верит в это», — сказала она себе мрачно, наблюдая за выражением лица и языком тела своего дяди.

— Я совершенно уверена, что все вы догадались, что король Кайлеб отправил к нам графа Серой Гавани с предложением о союзе, — продолжила она чётко и неторопливо. — Он уже вернул наши военные корабли — во всяком случае, те из них, что выжили в битве, в которую нам приказали их отправить — и он указал, аргументировав это, что, когда дело касается угроз и врагов, Чизхольм и Черис имеют больше общего, чем того, что могло бы нас отдалять друг от друга.

— Ваше Величество, прошу Вас ещё раз внимательно подумать над этим вопросом, — сказал Халбрукская Лощина, встречая взгляд племянницы. — Вы были очень осторожны, упоминая «Рыцарей Храмовых Земель», и никто в этом зале не питает сомнений, почему вы так делаете. Но Черис бросила вызов не Рыцарям. А самой Матери-Церкви. В независимости от причин, и самооправданий, в которые верит Кайлеб, он не ограничился тем, что просто осудил нападение, начатое против него. Нет, Ваше Величество. Он посчитал нужным бросить вызов власти Матери-Церкви, чтобы назначать собственных архиепископов. Он обвинил Матерь-Церковь в коррупции, тирании и предательстве воли Божьей. Он довёл до сведения самого Великого Викария, что Черис никогда больше не подчинится власти Матери-Церкви. Какие бы не были у него оправдания — любые оправдания, о которых мы знаем — он, несомненно, зашёл слишком далеко, когда начал угрожать святости и верховенству Божьей Церкви.

Он хотел сказать что-то ещё, но прервал сам себя резким кивком головы. После этого резкого, неожиданного жеста зал Совета снова охватила тишина. Но теперь это молчание было хрупким, поломанным на кусочки и сложенным в уголках разума каждого из советников.

— Ваша Светлость — дядюшка, — мягко сказала Шарлиен, — я знаю, что вы чувствуете по этому поводу. Поверьте, я знаю. И я не стала бы, даже за всё золото и власть во всём мире, причинять вам боль, которую я знаю, это вам причиняет. Но у меня нет выбора. Канцлер Трайнейр и викарий Жаспер не оставили мне иного. Или я должна помочь убить невинную жертву, зная, что Черис станет первой из многих жертв, или я должна бросить вызов… «Рыцарям Храмовых Земель».

— Ты говоришь о Божьей Церкви, Шарлиен, — почти прошептал Халбрукская Лощина. — Ты можешь сказать, что это Рыцари Храмовых Земель, если хочешь, но это не изменит истину.

— Так же как это не изменит того факта, что именно они начали эту войну, дядя Биртрим. И того факта, что они не направили ни предупреждений, ни требований, ни трибунала для расследования. Они даже не потрудились по-настоящему изучить факты. Они просто приказали пяти королевствам уничтожить шестое, как будто это было не более важно, чем решить, какую пару обуви надеть. Потому, что они не потратили ни секунды, чтобы убедиться, что тысячи и тысячи Божьих детей, которых они приказали убить, действительно должны были умереть. Потому, что это было их решение, а не Его. Никогда не было Его. И это та правда, которую ты знаешь так же хорошо, как и я.

— Но, даже если это всё так, — ответил он, — подумайте, чем всё это закончится. Если Вы заключите союз с Черис, и Черис проиграет, то Чизхольм будет уничтожен. И, кроме этого, как бы ужасно это не звучало, если Вы заключите союз с Черис, и Черис победит, Вы — Вы, Шарлиен — будете, как и Кайлеб, так же ответственны за уничтожение авторитета Церкви, которой сам Лангхорн заповедовал нам повиноваться во имя Господа для сохранения наших душ.

— Да, дядя, я буду ответственна за это, — призналась она тихо. — Но Церковь, которой Лангхорн заповедовал нам повиноваться, находится в руках людей, что предали свои обязанности перед Богом. Если я поддержу их, я соглашусь — стану их сообщником — в убийстве невинных и извращении воли Божьей во имя Божьей Церкви. Я не могу этого сделать. Не буду. Перед Богом — не буду.

Лицо Халбрукской Лощины побелело и застыло, и Шарлиен печально, но твёрдо покачала головой.

— Я сказала, что король Кайлеб предложил союз между нашими королевствами, — сказала она, снова оглядев зал совета. — Это утверждение, в достаточной мере, было правдой, хоть и не до конца. Потому что, милорды, вся правда заключается в том, что Кайлеб предложил не просто союз, но брак.

Как будто невидимая молния ударила в этот момент в зал совета. Одни мужчины отпрянули от стола с ошарашенными лицами, шокированные, даже испуганные. Другие вдруг сели прямее, с заблестевшими глазами. Но какова бы ни была их реакция, очевидно, что никто из них не предполагал того, что она им только что сказала.

Герцог Халбрукской Лощины в ужасе уставился на свою племянницу. Она оглянулась в его сторону, глядя на любимого дядю, который вместе с Зелёной Горой, были её парой из большого щита и тарча [3]. Который помогал ей вырасти. И который с явной гордостью наблюдал, как дитя-принцесса становится истинной королевой.

— Поймите меня, милорды, — голос её окрасился сталью, — нет бремени, которого я не вынесу на службе у Чизхольму и людям, которых Бог доверил мне. Нет такой опасности, от которой я отвернусь. И нет такого выбора, от которого бы мне пришлось отказаться. Я думала, размышляла, молилась и смогла найти только один выход. Есть только одно решение, которое я могу принять, не предавая мой долг перед Богом, Чизхольмом и перед самой собой, и я должна исполнить его.

Халбрукская Лощина безмолвно тряс головой, снова и снова, его глаза на лице были словно дыры. Шарлиен заставила себя игнорировать всё это, и продолжила сильным и несгибаемым голосом.

— Кайлеб Черисийский предложил почётный брак, полное равенство между Чизхольмом и Черис, и я решила принять это предложение. Я приняла решение. Я не собираюсь вести дебаты об этом решении. Я не собираюсь обсуждать его. И я не изменю его. Как сказал Кайлеб, и сам Бог тому свидетель, «На том стою я». 

Было уже очень поздно — или, возможно, очень рано, в зависимости от того, с какой точки зрения смотреть — но Мерлин Атравес сидел за столом в своих скромных, хоть и удобных, покоях в Теллесбергском Дворце, в то время как его длинные пальцы искусно собирали пистолет, разложенный на столе. Если бы кто-нибудь в этот конкретный момент случайно открыл дверь, то, наверное, ему стало бы немного любопытно, почему капитан Атравес решил выполнить эту сложную задачу в темноте. Конечно, комната не была тёмной для кого-то, у кого была встроенная светособирающая оптика ПИКА, но так или иначе это не имело никакого значения. Несмотря на то, что глаза Мерлина были открыты и явно смотрели на пистолет, над котором он работал, на самом деле он смотрел на кое-что совершенно другое.

Самые последние снимки со СНАРКов, которых он развернул над поверхностью Сэйфхолда, проигрывались сами по себе за этими открытыми глазами, пока он работал. По мере того, как борьба против «Группы Четырёх» и её ставленников расширялась, и события, которые он обнаружил, пытаясь самостоятельно отслеживать их, разрастались как снежный ком, снимков образовывалось всё больше и больше. На самом деле их просто было слишком много, чтобы он мог внимательно просмотреть их, даже с помощью Сыча. А вот тот факт, что, будучи командующим подразделения личной охраны Кайлеба, у него было ещё меньше свободного времени на просмотр этих данных, совсем не помогал.

Последний из спутниковых снимков, сделанных сегодня в Изумруде, закончился, и он поморщился.

— Напиши отчёт об этом для Волны Грома, Сыч, — приказал он. — Стандартный формат.

— Да, лейтенант-коммандер, — послушно ответил далёкий ИИ, и Мерлин удовлетворённо кивнул. Компьютер использовал устройство графического вывода, стоящее в пещере в Горах Стивина, которую Мерлин превратил в свою передовую базу здесь, в Черис, чтобы изготовить полную сводку по дневным событиям в Изумруде, написанную почерком Мерлина, на настоящей сэйфхолдийской писчей бумаге, дополненную случайными, тщательно вставленными исправлениями и кляксами. Когда это было сделано, Сыч использовал бы один из СНАРКов, скрытый маскирующим устройством, для передачи её (и других сводок, которые Мерлин попросил) через открытое окно Мерлину, используя для этого притягивающий луч. Манера письма Сыча была не совсем такая, как у самого Мерлина, но это был единственный способ получить необходимую информацию записанной и доставленной Волне Грома. К настоящему моменту барон уже должен был задаваться вопросом, как сейджин Мерлин нашёл время набросать столько заметок, но, если бы он это сделал, он бы, с большой предусмотрительностью, не стал задавать этот вопрос.

Мерлин весело улыбнулся от этой мысли, после чего переключил своё внимание на пистолет, сборку которого он завершил. На самом деле не было вообще никакого смысла разбирать его, но он наслаждался этой небольшой задачей. Он обнаружил, что ему нравилось, как превосходно изготовленные детали собирались вместе, как плавный и надёжный механизм возникал при тщательной сборке всех кусочков головоломки. Кроме того, он хотел посмотреть, как на самом деле выглядели его внутренности.

Пистолет в его руке был идеальной, в точности воспроизведённой копией одного из пары пистолетов, которую Подводная Гора подарил Мерлину одновременно с тем, когда он подарил гораздо более изящно украшенную пару Кайлебу. Внешность, однако, может быть обманчива, и эти пистолеты были изготовлены Сычом, который использовал для этого всё тот же производственный блок в Пещере Нимуэ, который изготовил легированную катану Мерлина, его вакидзаси и броню.

Внешне они могли быть неотличимы от оригиналов, но внутри было одно существенное различие.

Каждому члену личного подразделения Кайлеба была выдана его собственная пара пистолетов. Было принято решение не отвлекать значительную производственную мощность от отчаянно необходимых нарезных мушкетов, но, учитывая характер обязанностей Королевской Гвардии, Остров Замка́, Подводная Гора и Хоусмин довольно сильно настаивали на производстве достаточного количества для Гвардии. Теперь они были частью гвардейского мундира, и Подводная Гора разработал для них прочные, практичные кожаные кобуры. В целом, Мерлин от души одобрил всё это, одного, несмотря на то, что нарезные пистолеты были смертельно точными, у них всё равно оставался один существенный недостаток. При всей своей большей эффективности и надёжности, по сравнению с фитильным замко́м, кремниевый замо́к оставался уязвимым для осечек, что не было той вещью, с которой Мерлин был готов смириться, когда дело доходило до защиты жизни Кайлеба Армака.

Вот почему его пистолеты, в отличие от всех остальных на целой планете, скрывали энергетические ячейки, встроенные в их рукоятки. Когда Мерлин нажимал на спусковой крючок, курок фитильного замка падал вниз, как и предполагалось. И, в то же мгновение, электронный воспламенитель, установленный у основания пистолетного ствола, ослепительно вспыхивал. — «Так или иначе», — подумал Мерлин, — «этот пистолет будет стрелять, когда понадобится сделать это».

Он тихонько усмехнулся от этой мысли, затем засунул оба пистолета в ожидающие их кобуры, встал и подошёл к окну своей комнаты, чтобы посмотреть сквозь тьму Теллесберга, спящего под светом единственной большой луны, которую «Архангелы» назвали Лангхорном. Это была мирная картина, и на одно мгновение он почувствовал знакомую, глубоко засевшую в душе тоску по простому смертному телу из плоти и крови, которое принадлежало Нимуэ Албан. Он мог делать удивительные, чудесные вещи с помощью молекулярных схем ПИКА, его датчиков и синтетических мышц. Он мог обходиться без сна, он мог — по крайней мере, теоретически — жить буквально вечно… предполагая, конечно, что он, вообще был жив. Но он больше никогда не сможет снова узнать, что значит погрузиться в мирный, настоящий сон, зная, что он смывает усталость, которую он больше не чувствует.

Он навсегда потерял эту возможность вместе со смертью тела Нимуэ.

«Ох, перестань ныть об этом!» —сказал он себе резко. — «Ты теперь в любое время начинаешь предаваться сентиментальности вопреки тому факту, что у тебя больше не может быть кариеса!»

Эта мысль заставила его усмехнуться, и расправив плечи, он решительно отвернулся от окна, так как он снова был готов погрузиться в отчёты СНАРКов.

Глаза Кайлеба Армака открылись. Он вгляделся в темноту, а затем сел, так как в его спальне снова прозвучал решительный стук.

— Войдите! — позвал он прежде, чем кто бы это ни был, смог постучать в третий раз.

Никто не мог пройти мимо телохранителей под командованием Мерлина Атравеса, если только у них не было законной причины находиться здесь, а достоинство Кайлеба не было столь хрупким, чтобы он должен был настаивать на горах формального протокола. Он быстро поднялся с кровати и потянулся к халату, который Галвин Дейкин оставил на случай, если он ему понадобится. Он был на полпути к нему, когда дверь открылась.

— Ваше Величество.

Мерлин стоял на пороге, слегка кланяясь, и глаза Кайлеба распахнулись. Даже сейчас он не знал всего, что задумал Мерлин, но факт, что капитану Атравесу нужно было довольно много времени, чтобы делать всё, что он делал, был совершенно очевидным. И так как ему было гораздо удобнее делать это, чем бы оно не являлось, в часы темноты, ночное дежурство перед спальней Кайлеба почти навсегда отошло к лейтенанту Францу Астину, заместителю Мерлина в отряде личной охраны Кайлеба.

Что сделало неожиданное появление Мерлина… интересным.

«И я надеюсь, что всё что будет — будет „интересно”», — подумал Кайлеб, вспоминая другие полуночные сообщения, которые приносил ему Мерлин.

— Входи, Мерлин, — произнёс он громко, в расчёте на других гвардейцев, закончив надевать халат и завязывать пояс. — Закрой дверь.

— Конечно, Ваше Величество, — пробормотал Мерлин, входя внутрь и закрывая дверь за собой.

— А теперь, — сказал Кайлеб немного язвительно, когда дверь закрылась, — я полагаю, ты расскажешь, зачем ты поднял меня в середине ночи на этот раз?

— Потому что, Ваше Величество, уже не «середина ночи». На самом деле, остался всего лишь час до рассвета, и так вышло, что часы в Чизхольме на пять часов опережают нас.

Спина Кайлеба резко выпрямилась, а его глаза распахнулись.

— Я сомневался, рассказывать ли вам об этом до тех пор, пока вы не решите подняться, — продолжил Мерлин. — Затем мне пришло в голову, что, как бы не могло быть оправдано моё ожидание, вы, с неумолимостью молодости, могли бы, вероятно по ошибке, увидеть это в другом свете. Конечно, чем больше я думал об этом, тем больше мне приходило в голову, что вы могли бы почувствовать ту неоспоримую степень неблагоразумности, которую я отмечал в вас раньше от случая к случаю, если бы я, по какой-то небрежности, не разбудил вас немедленно. Тем не менее, казалось, что один час, в любом случае, не имел бы такой большой разницы. Но, несмотря на мои собственные переживания по этому поводу, моим безусловным долгом, как верного слуги Короны, было…

— Если только ты не хочешь выяснить, может ли простой смертный задушить сейджина, я бы рекомендовал сейчас же рассказать мне то, что ты собирался сказать, придя сюда! А не говорить мне, что ты пришёл сюда, чтобы рассказывать о том, должен ли ты разбудить меня или нет!

— Ну, если вы хотите — будь по-вашему, — фыркнул Мерлин. Кайлеб сжал руку в удивительно жёсткий кулак, и Мерлин улыбнулся.

— Хорошо, Кайлеб, — сказал он гораздо более мягким голосом. — Прости, я просто не мог удержаться и не подразнить тебя.

— У тебя, — сказал Кайлеб сквозь стиснутые зубы, — очень своеобразное чувство юмора. Ты знаешь об этом?

— Да, я знаю. — Мерлин протянул руку и положил её на плечо короля.

— Она решила сказать да, — сказал он. 

— Тихо, будьте вы прокляты! — зашипел сэр Данкин Аэрли. — Вы моряки, а не пьяные шлюхи на свадьбе!

Кто-то тихонько засмеялся, защищённый темнотой от опознания. Аэрли был не до конца уверен, но он очень подозревал, что звук исходил от Стивирта Малика, его личного старшины шлюпки. Он, определённо, донёсся с кормы, а Малик держал румпель, тогда как баркас двигался по воде размеренно и, по большей части — несмотря на предписание Аэрли его экипажу — безмолвно.

Ухмылка, конечно же, исходила не от моряка, чья неосторожно движущаяся нога вызвала добродушное увещевание Аэрли, когда она с громким звоном задела один из абордажных тесаков, уложенных на настиле на дне баркаса. С другой стороны, что похвально, будучи методично избитым двумя его товарищами по команде за его неуклюжесть, он вряд ли будет производить какой-либо шум в ближайшее время, и Аэрли знал это. Кроме того, все они были людьми отобранные из-за своего опыта. И они знали, что они были такими.

То же самое знал и Аэрли, хотя у него было диковатое чувство от личного руководства тем, что представляло собой ухорезную экспедицию. Будучи капитаном одного из мощнейших галеонов Королевского Черисийского Флота, он думал, что глупости такого рода остались у него за спиной. К сожалению, эта отдельно взятая «ухорезная экспедиция» состояла из более чем трёхсот морских пехотинцев, и четырёхсот лучших из всех имеющихся моряков, а это было подразделение капитана, откуда бы не появились те люди, о которых шла речь.

Он всмотрелся за корму, со своего места в носу баркаса, пытаясь увидеть другие лодки. Пасмурная ночь была темнее, чем внутри сапога Шань-вэй, и он едва смог разглядеть две ближайшие к нему. Все остальные были совершенно невидимы, и он сказал себе, что это хорошо. Если уж он не мог видеть их, то также было бы крайне маловероятно, чтобы их могли видеть защитники Северного Залива. В конце концов, именно с этой целью данный рейд начался после захода луны. Не то чтобы знание всего этого заставило его почувствовать себя более счастливым от своей собственной слепоты.

«Хватит беспокоится, Данкин!» — обругал он себя. — «У тебя более чем достаточно людей для этого дела. Тебе просто не нравится быть здесь».

Ну, если он хотел быть откровенным, не то чтобы ему не нравилось быть здесь. Однако это было не то, в чём должен был признаваться офицер Королевского Черисийского Флота, даже самому себе. Предполагалось, что все они должны были быть храбрыми, смелыми и постоянно стремящимися к бою с врагом. Сэр Данкин Аэрли понимал свой долг, и он был готов выполнить его без колебаний, но глубоко внутри он всегда ставил под сомнение собственную храбрость. Он никогда не знал такого ни о ком другом, но он никогда не видел у своих товарищей признаков потных ладоней или скрученных в узел мышц живота, как у него.

«Просто потому, что они скрывают это лучше, чем ты», — он сказал сам себе. Всё это было очень хорошо, и, возможно, даже верно, но на данный момент это не помогло ему чувствовать себя немного лучше. Конечно…

— Там, сэр!

Произнесённое полушёпотом восклицание прервало его мысль, и он повернул голову от того, что молодой мичман присел на носу рядом с ним, постучал по его плечу и указал куда смотреть. Аэрли вгляделся в указанном направлении, напрягая свои более старые, менее острые глаза, затем резко кивнул.

— Молодец, мастер Аплин-Армак, — тихо сказал он, после чего посмотрел на корму, где на кормовых решётках почти угадывался Малик. — Переложите на два румба на правый борт, — сказал он. — И подайте сигнал остальным.

Он думал о юноше рядом с ним, пока слушал повторяющийся шепоток, бежавший в сторону кормы, передаваясь от одного гребца к другому, пока не достиг Малика. Привлечение королевского герцога — каким бы образом он не стал им — к такой миссии не может быть лучшим способом для процветания человеческой карьеры. Конечно, черисийская традиция всегда состояла в том, что члены королевского дома служили свой срок во Флоте и рисковали наравне с остальными, но Аэрли не мог полностью избавиться от подозрений, что человек, под командованием которого окажется убит член королевского дома, может оказаться немного в немилости. Тем не менее, продолжать укутывать парня в хлопковый шёлк, также не принесло бы ему — или кому-либо ещё — никакой пользы. А капитан зашёл уже достаточно далеко, чтобы назначить юного Аплина-Армака своим персональным адъютантом, что должно было удержать его как минимум от некоторых потенциальных неприятностей. И…

Его мысли прервались от того, что он увидел слабый свет, когда моряк рядом с Маликом открыл заслонку закрытого фонаря, чтобы помочь лодкам, следующим за их кормой, используя при этом собственное тело, чтобы укрыть его от кого-либо на берегу.

Мгновение спустя, баркас изменил курс, мужчины погребли сильнее, так как Малик направил его к тусклым точкам света, на которые наблюдательный гардемарин указал Аэрли.

Майор Баркли Хармин откинулся на спинку своего кресла, потянулся и сильно зевнул. Уже почти наступил Час Лангхорна, период между полночью и первым настоящим часом дня. Теоретически, Хармин должен был потратить это время, обдумывая все дары Божьи и свой долг перед Архангелами и Богом.

На самом деле, он проводил его, стараясь не уснуть.

Он закончил зевать и позволил стулу снова качнуться вперёд. Масляные лампы наполняли его скудно обставленный мебелью кабинет светом, хотя едва ли кто-нибудь мог назвать его ярким. Где-то по другую сторону двери кабинета были два клерка и вестовой, которые, несомненно, также прилагали все усилия, чтобы не спать. Конечно, они могли бы добиться это немного легче, чем это получалось у Хармина. Само собой разумеется, они не провели перед этим большую часть ночи выпивая в одной из прибрежных таверн, как это сделал Хармин.

«Вот чего бы я не стал делать, если бы только знал, что придётся застрять на дежурстве сегодня вечером», — подумал он кисло.

К сожалению, его начальники не спрашивали его об этом, когда его имя всплыло в качестве замены майора Тилицина. Тилицину не придётся командовать ночной вахтой какое-то время. Тем не менее, он был более удачлив, чем его лошадь. Зверь попал ногой в нору ящерицы и, как и его всадник, сломал ногу. Но, в то время как нога Тилицина была вправлена и завёрнута в гипс, лошадь просто добили. А некий майор Хармин был проинформирован, что теперь он будет возглавлять ночные дежурства Тилицина, пока полковник не скажет ему противоположное.

«По крайней мере, не похоже, что что-то должно случится», — подумал он.

Капитан Аэрли наблюдал и нетерпеливо ждал, как второй катер КЕВ «Поток» выплывал из ночи. Он был рад видеть его — лейтенант Симин, первый лейтенант «Потока», официально был его заместителем — но по крайней мере один баркас, и тридцать пять человек в нём, явно сбились с пути.

Что было не удивительно. Более того, если бы никто не заблудился, это было бы основанием для крайнего изумления, а не просто сюрприза. Каждый офицер в Черисийском Флоте знал, что первым законом битвы было «всё, что может пойти не так, так и будет». Кроме того, на самом деле, удержание вместе пары десятков баркасов, катеров и шлюпок во время гребли на расстояние почти двенадцати миль через кромешно-тёмную ночь, квалифицировалось как чудо в любой книге морского офицера.

Проблема была в том, что Аэрли не мог видеть ничего дальше своего непосредственного местоположения, кроме случайных тусклых отблесков света. Он составил самый простой план, который мог быть, после чего проинструктировал всех офицеров, участвующих в торжествах сегодняшнего вечера, так тщательно, как только смог, прежде чем они отплыли. Каждый из них объяснял ему свою конкретную роль по крайней мере дважды, и каждому из них также были даны инструкции для непредвиденных обстоятельств, в случае если кто-нибудь не сможет добраться до намеченного места назначения вовремя. Однако, это не обязательно означало, что офицеры, о которых шла речь, действительно поняли данные им инструкции. И даже если бы это было так, не было никакого способа предсказать, какие ошибки навигации могут вызвать капризы ветра и прилива. Теоретически даже было возможно, что только пять лодок, которые в данный момент мог видеть Аэрли, смогли достичь назначенной им цели.

«Хватит!» — Он покачал головой. — «Конечно, они где-то… там. И каждая из них ждёт твоего сигнала».

Катер Симина подошёл к борту баркаса Аэрли. Руки потянулись, аккуратно притягивая две лодки друг к другу, и Аэрли наклонился к лейтенанту.

— Я думаю, что мы на месте, — сказал он тихо. — Однако я не уверен. Это, — махнул он рукой в сторону причала, в тени которого лодки качались на волне, — должен быть восточный пирс, если мы там, где должны быть.

Симин кивнул, словно ему ещё не было прекрасно известно об этом, и Аэрли почувствовал, как его рот дёрнулся в скупой ухмылке.

— Будь то восточный пирс или нет, это пирс, и это просто нужно сделать. Ты берёшь свой катер и баркасы с «Защитника» и направляешься на дальнюю сторону. Я собираю остальные лодки на этой стороне.

— Так точно, сэр, — подтвердил Симин. Приглушённые приказы были переданы, и Симин и обозначенные лодки постепенно ушли.

Аэрли подождал несколько минут, чтобы они заняли позицию у дальней стороны пирса. Затем его баркас повёл оставшиеся лодки к ближайшей стороне находящегося впереди причала, держась самых плотных, тёмных теней, отбрасываемых галеонами, пришвартованными к нему с обеих сторон.

Пара часовых на восточном пирсе стояли, хмуро вглядываясь с него в темноту. Было очень мало нарядов, которые, возможно, соответствовали бы скуке, возникающей от наблюдения за пустынной набережной подвергнутого тщательной блокаде порта. Как правило, они могли, по крайней мере, ожидать возможности быть вызванными местной городской стражей, чтобы помочь справиться где-нибудь с пьяной дракой. Но у моряков, чьи корабли были пойманы внутри блокады, кончились деньги на попойки, и местное правительство распорядилось ввести комендантский час, чтобы только убрать с ночных улиц докучливые команды торговых кораблей.

Это означало, что им было абсолютно нечего делать, кроме как стоять там, глядя на море, как будто их единоличная преданность наблюдательности могла каким-то образом предотвратить черисийскую атаку.

Кроме того, пока они торчали тут в темноте, они прекрасно понимали, что рота армейских вояк, которая должна была ждать, находясь в постоянной готовности, чтобы среагировать на любую тревогу, которую они могли поднять, несомненно, играла в кости в казармах. Не то, чтобы они завидовали своим собратьям солдатам по их развлечению, скорее они были возмущены, что их исключили из него. И всё-таки один из них что-то услышал за вздохами ветра и постоянным плеском волн. Он не знал, что это было, но, когда он начал поворачиваться в этом направлении, мускулистая рука обхватила сзади его шею. Его изумлённые руки инстинктивно взмыли вверх, удивлённо изучая этот удушающий стержень из кости и мускулов, но затем под его рёбра проник остроконечный кинжал, чтобы найти его сердце, и он внезапно потерял всякий интерес к тому, что он мог услышать.

Его напарник на дальнем конце пирса не получил вообще никакого предупреждения, по сравнению с ним, и капитан Аэрли хмыкнул в знак одобрения, когда он взобрался по лестнице со своего баркаса, со следующим за ним по пятам Аплин-Армаком, и заметил два тела.

— Хорошая работа, — сказал он сильно татуированному старшему матросу, который руководил устранением часовых. Улыбка, которую он получил в ответ, сделала бы честь кракену, и Аэрли снова задался вопросом, что же сделал этот человек, прежде чем поступить на флот.

«Наверное, лучше этого не знать», — сказал он сам себе ещё раз и отступил, когда остальная часть экипажа баркаса полезла на пирс.

Он посчитал головы так тщательно, как мог в темноте, пока моряки и морские пехотинцы формировали свои заранее подготовленные группы. Абордажные тесаки и штыки тускло блеснули в слабом свете фонарей пирса, и он посмотрел, как морские пехотинцы тщательно заряжают свои мушкеты. Тот факт, что новые «кремниевые замки» не нуждались в зажжённом кусочке тлеющего фитиля, был благословением, поскольку это означало, что они могли быть готовы к стрельбе, не смотрясь как потерявшаяся в темноте стая мерцающих ящериц. С другой стороны, это также увеличило вероятность случайных выстрелов, поскольку оно лишило мушкетёра визуальной подсказки, что его оружие готово к стрельбе. Именно поэтому Аэрли отдал очень конкретные кровожадные приказы о страшной судьбе, ожидающей каждого, кто осмелится заряжать свой мушкет во время долгой поездки на лодке.

«Кроме того, если бы я позволил им это, брызги могли бы чертовски хорошо намочить запалы».

— Готово, сэр, — тихо сказал лейтенант Симин, и, повернувшись, Аэрли обнаружил молодого офицера у своего локтя. Симин, как он кисло заметил, почти сиял от предвкушения.

— Хорошо, — сказал он, вместо того, о чём думал на самом деле. — Запомни, подожди, пока не услышишь гранаты.

— Так точно, сэр, — сказал Симин, словно Аэрли не уточнял ровно того же самого, по крайней мере три раза, на в брифингах перед атакой.

На самом деле, часовые на пирсе были несправедливы по отношению к своим товарищам. Сегодня игр в кости не было, потому что их развлечения прошлым вечером были прерваны неожиданным визитом командира роты, который был не особо удивлён. После нескольких ёмких замечаний о состоянии их дисциплины, их готовности и вероятной родословной, майор Тилицин сообщил им о неприятной судьбе, которая будет ожидать на складе каждого, кто обнаружит себя развлекающимся в часы дежурства. Несмотря на сломанную им в последствии ногу (которая, как предположили одна или две недостойные души, представляла божественное возмездие), они не сомневались, что он передал свои наблюдения майору Хармину. Который, к сожалению, имел репутацию ещё менее понимающего человека, чем майор Тилицин. В этих обстоятельствах было разумно проявить немного благоразумия в течение следующей пятидневки или около того.

Таким образом, вместо того, чтобы сбиваться вместе в середине своих казарм со своими стаканчиками с костями и картами, они занимались десятками маленьких домашних дел: починкой униформы, полировкой медяшки, чисткой амуниции или заточкой лезвий тесаков, кортиков и мечей.

Звук бьющегося стекла раздался неожиданно. Головы повернулись по направлению к звуку, а брови взлетели от удивления, которое резко превратилось во что-то совершенно другое, когда железные шары с их трещащими запалами посыпались на пол.

Один солдат, более быстрый, чем его товарищи, нырнул к ближайшей гранате. Он подхватил её и крутанулся, чтобы выбросить её обратно за окно, но времени у него было недостаточно. Он бросил её прочь, но граната, пролетев менее четырёх футов, взорвалась, убив его почти мгновенно.

На самом деле это не имело бы значения, если бы запал у этой конкретной гранаты был немного длиннее. Это была только одна граната из десятка, и мирный порядок казарм распался на хаос, ужас и крики, когда все они взорвались почти одновременно.

— Сейчас! — крикнул лейтенант Хэл Симин, когда позади него раздалось эхо разрывов гранат.

Его ждущие команды моряков уже разбились на двойки. Теперь член каждой двойки с тлеющим фитилём зажёг один из подготовленных зажигательных боеприпасов своего товарища, затем отступил, когда двери были выбиты, а окна разбиты. Пылающие соединения смолы, нефти и небольшого количества пороха влетели во внезапно открывшиеся отверстия в причальных складах, в то время как другие команды штурмовали галеоны и портовые судна, пришвартованные вдоль причала.

Дым взметнулся вверх, и пылающие языки пламени начали прыгать, превращая кромешно-тёмную ночь во что-то совершенно иное. Ещё больше языков пламени взметнулось вверх, когда другие поджигатели подожгли свои цели, и разбросанные тут и там голоса начали кричать в тревоге, когда городок Северный Залив внезапно проснулся. Мушкеты треснули, когда морские пехотинцы, посланные в поддержку Симина, атаковали батареи гавани сзади. С наступлением темноты только расчёты двух пушек в каждой батарее были действительно укомплектованы, а горстка сонных артиллеристов не могла сравниться с морскими пехотинцами, которые штурмовали их из темноты. Ещё больше пожаров разгорелось вдоль набережной гавани, и резкий, громовой взрыв отдался эхом, когда один из поджигателей обнаружил неожиданный запас пороха в портовой барже рядом с галеоном, проходящим переоснащение в коммерческий рейдер. После взрыва корабль сильно загорелся, а его пылающие фрагменты долетели до трёх других судов и на, по меньшей мере, полдюжины крыш складов и таверн.

— Смотрите, сэр! — крикнул один из людей Симина, и лейтенант увидел яркие, внезапные вспышки большого количество мушкетных выстрелов на фоне кромешной черноты к западу от города.

— Это морпехи! — крикнул он в ответ. — Не знаю, насколько долго майор Жеффир сможет замедлить ублюдков, так что торопись!

— Так точно, сэр!

Майор Хармин вскочил на ноги, когда раздались взрывы и крики. Он схватил свою портупею и бросился к двери кабинета, на бегу обвязывая её вокруг себя. Его клерк и вестовой всё ещё поднимались со своих стульев, когда он уже выбежал в вестибюль.

— Хватайте своё оружие, чёрт возьми! — рявкнул Хармин, и выбежал через входную дверь офисного блока на плац между двумя длинными прямоугольниками бараков.

Пламя уже начинало танцевать и сверкать за окнами казарм, и он услышал вторую волну взрывов, когда черисийские моряки бросили в каждое здание ещё по десятку гранат.

Некоторые из криков раненых внезапно оборвались, но их заменили звуки агонии.

Брюхо Хармина скрутило в узел, когда он понял, что нападавшие уже почти полностью уничтожили переданную ему на время роту как сплочённую боевую силу. Он не знал, сколько из «его» людей было к этому моменту убито или ранено, но даже те, кто не был, были бы слишком деморализованы и испуганы, чтобы оказать хоть какое-то эффективное сопротивление.

«И даже если бы Тилицин смог сплотить их, у меня это не получится», — подумал он мрачно. — «Они даже меня не знают, так какого же чёрта они должны меня слушаться в таком беспорядке?»

Долетевший с запада шум и треск мушкетов сказал ему, что скорее всего никто к нему с подкреплением не придёт, так что…

Майор Баркли Хармин не подумал о том, что его силуэт только что нарисовался на фоне бывшего за ним освещённого окна комнаты. Ему было не до этого… впрочем, он так же не услышал и резкий «хлопок» нарезного мушкета, который его убил.

Сэр Данкин Аэрли позволил себе ощутить чувство глубокого облегчения, наблюдая тот же мушкетный огонь, который Симин увидел, а Хармин услышал. Очевидно, морские пехотинцы заняли позицию, чтобы перекрыть дорогу от главной крепости к западу от города. Согласно отчётам их разведчиков, в гарнизоне этой крепости было по меньшей мере три тысячи человек. Было маловероятно, что двести морских пехотинцев майора Жеффира могли удерживать их вечно, но удивление и замешательство должны были держать их занятыми по крайней мере в течение какого-либо времени.

Кроме того, темп стрельбы Жеффира и штыки с «кольцевым» байонетом должны были справедливым образом уравнять шансы между ними.

С крепостной стены бухнула пушка. Аэрли понятия не имел, что думали артиллеристы, стоявшие за ней, о том, во что они стреляли. Бог знал, как гарнизон крепости должен был быть безнадёжно смущён внезапным извержением взрывов и пламени из тихого спящего города под их насестом на высоком мысе. Насколько Аэрли знал — они действительно думали, что видели принимающие участие в атаке черисийские галеоны.

По крайней мере две дюжины кораблей были полностью объяты пламенем. Ещё больше тлели, и сильный ветер разносил искры, золу и пылающие обломки с одного корабля на другой. Склады, которые были расположены в гавани, тоже хорошо разгорались. Аэрли надеялся, что пламя не распространится на город, но не собирался терять сон от такого варианта.

Он посмотрел на чёрное зеркало гавани, окрашенной малиновым цветом от разрастающихся потоков пламени, и увидел большинство из своих лодок, энергично гребущих к торговым судам, стоявшим дальше на якоре. Он также видел больше, чем несколько лодок, которые гребли прочь от этих судов, поскольку их значительно уступающие в численности якорные вахты из торговых моряков поспешно отступали.

«Вероятно, когда наступит утро, они услышат о таких вещах, как „оставление своих постов”», — подумал Аэрли. Как будто они могли что-то совершить — исключая возможность дать себя убить — если бы они остались на них.

— Хорошо, мастер Аплин-Армак, — сказал он гардемарину рядом с ним. — Проследите за тем, чтобы устроить ещё несколько пожаров по своему усмотрению, а затем, я думаю, самое время, чтобы отчалить.

— Так точно, сэр! — ответил Аплин-Армак с широкой усмешкой и дёрнул головой в сторону Стивирта Малика.

— Айда, старшой! — сказал он, и трусцой побежал вдоль набережной, дуя на свой тлеющий фитиль, в то время как Малик вытащил первый зажигательный боеприпас, и Аэрли потащился вслед за ними. 

Князь Нарман оторвал глаза от последней депеши и поморщился. — Ну, — сказал он мягко, — это раздражает. — Граф Сосновой Лощины не смог скрыть своего недоверия, глядя на своего кузена с другой стороны стола. Нарман увидел его выражение и фыркнул от неожиданного веселья. Затем он положил депешу на стол рядом с тарелкой и потянулся за новым кусочком дыни.

— Полагаю, ты ожидал несколько… более сильной реакции, Тревис?

— Ну… да, — признался Сосновая Лощина.

— Почему? — Нарман положил в рот кусочек дыни и прожевал. — За исключением того факта, что разрешение епископа-исполнителя Уиллиса на использование сети семафоров Церкви означает, что мы получили эти новости немного быстрее, чем мы могли бы, тут нет ничего удивительного.

— Полагаю, нет, — медленно сказал Сосновая Лощина, пытаясь проанализировать настроение Нармана. Было в нём что-то… необычное.

— В военном отношении, сжечь Северный Залив до основания — хотя, заметь, я думаю мы найдём повреждения менее обширными, чем показали первые доклады — не имеет большого смысла, — признал Нарман. — Политически, однако, в этом есть определённый смысл.

— И что это значит, мой князь?

Сам Сосновая Лощина не видел в атаке вообще никакого смысла. Наряду с двумя маленькими военным галерами, стоящими там на якоре, и полудюжиной торговцев, которые коммодор Зестро переделывал в лёгкие крейсера для набегов на торговцев, большая часть нанесённого ущерба поразила его чистейшей бессмысленностью этого разрушения. Торговые суда, пришвартованные у причалов Северного Залива, и простаивающие склады, заполненные товарами, которые покрывались пылью во время блокады, устроенной Черисийским Флотом, ни в коей мере не были тем, что он считал важными военными целями. Не говоря уже о том, что Северный Залив был почти в семистах миля от Эрейстора, и совсем не самым большим и важным городом в княжестве.

— Это значит, что Кайлеб — или, скорее всего, адмирал Каменного Пика, действующий в рамках общих инструкций Кайлеба — послал мне сообщение.

Нарман отрезал ещё одни кусочек дыни и внимательно рассматривал его несколько мгновений, прежде чем отправить его вслед за его предшественником. Затем он снова посмотрел на Сосновую Лощину.

— Они показывают, что до тех пор, пока они контролируют море, они могут делать это с нами всякий раз, как им захочется. Ты мог бы подумать об этом, как о недвусмысленном напоминании, что несмотря на всё, что делает коммодор Зестро, мы не можем навредить им, но они несомненно могут причинять ущерб нам. По сути, это тот вопрос, который я только вчера обсуждал с епископом-исполнителем Уиллисом.

— В самом деле? — Сосновая Лощина задумчиво сузил глаза. Он знал о встрече Нармана с епископом-исполнителем Уиллисом Грэйсином, самым высокопоставленным священнослужителем княжества, учитывая решение архиепископа Лиама Тёрна отбыть в Зион, чтобы… посовещаться с коллегами, внезапно возникшее сразу после того, как новости о заливе Даркос достигли Эрейстора. Но его кузен не рассказал ему, о чём была эта встреча. До сих пор, по крайней мере, подумал он, так как Нарман только кривовато улыбнулся ему.

— Добропорядочный епископ-исполнитель обеспокоен нашей степенью обязательств по продолжению войны с Черис.

— Обязательств? — Сосновая Лощина моргнул, а затем недоверчиво покачал головой. — Он что, думает, что после залива Даркос и смерти Хааральда мы надеемся, что Кайлеб будет приветствовать нас как союзников? — недоверчиво спросил он, но Нарман лишь усмехнулся.

— Я думаю, что письмо архиепископа Мейкела — прости, вероотступника-еретика и предателя Мейкела Стейнейра — Великому Викарию слегка… ошеломило Грэйсина, скажем так. Я не думаю, что он верил сообщениям о нарушении Хааральдом «Запретов» больше, чем когда-то верили мы. Как минимум не больше, чем предположение, что разрушение Черис от края до края, в соответствии с планом Клинтана, будет простым, приятным делом. Теперь же, когда сапог находится на другой ноге, и эти идиоты из «Группы Четырёх» заставили пойти Кайлеба на открытое публичное неповиновение, он чувствует себя немного незащищённым тут, в наших гостеприимных объятиях.

— Нарман, — тон Сосновой Лощины стал таким же обеспокоенным, как и выражение его лица, а первоначальное недоверие превратилось во что-то другое, — это может быть небезопасно…

— Что? — глаза князя, сидящего напротив, смотрели на него с вызовом. — Честно? В самом деле?

— Я только говорю, что я был бы удивлён, если бы Инквизиция не имела ушей, расположенных ближе к тебе, чем ты знаешь, — трезво сказал Сосновая Лощина.

— Я точно знаю, кто является старшим агентом Инквизиции здесь, во дворце, Тревис. На самом деле, уже около трёх лет он отчитывается только о том, о чём хочу я.

— Ты подкупил представителя Инквизиции?

— О, ну нужно быть настолько шокированным! — проворчал Нарман. — Почему шпион Клинтана не может быть подкуплен? Только слюнявый идиот, который к тому же слеп и глух — а ни один агент Инквизиции, как я думаю, ты согласишься, таким не является — может не знать о взятках и мздоимстве, которое происходит в самом Храме каждый день! Если вся иерархия Церкви так же коррумпирована и продажна, как шайка портовых сутенёров, продающих своих собственных сестёр, то почему их агенты не должны быть такими же коррумпированными, как и их хозяева в Зионе?

— Ты говоришь о Божьей Церкви, — чопорно указал Сосновая Лощина.

— Я не говорю о Боге, и я не говорю о Его Церкви, — ответил Нарман. — Я говорю о Церкви, которая была захвачена людьми такими, как Жаспер Клинтан, Аллайн Мейгвайр и Замсин Трайнейр. Неужели ты хоть на мгновение думаешь, что «Группа Четырёх», чёрт возьми, делает что-то хорошее, чего хочет Церковь? Или кто-то ещё из Совета Викариев собирается рисковать своей собственной милой, розовой задницей, стоя на пути Клинтана и прочих, только потому, что они оказались лживыми, корыстными ублюдками?

Сосновая Лощина был больше, чем просто шокирован. Нарман неуклонно становился всё более открытым в своём недовольстве Храмом с момента битвы в заливе Даркос, но он никогда раньше не говорил так откровенно о Церкви и людях, что контролировали её политику. О, он никогда, по крайней мере со своим кузеном, не скрывал своего мнения о викарии Жаспере и его приятелях, но он никогда не распространял своё презрение к Великому Инквизитору и «Группе Четырёх» на всю иерархию Церкви!

— Что случилось, Тревис? — ещё мягче спросил Нарман. — Ты шокирован отсутствием у меня благочестия?

— Нет, — медленно сказал Сосновая Лощина.

— Да, ты шокирован, — уточнил Нарман всё тем же мягким голосом. — Ты думаешь, что я не верю в Бога, или что я решил отказаться от Его плана для Сэйфхолда. И ты боишься, что если Грэйсин или Инквизиция узнают, что я в действительности чувствую, то они решат сделать пример из меня… и, возможно, и тебя, так как ты не только мой первый советник, но и мой кузен.

— Что же, если ты настаиваешь, то, возможно, ты прав, — ещё более медленнее признал Сосновая Лощина.

— О, конечно, я прав. И я не удивлён, что ты удивлён, услышав это от меня. Это первый раз, когда я так откровенно высказываюсь кому-либо на этот счёт, кроме, возможно, Оливии. Но, учитывая обстоятельства, думаю, пришло время обсудить это с кем-то, кроме моей жены. Ну, я полагаю, с кем-то кроме моей жены и дяди Хэнбила, если уж я собираюсь быть абсолютно точным.

— Учитывая какие обстоятельства? — осторожно спросил Сосновая Лощина, и на это раз в его глазах появилась явная тревога.

Причина, по которой уровень его беспокойства взлетел просто до невероятных высот, была в том, что Хэнбил Бейтц, герцог Соломон, был не просто его и Нармана дядей. Несмотря на то, что ему было уже за семьдесят, Соломон оставался энергичным и острым как бритва. Физически он был почти противоположностью Нармана; в любом другом вопросе, он и князь были очень схожи, за исключением того, что, в отличие от своего племянника, Соломон не терпел политику. Возможно «большая игра» и нравилась ему лишь самую малость, но никогда не возникало вопроса ни о его компетентности, ни о его лояльности семейным интересам или самому Нарману. Вот почему он был командующим армией Изумруда. Это была должность, которая ему очень подходила, и она позволяла ему проводить как можно меньше времени в Эрейсторе, и быть дальше от политики.

«Что», — подумал в этот момент Сосновая Лощина, — «при случае было довольно полезно для Нармана. Дядя Хэнбил — это кинжал в его ножнах, но настолько «вне поля зрения, вне сознания», что даже умные люди не включают его в свои расчёты».

— Тут есть два отдельных момента для рассмотрения, Тревис, — сказал Нарман в ответ на его вопрос. — Ну, на самом деле, три.

Он отставил свою тарелку в сторону и наклонился вперёд, выражая серьёзность всем телом и выражением лица.

— Во-первых, с политической и военной точек зрения, Изумруд поимели, — сказал он прямо. — И нет, не нужен дядя Ханбил, чтобы сказать мне это. Кайлеб, в любой момент, когда захочет, может высадить войска на берег, при поддержке с моря. Это одна из тех вещей, к которым то маленькое дельце в Северном Заливе должно было привлечь моё внимание, если они до сих пор от меня ускользали. На данный момент, вероятно, он всё ещё наращивает силу своих войск: Бог знает, что черисийские морские пехотинцы хороши, но у него их было не очень много, когда началось всё это дело. С другой стороны, у нас их ещё меньше, если говорить про нашу армию, правда? Особенно учитывая, сколько людей служило в морской пехоте, когда с нашим военно-морским флотом случился этот «маленький несчастный случай». И пройдёт не так уж много времени, прежде чем он будет готов прийти сюда, в Эрейстор, возможно, с осадной артиллерией на буксире, чтобы постучаться во все двери, которые будут у него на пути, и я очень сомневаюсь, что дядя Хэнбил сможет доставить ему что-то, чем просто неудобство, когда он сделает это.

— Во-вторых, с дипломатической точки зрения, наш добрый друг Гектор в любом случае не собирается подставлять свою шею и помогать нам. И я буду глубоко удивлён, если Шарлиен не решит, что для неё лучше вступить в союз с Черис, чем с нами или Гектором, при данных-то обстоятельствах. Что означает, что мы… я думаю, правильным термином будет «болтаемся по ветру». Мы самые незащищённые, мы те, кто пытался убить Кайлеба, и мы те, у кого нет никакой надежды стоя на этом берегу Ада дождаться, что кто-нибудь соберётся приплыть нам на помощь.

— И, в-третьих… в-третьих, Тревис, каждое слово Стейнейра и Кайлеба, что они говорили о «Группе Четырёх», Великом Викарии, и самой Церкви — это правда. Ты думаешь, что я не верю в Бога только потому, что знаю о коррупции таких людей как Клинтан и Трайнейр, и их подхалимов из Совета Викариев? — Смех князя прозвучал почти как лай. — Конечно я верю в Него — просто я не верю в ублюдков, которые захватили Его Церковь! На самом деле, я думаю, что Стейнейр и Кайлеб правильно делают… если, конечно, они смогут это развить. И именно поэтому Грэйсин так обеспокоен, по этой причине он продолжает нас так сильно подталкивать, ища какие-то способы перейти в наступление, продолжает прощупывает насколько я «лоялен» к Гектору.

— А насколько вы лояльны, мой князь? — мягко спросил Сосновая Лощина.

— К Гектору? — губы Нармана скривились. — Примерно так же, как и он к нам — то есть я лоялен настолько, сколько потребуется, чтобы дотянуться до его горла хорошим острым ножом. Или ты имел в виду Церковь?

Сосновая Лощина ничего не сказал. Ему не нужно было, потому что за него всё сказало выражение его лица.

— Моя преданность Церкви, простирается ровно дотуда, докуда дотягивается Инквизиция, — категорично сказал Нарман. — Настало время перестать отождествлять Церковь с Богом, Тревис. Или ты думаешь, что Бог позволил бы Черис полностью уничтожить объединённый флот альянса, который превосходил её собственный по силам пять к одному, если бы Хааральд действительно бросил вызов Его воле?

Сосновая Лощина тяжело сглотнул, а в его желудке запела звенящая пустота. Где-то глубоко внутри него маленький мальчишка отчаянно бормотал катехизис, сгорбившись и заткнув пальцами уши.

— Нарман, — сказал он очень, очень тихо, — ты не можешь думать о том, о чём я думаю, ты думаешь.

— Нет? — Нарман наклонил голову. — Почему нет?

— Потому что, в итоге, Черис проиграет. Не может получиться по-другому. Не тогда, когда Церковь полностью контролирует все великие королевства. Не тогда, когда её казна настолько глубока, и так много людей живёт на Хевене и Ховарде.

— Не будь в этом слишком уж уверен, — откинулся назад Нарман, его глаза горели. — О, я знаю, что «Группа Четырёх» видит это именно так. Но, опять-таки, у нас только что был довольно остроумный урок об ошибочности их суждений, не так ли? Я подозреваю, что они могут узнать, что мир гораздо менее монолитен, чем они предполагали, и это станет для них ещё более неприятным известием. Всё, что нужно Кайлебу — это прожить достаточно долго, чтобы его пример получил распространение, Тревис. Вот почему Грэйсин убежал в таком страхе. Я не единственный правитель или вельможа, который понимает, что происходит в Совете Викариев в данный момент. Если Черис сможет бросить вызов Церкви, другие тоже искусятся последовать примеру Кайлеба. И если это произойдёт, Церковь окажется слишком занятой, туша «местные лесные пожары», чтобы собрать такой флот, который потребуется, чтобы пробиться сквозь Королевский Черисийский Флот. И это предполагает, что Черис, само по себе, попытается отделиться от Церкви.

— Но…

— Подумай об этом, Тревис, — приказал Нарман, прервав попытку Сосновой Лощины возразить. — Осталось на так уж долго до того, как Шарлиен станет, по крайней мере де-факто, союзником Черис. Насколько я знаю, она может решить сделать это официально и присоединиться к Кайлебу, открыто бросив вызов Клинтану и его приспешникам. Когда это произойдёт, Гектор обнаружит, что он окружён врагами и отрезан от всего, чем Церковь могла бы помочь ему. И когда Шарлиен и Кайлеб разделят между собой Корисанд и Зебедайю, а Кайлеб полноценно присоединит нас к Черис, он вместе с Шарлиен будет контролировать треть всей поверхности Сэйфхолда. Конечно у них не будет такой уж большой доли мирового населения, но у них будет большая часть мирового военно-морского флота, множество возможностей для расширения и все ресурсы, которые им понадобятся для их экономик… или их военной мощи. Как ты думаешь, насколько легко Церкви будет раздавить его после всего этого?

Сосновая Лощина сидел молча, с озабоченным выражением, а Нарман ждал, пока его кузен проберётся по той же логической цепочке. Нарман знал, что граф по своей природе был осторожен. Более того, младший брат Сосновой Лощины был старшим священником Ордена Паскуаля, служившим в Республике Сиддармарк и уже почти возведённым в сан епископа. Вполне возможно, что откровенность Нармана была больше, чем Сосновая Лощина был готов принять.

— Нет, — сказал наконец граф. — Нет, Церкви будет нелегко сделать это. Не в том случае, если всё будет идти так, как ты предсказываешь.

— А сможет ли Церковь сбавить обороты? — мягко спросил Нарман, намеренно подталкивая своего кузена чуть дальше.

— Нет, — воздохнул Сосновая Лощина, и выражение его лица не перестало быть неуверенным, хотя Нарман сомневался в том, что глубокая скорбь, которую оно стало отражать, можно было считать улучшением состояния Сосновой Лощины. — Нет. Насчёт этого, ты тоже прав, Нарман. «Группа Четырёх» — это не настоящая проблема, так ведь? Они — просто симптом.

— В точку. — Нарман потянулся и положил свою пухлую руку на плечо Сосновой Лощины. — Я не знаю, может или нет Церковь реформироваться внутри себя. Я только знаю, что до того, как «Группа Четырёх», все остальные викарии и им подобные, позволят этому произойти, будет море крови и резня такого масштаба, какой никто не видел со времён свержения Шань-вэй.

— Что ты хочешь предпринять по этому поводу? — Сосновая Лощина сумел выдавить из себя бледную улыбку. — Это было бы не похоже на вас, вывалить на меня что-то подобное за завтраком, если бы у вас уже не было плана, мой князь.

— Нет, думаю, не похоже. — Нарман снова сел и потянулся к временно отставленной тарелке. Его взгляд вернулся к его рукам, и он аккуратно нарезал оставшуюся дыню на кусочки размером на один укус.

— Мне нужно отправить послание Кайлебу, — сказал он, не отрывая взгляда от ножа и вилки. — Мне нужен кто-то, кто сможет убедить его, что я готов сдаться ему. Что ему не нужно дальше жечь мои города и убивать моих подданных, чтобы донести свою точку зрения.

— Он довольно ясно дал понять, что хочет твою голову, Нарман. Судя по тону его комментариев, я не думаю, что он будет очень счастлив согласиться на что-то ещё, кроме этого.

— Я знаю. — Улыбка князя была больше похожа на гримасу, чем на что-то ещё, но, возможно, в ней была толика настоящего юмора. — Я знаю, и я полагаю, что, если он действительно настаивает на этом, он в конце концов этого добьётся. Жалко, что Мантейл решил сбежать на материк, а не приехать сюда. Возможно, я смог бы убедить Кайлеба в моей искренности, предложив ему голову «графа Ханта» в качестве замены. Тем не менее, я могу продемонстрировать ему, что человек моих талантов и опыта мог бы быть более полезен, работая на него, а не удобряя сад где-то за его дворцом.

— А если не сможешь? — тихо спросила Сосновая Лощина.

— Если не смогу, значит не смогу. — Нарман пожал плечами гораздо более философски, чем сам Сосновая Лощина справился бы в аналогичных обстоятельствах. — Я всегда могу надеяться, что он согласится на пожизненное заключение в каком-нибудь умеренно неприятном подземелье. А даже если он этого не сделает, то Кайлеб, по крайней мере, не будет проводить каких-либо репрессий в отношении Оливии или детей. — Он поднял взгляд и посмотрел прямо в глаза Сосновой Лощины. — Это самое лучшее, на что я могу рассчитывать, если он высадит силы вторжения. Кроме того, таким образом, мы пропустим ту часть, где сначала умирают тысячи моих подданных.

Сосновая Лощина сидел, глядя в глаза своего кузена, и понимая, что, возможно, впервые с тех пор, как Нарман поднялся на трон Изумруда, его князь отставил в сторону всё притворство. После стольких лет, это было похоже на шок, но Нарман был серьёзен.

— Ты не можешь просто заключить мир с Кайлебом, даже сдавшись ему, без Грэйсина и остального духовенства, что будет гореть в огне позади тебя, — сказал граф. — Ты знаешь это, не так ли?

— Грэйсина, да. И, по крайней мере, вероятно, большинства епископов, — согласился Нарман. — С другой стороны, большинство наших старших священников — даже наших странствующих епископов — изумрудцы. В этом отношении мы почти так же плохи, как и Черис. Честно говоря, это одна из тех вещей, из-за которых Грэйсин бежал с таким страхом, и я сильно подозреваю, что у него были все основания для этого. В любом случае, я… подробно обсудил этот вопрос с дядей Хэнбилом.

— Я понял. — Сосновая Лощина откинулся назад, медленно и ритмично постукивая по ручке кресла пальцами правой руки, пока он думал.

Точка зрения Нармана о составе духовенства в Изумруде была предельная ясна. Смогут ли разногласия между нижестоящим духовенством, из числа коренного населения, и их, родившимся за пределами Изумруда, церковными руководителями, перерасти в какого-то рода поддержку схизмы, которая получилась у Кайлеба в Черис, было другим, более сложным расчётом. И, как признался самому себе первый советник, это было не единственной проблемой, заслуживающей внимания.

«Наверное», — признался он самому себе, — «потому, что я вообще не хотел об этом думать, до тех пор, пока Нарман не ткнул меня во всё это носом».

Но если Нарман обсудил всё это с герцогом Соломоном, и если Соломон сказал то, что, по-видимому, предполагал Нарман, то Сосновая Лощина был готов допустить, что оценка князя, о том, как могло бы отреагировать духовенство — и сможет ли Нарман пережить их реакцию — была, скорее всего, верна. И когда дело дойдёт до этого, реакция Церкви будет единственным реальным противодействием, которого ему в действительности нужно бояться. Подобно Армакам в Черис, хотя и по совершенно иным причинам, и в несколько иной манере, Дом Бейтцов крепко держал централизованную политическую власть в своих руках. Отец Нармана лишил феодальных вельмож их личных регулярных армий (в некоторых случаях, не без определённого кровопролития), но Нарман пошёл ещё дальше в подчинении аристократии Короне. Но, кроме этого, Палата Общин в Изумрудском Парламенте, и тогда и сейчас, решительно поддержала Нармана и его отца в их усилиях ограничить власть их благородно-рождённых землевладельцев. Эта традиция поддержки, вероятно, могла бы распространиться и на реакцию Нармана на нынешний кризис.

И в этот раз, как аристократия, так и простолюдины Изумруда почти наверняка пришли бы к единому мнению. Если бы из рассмотрения были удалены религиозные нотки, они вместе, несомненно, поддержали бы урегулирование дел с Черис — возможно, даже полную капитуляцию перед Черис. Несмотря на традиционное соперничество между Изумрудом и Черис, у Армаков была репутация разумных правителей. На чисто светском уровне, было бы трудно убедить кого-нибудь, что обнаружить себя под властью Кайлеба Черисийского будет для них личной трагедией. А совершенно разумный личный интерес и стремление избежать разрушений и кровопролития при прямом Черисийском вторжении сделали бы убеждение их в этом ещё более сложным.

Было очевидно, что Нарман, в любом случае, контролировал ситуацию, к тому же у принца был впечатляющий послужной список, когда дело доходило до оценки и точного прогнозирования реакции типичных политических воротил Изумруда.

С другой стороны, он ошибался ранее раз или два, но Сосновая Лощина напомнил себе, что это происходило не часто. И в отличие от некоторых людей, и это было правдой, у него не было склонности убеждать себя, что то, чего он хотел, становилось истиной по определению.

Если предположить, что он не ошибается, и учитывая приготовления, которые, как Сосновая Лощина не сомневался, Соломон проводил как всегда очень незаметно, тогда Нарман почти наверняка мог выжить при переговорах с Кайлебом. Сможет ли он пережить исход этих переговоров с головой, всё ещё сидящей на плечах — это, конечно, был другой вопрос. И, честно говоря, Сосновая Лощина не был готов предложить ничего лучше, чем ненадёжные равные шансы в пользу вероятности, что это случится, что так же могло иметь очень неприятные последствия и для его первого советника. И всё же…

— Если ты действительно имеешь в виду всё выше сказанное, — услышал граф свой собственный голос, — тогда полагаю, ты, вероятно, должен послать самого высокопоставленного дипломата, которого сможешь найти, начать переговоры. Кого-то, облечённого твоим доверием в такой степени, чтобы Кайлеб действительно поверил в то, что он скажет, хотя бы секунд на пять.

— В самом деле? — улыбка Нармана была нетипично тёплой. — Ты уже думал о ком-нибудь, Тревис? — спросил он.

Орган начал свою величественную прелюдию, и сотни людей, набившиеся в Теллесбергский собор, поднялись со своих скамей. Восхитительная музыка пронеслась сквозь пахнущий ладаном воздух на золотых крыльях звука, а затем хор ворвался в песню.

Двери собора распахнулись, и обычная для среды утренняя процессия из скипетроносцев, свеченосцев и кадильщиков двинулась вперёд в приветствующее великолепие этого величественного гимна. Послушники и младшие священники следовали за предшествующими процессии прислужниками, а архиепископ Мейкел в свою очередь, следовал за ними.

Мерлин Атравес наблюдал за этим со своего поста в королевской ложе, приподнятой в двадцати футах над полом собора, со знакомыми смешанными чувствами. Церковь настолько была частью жизни каждого сэйфхолдца, что моменты подобные этому были неизбежны, и полное погружение, казалось, уносило прочь, по крайней мере, частичку его первоначального гнева.

«Но лишь частичку его», — напомнил он себе. — «Лишь частичку».

Процессия постепенно, величественно двигалась вперёд, а архиепископ двигался в самой её сердцевине. Но представление Мейкела Стейнейра о правильной процессии было не совсем такое, как у других архиепископов, и Мерлин улыбнулся, когда Стейнейр приостановился, чтобы в благословении возложить руку на кудрявую голову маленькой девочки, которую приподнял её отец.

Новые руки протягивались, чтобы коснуться архиепископа, когда он проходил мимо, и новые детские головы ожидали его благословения. Другие, искушённые жизнью архиепископы, несомненно, могли бы свысока увидеть в «бесхитростном» пастырстве Стейнейра отказ от права на надлежащее архиепископское достоинство. «Впрочем, эти другие искушённые архиепископы никогда бы не оказались в центре такой сильной личной любви и доверия, которое Мейкел Стейнейр вызывал у людей своего архиепископства. Конечно, были…»

Мысли Мерлина Атравеса оборвались с внезапностью гильотины, когда в нефе собора резко закружилось целеустремлённое движение.

Архиепископ Мейкел возложил руку на голову ещё одного мальчика, пробормотав слова благословения. Он знал, что его частые остановки вызывали, как правило, снисходительное раздражение среди его служек и помогающих священников.

С другой стороны, конечно, они понимали, что нельзя протестовать, даже если бы это сделало правильную хореографию неизменной церковной литургии немного сложнее. Были некоторые обязанности — и удовольствия — в призвании любого священника, которые Мейкел Стейнейр отказался бы принести в жертву «достоинству» своего священнического поста.

Он повернулся обратно к процессии, склонив голову, в то время как один из уголков его разума заново пересмотрел дневную проповедь. Настал момент, чтобы он акцентировал внимание на…

Внезапная коалесценция[4] движения застала его врасплох так же сильно, как и любого другого в соборе. Его голова дёрнулась назад, когда чьи-то руки сомкнулись на его руках. Двое мужчин, которые внезапно ворвались в процессию, резко дёрнули его, поворачивая вбок, а он был слишком ошарашен, чтобы оказать какое-либо сопротивление. Никто и никогда не поднимал руку на духовенство Матери-Церкви.

Это действие было настолько абсолютно неслыханным, что каждый прихожанин в соборе был поражён так же, как и Стейнейр. Только те, кто был ближе всех к нему, могли действительно видеть, что происходит, но резкое прерывание процессии заставило головы развернуться, захлопав глазами.

Мозг архиепископа сработал быстрее, чем у большинства, но он ещё только начинал понимать, что происходит, когда увидел кинжал в руке третьего мужчины. Кинжал, который, вопреки всем традициям Церкви Господа Ожидающего, был пронесён в собор, скрытый под курткой убийцы.

— Во имя истинной Церкви! — крикнул убийца, и кинжал двинулся вперёд.

Мозг Кайлеба Армака также сработал быстрее, чем у большинства. Король вскочил на ноги, одна рука вытянулась в тщетном протесте, как только сверкнул кинжал.

— Мейкел! — закричал он, а затем дёрнулся назад, так как менее чем в шести дюймах от его уха выстрелила пушка.

Во всяком случае, так ему показалось. Кайлеб отшатнулся от ошеломляющего удара, молотом ударившего по его барабанным перепонкам, а затем она выстрелила снова.

Мейкел Стейнейр не почувствовал страха, когда кинжал начал движение в его сторону. На это на самом деле не хватило времени — не хватило времени, чтобы его разум понял, что происходит, и сообщил остальной его части, что он вот-вот умрёт. Мышцы его живота только-только начали сжиматься в бесполезной, хрупкой оборонительной реакции, как, совершенно внезапно, голова убийцы развалилась на части. Тяжёлая пуля продолжившая двигаться вперёд, к счастью, не попала в кого-нибудь ещё и лишь расколола одну из церковных скамей, и чудовищный фонтан крови, мозговой ткани и осколков костей брызнул на сидящих на скамье. Звук пистолетного выстрела перебил органную музыку и хор, словно органист был именно тем, в кого стреляли. Великолепное взаимодействие музыки и голосов отрубилось в неразберихе начинающихся криков и возгласов замешательства. Большинство из тех, кто находился в соборе, по-прежнему не имели понятия, что с архиепископом что-то происходит. Вместо того, чтобы смотреть в направлении Стейнейра, головы задрались наверх, во все глаза уставившись на королевскую ложу и высокого, голубоглазого королевского гвардейца, который вспрыгнул на её приподнятые, шириной с ладонь, перила.

Там он привёл себя в равновесие, невозможно устойчивое на его шатком насесте, его правая рука окуталась густым, удушливым облаком порохового дыма, а затем второй ствол пистолета выстрелил.

Глаза Стейнейра рефлекторно закрылись, когда кровь его потенциального убийцы забрызгала его лицо и белые, великолепно расшитые облачения. Его мозг, наконец, начал понимать, что происходит, а мускулы напряглись, когда он приготовился вырваться из рук, схвативших его.

Но прежде, чем он смог двинуться, в соборе разразился второй громовой удар, и он услышал захлёбывающийся крик, когда мужчина, держащий его правую руку, внезапно отпустил его.

Тяжёлый пистолет в правой руке Мерлина дёрнулся от второго выстрела.

У него не было другого выбора, кроме как прицелиться в голову, когда он выстрелил первый раз. Ему нужно было сразу и безвозвратно вывести из игры держащего кинжал нападавшего, несмотря на реальную опасность того, что тяжёлая пуля могла бы полететь дальше и убить или ранить какого-нибудь невиновного свидетеля. Тем не менее, ни один из оставшихся напавших на Стейнейра пока не выпустил оружие, и он опустил пылающую точку прицельной марки, проецируемую в поле его зрения, на спину второго человека. Пуля врезалась в позвоночник его цели и прошла вниз через его туловище под острым углом, продиктованным приподнятой огневой позицией Мерлина. Сопротивление кости и человеческой ткани замедлило большой, расплющивающийся снаряд, и его цель отпустила Стейнейра, шатаясь сделала полшага вперёд и упала.

Левая рука Мерлина поднялась, держа второй пистолет. Облако порохового дыма, извергнутое двумя уже сделанными им выстрелами, висело перед ним. Оно было бы почти полностью ослепляющим для человеческого существа, но Мерлин Атравес не был человеком. Его глаза видели сквозь дым с предельной ясностью, пока он балансировал на перилах королевской ложи, а его левая рука была такой же нечеловечески твёрдо-каменной, как и правая.

Его прицельная марка перескочила на оставшегося нападающего. Этого он хотел оставить живым. — «Выстрел в ногу должен обеспечить это», — мрачно подумал он, но тут же мысленно чертыхнулся, так как последний нападающий вытащил собственный кинжал.

Остальные члены процессии наконец поняли, что происходит. Двое из них повернулись, чтобы схватиться с третьим человеком, но у них не хватало времени. Левая рука атакующего всё ещё сжимала левую руку Стейнейра, тогда как кинжал взлетел, и ни у кого не было возможности дотянуться до него, прежде чем этот клинок опустился бы снова.

* * *

Стейнейр почувствовал, как хватка на правой руке исчезла, и переместил свой вес, готовясь вырваться из хватки на левой руке. Но затем случилась третья вспышка, и внезапно больше не осталось рук, державших его.

* * *

Мерлин хотел было прыгнуть с перил на пол внизу, затем остановился.

«Не будем делать ничего невозможного перед таким количеством свидетелей, до тех пор, пока у нас нет в этом настоящей необходимости», — сказал он себе.

Маленький голосок в его мозгу казался ему нелепо спокойным, но это имело смысл, и он опустил пистолет, продолжающий куриться дымом в правой руке, в его кобуру. Затем он присел, сжимая перила ложи правой рукой и свесился через край. Он позволил своим пальцам соскользнуть по гладкой, вощёной стойке, пока его ноги не оказались на пять или шесть футов выше мраморного пола собора, а затем позволил себе упасть с кошачьей грацией.

Он приземлился на сиденье скамьи, которая волшебным образом очистилось, когда сидевшие на ней увидели его. Они отпрянули назад, глядя на него огромными глазами, когда он спустился из нависшего облака порохового дыма, и он учтиво кивнул им в ответ.

— Извините меня, — вежливо сказал он и вышел в неф.

Собор был наполнен криками замешательства — замешательства, которое было окрашено накапливающимся гневом, так как люди начали понимать, что произошло — но Мерлин проигнорировал фоновый бедлам, когда он пробирался вверх по нефу.

Его униформы было бы достаточно, чтобы очистить ему путь в большинстве случаев. В данных обстоятельствах, когда пистолет всё ещё находился в его левой руке, один курок был взведён, а дым продолжал струйкой куриться из выстрелившего ствола, она была ещё более действенной, и он быстро добрался до места, где находился Стейнейр.

Архиепископ опустился на одно колено, не обращая внимания на младшего священника, пытающегося поднять его обратно на ноги, в то время как он повернул второго из напавших на него на бок. Как увидел Мерлин, Стейнейр пощупал одну из сторон горла упавшего мужчины, явно отыскивая пульс. Конечно, он его не нашёл, и медленно, тяжело покачав головой, он потянулся, чтобы закрыть таращащиеся, удивлённо смотрящие глаза мертвеца.

— С вами всё в порядке, Ваше Высокопреосвященство? — требовательно спросил Мерлин, и Стейнейр посмотрел на него с выражением сожаления.

— Да. — Его голос был немного дрожащим. Мерлин никогда раньше не слышал в нём конкретно этих ноток, но в сложившихся обстоятельствах он посчитал разумным, что даже монументальное спокойствие Мейкеля Стейнейра должно было дать небольшую трещину. Архиепископ откашлялся и кивнул.

— Да, — сказал он более твёрдо. — Я в порядке, Мерлин. Спасибо вам.

— Тогда, если вы не хотите беспорядков, я думаю, вам лучше встать обратно и показать себя прихожанам, прежде чем они решат, что вы тоже мертвы, — предложил Мерлин так мягко, как мог, сквозь неуклонно растущий рёв сердитых, напуганных и смущённых голосов.

— Что? — Одно мгновение Стейнейр пристально посмотрел на него, очевидно, ещё больше запутавшись. Затем его глаза прояснились от понимания сказанного, и он снова кивнул, более решительно.

— Вы правы, — сказал он и встал.

— Мы должны доставить вас в безопасное место, Ваше Высокопреосвященство! — с тревогой сказал один из младших священников.

Мерлин обнаружил, что он полностью согласен с этим, но Стейнейр покачал головой. Жест был энергичным, решительным.

— Нет, — сказал он твёрдо.

— Но, Ваше Высокопреосвященство…!

— Нет, — повторил он, даже более жёстко. — Я признателен вам за ту мысль, отче, но это… — одна рука помахала в сторону храма и мелких волн ярости, постепенно распространявшихся наружу, поскольку стоявшие ближе всего к попытке покушения, кричали объяснения стоявшим дальше, — … место, где мне нужно быть.

— Но…

— Нет, — сказал Стейнейр в третий раз, с ноткой окончательности в голосе. Затем он повернулся, пробился сквозь скипетро- и свеченосцев, от потрясения продолжавших стоять неподвижно, и пошёл обратно в неф.

Остальные члены процессии уставились друг на друга, всё ещё слишком сильно потрясённые и смущённые, чтобы точно знать, что делать, но Мерлин распрямил плечи и пошёл за архиепископом. Его собственные мысли пока не могли угнаться за Стейнейром, но, как только они это сделали, он понял, что архиепископ прав. Это было то место, где он должен был быть… по многим причинам.

Мерлин осторожно закрыл затравочную полку и опустил курок единственного не стрелявшего в пистолете ствола. Он убрал оружие в кобуру, не прерывая шага, и продолжил идти по нефу позади Стейнейра, пристально наблюдая за прихожанами, стоявшими с обеих сторон. Вероятность того, что существовала вторая команда убийц, несомненно, была ничтожной, но Мерлин намеревался принимать ничего как должное— «ничего другое, по крайней мере», — сказал он сам себе мрачно —  когда речь шла о безопасности Мейкела Стейнейра.

Те, кто находился ближе всего к нефу, видели, как архиепископ шёл мимо них, один, сопровождаемый только угрюмым, голубоглазым гвардейцем, и волны облегчения рябью расходились наружу от них, следуя по следам напряжённого смущения и гнева, которые уже охватили собор. Лицо Стейнейра было менее мрачным, чем лицо Мерлина, и он, похоже, находил более простым, чем Мерлин, что должен сдерживать себя от того, чтобы не вздрагивать, так как больше рук, чем когда-либо, протягивались, касаясь его, потому что их владельцы искали физического подтверждения того, что он невредим.

Позволять этим людям тянуться к архиепископу, на самом деле прикоснуться к нему, было одной из самых трудных вещей, которые когда-либо делал Мерлин, но он заставил себя не вмешиваться. И не только потому, что он знал, что Стейнейр не поблагодарил бы его за вмешательство. Мерлин нашёл бы, что удивительно легко жить с последующим гневом архиепископа, если бы только он не понял, что Стейнейр также был прав и насчёт этого.

«Ведь даже не похоже, что он продумывал это», — подумал Мерлин. — «Он такой, какой он есть. Чистое природное чутьё».

«Ладно, природное чутьё и вера».

Стейнейр добрался до ограждения святилища, разомкнул в нём врата — возможно, впервые, по крайней мере, за десять лет, никто из его послушников не выполнил эту задачу для него — и прошёл через них прямо в алтарь. Мерлин остановился у ограждения, повернувшись лицом к остальной части собора, но он также наблюдал через дистанционные камеры, которые его СНАРКи развернули по всему огромному строению, как Стейнейр поклонился огромным мозаикам Лангхорна и Бе́дард, а затем встал, чтобы предстать перед собравшимися прихожанами общины.

Гвалт затих медленно и неохотно, когда прихожане увидели, что он стоит там. Капли крови его несостоявшихся убийц на его облачениях показались тёмными, и его лицо также всё ещё было в крови, но было очевидно, что ничего из этого не была его кровью, и несколько человек вскрикнули с облегчением, когда поняли это.

Облегчение, однако, не сделало ничего, чтобы погасить гнев, и Мерлин мог чувствовать ярость, притаившуюся в сердцах и умах сотен этих людей, поскольку они поняли, насколько действительно близко был к смерти их архиепископ. Теперь раздалось больше криков — криков более чётко сформулированных, более остро направленных и гневных.

— Дети мои! — сказал Стейнейр, немного возвышая свой мощный голос, чтобы прорваться сквозь бушующую бурю, вспухнувшую из мстительного негодования. — Дети мои!

Его слова прозвенели, прорезая насквозь фоновые шумы, и спокойствие снова снизошло на собор. Это не было тишиной — для этого всё ещё оставалось слишком много гнева, слишком много шока, — но по крайней мере уровень шума упал, и Стейнейр воздел руки.

— Дети мои, — сказал он тихим голосом, — это дом Божий. В этом месте, в это время, несомненно, что месть должна быть Его, а не нашей.

Новая рябь прошла через собор, словно люди, слушающие его, не вполне могли поверить в то, что они только что услышали, и он печально покачал головой.

— Независимо от того, во что могут верить другие, дети мои, Бог — бог любви, — сказал он им. — Если правосудие должно быть совершено, тогда пусть оно будет совершено, но не отравляйте себя местью. Несомненно, достаточно трагично, что трое детей Божьих должны уже были умереть здесь, в Его доме, без остатка запятнывая себя ненавистью!

— Но они пытались убить вас! — закричал в ответ кто-то, потерявшийся в огромных глубинах собора, и Стейнейр кивнул.

— Они пытались, — признал он, — и они уже заплатили свою цену за это. — Мерлин понял, что сожаление и печаль в его голосе были совершенно неподдельными. — Люди, которые совершили эту попытку, уже мертвы, сын мой. Так кому же, по-твоему, мы должны отомстить за их преступление?

— Храмовые Лоялисты! — горячо ответил кто-то другой, но Стейнейр снова покачал головой.

— Нет, — твёрдо сказал он. — Мы знаем только, что трое этих мужчин предприняли эту попытку. Мы ещё ничего не знаем о том, кем они были, почему они пытались совершить такое, или о том, действовали ли они сами или нет. Мы ничего не знаем о них, дети мои, не знаем даже — независимо от того, что некоторые из вас могли подумать — были ли они как-то связаны с Храмовыми Лоялистами здесь, в Теллесберге. В отсутствие этих знаний, не может быть никаких оправданий для того, чтобы ударить по кому-нибудь, и даже если это было бы возможно, месть ни при каких обстоятельствах не может быть подходящим занятием для любого из детей Божьих. Правосудие может быть, но правосудие — это дело Короны. Мы оставим правосудие нашему Королю, уверенные в его способности знать и делать то, что правильно. Мы не будем искать мести. Мы не превратим себя во что-то, чем мы никогда бы не хотели стать.

Голоса зароптали, некоторые из них по-прежнему содержали более чем намёк на протест, но никто не осмеливался не согласиться с их архиепископом.

— Дети мои, — сказал Стейнейр более мягко, — я знаю, что вы злитесь. И понимаю почему. Но это время для печали, а не гнева. Что бы вы ни думали о тех, кто предпринял сегодня эту попытку, они всё же были вашими собратьями и детьми Божьими. Я не сомневаюсь, что они сделали то, что сделали из-за своей веры в Бога. Я не говорю, что верю, что это действительно то, чего желал от них Господь, но это было то, что как им было сказано хочет Бог. Должны ли мы осуждать их за то, что они действовали так, как требовала их вера, когда наша собственная вера потребовала от нас отвратить наши лица от Совета Викариев и Храма? Мы можем счесть необходимым противостоять людям, которые верят в то, во что верили они. В той войне, которую «Группа Четырёх» объявила против нас, может быть даже необходимо, чтобы мы разили людей, которые верят в то, во что верили они. Но, несмотря на эту мрачную необходимость, никогда не позволяйте себе забывать, что те, кто против вас, просто такие же люди, просто такие же дети Божьи, как вы сами. То, что они делают, может быть злым в наших глазах и неправильным в глазах Господа, но если вы позволите себе наполниться ненавистью, если вы превратитесь во что-то меньшее, чем человек, стремясь облегчить их убийство, тогда вы откроете себя тому самому злу, которое вы осудили в них.

Ропщущие голоса постепенно превратились в тишину, когда он заговорил, и он печально смотрел на них.

— Мы живём в то время, когда благочестивые мужчины и женщины должны делать выбор, дети мои. Я прошу вас, раз вы любите меня — раз вы любите себя, любите своих жён, мужей и детей, раз вы любите самого Бога — делайте правильный выбор. Сделав выбор, сделайте то, что нужно сделать, но делайте это, не отравляя себя, свои души или свою способность любить друг друга.

Сейчас тишина была почти абсолютной, и Стейнейр посмотрел туда, где застопорившаяся процессия всё ещё толпилась вокруг тел. К процессии присоединились с полдюжины товарищей-гвардейцев Мерлина. Теперь, когда они склонились, чтобы поднять и унести тела, Стейнейр поманил себе служек и младших священников.

— Пойдёмте, — сказал он им, стоя перед прихожанами, забрызганный высыхающей кровью людей, которые пытались убить его. — Пойдёмте, у нас есть месса, чтобы отслужить её, братия.

* * *

— Мейкел, — очень, очень серьёзно сказал король Кайлеб, — ты ведь понимаешь, что они получили преимущество, когда они спланировали это, не так ли?

— Конечно, понимаю, Ваше Величество, — спокойно ответил архиепископ. Они сидели на балконе личных покоев Кайлеба во дворце, глядя на город в золотистом свете раннего вечера, а Мерлин стоял за креслом короля. — Но, чтобы предвосхитить ваши аргументы, я слишком стар и имею твёрдые убеждения, чтобы начать пытаться изменить их сейчас.

— Мейкел, они пытались убить тебя, — сказал Кайлеб, и голос его звучал так, словно он очень старался не выказать раздражения… и не справлялся с этим.

— Я знаю, — ответил Стейнейр всё тем же, безмятежным тоном.

— Ну, как ты думаешь, что произойдёт с Церковью Черис — и этим королевством — если в следующий раз, когда они попытаются, им это удастся? — требовательно спросил Кайлеб.

— Если это случится, вам просто нужно будет выбрать моего преемника, Ваше Величество. Вы найдёте полный список кандидатов в моём столе. Отец Брайан знает, где его найти.

— Мейкел!

— Спокойнее, Ваше Величество, — сказал Стейнейр с лёгкой улыбкой. — Я действительно понимаю, что вы говорите. И я не пытаюсь свести к минимуму последствия, которые моя смерть может иметь для наших усилий бросить вызов Великому Викарию и «Группе Четырёх». И при этом, кстати говоря, я не знаю способа, при помощи которого моя смерть от рук настоящих или предполагаемых Храмовых Лоялистов раздула бы общественное мнение. Тем не менее, я священник прежде, чем политик. И даже прежде, чем архиепископ. Я служу Богу, я не прошу Его служить мне, и я отказываюсь жить свою жизнь в страхе перед моими врагами. Более того, я отказываюсь позволять моим врагам — или своим друзьям — верить, что я живу в страхе перед ними. Это время для смелости, Кайлеб, а не для нерешительности. Ты достаточно хорошо понял это на своём собственном опыте. Теперь ты должен понять, что это, также, относится и ко мне.

— Всё это очень хорошо и здорово, Ваше Высокопреосвященство, — уважительно сказал Мерлин. — Если на то пошло, я не могу не согласиться с вами. Но есть одно различие между вами и королём.

— И в чём именно заключается это «различие», сейджин Мерлин? — спросил Стейнейр.

— Его Величество постоянно и открыто окружён телохранителями, — ответил Мерлин. — Может быть для него наступило время принимать рискованные решения, может быть даже смелые, но дотянуться до него в попытке убийства было бы чрезвычайно сложно. Я предоставлю вам возможность… оценить, насколько сложно было бы добраться до вас. В следующий раз.

— Как всегда, вы привели убедительный довод, — неохотно согласился Стейнейр. — Однако это не меняет мои собственные рассуждения. И я мог бы также указать, что за пределами собора во время службы меня постоянно защищает Архиепископская Гвардия.

— Что вообще не касается того, на что указывает Мерлин, — строго сказал Кайлеб. Он откинулся на спинку стула, сердито смотря на своего архиепископа. — Я сильно склоняюсь к тому, чтобы приказать тебе изменить свои порядки.

— Я искренне надеюсь, что вы сможете противостоять этому искушению, Ваше Величество. Меня бы глубоко опечалило не подчиняться королевскому распоряжению.

— А ты мог бы, кстати, — прорычал Кайлеб. — Это единственная причина, по которой я всё ещё «склоняюсь» отдать тебе это распоряжение вместо того, чтобы просто взять и сделать это!

— Я не намерен создавать вам проблемы, Ваше Величество. Я намерен выполнять свои пастырские обязанности в том виде, в котором, как я убеждён, их выполнения ожидает от меня Бог. Я понимаю связанные с этим риски. Я просто отказываюсь позволять им соблазнить меня быть меньше священником Божьим, чем Он требует.

Выражение лица Кайлеба стало ещё кислее, а ноздри раздулись. Но потом он покачал головой.

— Хорошо, хорошо! — Он воздел свои руки. — Ты знаешь, что ты ведёшь себя, как идиот. Я знаю, что ты ведёшь себя, как идиот. Но если я не могу остановить тебя, значит не могу. Однако, единственная вещь, которую я собираюсь сделать — это принять несколько собственных предосторожностей.

— Каких, например, Ваше Величество? — немного с опаской спросил Стейнейр.

— Во-первых, я размещу постоянную стражу вокруг собора, — мрачно сказал Кайлеб. — Я, возможно, не смогу помешать людям проносить тайком на мессу кинжалы с собой, но я смогу чертовски хорошо удержать кого-либо от провоза тайком бочки или двух пороха, когда никто не смотрит!

Стейнейр выглядел немного несчастным, но кивнул в знак согласия.

— И, во-вторых, Мейкел — и я предупреждаю тебя, я не приму никаких отказов по этому поводу — я помещаю в соборе парочку разведчиков-снайперов генерала Чермина.

Архиепископ, казалось, застыл, но Кайлеб ткнул палцем под нос пожилого человека и покачал им.

—Я сказал тебе, что не буду выслушивать никаких аргументов, — грозно сказал он, — и я не буду. Я уберу их подальше от глаз, насколько смогу, возможно, на один из верхних балконов. Но они будут там, Мейкел. Разумеется, они не будут сейджинами, поэтому не жди, что они повторят небольшой подвиг Мерлина, ухитрившись не убить каких-нибудь невинных очевидцев, но по крайней мере они будут там просто на всякий случай.

В течение долгого, напряжённого момента казалось, что Стейнейр всё равно собирался спорить. Затем его плечи слегка ссутулились, и он вздохнул.

— Хорошо, Кайлеб, — сказал он. — Если ты действительно настаиваешь.

— Я настаиваю.

Голос Кайлеба, как и выражение его лица, был непреклонным, и Мерлин согласился с ним. Конечно, мягко говоря, было маловероятно, что два или три метких стрелка — или даже дюжина таких — смогли бы помешать успешному завершению попытки убийства, случившейся этим утром. Только повышенная скорость реакции Мерлина и тот факт, что он усеял собор дистанционными датчиками, позволили ему вовремя понять, что происходит и что-то предпринять насчёт этого. Снайперы, ограниченные их врождёнными чувствами и рефлексами, мягко говоря, вряд ли могли повторить его достижение.

«С другой стороны», — сказал он себе мрачно, — «есть несколько дополнительных мер предосторожности, которые я могу предпринять. И Его Высокопреосвященство архиепископ Слишком-Упрямый-для-Собственной-Пользы не сможет ничего с ними поделать, потому что, в отличие от Кайлеба, у меня, в первую очередь, нет абсолютно никакого намерения обсуждать их с ним!»

Он не позволил никаким признакам этой мысли повляить на выражение собственного лица, несмотря на определённое чувство удовлетворения от того, что он нашёл способ обойти упрямство Стейнейра. Сыч уже передислоцировал и расширил сеть сенсоров вокруг и внутри Теллесбергского собора. Охранники короля Кайлеба, возможно, не смогут сказать, кто из прихожан архиепископа решил присутствовать на мессе, со вкусом наряженный в модные вещи со спрятанными кинжалами, но датчики Сыча, определённо, смогут. И у некоего Мерлина Атравеса не было бы абсолютно никаких колебаний насчёт того, чтобы оказать противодействие любому, кто по рассеянности принёс один с собой.

Это была лёгкая часть, но у него не было намерения останавливаться на этом.

Сыч уже был занят копированием облачений Стейнейра, стежок-за стежком, камень-за-камнем.

После того, как он закончит эту работу, будет совершенно невозможно даже для Стейнейра описать разницу между произведением ИИ и оригиналами. Даже самые крошечные, заштопанные пятнышки будут точно продублированы. Но в отличие от оригиналов, копии будут сделаны из современных противопульных тканей, усеянных нанитами, которые буквально трансформируют любую часть их поверхности в броневую плиту перед лицом любого воздействия. И как только его облачения будут заменены, настанет время начать работу над его обычными сутанами. Сыч должен был завершить весь проект к концу текущей пятидневки.

«И тогда, Ваше Высокопреосвященство, следующий сукин сын, который пытается воткнуть в вас нож, столкнётся с «чудом», которое Клинтану и его друзьям будет трудно объяснить», — подумал Мерлин холодно.

«Само собой, я сомневаюсь, что сукин сын, о котором идёт речь, проживёт достаточно долго, чтобы понять, насколько он удивлён».

Что просто отлично подходило Мерлину Атравесу.

Ражир Маклин, щурясь, посмотрел на лист бумаги на своём рабочем столе. Несмотря на наилучшие линзы, отшлифованные мастерами-оптиками, его близорукость постепенно прогрессировала, а освещение не помогало. Масляные лампы были заправлены первоклассным маслом кракена, отражатели позади ламп были отполированы до зеркального блеска, но это всё равно было тусклым подобием естественного солнечного света.

«Конечно, если бы я просто пошёл домой в положенный час, я мог бы поработать над этим в дневное время и не беспокоиться о лампах, не так ли»?

Его губы скривились от этой мысли, особенно учитывая тот факт, что, как он знал, любой из его коллег сказал бы ему тоже самое, хотя, вероятно, и в несколько более едкой форме, чем только что сделал он. Тем не менее, зарождающаяся улыбка угасла, так как, с момента смерти его жены, никто не ждал его дома. Ясбет была его постоянным спутником, коллегой, сотрудником, лучшим другом и женой более тридцати лет, и, если он собирался быть честным, её смерть была одной из основных причин, по которой он не пошёл домой, когда остальная часть Королевского Колледжа уже закрылась на ночь.

Он вздохнул и откинулся на спинку кресла, подняв проволочные очки на лоб и устало массируя переносицу. Новая система «арабских цифр»[5], представленная королевству Мерлином Атравесом, была невероятной находкой для черисийских торговых домов и мануфактур. В некотором смысле, «абак»[6] был ещё большей находкой, но Маклин был практически уверен, что никто за пределами Королевского Колледжа ещё не начал понимать прочие перспективы, которые они делали возможными. В Священном Писании и «Свидетельствах» было даже несколько утверждений, которые впервые обрели для него смысл, с их намёками на математические операции, которые он никогда не мог сделать, используя старую, громоздкую систему исчисления. Возможности буквально ослепляли, хотя он подозревал, что только группа старых чудаков, таких как он и его коллеги по Колледжу, смогут оценить открывающиеся перспективы, которые он видел перед собой. По крайней мере, пока. Если только он не ошибался, это должно было радикально измениться.

«Просто способность вести точные записи и на самом деле понимать, что означают цифры, как они меняются с течением времени, полностью изменит то, как думают короли и императоры. На самом деле, я думаю даже Кайлеб и Железный Холм оценят преимущества для своих клерков и квартирмейстеров, а тем более Казны»!

«Ну, если это кто и будет, то Кайлеб». При всём его отсутствии интереса к фундаментальной науке, во многих отношениях он был сыном своего отца, что было почти пугающим, и он уже сделал свою постоянную приверженность Королевскому Колледжу совершенно ясной. На самом деле, он предложил перенести весь Колледж из его расположенной на набережной высокой, узкой, ветхой, шатающейся от ветра конторы и прилегающего к ней склада в роскошные новые покои в Теллесбергском Дворце.

«Честно говоря», — подумал Маклин, надувая щёки и опуская очки обратно на переносицу, — «предложение было соблазнительным». — Во всяком случае, это удержало бы его от того, чтобы каждое утро подниматься по всем этим ступеням. Но Королевский Колледж находился в одних и тех же зданиях с тех пор, как его основал дед Кайлеба. К этому моменту, Маклин и его коллеги знали каждую щель, и точно знали, куда засунута или спрятана каждая запись. Кроме этого, несмотря на покровительство Короны, и несмотря на само их название, Хааральд VI настоял, когда в первый раз сделал ему пожертвование, что он должен быть независимым от королевского правления. Что он не должен превратиться в простое дополнение или инструмент Дома Армаков, а, напротив, будет служить всему королевству.

Маклин не боялся, что Кайлеб хочет изменить это, но опасался, что такая близость к трону неизбежно приведёт к большей зависимости от него.

«И всё же, так ли это в действительности важно»? — спросил он себя. — «Сейчас происходит столько всего, есть так много вещей, которые вырвались на свободу за последние пару лет. Я сомневаюсь, что наберётся хоть полдюжины людей во всём королевстве, за пределами самого Колледжа, которые начинают подозревать, что всё это вот-вот вырвется на свободу. Или, благодарение Богу, скольким из этого мы обязаны сейджину Мерлину. Если бы кто-нибудь из этих идиотских «Храмовых Лоялистов» узнал о нём, они бы рвали и метали, без сомнения. Но когда происходит столько всего одновременно, я сомневаюсь, что у нас будет время, чтобы стать «подчинёнными» короне».

Он сухо рассмеялся от этой мысли и снова склонился над своим столом, нахмурившись и размышляя над формулой, над которой думал последние несколько часов. Осторожно постучав по зубам кончиком пера для письма, он опустил кончик пера и снова начал медленно писать.

Он так никогда и не идентифицировал звук, который вывел его из задумчивости примерно через час. Что бы это ни было, это было совсем не громко. — «Возможно», — решил он позже, — «это был звук разбивающегося стекла».

В тот момент, он знал только то, что услышал что-то, что не было частью обычных ночных скрипов и стонов старого здания. Земля рядом с гаванью в Теллесберге всегда была в цене, и это объясняло, почему в городе было так много высоких зданий. Фактически, некоторые из них были даже выше, чем Колледж, при том, что многие из них были ещё более древними постройками. Но некоторые из строителей были немного менее скрупулёзны при выполнении строительных норм. Безусловно, Колледж постоянно являл новые трещины в своих стенах и издавал по ночам звуки, которые могли быть откровенно тревожащими. Однако в данном случае, хоть это и не прозвучало как-то особенно угрожающе (чем бы оно там ни было), такого звука не должно было быть, а Ражир Маклин был по природе любопытным человеком.

Он посидел несколько секунд, ожидая, не повторится ли звук, но этого так и не произошло. Наконец, он пожал плечами и снова сосредоточился на работе, но не смог погрузиться в неё, как обычно. Странность этого неопознанного звука продолжала биться в уголке его сознания, продолжая требовать от него выяснить, откуда тот взялся.

«Ой, да ладно, Ражир»! — сказал он себе наконец. — «Ты же знаешь, что больше ничего не сможешь делать, пока не пойдёшь и не узнаешь что это».

Он снова отложил ручку, встал, прошёл через свой маленький кабинет на четвёртом этаже, и открыл дверь, выходящую на центральную лестницу здания.

Порыв горячего воздуха, взметнувшийся вверх по пустому лестничному колодцу, почти сбил его с ног.

Ражир Маклин недоверчиво уставился на плотные потоки дыма, которые поднимались подобно парам от одной из печей Эдвирда Хоусмина. Кирпичному зданию было около восьмидесяти лет. Деревянные оконные элементы здания, полы и стены были сухими и не один раз окрашенными, лестничный колодец был похож на огромную дымоходный трубу, и голодный, потрескивающий рёв прожорливых языков пламени подсказал Маклину, что здание уже обречено.

И поэтому, тонкий, тихий голосок, раздавшийся в глубине его мозга после того, как он захлопнул дверь, сказал ему, что он тоже был обречён. Его кабинет находился на верхнем этаже колледжа. Эта лестница была единственным выходом наружу, и если что-то в этом мире было ясно, так это то, что он не мог спуститься по этой лестнице сквозь бушевавшую на ней преисподнюю.

«Полагаю, в конце концов, я иду к тебе, Ясбет», — почти спокойно подумал он, прислонившись к внешней стене кабинета.

Дым начал клубиться под дверью кабинета, словно тот факт, что он открыл её, показал огненному монстру путь внутрь, и ему показалось, что он чувствует, как обжигающий жар с той стороны этого хлипкого портала касается его лица. Возможно, это было всего лишь его воображение. Но даже если это и было так, жара не могла долго оставаться воображаемой, и Маклин принял решение.

«Это лучше, чем сгореть заживо», — мрачно подумал он и распахнул окно своего кабинета. Улица, выложенная булыжником, уже была освещена адскими красными бликами пламени, поглощающего нижние этажи Колледжа. Булыжники выглядели, мягко говоря, не очень привлекательно, но, по крайней мере, это должно было быть быстрее и менее болезненно, чем сгореть.

И тем не менее он колебался. Возможно, это не имело особого смысла, но каким-то образом эти последние несколько мгновений его жизни были неописуемо ценными. Или, возможно, его превосходное воображение просто настояло на том, чтобы представить, что случится, когда его хрупкое, пожилое тело шлёпнется на эту каменную мостовую.

«Продолжаешь быть не как все до самого конца, а, Ражир? Тем не менее, когда пламя действительно проест эту дверь, думаю тебе будет проще. И, конечно же, ты всегда можешь спланировать падение вниз головой чтобы…»

— Прошу прощения, доктор Маклин, но вы не думаете, что нам пора идти?

Ражир Маклин подпрыгнул, по крайней мере, на фут вверх, поскольку глубокий, спокойный голос, казалось, раздался прямо из пустоты за окном. Затем, не веря своим глазам он увидел, как капитан Черисийской Королевской Гвардии Мерлин Атравес легко спрыгнул вниз с края крыши здания внутрь сквозь открытое окно. Его ботинки бухнули об пол кабинета, и Маклин уставился на то, как сейджин задумчиво погладил свой вощёный ус.

— Да, определённо нам пора уходить, — сказал гвардеец так, как будто бы он просто заметил, что может начинаться дождь.

— Как…? Куда…?

— Боюсь, у нас мало времени для подробных объяснений, доктор. На самом деле, у нас мало времени на что угодно, кроме…

Маклин удивлённо запротестовал, когда личный телохранитель короля Кайлеба подхватил его приёмом, который в другую эпоху и на другой планете назвали бы «пожарный захват»[7]. Маклин был пожилым, и он знал, что, хотя и постепенно слабел, но весил гораздо больше, чем Мерлин, казалось, понимал. Однако при всём его весе, плечо под ним, казалось, было вырезано из мрамора, когда Мерлин вылезал обратно сквозь оконный проём.

«Ну, ты же всё равно собирался прыгать, не так ли?», — невнятно пробормотал в глубине его мозга безумный голос, и он крепко зажмурил глаза, так как Мерлин спокойно повернулся боком и дотянулся до боковой стены здания.

Позже Маклин так и не смог точно восстановить, что же произошло дальше. Возможно, это было из-за того, что его слишком рациональный ум настаивал на том, чтобы пытаться понять то, что было заведомо невозможно. Или, возможно, потому что он уже надышался дыма и это начало размывать его восприятие, заставив его начать воображать разные вещи. Из этих двух объяснений, он определённо предпочёл второе объяснение.

Вероятно, потому что он был уверен, что оно не было верным объяснением.

Во всяком случае, он обнаружил себя плавно спускающимся по стене к подножию Королевского Колледжа на этом невероятно сильном плече. Казалось, капитан Атравес пробивал пальцами рук и носками ног поверхность наружной стены так же легко, как если бы она была сделана из бумаги, а не из кирпича и строительного раствора. Это было единственное объяснение тому, как он мог найти точки опоры именно там, где он в них нуждался, на всём пути вниз по этой отвесной стене. За исключением, конечно, что это было просто невозможно… не так ли?

Возможно это было или нет, это, очевидно, сработало. Спустя всего несколько минут после того, как Мерлин чудесным образом появился в его кабинете, Ражир Маклин обнаружил себя стоящим на улице, наблюдая за тем, как здание, в котором находилась лучшая часть работы его жизни, сгорало в ревущем потоке пламени.

— Боже мой, Боже мой, — услышал он себя, бормочущего снова и снова. — Какая катастрофа! Боже мой, как что-то подобное могло случиться? Мы никогда не позволяем зажигать лампы и свечи, за исключением тех, кому они действительно нужны! Никогда!

— В этот раз вы тоже этого не сделали, доктор, — мрачно сказал капитан Атравес.

— Что? — Маклин моргнул. — Что вы сказали?

— Я сказал, что вы не оставляли без внимания никаких зажжённых свечей, доктор. — Сейджин повернулся и спокойно взглянул на него. — И это также не было случайностью. Это был преднамеренный поджог.

— Что? — Маклин яростно покачал головой. — Нет, это невозможно. Этого не может быть!

— Почему не может быть? Это здание, ваш Колледж, — Мерлин махнул рукой в сторону ревущего, потрескивающего пекла, когда первый из городских пожарных насосов прогремел вслед за парой предгорных драконов, — с самого начала было осуждено Храмовыми Лоялистами, доктор. Это один из их излюбленных ужастиков, дом всего того «нечистого знания», которое «привело Корону к вероотступничеству», не так ли? Так почему бы одному из их фанатиков не решить сжечь его дотла?

Маклин уставился на него, в то время как одни пожарные начали соединять шлангами помпу с ближайшей цистерной пожарной охраны, а другие заняли свои места у ручек насоса. Было очевидно, что они не смогут спасти Колледж, но смогут спасти здания, примыкающие к нему, если смогут достаточно быстро накачать на них достаточно воды.

— Конечно, дело не дошло до того, что люди готовы убивать друг друга так легко и непринуждённо! — воскликнул доктор.

— Вы думаете, нет? — Мерлин приподнял бровь, но его глаза были жёсткими. — Возможно, вы припомните тот факт, что менее трёх пятидневок назад они пытались убить архиепископа Мейкела в нефе его собственного собора?

— Ну да, конечно, это было, но ведь он же архиепископ! Если кто-то может быть логичной целью — предполагая, что может быть какая-то причина для чего-то подобного — очевидно, это должен быть он. Но убивать кого-то вроде меня? Ничего из себя не представляющего? Словно это не больше, чем прихлопнуть муху? Конечно же, нет!

— Если до этого ещё не дошло, то скоро дойдёт. — Глубокий голос Мерлина был резок, как треск ломающегося камня. — И вы едва ли «ничего из себя не представляете», доктор! Я соглашусь с вами, что кто бы не устроил этот конкретный пожар, вероятно, не думал об убийстве, но не потому, что они не подумали, что ваше убийство стоит того. Я всего лишь сомневаюсь, что они могли понять, что такая возможность вообще существовала. Сколько людей за пределами Колледжа знают, что вы проводите здесь эти часы?

— Не очень много, — признался Маклин, отворачиваясь от собеседника, чтобы снова взглянуть на языки пламени.

— Тогда, вероятно, наш друг с огнивом тоже не знал об этом. Он, наверное, думал, что здание в это время ночи будет пустовать.

— Я полагаю это заставит меня чувствовать себя немного лучше, — сказал Маклин уныло. — Но если кто-то хотел уничтожить Колледж, то он преуспел. Все наши записи, все наши документы, вся наша работа находились в этом здании, сейджин Мерлин. Всё пропало, понимаете?

— Записи и документы, да, доктор. — Маклин повернулся, чтобы ещё раз взглянуть на Мерлина, поражённый мягкостью, внезапно прозвучавшей в голосе гвардейца. Мерлин оглянулся и слегка пожал плечами. — Записи могут пропасть, но умы, которые написали, изучали, или работали с ними, по-прежнему здесь.

— Наверное, мы не сможем воссоздать всё это…

— Наверное нет, но, по крайней мере, вы можете с этого начать. И, если вы позволите мне сказать, что вам действительно нужно — так это найти себе молодых людей с таким же мышлением. Заинтересовать их. Дать им точки отсчёта и некоторое направление, а затем отойти на шаг и посмотреть, что получится. Вы можете быть удивлены. И, по крайней мере, вы знаете, что Кайлеб готов открыто вас поддерживать и финансировать. Позвольте ему это, доктор. У вас слишком много работы по восстановлению, чтобы беспокоиться ещё и о независимости от Короны, которая могла быть так важна сорок лет назад.

Маклин уставился на него, слушая насмешливый рёв горнила, поглощавшего труд его жизни. Изолирующий эффект от шока и первые признаки горя уже начали рассеиваться, и, увидев зловещие отблески пламени в глазах Мерлина, он понял почему. Их вытеснило другое чувство — ярость. Грубая, жаждущая крови ярость. Такая, какую он прежде никогда не испытывал.

— Да, доктор, — сказал капитан Атравес, кивая так, словно мог читать мысли Маклина. — Что бы ни случилось, вы не можете позволить этим людям, — он указал на бушующее пламя, — победить, не так ли?

* * *

Епископ Милц Хэлком наблюдал за дополнительными пожарными помпами, пробирающимися по городским улицам. Несмотря на поздний час, бурлящий поток багряного пламени и непроглядно-чёрного дыма вызвал на улицах изрядные толпы народа. Многие из зрителей спешили вперёд, чтобы помочь пожарным в борьбе с огнём, хотя всем уже было ясно, что сам Королевский Колледж уже обречён. Большинство просто с благоговением таращилось на огненную катастрофу. Тем не менее, должно пройти не так уж много времени, прежде чем они точно выяснят, как начался пожар, и Хэлком удовлетворённо кивнул самому себе.

Всё, что требовалось верным сынам Матери-Церкви — это небольшое руководящее начало, небольшая подсказка, чтобы указать путь для их возмущённой веры, чтобы нанести ответный удар по мерзости раскольнической ереси так называемой «Черисийской Церкви».

«А что могло бы быть более подходящей целью?» — спросил он себя. — «Пришло время Кайлебу и его прихвостням обнаружить, насколько по-настоящему горячо разгорается ярость истинного верующего. Этот проклятый сейджин, возможно, сумел спасти жизнь этого предателя Стейнейра, но теперь они знают, что одна неудача не заставит нас просто сдаться! Возможно, этот маленький костёр поможет им… пересмотреть своё нечестивое решение восстать против истинной Божьей Церкви. Ну а если этого не произойдёт, я уверен, что мы сможем найти то, что в конце концов… поможет».

— Итак, ты уверен, что это было намеренно подстроено? — мрачно спросил король Кайлеб.

Он и Мерлин сидели в удобных креслах в гостиной личных королевских апартаментов в Теллесбергском Дворце, и чёрно-золотая униформа Мерлина пахла дымом. — «Нет, на самом деле она воняет дымом», — поправил себя Кайлеб, — «что не так уж удивительно». — Несмотря на все возможные усилия пожарных, весь квартал вокруг Королевского Колледжа сгорел вместе с ним, а после того, как он передал Маклина полу-отделению Гвардии, которую Кайлеб послал ему вслед более… обычными методами, Мерлин был решительно вовлечён в попытку спасти то, что можно было бы спасти.

— Да. — Мерлин вздохнул и потеребил свои усы, которые, казалось, были немного опалены с одной стороны. — Я уверен, что это было так. Здания, конечно, были как трутницы, набитые до отказа материалом для растопки, но они бы не загорелись так быстро без чьей-то помощи. Я бы сказал, что пожар начался, по крайней мере, в четырёх или пяти местах одновременно. Возможно, от горящих масляных фонарей, заброшенных через окна на первом этаже. — Он покачал головой. — Ради всего святого, у этих гениальных сумасшедших твоего отца даже не было решёток на окнах! Кстати, о детишках в лодке…

— Я знаю. — Кайлеб провёл пальцами обеих рук по своим тёмным волосам, затем почти беспомощно покачал головой. — Я знаю! Но отец никогда не мог убедить их, что кто-то может ненавидеть их только потому, что они настаивали на том, чтобы задавать вопросы.

— Ну, я бы сказал, что теперь они убедились, — ответил Мерлин. — И я должен был предвидеть это. Я должен был присматривать за ними, особенно после того, что почти случилось с Мейкелем, потому что Маклин прав. Мы только что потеряли огромный объём накопленных знаний и информации. Я сказал ему, что его можно воссоздать, и, вероятно, это можно сделать — или, во всяком случае, большую часть. Но мы потеряли годы, потраченные на исследования, Кайлеб. Мне было бы трудно придумать какую-нибудь другую цель, на которую они могли бы напасть — за исключением Мейкеля, конечно — и навредить нам так же сильно.

— Я знаю, — снова повторил Кайлеб. — Но не чувствуй себя слишком виноватым за то, что не предвидел заранее, что это произойдёт. Даже твои «видения», — он криво усмехнулся Мерлину, — не могут видеть всё. Мы будем удивлены ещё не один раз, прежде чем это закончится, так что мы можем начать привыкать к этому уже сейчас. И, по крайней мере, ты успел добраться туда — и, пожалуйста, обрати внимание, что я не спрашиваю как! — вовремя, чтобы спасти доктора Маклина. Это огромное благо само по себе.

Мерлин кивнул, хотя он всё ещё выглядел явно недовольным собой, а затем ноздри Кайлеба раздулись, когда он глубоко вдохнул.

— И раз уж мы заняты поисками чего-то хорошего в плохом, так или иначе, теперь не будет больше глупостей насчёт того, где, начиная с сегодняшнего дня, будет расположен их драгоценный Колледж. Я хочу, чтобы они находились внутри этих стен, и я хочу, чтобы телохранители были назначены каждому из преподавательского состава, и их семьям, хотят они того или нет!

— Это будет довольно много телохранителей, — мягко заметил Мерлин.

— Ты не согласен? — с вызовом спросил Кайлеб.

— Я этого не говорил. Я только сказал, что это будет довольно много телохранителей, и это так. Вообще-то, я думаю, что это, наверное, очень хорошая идея, по крайней мере, для преподавательского состава и их ближайших родственников. Но тебе придётся где-то провести черту, Кайлеб. Прямо сейчас, я подозреваю, что эти Храмовые Лоялисты всё ещё пытаются кому-то что-то доказать, убедить всех нас в том, что схизма была ужасной ошибкой, которую мы должны исправить как можно скорее. Но они станут ещё более агрессивными, как только начнут понимать, насколько их «сообщения» не представляют интереса, если говорить о большинстве твоих подданных. Чем более изолированными они станут, тем более бессильными будут себя чувствовать, и тем больше вероятность того, что они будут делать вещи, какие случились сегодня вечером. И как только к ним действительно придёт понимание, что они не могут изменить мышление окружающих в достаточной мере, чтобы они не делали, они начнут искать способы наказать людей, а не просто напугать их, дабы они прислушались к «истинной воле Божьей». Это означает, что рано или поздно ты достигнешь точки, когда ты просто не можете обеспечить телохранителей для всех их вероятных целей.

— Тогда что же мне делать? — Мерлин был уверен, что Кайлеб не позволил бы никому другому из своих советников услышать эту особую нотку разочарования и некоего отчаяния. — Пойти и принять совет Бинжамина и начать арестовывать людей по одному подозрению? Расправиться со всеми, кто не согласен со мной? Доказать, что я какой-то тиран, намеренный узурпировать законную власть Церкви по чисто эгоистичным причинам?

— Я этого и не говорил, — мягко ответил Мерлин. — Я только сказал, что есть пределы, и это правда. И следствие из этого, нравится нам это или нет, состоит в том, что мы просто не можем защитить всех. Ты только что сам сказал это, Кайлеб. Будут ещё инциденты, подобные тому, что произошли сегодня вечером, и, однажды, когда они случатся, погибнут люди. Тебе придётся смириться с этим. И, в конце концов, тебе придётся решить, является ли попытка ограничить ущерб оправданием для применения репрессий.

— Я не хочу этого. Бог мне свидетель, я не хочу.

— Что, вероятно, хорошо характеризует тебя, как личность. И, по моему мнению, если это имеет значение, это так же хорошо характеризует тебя как короля. Справедливость не является чем-то, что можно легко променять, Кайлеб, и вера твоих подданных в чувство справедливости тебя самого и твоей семьи является одним из величайших наследий, которые оставил тебе твой отец. Я не могу сказать, что момент, когда у тебя не будет другого выбора, кроме как сначала арестовать, а лишь потом выяснять что делать, никогда не наступит, но скажу, что, по моему мнению, ты должен избегать этого столько, сколько сможешь, без ущерба для своей безопасности или безопасности Королевства в целом. И это будет субъективное решение — одно из тех, которое ты должен будешь сделать.

— Ох, спасибо, — сказал Кайлеб с язвительной улыбкой.

— Ну, ты — король. Я всего лишь скромный телохранитель.

— Конечно, ты такой и есть, мастер Трейнир.

Мерлин немного печально усмехнулся, вспомнив первый раз, когда король Хааральд использовал по отношению к нему этот титул. И, справедливости ради, бывали времена, когда он чувствовал себя кукловодом. Проблема заключалась в том, что он никогда не мог забыть, что его «куклы» были из плоти и крови, или что у них были ум, воля и их собственные судьбы.

«И что, в конце концов, все они имеют право на принятие собственных решений», — напомнил он себе. — Никогда не позволяй себе забыть об этом, Мерлин Атравес, или Нимуэ Албан, или кто бы ты ни был».

— Я позаботился о том, чтобы сегодня вечером доктор Маклин расположился на ночлег здесь, во Дворце, — сказал он вслух через мгновение. — С твоего позволения, я думаю, что было бы хорошей идеей заодно предложить здесь комнаты его дочери и зятю. По крайней мере, пока мы не убедимся, что люди, которые сегодня вечером подожгли Колледж, на самом деле не знали, что он был в своём кабинете.

— Значит, ты думаешь, что, по крайней мере, есть возможность, что они намеренно пытались его убить?

— Конечно, есть вероятность этого, Кайлеб. Я просто думаю, что люди, стоящие за этим, могли и не знать, что он сидит там, как виверна на пруду, и, если они не знали, что он был там, они не могли точно планировать намеренно убить его. Я не говорю, что они стали бы лить слёзы, если бы им удалось поймать его в своей маленькой жаровне для колбасок, потому что я чертовски уверен, что они не стали бы этого делать. Я просто говорю, что не думаю, что они намеревались сделать это нарочно. На этот раз.

— Надеюсь, ты прав насчёт этого. И раз уж мы завели разговор о мелочах, я надеюсь, доктор Маклин вероятно сделает какие-то умственные заключения о твоём… своевременном прибытии и странных способностях, если можно так сказать?

— О, я думаю, ты можешь рассчитывать на это, после того как у него будет шанс снова привести мысли в порядок. Это очень, очень способный человек, Кайлеб. Я не думаю, что его мозг когда-либо действительно выключается, и рано или поздно — скорее всего, рано — он захочет узнать, как я попал туда, как я попал на крышу и как мы спустились по наружной стороне здания.

— А есть ли какие-нибудь смущающие улики, о сокрытии которых мне нужно беспокоиться? Например, какие-нибудь ещё кракены, с насквозь пробившими их гарпунами?

— Я думаю, что на этот раз тебе не нужно беспокоиться об этом, — успокаивающе сказал Мерлин. — Стены уже рушились к тому моменту, как я ушёл, а Пожарная Бригада планировала снос их остатков, как только тлеющие головешки достаточно охладятся. Я почти уверен, что любые… странности, которые я, возможно, оставил, были полностью поглощены огнём, а если нет, они исчезнут, когда закончится снос.

— Ну, это такое облегчение. Теперь всё, что нам нужно сделать — это волноваться о том, как бы нам надуть одного из самых умных людей в Черис, который также является главой Королевского Колледжа, чья полноценная поддержка, я напомню тебе, нам понадобится в не таком далёком будущем. Есть ли у тебя какие-либо предложения о том, как это сделать, Мерлин?

— Вообще-то, у меня есть предложение.

— Выкладывай, не тяни!

— Я не думаю, что ты вообще должен попытаться обмануть его, — серьёзно сказал Мерлин. — Мы оба согласны с тем, что он необыкновенно умный человек. Наверное, умнее, чем кто-либо из нас, если хорошо подумать. Поэтому велика вероятность того, что он сам всё выяснит в течение следующих нескольких пятидневок. Думаю, мы просто должны пойти и рассказать ему.

— Рассказать ему что? И как много? В конце концов, — с оттенком иронии заметил Кайлеб, — не похоже, что ты мне всё рассказал.

— Я знаю. — Выражение Мерлина было извиняющимся, и он покачал головой. — И я обещаю, я действительно расскажу тебе всё, что смогу при первой возможности. Но что касается доктора Маклина, я думаю, нам нужно рассказать ему хотя бы столько же, сколько знают Рейджис и Бинжамин. Возможно столько же, сколько знает Арнальд и остальная часть твоей личной группы охраны. И со временем, я хотел бы, чтобы он знал столько же, сколько знаешь ты, если окажется, что он… достаточно гибкий, с философской точки зрения, чтобы справиться с этим.

— «Гибкий с философской точки зрения», — повторил Кайлеб с почти мечтательным выражением. — Теперь есть удобный термин для этого. Я вижу, вы умеете обращаться со словами, сейджин Мерлин.

— Стараюсь, Ваше Величество. Стараюсь.

Архиепископ Мейкел Стейнейр слушал мягкое мурчание кото-ящерицы на коленях, и гладил короткий, шелковистый белый бархат её меха. Кото-ящерица лежала на спине, растопырив все свои шесть лап в воздухе, а её золотистые глаза были полуприкрыты в бесстыдном блаженстве, так как длинные пальцы архиепископа ласкали мех на её животе.

— Нравится тебе, Ардин? — усмехнулся Стейнейр.

Кото-ящер не соизволил ответить на его замечание. Кото-ящерицы, в конце концов, как очевидно знали все кото-ящерицы, были истинными повелителями мироздания. Человеческие создания существовали только для того, чтобы кормить их, открывать для них двери, и — прежде всего — ласкать их. В данный конкретный момент мир был на своём месте, насколько это касалось Ардина.

Архиепископ улыбнулся этой мысли. Он был домашним животным Ардина (и не было смысла думать об их отношениях в каких-либо других терминах) уже почти десять лет, став им вскоре после смерти своей жены. В то время, когда он обзавёлся Ардином, он думал, что кото-ящерица была самкой. Было трудно отличить самца кото-ящерицы от самки, пока им не исполнилось пары лет, и он назвал нового питомца именем своей жены. К тому времени, когда он осознал свою ошибку, Ардин уже привык к своему имени и, несомненно, отказался бы, со всем монументальным упрямством своей породы, отзываться на что-нибудь другое.

К счастью, Ардин Стейнейр была женщиной с редким чувством юмора, и Стейнейр не сомневался, что её бы повеселила эта путаница. Её дочь, которая теперь делила своё имя с кото-ящерицей, определённо повеселилась. Пушистый Ардин был её подарком одинокому отцу. Она тоже предположила, что он был самкой, и она знала достаточно о кото-ящерицах, чтобы не терять время зря, пытаясь изменить образ его мыслей. Так же и зять Стейнейра, сэр Лейринк Кестейр, хотя и слышали, как он замечал — обычно, когда его жена отсутствовала — что кото-ящер Ардин был гораздо менее упрям, чем его двуногая тёзка. И что они оба были менее упрямыми, чем любой из четырёх внуков Стейнейра.

Улыбка архиепископа смягчилась от воспоминаний, но затем она растворилась в задумчивой нахмуренности, когда мысли о его внуках напомнили ему об огромной угрозе, нависшей над всем Королевством Черис и всеми его детьми. Эти внуки были заложниками удачи, и всякий раз, когда он думал о них, он точно понимал, почему некоторые люди не осмеливаются восстать против коррупции Церкви.

«Но также именно это является причиной, по которой другие люди не могут отказаться восстать», — подумал он. — «И ни Ардин, ни Лейринк никогда не сомневались в моём решении».

Костяшки чьих-то пальцев осторожно постучали в его дверь, и Стейнейр зашевелился в своём кресле. Глаза Ардина полностью раскрылись, когда его подушечка выскользнула из-под него, и архиепископ взял его на руки.

— Боюсь, пришло время работать, — сказал он. Кото-ящер зевнул, показывая свой розовый, раздвоенный язык, а затем быстро и ласково лизнул его щёку.

— Подкупом ничего не добьёшься, ты, пушистый маленький монстр, — сказал ему Стейнейр, а затем опустил его на пол.

Ардин стёк вниз и побрёл к корзине в одном из углов, а Стейнейр откашлялся.

— Войдите! — позвал он, и задумчиво наблюдал, как два неожиданных посетителя были препровождены в его кабинет, расположенный в Архиепископском Дворце.

Двое этих мужчин были достойны изучения во многом уже из-за физического контраста между ними, но другие различия были гораздо глубже.

Тем не менее, оба они попросили провести совместную встречу со Стейнейром, которая предполагала несколько интересных возможных сценариев.

«Ни один из которых», — напомнил он себе, — «скорее всего, не будет точным, учитывая, как мало информации у тебя есть, чтобы обосновать любой из них».

Епископ-исполнитель Жеральд Адимсин давно оставил позади средний возраст, и до недавних… неприятностей, у него был вальяжный, упитанный вид. Фактически, он всегда наслаждался удовольствиями хорошей кухни, и вес у него был немного больше, чем могли бы одобрить целители-священники Ордена Паскуаля. Также он очень тщательно заботился о своём внешнем виде. Он знал, что выглядеть соответствующе для епископа-исполнителя было существенным преимуществом, и поэтому всегда безупречно ухаживал за собой.

Сейчас же, хотя он всё ещё был одет в белую рясу, соответствующую его епископскому званию, он был стройнее, а в его движениях была странная хрупкость. Дело было точно не в том, что он был в возрасте, а скорее в том, что он был вынужден справиться с чем-то совершенно неожиданным и, в процессе этого, обнаружил, что мир на самом деле не был аккуратным, хорошо организованным, контролируемым местом, каким он ему представлялся.

Мужчина, пришедший с ним, отец Пейтир Уилсинн, был много моложе, он был старше короля Кайлеба не больше, чем на десять лет. Волосы Адимсина были тёмными, притом серебро возраста ещё не покрыло их, а у Уилсинна они были кудрявыми, с оттенком красного цвета, такого же редкого, как были редкими здесь, в Черис, его серые северные глаза.

Там, где Адимсин был почти таким же высоким, как и Стейнейр, Уилсинн был на голову ниже архиепископа, но, если Адимсин двигался со странным хрупким выражением лица, Уилсинн был таким же, как обычно, уравновешенным и энергичным.

Их сопровождали два оруженосца в оранжево-белых цветах Архиепископской Гвардии. Упомянутые оруженосцы уважительно шли на шаг позади посетителей, но их присутствие не было простым церемониальным актом уважения, каким оно могло бы быть. Определённо не сейчас, после того, как попытка покушения была так близка к успеху. Оруженосцы и охранники Стейнейра не были настроены рисковать ещё раз, когда заботились о его безопасности, и архиепископ чувствовал уверенность, что оба его посетителя знали об этом.

Адимсин и Уилсинн остановились перед его столом, и он поднялся, чтобы поприветствовать их.

— Епископ-исполнитель, — сказал он, слегка склонив голову в сторону Адимсина, а затем посмотрел на Уилсинна.

— Отче.

Он не предложил своё кольцо для поцелуя.

— Архиепископ, — ответил Адимсин за них обоих.

Брови Стейнейра не изогнулись, и он смог сдержаться и не отразить ни единого признака удивления на своём лице. Это было непросто. Предоставление ему этого титула, даже в частном разговоре, имело бы серьёзные последствия для Адимсина, если бы вести о этом когда-либо дошли до Храма.

— Пожалуйста, садитесь, — пригласил Стейнейр, махнув в сторону кресел перед столом, за которым когда-то сидел Адимсин, когда был представителем Эрайка Динниса здесь, в Черис.

Стейнейр много раз представал перед этим столом, чтобы получить «рекомендацию» — или выговор — от Адимсина, и осознание епископом-исполнителем изменений в их относительных состояниях проявилось в другом человеке в виде лёгкой, ироничной улыбки. Отец Пейтир, с другой стороны, просто сидел, с выражением хладнокровия и чего-то очень близкого к безмятежности, и, казалось, почти не подозревал о землетрясении, потрясшем Церковь Черис со времени его последнего визита в этот кабинет.

Стейнейр секунду пристально смотрел на них, затем кивнул оруженосцам. Некоторое время они колебались, глаза их выражали недовольство, и архиепископ поднял обе руки и изобразил прогоняющее движение в их сторону, пока они, наконец, не сдались и не вышли из кабинета, тихо закрыв за собой дверь.

— Должен признаться, — продолжил архиепископ, снова усаживаясь в своё кресло, когда дверь закрылась, — что я был несколько удивлён, когда вы оба попросили об этой встрече. Ваше послание дало ясно понять, что у вас есть фундаментальный вопрос, который вы оба хотели бы обсудить со мной, но было необычайно молчаливо насчёт того, что же именно этот вопрос может затрагивать.

Его тон сделал последнее предложение вопросом, и он вежливо поднял брови. Адимсин взглянул на Уилсинна, затем глубоко вздохнул, дотянулся до кармана рясы и достал сложенный лист бумаги.

— Я не сомневаюсь, что вы были удивлены… Ваше Высокопреосвященство, — сказал он, и на этот раз Стейнейр позволил своим глазам сузиться от выбранной епископом-исполнителем формы обращения. Адимсин, очевидно, увидел это, потому что он слегка улыбнулся и покачал головой. — Сначала, когда я сидел в своих удобных, пусть и принудительно предоставленных, комнатах в Теллесбергском Дворце, Ваше Высокопреосвященство,  у меня не было ни малейшего намерения согласиться с вашей явной узурпацией законной власти архиепископа Эрайка здесь, в Черис. Конечно, в то время, когда я стал… гостем короля Кайлеба, я не больше, чем кто-либо другой в Королевстве имел представление о том, почему и как была предпринята такая мощная атака против него. С тех пор стало намного очевиднее, что «Рыцари Храмовых Земель» должны были привести своих «союзников» в движение против Черис задолго до того, как архиепископ Эрайк смог бы добраться до Зиона с любым официальным отчётом о своём последнем пастырском визите.

Он сделал паузу, и Стейнейр поднял голову.

— Есть ли причина, по которой временная привязка к их действиям должна повлиять на ваше отношение к — как вы это назвали? — моей «неопровержимой узурпации законной власти архиепископа Эрайка»?

— Сама по себе — нет. — Неуверенная улыбка Адимсина угасла и пропала. — Однако, она сыграла свою роль. Ваше Высокопреосвященство, я не буду притворяться, что многие из моих решений, принятых, когда я сидел в кресле, в котором сейчас сидите вы, не были продиктованы… прагматическими соображениями, скажем так, и даже скажем больше, духовными или доктринальными вопросами. Несмотря на это, я, однако, надеюсь, вы поверите мне, если я скажу, что я ни на секунду не рассматривал какие-либо действия и нововведения, здесь в Черис, как беспокоящие, хотя некоторые из них возможно были такими, что они достигли такого масштаба, который мог бы потребовать или оправдать очевидный выбор решений «Рыцарей Храмовых Земель».

— Я поверю в это, — тихо сказал Стейнейр, и это была правда. Он никогда не считал Адимсина злым человеком, хотя в какой-то степени предельная банальность его корыстных мотивов была едва ли не хуже.

— Я уверен, вы также понимаете, — продолжил Адимсин, — что отчёт отца Пейтира, отправленный Инквизиции, подчёркивал его собственную веру в то, что ни одно из нововведений, по которым его просили вынести решение, не являлось нарушением «Запретов Чжо-чжэн». Я уверен, что он был даже больше, чем я шокирован атакой, начатой против Черис.

Стейнейр взглянул на Уилсинна, и молодой старший священник невозмутимо посмотрел на него в ответ. — «Без сомнения, Уилсинн был более удивлён, чем Адимсин», — подумал Стейнейр. В отличие от епископа-исполнителя, ни у кого никогда не возникало вопроса об искренности и глубине личной веры Пейтира Уилсинна. Он должен был знать о зачастую омерзительных соображениях, которые лежали в основе официальных заявлений Совета Викариев и политики «Группы Четырёх», но Стейнейр не сомневался, что молодой священник был одновременно шокирован и приведён в ужас предложенным «Группой Четырёх» решением «Черисийской проблемы».

— Несмотря на это, — продолжал Адимсин, — мы оба оказались в довольно неудобном положении. Имейте в виду, Ваше Высокопреосвященство, никто никоим образом не пытался оскорбить или унизить нас. На самом деле, я сомневаюсь, что в истории Сэйфхолда были ещё два пленника, которые были бы размещены с такими удобствами, хотя один или два гвардейца были, несомненно, немного… придирчивы, после того как те безумцы попытались убить вас прямо в Соборе. — Адимсин покачал головой, словно он даже сейчас не мог поверить, что кто-то пытался убить архиепископа — любого архиепископа — в его собственном соборе. — Тем не менее, у нас не было никаких сомнений, что на самом деле мы были пленниками, хотя все вежливо притворялись что это не так.

— Я прекрасно это понимаю, — ответил Стейнейр. — На самом деле, по многим причинам, именно ими вы и были. Во-первых, конечно, из-за вашего положения в церковной иерархии здесь, в Черис. Во-вторых, потому что в последнее время у вас было так много причин — многие из которых были бы вполне обоснованными, даже в глазах короля Кайлеба — активно выступать против наших действий. Эта оппозиция была бы неизбежной, и, говоря совсем откровенно, вы оба по разным причинам, возможно, имели бы значительный вес среди некоторой части нашего местного духовенства. И, в-третьих, если быть полностью честным, и независимо от того, легко вы в это поверите или нет, это также являлось попыткой защитить вас. Чтобы даже «Группе Четырёх» стало ясно, что вы не участвовали в этих действиях.

Несмотря на своё собственное открытое признание того, что Великий Инквизитор и его коллеги предназначили для Черис, кожа вокруг глаз Адимсина, казалось, ненадолго натянулась, когда Стейнейр использовал термин «Группа Четырёх». Однако, он не запротестовал против слов, выбранных архиепископом.

— Никто никогда не объяснял нам этот конкретный аспект, Ваше Высокопреосвященство. Тем не менее, я знал об этом. И, давайте откровенность за откровенность, я не был слишком уверен в том, что это пойдёт на пользу, по крайней мере, в моём собственном случае. Мне кажется, что в вашем собственном флоте это традиция — капитан несёт ответственность за всё, что происходит на борту его корабля. Совет Викариев будет считать меня — совершенно справедливо, честно говоря — по крайней мере, частично ответственным за то, что здесь произошло.

— Несмотря на это, моим намерением всегда было дистанцироваться от вызова, брошенного вашим королевством Матери-Церкви. Я мог бы чуть-чуть поддержать вашу законную самозащиту против неспровоцированного нападения на вас, но в отвержении полномочий самого Великого Викария, я считаю, что вы зашли слишком далеко. Не просто в доктринальных терминах, а в терминах неизбежных последствий не просто для Черис, но для всего Сэйфхолда.

— А затем, вчера, я получил вот это.

Он поднял сложенный бумажный лист, который вынул из кармана.

— И что это? — вежливо спросил Стейнейр.

— Личное письмо от архиепископа Эрайка, — сказал Адимсин очень тихо. — Оно адресовано совместно отцу Пейтиру и мне.

— Понимаю.

Стейнейр ни голосом, ни выражением лица сумел не выдать, что удивился ещё раз, хотя возможность того, что Эрайк Диннис напишет письмо Адимсину и Уилсинну никогда не приходила ему в голову. Так же он не подозревал о причинах, почему оно пришло. По собственному настоянию Стейнейра, Кайлеб приказал, что входящая почта его «гостей» не должна вскрываться. Король настоял на том, что любая исходящая корреспонденция должна быть тщательно изучена и подвергнута цензуре, но никто не пытался ограничивать сообщения Адимсину или Уилсинну.

— Поскольку письмо, похоже, вдохновило вас на просьбу об этой встрече, могу ли я предположить, что вы намерены поделиться со мной его содержанием?

— Можете, Ваше Высокопреосвященство. — Голос Адимсина был угрюмым, а лицо мрачным.

— Ваше Высокопреосвященство, — сказал он, — архиепископ Эрайк мёртв.

— Прошу прощения? — Стейнейр внезапно сел прямее за своим столом.

— Я сказал, что архиепископ Эрайк мёртв, — повторил Адимсин. — Новости пока не дошли до нас, сюда, в Черис. Я понимаю это. Однако письмо архиепископа Эрайка не оставляет мне никаких сомнений в том, что он действительно мёртв к данному моменту. Казнён Инквизицией за злоупотребление положением, вероотступничество, ересь и измену против Божьей Церкви и против самого Бога.

Лицо Стейнейра ожесточилось. Ему никто не требовался, чтобы вспомнить о том, какие санкции Книга Шуляра накладывала на тех, кто был осуждён за эти преступления, а тем более на одного из архиепископов самой Матери-Церкви.

— Письмо архиепископа не слишком длинное, Ваше Высокопреосвященство, — сказал Адимсин. — Ему было отказано в доступе к бумаге и чернилам в целях переписки, и ему пришлось импровизировать, чтобы добыть даже этот единственный лист. Я не уверен, как ему удалось передать наружу конкретно эту записку, учитывая строгость его заключения Инквизицией. Я считаю, что его молчание об этом имеет целью защиту того, кому он доверял. Но то, о чём она говорит, очень многое объясняет.

— И что оно объясняет? — спокойно спросил Стейнейр.

— Он начинает с того, что информирует отца Пейтира и меня о причинах его ареста и вынесенного ему приговора. Он просит нас простить его — и молиться за его душу — несмотря на его многочисленные ошибки. Также он специально попросил меня передать это письмо вам, чтобы вы могли использовали его так, как сочтёте нужным, и он извиняется за то, что он не смог защитить и воспитать души своего архиепископства так, как Бог требует от Своих священников. И, — Адимсин посмотрел в глаза Стейнейра, — он берёт на себя смелость дать нам последнее указание в качестве нашего архиепископа.

— И что это за указание?

— Он не приказывает нам, потому что, как он говорит, он больше не чувствует, что у него есть такое право, но он истово умоляет нас остаться здесь, в Черис. Он говорит, что опасается, что, если мы вернёмся в Зион или в Храмовые Земли, мы тоже будем вынуждены держать ответ перед Инквизицией. Он принимает свою собственную судьбу, но, будучи нашим священническим начальником, он предписывает нам сохранить нашу жизнь вместо несправедливого наказания и судебного убийства, оставаясь вне досягаемости Инквизиции. И он просит нас сделать всё, что в наших силах, чтобы искупить его неудачу — и нашу — как духовных пастухов Черис.

Стейнейр откинулся на спинку кресла, его глаза стали задумчивыми. Он никогда не ожидал такого письма от Эрайка Динниса. Тем не менее он не сомневался, что оно было подлинным, и он подумал, что за духовное паломничество Диннис пережил в руках Инквизиции, чтобы написать это. В любом человеке есть добро.

Стейнейр верил в это так же твёрдо, как он верил, что солнце будет восходить утром. Но в некоторых людях это добро было более глубоко скрыто, более глубоко погребено, чем в других, и он думал, что добро в Эрайке Диннисе было безвозвратно погребено под горой безответственного взяточничества и многолетнего участия во внутренней коррупции Храма.

«Но я ошибался», — подумал он. — «Перст Божий может коснуться кого угодно, где угодно, самым маловероятным способом. Я всегда верил в это. И вот в конце жизни Эрайка Динниса, Бог совершенно точно прикоснулся к нему».

Архиепископ прикрыл глаза, и вознёс короткую, пылкую благодарственную молитву за то, что, хоть и в самом конце, Диннис нашёл свой, отчётливо видимый, путь к Богу, несмотря на развращающие линзы, через которые его учили искать Его. Затем Стейнейр выпрямился и посмотрел на своих посетителей.

Теперь он понял, что за необычную хрупкость он ощутил в Адимсине. Подобно Диннису — и в отличие от Уилсинна — Адимсин был человеком, чья вера отошла на второе место после его светских обязанностей… и возможностей. В судьбе и письме Динниса он увидел отражение самого себя, и, должно быть, это был устрашающий намёк. Тем не менее, в отличие от Динниса, у него была возможность извлечь выгоду из опыта в этом мире, а не только в следующем. Он мог выбрать, какие решения он примет в жизни, которая ещё осталась ему, и Стейнейру было очевидно, что он нашёл это настолько же пугающим, насколько и волнующим, а так же, как причиной устыдиться, так и шансом на своего рода исправление.

Однако для молодого Уилсинна это, должно быть, было совсем другое потрясение. Стейнейр лучше многих знал, что Уилсинн испытывал мало иллюзий по поводу того, как часто действия Церкви предавали дух её собственного Священного Писания. Но размах коррупции и внушающие ужас действия, на которые была готова пойти «Группа Четырёх», должны были ударить по нему, как кувалда. И в отличие от Динниса и Адимсина, Пейтир Уилсинн никогда не забывал, что он был священником Божьим, и никогда не позволял коррупции, которая окружала его, отвлекать его от своих духовных обязанностей.

И вот теперь, один из самых безупречных слуг Матери-Церкви, которых когда-либо знал Стейнейр, обнаружил что падший архиепископ, чьё разложение всегда должно было быть совершенно очевидно для Уилсинна, указывал ему повернуться спиной к Матери-Церкви. Отказаться от её власти, отвергнуть её законные требования. Священнику Инквизиции было приказано бросить вызов самому Великому Инквизитору одной из жертв самой Инквизиции.

— Господи, помилуй Своего истинного слугу Эрайка, — пробормотал Стейнейр, касаясь сначала своего сердца, а затем губ.

— Аминь, — эхом повторили Адимсин и Уилсинн.

— Я потрясён и напуган судьбой архиепископа Эрайка, — сказал после этого Стейнейр. — И всё же, я считаю, что под конец своей жизни он поднялся на такой уровень осознания Бога, которого лишь некоторые из нас когда-либо достигали.

— Тем не менее, я должен сказать вам обоим, что одним из пунктов доктрины, по которому я, и Церковь Черис, категорически не согласны с доктриной Совета Викариев, является право — и ответственность — любого дитя Божьего самому судить, в чём это право действительно заключается и что оно требует от него или неё. Роль Церкви заключается не в том, чтобы навязывать, а в том, чтобы учить — объяснять, воспитывать и втолковывать. Роль же индивидуума заключается в том, чтобы проявлять его или её свободу воли в любви к Богу и делать то, что правильно, потому что это правильно, а не просто потому, что ему не дали иного выбора.

Уилсинн слегка шевельнулся в своём кресле, и Стейнейр посмотрел на него.

— Я говорю вам это, брат Пейтир, потому что я отказываюсь вводить вас или любого другого человека в заблуждение по отношению к моей собственной позиции по этому вопросу. Ни один мужчина и женщина не могут по-настоящему выбрать служение Богу, если они не вправе свободно отказаться служить Ему, а Бог желает, чтобы народ Его пришёл к Нему с чистыми глазами и радостью, а не в трусливом ужасе перед Инквизицией и проклятием Ада. Я намерен ясно дать понять всем, что я отказываюсь злоупотреблять властью этого поста, дабы навязывать совесть священникам или мирянам. Таким способом прокладывается путь к тому самому разложению и случайному злоупотреблению властью «во имя Господа», которые привели нас к нынешнему разрыву с Советом Викариев. Когда Мать-Церковь решает, что она может командовать своими детьми так, как ей хочется, тогда ноги её священства крепко встают на путь во тьму. Как архиепископ, находящийся здесь, в Черис, во главе церковной иерархии, я могу предопределять политику, принимать решения и давать указания одновременно как епископату, так и священству. И, если эти инструкции будут нарушены или проигнорированы, у меня есть право и обязанность удалить тех, кто не может подчиняться мне по совести, с любых постов, которые они могут занимать в этой иерархии. Но священник всегда остается священником, отче. Если его не признают бесспорно виновным в грехе и злоупотреблении его служебным положением, никто не может отнять у него эту должность или отказать ему в его призвании. И ни я — и никакой другой человек — не имеют права отлучать, пытать или убивать любого другого мужчину или женщину, которые просто не могут или не в состоянии поверить в то, во что верю я.

Уилсинн секунду молчал, а потом глубоко вдохнул.

— Ваше Высокопреосвященство, я служитель Инквизиции. Я считаю, вы должны понимать, что я всегда старался осуществлять полномочия своего поста таким образом, который отвечает моим пастырским обязанностям и поддерживает порядок с любовью и пониманием. Я посвятил всю свою жизнь, свою веру в Бога, ответственности Матери-Церкви за сохранение детей Божьих от разложения. Не просто «убеждению» их в том, как они должны действовать, но защите их от соблазнов Шань-вэй любыми средствами, которые могут потребоваться.

— Я понимаю это, отче. Именно по этой причине я был настолько конкретен в определении этой доктринальной разницы. Я глубоко уважаю вашу личную веру и ваши личные качества, как человека и как священника. Ничто не принесло бы мне большего удовольствия, чем увидеть, что вы стали частью процесса исправления порочных практик Церкви — всех её порочных практик — здесь, в Черис и в других местах. Я полностью осознаю, каким надёжным подспорьем вы могли бы стать в этой ошеломляющей задаче. Но это не может быть причиной, по которой любой человек, даже будь он настолько священником, может заняться ей, пока он не будет уверен, что это его дело, и Господа, равно как и моё. Чувствуете вы такую уверенность, отче?

— Я не знаю, — лишь тихо ответил Уилсинн, встречая спокойный внимательный взгляд Стейнейра своими чистыми серыми честными глазами. — Я знаю, что злоупотребления, о которых говорите вы, и о которых писал архиепископ Эрайк, реальны. Я знаю, что Великий Инквизитор и Канцлер намеревались сделать с Черис, и я знаю, что это было неправильно. Хуже, чем неправильно, это было зло, предательство всего, за что Мать-Церковь должна была стоять и что должна была защищать. Что бы это ни было, я знаю, что это не могло быть волей Божьей. Однако существует большая разница между согласием, что то, что они сделали — плохо, и согласием, что то, что сделали вы — правильно.

— Я ценю вашу честность, отче. И я доверяю ясности вашего духовного видения. Я не буду пытаться сегодня склонить вас к моей точке зрения. Очевидно, что пока ваша собственная вера и ваша собственная совесть не убедят вас в том, что мы пытаемся совершить здесь, в Черис, правильно, никто не мог бы ожидать, что вы пойдёте на это. Но я прошу вас обдумать то, что вы сами видели, что написал вам архиепископ Эрайк, слова и поступки Церкви Черис, и прикосновение Бога к вашему сердцу. Подойдите к этому с молитвой и трезвой медитацией, отче, не в неистовстве и напряжении. Если вы со временем найдёте, что Бог сподвиг вас принять наши усилия, тогда мы будем приветствовать вас как брата и одинаково мыслящего слугу Божьего. А если Бог не сподвигнет вас присоединиться к нам, мы также поймём и будем уважать это решение.

— А тем временем, Ваше Высокопреосвященство?

— А тем временем, отче, я был бы очень признателен, если бы вы продолжили занимать пост Интенданта здесь, в Черис. Как вы сказали, никто в этом Королевстве никогда не испытывал ни малейшего сомнения в вашей решимости применять «Запреты» добросовестно и справедливо. Для всех наших людей было бы чрезвычайно обнадёживающим знать, чтобы вы продолжаете находиться на этой должности в это время беспорядков и перемен.

— Если я соглашусь на что-то подобное, Ваше Высокопреосвященство, то я продолжу действовать на этом посту так, как я считаю нужным.

— Это не больше и не меньше, чем я желал бы получить от вас, отче.

— Даже если это спровоцирует конфликт между нами, Ваше Высокопреосвященство?

— Отче, — сказал Стейнейр с мягкой улыбкой, — учитывая то, как вы в прошлом выполняли свои обязанности, я не вижу абсолютно никаких оснований полагать, что между нами случится конфликт на почве «Запретов». Если мы в чём-то будем не согласны друг с другом, тогда, очевидно, каждый из нас попытается убедить другого, но я ни разу не видел, чтобы вы принимали решение из блажи, или, если уж на то пошло, такое, с чем бы я не согласился. Я не вижу причин ожидать, что вы примите какое-нибудь такое решение сейчас.

— Это правда, что у нас могут быть определённые расхождения во мнениях в отношении правильного использования принуждающих полномочий, свойственных вашей должности. Как вы сказали, вы считаете, что ответственность Церкви заключается в защите от разложения «любыми необходимыми средствами», тогда как я считаю, что её ответственность состоит в том, чтобы учить и убеждать. Что внешнее принуждение не может породить внутреннюю силу, способную противостоять тьме и злу, с которыми сталкивается каждый из нас в нашей повседневной жизни. Я подозреваю, что теперь вы можете обнаружить себя несколько более сомневающимся в определении «любыми необходимыми методами», чем были до попытки вторжения «Группы Четырёх», но я не сомневаюсь, что мы всё же можем оказаться на противоположных сторонах по какой-либо проблеме доктринального принуждения. Если придёт такое время, я обязательно попытаюсь убедить вас принять мою точку зрения на эту ситуацию, но вы всегда будете иметь право уйти со своей должности в отставку — и публично изложить причины своего поступка. И я никогда не попытаюсь заставить вас принять или публично одобрить мою позицию по любому вопросу, в котором ваша совесть не сможет согласиться со мной.

— С вашего позволения, Ваше Высокопреосвященство, сегодня я не скажу ни да, ни нет, — сказал Уилсинн после долгого, задумчивого молчания. — Как вы сами предположили, это не решение, а выбор, который не следует делать второпях. Я бы предпочёл сначала помедитировать и помолиться, чтобы Бог указал мне направление, прежде чем я дам вам ответ.

— Я не могу просить большего ни у какого другого священника, отче. — Стейнейр улыбнулся молодому человеку, затем снова посмотрел на Адимсина. — И я не могу просить большего ни у какого другого епископа-исполнителя, — сказал он, улыбнувшись ещё раз.

— Очевидно, я был рад вам обоим как по политическим причинам, так и по духовным, но ни я, ни король Кайлеб не попытаемся навязывать что-то вашей совести. Как мы можем сделать это, когда большая часть нашей ссоры с Советом Викариев заключается в его попытке сделать именно это для всех детей Божьих? Каким бы ни было ваше окончательное решение, однако, знайте это. Говоря от своего имени, в полном ожидании, что король Кайлеб согласится, но даже если и нет, я предоставлю вам обоим убежище. Независимо от того, найдёте ли вы в своих сердцах и душах желание присоединиться к нам в наших усилиях по преобразованию Матери-Церкви в то, чем Бог действительно хотел бы она стала, вы можете остаться здесь, в Черис, под защитой Церкви Черис, как бы долго вам не потребовалось.

— Одну минуту, если позволите, сейджин Мерлин. — Мерлин приостановился и с некоторым удивлением поднял глаза, когда архиепископ Мейкел легко коснулся большой сильной рукой его плеча.

— Да, Ваше Высокопреосвященство? Чем я могу помочь вам?

Они стояли прямо на входе в комнату, которую остальная часть Королевского Совета только что покинула, и Кайлеб оглянулся на них, подняв одну бровь.

— Есть ещё что-нибудь, что нам нужно обсудить, Мейкел? — спросил король.

— Вообще-то, Ваше Величество, — сказал Стейнейр, тоном более формальным, чем обычно, — я бы хотел позаимствовать сейджина на вторую половину дня, если можно. — Удивление на лице Кайлеба отразилось более ясно, чем у Мерлина, и архиепископ улыбнулся. — Я обещаю, что верну его к ужину, Ваше Величество. У меня просто есть небольшой вопрос, который мне нужно обсудить с ним, а поскольку у меня всё равно есть пастырское дело, из-за которого мне нужно пробежаться в город сегодня днём, я подумал, что мог бы попросить его сходить со мной. Просто ради предосторожности, вы же понимаете.

Лица Кайлеба внезапно напряглось. Попытка убийства архиепископа Мейкела была слишком свежа в его памяти, чтобы он неправильно понял, какой вид «предосторожности» Стейнейр имел в виду.

Особенно в виду того, что случилось с Королевским Колледжем тремя днями ранее.

— Если тебе нужна дополнительная защита, Мейкел… — начал король, но Стейнейр покачал головой.

— На самом деле, я не особо беспокоюсь о наёмных убийцах, Ваше Величество, — сказал он с намёком на улыбку. — Не в этот раз, по крайней мере. Однако у меня есть визит, который я хочу нанести сегодня днём, и в сложившихся обстоятельствах я бы предпочёл не привлекать к нему большого внимания. К сожалению, если я возьму с собой кучу оруженосцев, я стану немного более заметным. Учитывая печальные события в кафедральном соборе, то что случилось с Колледжем, и способ убеждения, который, в целом, кажется, работает, я бы не хотел, чтобы личная прогулка для посещения старого друга, который не особенно хорошо себя чувствует, сосредоточила внимание какой-нибудь потенциальной враждебности на простом монахе, а это на самом деле очень возможно. Я могу заставить некоторых людей подумать, что я, должно быть, что-то замышляю, если они поймут, что я вообще туда иду. К счастью, я чувствую достаточную уверенность, — тут его улыбка стала шире, — в том, что капитана Атравеса будет более чем достаточно для задачи сохранения нас обоих в целостности, если я совершу эту прогулку… инкогнито, если можно так сказать?

— Это действительно важно настолько, чтобы рисковать тем, что ты шатаешься по улицам «инкогнито» в такое время? — спросил Кайлеб.

— Он очень старый друг, Ваше Величество, — спокойно ответил Стейнейр, — и его здоровье ухудшается уже какое-то время. Это не просто дружеский визит.

Кайлеб пару секунд глядел на прелата, затем глубоко вздохнул и кивнул. Мерлин не был особенно удивлён капитуляцией короля, даже несмотря на то, что мысль о том, что с Мейкелем Стейнейром что-нибудь случится в этот конкретный момент в истории Сэйфхолда, была, откровенно говоря, просто пугающей. Вероятно, для Мерлина это было ещё более справедливо, чем для Кайлеба, если бы Мерлин собирался быть честным, и после предыдущего покушения никто — даже Стейнейр — не мог притворяться, что Храмовые Лоялисты не выяснили тоже самое. Но ни Мерлин, ни Кайлеб не знали ничего, что они могли бы сказать, чтобы отговорить Стейнейра от выполнения его священнического долга. Если бы они могли отговорить его, он был бы кем-то другим… и он не был бы столь жизненно важен для их надежд на будущее.

— Ну ладно, — сказал король. Затем перевёл взгляд на Мерлина. — Пожалуйста, Мерлин, постарайся сохранить его целиком. Снова.

Стейнейр соизволил даже немного вздрогнуть при последних словах короля, но не позволил им переубедить себя.

— Я сделаю всё возможное, Ваше Величество, — заверил Кайлеба Мерлин, и взглянул на возвышающегося королевского гвардейца, который ждал снаружи двери в комнату совета.

Сержант Пейтер Фейркастер был единственным человеком из бывших телохранителями кронпринца Кайлеба морских пехотинцев, которого официально перевели в Гвардию, когда Кайлеб вступил на престол. Арнальд Фалкан и остальные телохранители Кайлеба теперь защищали кронпринца Жана, одиннадцатилетнего младшего брата Кайлеба. Изменение назначения было тяжёлым как для Кайлеба, так и для мужчин, которые так долго его защищали, но безопасность наследника черисийского престола была ответственностью Королевской Черисийской Морской Пехоты с незапамятных времён. Фейркастер, возможно, тоже остался бы со старым отрядом, но Кайлеб настоял на том, что хотя бы один из «его» морпехов должен был остаться на прежней должности, в немалой степени из-за того, что они уже знали о «видениях» Мерлина. Наличие кого-нибудь ещё, кто помогал бы скрывать случающиеся время от времени… особенности поведения Мерлина, по крайней мере, пока они не решили, кто из новых гвардейцев короля может быть допущен к этому знанию, показалось молодому королю очень хорошей идеей.

Мерлин был с этим согласен. Кроме того, спокойная, компетентная свирепость Фейркастера была чрезвычайно обнадёживающей для человека — или ПИКА — ответственного за сохранение короля живым. А возможность иметь рядом кого-нибудь, кто извлекал Кайлеба из неприятностей, с тех пор как ему было девять лет, тоже была не из тех вещей, над чем можно было насмехаться.

— Пейтер, — сказал Мерлин.

— Да, сэр, — пророкотал громадный гвардеец.

— Отправь пажа, чтобы сообщить лейтенанту Астину, что тебе нужен ещё человек. Я думаю, что сержант Винейр должен быть свободен. Затем внимательно следи за Его Величеством, пока не появится Винейр. Не дай ему попасть в неприятности.

— Да, сэр. — Фейркастер коснулся правым кулаком нагрудника своей кирасы в салюте и сурово посмотрел на короля, а Кайлеб покачал головой.

— Всегда так приятно осознавать, как сильно я во власти всего меня окружающего, — заметил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Приятно знать это, Ваше Величество. — Изысканная любезность ответа Мерлина была лишь слегка подпорчена огоньком веселья в его странных, сапфировых глазах. Затем он повернулся к Стейнейру.

— В любое удобное для вас время, Ваше Высокопреосвященство, — промурлыкал он.

«Инкогнито», как сказал Стейнейр совсем не то «инкогнито», что он имел в виду», — подумал Мерлин более чем сердито примерно час спустя. На самом деле Мерлин был более чем немного удивлён тем, насколько Мейкел Стейнейр мог бы остаться инкогнито, когда сосредотачивался на этом. Для жителей столицы архиепископ был, наверное, даже более узнаваемой фигурой, чем сам король Кайлеб. В течение многих лет он появлялся каждую среду в Теллесбергском Соборе, справляя торжественную мессу для столичных прихожан, в качестве епископа их города, и он был ещё более заметен с тех пор, как стал архиепископом всего королевства.

Несмотря на это, и несмотря на его волнистую бороду и чёткие черты лица, он каким-то образом растворился в почти полной анонимности, когда сменил белую с оранжевой отделкой сутану своего высокопоставленного церковного поста на спартанскую, невзрачную коричневую рясу простого брата Орден Бе́дард (на которую он по-прежнему имел право, несмотря на его возвышение в чине) и повернул кольцо своего ранга рубином внутрь ладони, чтобы спрятать камень.

С накинутым капюшоном и согнутой с должным смирением головой, архиепископ полностью пропал из виду.

К сожалению, эта ряса была не из тех сутан, что подменили Сыч и Мерлин. Её обычная ткань не могла оказать какого-то сопротивления лезвиям или пулям, чего было достаточно, чтобы Мерлин чрезвычайно расстроился, хотя он вряд ли мог объяснить Стейнейру, почему так случилось. Разумеется, это сделало его ещё более несчастным.

Не нашёл он и особой радости в размышлении о том, что простого монаха вряд ли бы сопровождал капитан Королевской гвардии, а это означало, что Мерлин был вынужден внести некоторые коррективы в собственную внешность. Он оставил свою броню, свою гвардейскую униформу и свой вакидзаси, и понадеялся, что его катана не выглядит достаточно необычной, чтобы привлечь к себе чрезмерное внимание. Однако, он не был уверен, насколько реалистична была эта надежда, поскольку единственными двумя людьми во всём королевстве — если на то пошло, на всем лице планеты — которые обычно имели при себе катаны, были Его Величество Король Кайлеб и знаменитый (или скандально известный) сейджин Мерлин. Он также немного удивился тому, насколько ему не хватает его чёрно-золотой ливреи, после того, как он носил её практически каждый день в течение большей части двух последних местных лет.

Но самым трудным для него было замаскировать свои глаза. Глаза Мерлина Атравеса были такого же насыщенного сапфирово-синего цвета, как и у Нимуэ Албан, и он до сих пор не встретил ни у одного черисийца глаз, которые хотя бы приблизились к их цвету.

«Как бы я хотел, чтобы эти люди изобрели хотя солнечные очки или что-то подобное», — проворчал он сам себе, когда они пробирались по многолюдным, шумным, всегда невероятно оживлённым улицам столицы. Конечно, если он хотел быть честным, он мог бы что-нибудь сделать с глазами перед тем, как он вообще прибыл в Черис.

Он не мог просто перепрограммировать их цвет, но он мог использовать производственный блок в Пещере Нимуэ, чтобы сделать себя пару красивых карих контактных линз, чтобы скрыть их «естественный» цвет.

«Мне кажется, я не хотел потерять последний след Нимуэ», — признался он самому себе. — «И, честно говоря, я до сих пор этого не хочу… даже если это оказалось занозой в заднице. К тому же, я просто не могу сейчас отказаться от него, потому что весь белый свет знает, что у «Капитана Атравеса» эти «неземные голубые, сейджинские глаза». Скажите ещё, чтобы я выстрелил себе в ногу!»

Его сильное подозрение, что Стейнейр довольно сильно забавлялся его затруднительным положением, тоже не смогло поднять его настроение.

— Как далеко находится этот монастырь, Ваше Высокопреосвященство, если вы не против этого вопроса? — спросил он негромким голосом, и Стейнейр фыркнул.

— Ещё около пятнадцати или двадцати минут, — ответил он.

— Если бы я понял, что мы собираемся путешествовать пешком через половину города, я бы, наверное, настоял на немного большей безопасности, — заметил Мерлин. Ему не совсем удалось сохранить суровость в своём голосе. На самом деле он даже не очень сильно старался, и Стейнейр усмехнулся, а затем покачал головой.

— На самом деле это не так уж и далеко, — успокаивающе сказал он. — Кроме того, нам полезны упражнения.

— Спасибо, что заботитесь обо мне, Ваше Высокопреосвященство, но вообще-то у меня и так достаточно много упражнений.

Стейнейр снова усмехнулся, и Мерлин улыбнулся почти против своей воли.

По крайней мере, неизменные полуденные ливни, обрушившиеся на столицу ранее, продолжили свой дальше, не задерживаясь. Однако, воздух после дождя был влажным, хотя тот факт, что технически уже была осень, похоже, не произвёл особого впечатления на температуру. Согласно встроенным температурным датчикам Мерлина, она колебалась примерно на тридцати двух градусах по шкале Цельсия, которую больше не использовал никто во всей галактике.

К счастью, ни жара, ни влажность ничего особо не значили для ПИКА, а Стейнейр вырос прямо здесь, в Теллесберге. Погода ничуть его не беспокоила, и, если он и нуждался в каких-либо упражнениях, это, определённо, никак не отражалось на быстром темпе, который он задал с тех пор, как они покинули дворец.

— О! Вот мы и пришли, — сказал он через несколько минут, и свернул в переулок.

Мерлин с любопытством огляделся. Несмотря на поджог, который низвёл Королевский Колледж до кучи золы и обугленного кирпича, Теллесберг был более законопослушным и процветающим городом, чем многие другие. Несмотря на это, у него были свои… менее зажиточные пригороды, и этот едва ли был лучшей частью города. Здания вокруг них имели вид запущенных торговых лавок и складов, чьи клиенты имели не слишком пухлые кошельки, доносившиеся запахи навевали предположения, что местным канализационным трубам не помешало бы небольшое обслуживание, они прошли мимо по крайней мере двух пожарных цистерн, которые были заполнены не более чем наполовину, а жёсткие и целеустремлённые взгляды одного или двух бездельников, мимо которых они прошли несколько кварталов назад, убедили Мерлина, что Стейнейр поступил мудро, удостоверившись, что у него есть адекватный телохранитель, даже если никто из них вообще не распознал в нём того, кем он был на самом деле.

Они продолжали свой путь ещё примерно пять минут, в течение которых лавок становилось всё меньше и меньше, а запущенные склады и перенаселённые многоквартирные дома становились всё более и более многочисленными. И вот, наконец, Стейнейр повернул на последнюю дорожку, ведущую к тяжёлой деревянной двери, установленной прямо в явно потрёпанной и просто выглядевшей стене.

Как и любой другой крупный город Сэйфхолда, Теллесберг был щедро застроен церквями и соборами.

Мужские и женские монастыри также были весьма распространённым явлением, хотя, как правило, большинство из них находились за пределами городской застройки, где они могли для самообеспечения заниматься сельским хозяйством. Но конкретно этот монастырь не соответствовал этому описанию. Он выглядел так, словно был здесь с момента основания Теллесберга, и склады с такой силой сжали его с обеих сторон, что у него похоже не могло быть места ни для чего большего, чем очень скромный огород.

Стейнейр постучал, а затем он и Мерлин терпеливо ждали, пока в прочной деревянной двери не открылась задвижка маленького окошка, и оттуда наружу не выглянул монах. К удивлению Мерлина, обычная коричневая ряса монах несла на себе белую лошадь Ордена Траскотт, а не масляную лампу Ордена Бе́дард. Почему-то у Мерлина сложилось впечатление, что монастырь, в который они направлялись, принадлежал ордену Стейнейра.

Глаза привратника засветились явным узнаванием, когда он увидел Стейнейра, и прочная, покрытая царапинами створка быстро открылась. Мерлин ожидал, что он громко заскрипит, учитывая общий обшарпанный вид монастырской стены, но вместо этого она отошла в тишине хорошо смазанных и содержащихся в порядке петель.

— Добро пожаловать в монастырь Сен-Жерно, сейджин Мерлин, — сказал Стейнейр, когда они прошли через дверной проём, и дверь за ними закрылась. В голосе архиепископа была какая-то любопытная нотка, словно эти слова почему-то означали больше, чем они озвучили. Внутренние антенны Мерлина дрогнули, но он ничего не сказал, только кивнул и последовал за Стейнейром и привратником через монастырский двор.

Пространство внутри внешней стены оказалось больше, чем Мерлин оценил бы извне. Оно было значительно глубже, и оно не было мощёной площадью или утоптанной землёй, чего он мог бы ожидать из-за общей ветхости окружающего пригорода. Вместо этого он оказался в окружении зелени, многовековых покрытых лишайником стен, а также плавной, водопадно-музыкальной магии декоративных рыбных прудиков. Виверны и земные певчие птицы сидели в ветвях карликовых плодовых деревьев, которые, казалось, были почти столь же древними, как и сам монастырь, и их мягкие свистки и чириканье создавали успокаивающий контраст с городскими шумами за стеной.

Он и Стейнейр последовали за своим проводником в здание капитула[8] и вниз по ряду белёных коридоров. Кирпичные полы были выглажены и вытоптаны веками проходящих по ним ног, а стены были комбинацией из камня и кирпичей, причём переход между строительными материалами указывал на то, где более поздние дополнения соединялись с первоначальной постройкой. Они также были довольно толстыми, и в них было прохладно и тихо.

Их провожатый остановился, наконец, перед очередной дверью. Он посмотрел через плечо на Стейнейра, а затем мягко стукнул один раз.

— Войдите, — раздался голос с другой стороны, и монах, открыв дверь, отошёл в сторону.

— Спасибо, брат, — пробормотал Стейнейр, затем шагнул мимо него с лёгким кивком головы в сторону Мерлина, который означал «следуй за мной».

Они оказались в том, что явно было кабинетом, хотя при первом взгляде их можно было бы простить за то, что они подумали, что это на самом деле библиотека. Или, возможно, очень большой чулан. Немного затхлый запах бумаги и чернил наполнял воздух, книжные шкафы настолько заполнили то, что могло бы при иных обстоятельствах быть высокой, просторной залой, что могли вызвать клаустрофобию, а стол под единственным потолочным окном стоял в окружённом шкафами месте, похожем на полянку, вырубленную посреди возвышающегося тропического леса, которое выглядело слишком маленьким для него и двух кресел, стоящих перед ним.

Судя по кучам книг и бумаг, сложенных стопками на полу, Мерлин предположил, что кресла обычно служили удобными местами для хранения справочников и документов. Почему-то он не думал, что они были «невзначай» освобождены от своего бремени перед столь неожиданным прибытием его и архиепископа.

— Сейджин Мерлин, — сказал Стейнейр, — позвольте мне представить вам отца Жона Биркита, аббата монастыря Сен-Жерно.

— Отче, — ответил Мерлин с лёгким поклоном. Биркит был пожилым человеком, по меньшей мере явно на несколько лет старше Стейнейра, который сам был совсем не ребёнком. В молодости он, вероятно, был ростом где-то между Стейнейром и Мерлином, что делало бы его настоящим гигантом по меркам Черис, хотя прошедшие годы и изогнутый позвоночник изменили это, и он выглядел почти болезненно хрупким. На был одет в зелёную сутану архисвященника, а не в коричневое облачение, которое носил привратник. И как заметил Мерлин, со слегка сузившимися глазами, что его ряса несла перо для письма ордена Чихиро, а не лошадь Траскотт или лампу Бе́дард.

— Сейджин, — ответил аббат. Его голос прозвучал так, словно когда-то он был гораздо более сильным — тогда же, когда он был таким — но его глаза были ясными и острыми. Ещё они были, по крайней мере, столь же напряжёнными, как и у Мерлина, а в их карей глубине мерцал любопытный нетерпеливый огонёк. Он жестом указал на стулья перед своим столом. — Прошу вас обоих, пожалуйста, садитесь, — пригласил он.

Мерлин подождал, пока Стейнейр не усядется в одном из кресел, прежде чем усаживаться самому. Затем он сел, положив свою катану в ножнах прямо на край стола Биркита и надеясь, что он выглядит более расслабленным, чем он на самом деле себя чувствовал. Ему были не нужны датчики ПИКА, чтобы почувствовать странное, почти преждевременное напряжение, которое витало вокруг него.

Это напряжение растянулось в тишину на нескольких секунд, прежде чем Стейнейр нарушил её.

— Во-первых, — сказал архиепископ, — позвольте мне извиниться, Мерлин. Я вполне резонно уверен, что вы уже сделали вывод, что я был виновен в определённом… введении вас в заблуждение, так скажем, когда «пригласил вас» сопровождать меня сегодня днём.

— Кое-какие слабые подозрения насчёт этого приходили мне в голову, Ваше Высокопреосвященство, — признался Мерлин, и Стейнейр усмехнулся.

— Я не удивлён, — сказал он. — С другой стороны, есть некоторые вещи, которые проще было бы объяснить здесь, в Сен-Жерно, чем во Дворце. Вещи, которые, я уверен, — его взгляд внезапно воткнулся в Мерлина, — стянут для вас некоторым сюрпризом.

— Почему-то я нисколько не сомневаюсь в этом, — сухо сказал Мерлин.

— То, что я сказал Кайлебу, было правдой, — сказал ему Стейнейр. — Жон, — кивнул он в сторону Биркита, — на самом деле, мой очень старый друг. И, увы, его здоровье не очень хорошо. Однако, я совершенно уверен, что соборование[9] сегодня ему не понадобится.

— Я рад слышать это, Ваше Высокопреосвященство.

— Как и я, — согласился Биркит, тоже улыбнувшись.

— Ну да. — «А Стейнейр и в самом деле может выглядеть немного смущённым», — подумал Мерлин, — «как бы это не казалось маловероятным. Если это и так, надолго это его не замедлит».

— В любом случае, — продолжил архиепископ, — моя реальная цель, разумеется, заключалась в том, чтобы привести вас сюда.

— И в чём именно заключалась причина, по которой вы позвали меня сюда, Ваше Высокопреосвященство? — вежливо осведомился Мерлин.

— Это, вероятно, потребует небольшого объяснения. — Стейнейр откинулся на спинку кресла, скрещивая ноги, и пристально поглядев на Мерлина.

— В действительности, монастырь Сен-Жерно довольно древний, — сказал он. — На самом деле, есть предание, которое гласит — и я верю, что это предание верно, в данном случае, по нескольким причинам — что монастырь стоит на месте самой старой церкви в Теллесберге. Оно восходит буквально к самым первым годам после Сотворения. Более того, есть некоторые признаки того, что первоначальная церковь была построена в День самого Сотворения.

Мерлин кивнул и напомнил себе, что в отличие от любых зародившихся на Земле религий, с которыми он был знаком, Церковь Господа Ожидающего поистине могла назначить точный день, час и минуту для момента Сотворения. Дата и время были убедительно обоснованы не просто самим Священным Писанием, но и «Свидетельствами», полученными из первых рук воспоминаниями восьми миллионов грамотных Адамов и Ев, которые испытали это. Конечно, ни один человек из тех, кто оставил эти рукописные дневники, письма и отчёты, не вспомнил, что они добровольно вызвались быть колонистам только для того, чтобы им полностью стёрли их память и перепрограммировали верить, что командный состав колонии был архангелами.

— Сен-Жерно не очень известен за пределами Черис, — продолжил Стейнейр. — Это небольшой монастырь, а Братство Жерно никогда не было особенно многочисленным по сравнению с какими-либо из основных орденов. Конечно, существует немало небольших монастырей и конвентов, и они имеют тенденцию появляться и исчезать. Большинство из них прорастают из жизни и примера какого-нибудь особенно благочестивого и набожного духовного лидера, который привлекает к себе единомышленников в течение своей жизни. Мать-Церковь всегда разрешала такие небольшие религиозные общины, и большинство из них, честно говоря, редко существуют дольше, чем одно или два поколения после смерти их основателей. Как правило, они спонсируются и поддерживаются одним из основных орденов, и когда они исчезают, их запасы и усадьбы — если они есть — переходят в собственность спонсировавшего их ордена.

— Однако, Сен-Жерно… уникален в нескольких отношениях. Во-первых, его устав был определён прямо здесь, в Теллесберге, а не в Зионе, под властью первого епископа Теллесберга, даже раньше, чем к нам был назначен любой архиепископ. Во-вторых, он никогда не поддерживался — или не ограничивалось членством — людей одного ордена. Братия привлекается практически из каждого ордена Матери-Церкви. Монастырь — это место духовного уединения и обновления, открытое для всех, и их братья приносят с собой широкое разнообразие точек зрения.

Архиепископ сделал паузу, и Мерлин задумчиво поджал губы. То, что описывал Стейнейр, сильно отличалось от подавляющего большинства монашеских общин, которые Мерлин изучал после пробуждения в Пещере Нимуэ. Большинство сэйфхолдийских мужских и женских монастырей были, без всякого сомнения, собственностью того или иного великого ордена, и эти ордена были ревностны в вопросе защиты своей собственности. Как только человек покидал пределы Храмовых земель, конкуренция между орденами редко становилась такой же жестокой, как в окрестностях Храма и города Зиона. Но она всегда существовала, и их монастыри, конвенты, усадьбы и поместья представляли больше, чем просто фишки в соревновании. Эти структуры были сухожилиями и богатством, которые делали это соревнование возможным.

Что и говорить, Сен-Жерно совсем не произвёл на Мерлина впечатления одной из великих монашеских общин. Несмотря на свой очевидный возраст и с любовью усаженный зелёными насаждениями парк, он, как сказал Стейнейр, был относительно небольшим монастырём. Было маловероятно, что он был источником большого дохода, что вполне могло бы объяснить, как он избегал внимания великих орденов, так и более широкое и всеобъемлющее разнообразие его членов.

Так или иначе, Мерлин очень сомневался, что объяснение было настолько простым.

— Сам я пришёл сюда в Сен-Жерно, когда был очень молодым человеком, — сказал Стейнейр. — В то время я не был уверен, было ли у меня действительно призвание свыше, и Братство помогло мне разобраться с моими сомнениями. Они были для меня большим утешением, когда мой дух так нуждался в этом утешении, и, как и многие другие, я стал одним из них. В действительности, хотя население самого монастыря в каждый конкретный момент обычно невелико, очень многие из братьев, как и я, поддерживают наше членство даже после того, как мы официально перешли в тот или иной из великих орденов. Мы остаёмся семьёй, можно сказать, что означает, что у нас гораздо больше членов, чем можно было бы решить по размеру самого монастыря, и большинство из нас время от времени возвращаются в монастырь для того, чтобы отдохнуть душой и почерпнуть силы в поддержке наших собратьев.

— Так же достаточно интересно, — взгляд архиепископа воткнулся в Мерлина ещё раз, — что исповедники шести из последних восьми королей Черис тоже были братьями Сен-Жерно.

Если бы Мерлин всё ещё был существом из плоти и крови, он бы глубоко вздохнул от удивления и домыслов. Но он, конечно, таким не был, и поэтому он просто склонил голову в сторону.

— Это выглядит как удивительное… совпадение, Ваше Высокопреосвященство, — заметил он.

— Да, выглядит, не правда ли? — Стейнейр улыбнулся ему, а затем взглянул на настоятеля. — Я же говорил тебе, что он сметливый, Жон?

— Да, говорил, — согласился Биркит и улыбнулся несколько шире, чем его духовный начальник. — На самом деле, он скорее напоминает мне другого молодого человека, которого я когда-то знал, хотя он кажется несколько менее… бунтарским.

— Действительно? И кто бы это мог быть?

— Напрашиваться на комплименты — это самая неподобающая черта у архиепископа, — безмятежно ответил Биркит, но его острые карие глаза ни разу не перевели взгляд с лица Мерлина. Теперь он полностью повернулся к нему лицом.

— Сейджин Мерлин, Мейкел, в своей немного косноязычной манере, клонит к тому, что Братство Сен-Жерно, как я уверен, вы уже догадались, подготовило так много духовников для такого большого количества монархов не по чистой случайности.

— Я уверен, что нет. Вопрос, на мой взгляд, отче, звучит, почему именно они это сделали, как, и почему вы и архиепископ решили, что мне нужно знать об этом.

— Вопрос? — спросил Биркит. — По моему мнению, это как минимум три вопроса, сейджин. — Он усмехнулся. — Ну, неважно. Я сначала отвечу на последний, если вы не возражаете.

— Я совсем не против, — сказал Мерлин, хотя, честно говоря, он не был абсолютно уверен, что это правда.

— Причина, по которой Мейкел решил привезти вас сюда, чтобы встретиться со мной сегодня, сейджин, имеет отношение к письму, которое он получил от короля Хааральда. Оно было написано незадолго до смерти короля, и касалось главным образом его основной стратегии по сохранению флота герцога Чёрной Воды в игре до тех пор, пока Кайлеб — и вы, конечно — не сможет вернуться с Рифа Армагеддона, чтобы разобраться с ним. Фактически, — если глаза Стейнейра буравили Мерлина, как свёрла, то глаза Биркита были лазерами, режущими алмаз, — оно имело отношение к тому, как он узнал, как долго он должен был держать Чёрную Воду занятым.

Мерлин обнаружил, что сидит очень, очень тихо. Он никогда в точности не объяснял ни Кайлебу, ни Хааральду, как он физически смог совершить путешествие в четыре тысячи миль менее чем за два часа, чтобы передать Хааральду предупреждение о новой стратегии Чёрной Воды. Его поразило и чрезвычайно успокоило, мягко говоря, то, насколько спокойно Хааральд воспринял его «чудесное» появление на кормовом балконе королевского флагмана посреди ночи, но, честно говоря, он был так сосредоточен на непосредственной угрозе, что на самом деле не пытался разобраться, почему король внешне почти не выказал испуга.

И он даже на секунду не мог предположить, что Харальд мог бы рассказать об этом кому-то ещё, даже своему духовнику.

В тихом кабинете-библиотеке затянулось молчание. Странным образом, оно была почти таким, словно это Стейнейр и Биркит были ПИКА, сидящие молча, ожидающие с абсолютным терпением, в то время как Мерлин пытался понять последствия того, что Биркит только что сказал… и придумать какой-то способ ответить.

— Отче, — наконец сказал он, — Ваше Высокопреосвященство, я не знаю точно, что мог написать вам король Хааральд. Я могу только предположить, однако, что, что бы это ни было, это не обличало меня как какого-то демона.

— Едва ли, Мерлин. — Голос Стейнейра был нежным, почти утешающим, и, как Мерлин увидел, он улыбнулся, словно от приятных воспоминаний. — Вообще-то, он был взволнован. Внутри него всегда оставалось немного от маленького мальчика, этакое ожидание чуда. О, — архиепископ махнул рукой, — он не исключал полностью вероятности того, что совершил ошибку доверяя вам. Что вы действительно можете обернуться «демоном». В конце концов, мы говорим здесь о вопросах веры, где разум — всего лишь одна из опор, и иногда — не самая устойчивая. Тем не менее, Мерлин, наступает время, когда любой ребёнок Божий должен собрать в своих руках всё, чем он является, всё, на что он может надеяться, и принять решение. После всех мыслей, всех молитв, всех медитаций, этот момент, когда нужно принять решение, приходит ко всем нам. Некоторые никогда не находят в себе мужества встретить его. Они отводят взгляд, пытаются игнорировать его или просто притворяются, что он никогда не приходил к ним. Другие отворачиваются, ищут убежище в том, чему их научили другие, в том, что другие приказали им думать и верить, вместо того чтобы самостоятельно делать выбор и принимать испытания. Но Хааральд никогда не был трусом. Когда этот момент настал, он узнал его, и он встретил его, и он решил довериться вам. Он написал мне об этом решении и сказал, — Глаза Стейнейра слегка расфокусировались, словно он читал по памяти, — «В конце концов, он, возможно, демон, Мейкел. Я так не думаю, но, как мы все знаем, в своей жизни я несколько раз ошибался. На самом деле, довольно много раз. Но так или иначе, время наконец пришло. Я не подведу доверие, которое Бог оказал всем нам, отказываясь от выбора. И поэтому, я отдал свою собственную жизнь, жизнь моего сына, жизни других моих детей, моих людей и твоих — и всех душ, которые сопровождают их — в его руки. Если я ошибся, сделав это, тогда я обязательно заплачу ужасную цену после этой жизни. Но я не ошибаюсь. И если это случится, что Бог решит, что я никогда не вернусь домой, знай это. Я принимаю Его решение и передаю тебе и моему сыну выполнение задачи, которую я так давно согласился выполнить».

Архиепископ снова замолчал. Мерлин почувствовал, как слова умершего короля эхом отражаются в нём. Как будто он и Хааральд снова стояли вместе на том кормовом балконе, и его глаза ПИКА щипало, словно они искренне подражали автономным реакциям своих оригинальных человеческих моделей.

— Какой задачи, Ваше Высокопреосвященство? — тихо спросил он.

— Задачи учить народ его, и всех на Сэйфхолде, правде, — сказал Стейнейр. — Правде о Боге, о Церкви, о нашем мире и о всей работе Божьих рук. Правде о том, что Церковь потратила так много веков, систематически сдерживая и подавляя сущее.

— Правде? — Мерлин уставился на архиепископа. Даже сейчас, даже услышав слова Хааральда, донёсшиеся буквально из-за могильной черты, он никогда не ожидал услышать что-либо подобное, и его мысли неслись вскачь, как у человека, танцующего на льду и одновременно пытающегося сохранить равновесие. — Какой правде?

— Вот этой, — тихо сказал Биркит. — Она начинается с: «Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определёнными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся…»[10]

Прозвучали златогласые горны, и пятьсот человек в тёмно-синих солдатских куртках и голубых бриджах Королевских Черисийских морских пехотинцев отреагировали почти мгновенно. Компактная колонна батальона плавно разделилась на пять составляющих её рот, каждая из которых быстро отделилась от первоначальной колонны, а затем развернулась и аккуратно выстроилась в три ряда.

Сержанты с лужёнными глотками проорали приказы, ружейные ремни слетели с плеч, открылись патронные подсумки, а на солнце вспыхнули шомпола. Не прошло и пяти минут после первого сигнала горна, как ранний полдень разразился пламенем и дымом, когда батальон выпустил свой первый залп по мишеням, установленным в ста пятидесяти ярдах от его позиции. Второй залп проревел пятнадцатью секундами спустя, а третий через пятнадцать секунд после второго.

Ни один нечерисийский мушкетёр во всём мире не смог бы даже отдалённо приблизиться к такой скорострельности.

Мушкет с фитильным замком был необычайно хорош, чтобы делать один выстрел в минуту, что было гораздо меньше, чем четыре выстрела в минуту, на которые были способны морские пехотинцы.

Да и эти выстрелы не были сделаны настолько быстро, насколько только могли морпехи. Это был контролируемый, прицельный залповый огонь, а не максимальная скорость стрельбы.

В общей сложности шесть залпов протрещали как гром за чуть больше чем семьдесят пять секунд, и ряд мишеней буквально разлетелся под воздействием трёх тысяч полудюймовых ружейных пуль. Очень немногие из этих пуль промахнулись, и это было ещё одним аспектом, в котором все остальные мушкетёры в мире не могли тягаться с черисийскими.

Пока батальон строился и выполнял свои залпы, четыре артиллерийских орудия, которые катились следом за ним на недавно спроектированных двухколёсных лафетах и орудийных передках, подошли к линии огня, намеченной графом Острова Замка́, который стоял вместе с бригадиром Клариком на вершине холма, где он устроил свой наблюдательный пункт. Шестиногих драконов, из тех, что водились в холмах и были запряжены в передки, явно не особо волновали звуки массированного ружейного огня, к тому же они уже более или менее привыкли к нему. Как бы им это ни нравилось, большие звери — они были меньше, чем их сородичи из джунглей, или даже плотоядные великие драконы, но они всё равно были размером со слона Старой Земли — были удивительно спокойны, поскольку их погонщики развернули их мордами туда, откуда они пришли пока орудийные расчёты снимали пушки с передков.

Орудия были новыми двенадцатифунтовыми полевыми пушками, а не намного более тяжёлой осадной артиллерией, демонстрацию которой граф видел несколько пятидневок назад. Он пока ещё не видел двенадцатифунтовок в действии, и, наклонившись, чтобы потрепать мягкие уши массивного чёрно-рыжего ротвейлера, настороженно сидящего рядом с ним, он с живым интересом наблюдал, как рота морской пехоты находящаяся в центре огневого рубежа, быстрым шагом расходится в стороны. Строй плавно развернулся, и орудия были выкачены на позицию.

Артиллеристы заряжали не ядра — они заряжали картечные заряды, и Остров Замка́ вздрогнул от того, что, как он знал, приближалось. На самом деле он ещё не видел применения «картечи», но ему это описывали. Вместо девяти-двенадцати маленьких поражающих элементов, которые обычно использовались для выстрела картечью в военно-морской службе, картечные заряды представляли собой цилиндры с тонкими стенками, в каждый из которых был упаковано двадцать семь полуторадюймовых дробинок. Трубки были спроектированы так, чтобы разрываться на части при стрельбе, освобождая их засыпку из дробинок и превращая пушки в самые большие в мире дробовики. Но, кроме этого, было ещё то, что сэр Альфрид Хиндрик, барон Подводной Горы, назвал «унитарными зарядами». Пороховой заряд уже был прикреплён к трубке картечного заряда, и весь выстрел можно было запихнуть в ствол до упора одним толчком.

С помощью новых боеприпасов, разработанных бароном Подводной Горы («Конечно, с небольшой помощью сейджина Мерлина», — напомнил себе Остров Замка́), артиллеристы могли перезаряжаться и стрелять с невероятной скоростью.

Более того, используя унитарные заряды, они могли перезаряжаться так же быстро, как и стрелки морской пехоты, которые уже уничтожили ожидающие их цели. Остров Замка́ знал, что никто там внизу не двигался так быстро, как они могли бы.

Это было тренировочное упражнение — и демонстрация — а не настоящий бой. Это означало, что офицеры и унтер-офицеры, ответственные за него, не собирались понукать своих людей достаточно сильно, чтобы это могло привести к ненужным жертвам и травмам.

И это также означало, что демонстрируемая скорострельность была «всего лишь» в четыре или пять раз выше скорострельности, с которой мог справиться любой другой.

Он увидел, что пушки уже зарядили. Командиры орудий присели за ними, всматриваясь в простые, но эффективные прицелы, разработанные Подводной Горой, и подавали руками сигналы своим орудийным расчётам до тех пор, пока стволы не были тщательно наведены. Затем они махнули остальным артиллеристам отойти назад, на безопасное расстояние от орудий, пока они натягивали спусковые шнуры. Бросив последний взгляд вокруг, чтобы убедиться, что всё и все в порядке, левые руки поднялись в знак готовности, а затем командир батареи рявкнул свой приказ, и артиллерия громыхнула ошеломляющим, жёстким, сотрясающим голосом, который затмил звуки ружейной стрельбы.

Каждое из орудий извергло свой смертоносный картечный заряд в виде облака, расширяющегося по направлению выстрела. Остров Замка́ мог видеть всплески грязи, поднимающейся там, где эллипсы рассеивания обозначали «напрасную потерю» части своего выстрела близко к целям.

Тем не менее, это не имело значения. Там, где винтовочные пули разорвали мишени из дерева и холста в клочья, картечный заряд их просто сплющил. — «Ну, это было не совсем точно подмечено», — решил Остров Замка́, поднимая свою подзорную трубу и вглядываясь в неё. Мишени не были сплющены — их просто развалило на мелкие кусочки.

Снова зазвучали горны, и артиллеристы отступили от своих пушек. Стрелки упёрли приклады своих ружей в землю, и раздались свистки, сигнализирующие об окончании учебных стрельб.

— Это, — сказал Остров Замка́, поворачиваясь к стоящему рядом с ним офицеру морской пехоты, — было… впечатляюще. Очень впечатляюще, бригадир.

— Спасибо, милорд, — ответил бригадир Кинт Кларик. — Люди упорно работали. И причём не только потому, что мы их заставляем. Им не терпится показать кому-нибудь ещё, что они могут делать.

Остров Замка́ кивнул. У него не было никаких сомнений, кому «ещё» люди Кларика хотели бы продемонстрировать своё мастерство. Или, скорее, на ком.

— Скоро, бригадир. Скоро, — пообещал верховный адмирал. — Вы знаете лучше многих, как выглядит расписание.

— Да, милорд. — Кларик, возможно, мог выглядеть немного смущённым, но Остров Замка́ не был готов поставить на это деньги. И, по правде говоря, никто не имел большего права быть нетерпеливым, чем бригадир Кларик. В конце концов, именно он написал учебное пособие по новой пехотной тактике Королевских Черисийский морских пехотинцев. И он также был главным помощником Подводной Горы в разработке первой в мире настоящей тактики полевой артиллерии и её интеграции с пехотой. Тогда он был ещё только простым майором, а не бригадиром; в то время вообще не было никаких черисийских бригадиров. На самом деле, нигде не было никаких бригадиров. Этому званию было меньше шести месяцев, с тех пор как его предположил сейджин Мерлин, когда увеличение сил морской пехоты стало набирать обороты.

Лейтенант Лайн, бывший заместителем Кларика в то время, когда он разрабатывал базовую тактику для новых, гораздо более дальнобойных и точных ружей, теперь сам был майором и отвечал за действующую программу тренировок здесь, на острове Хелен.

«И», — подумал Остров Замка́, бросая взгляд на бойцов второго батальона Кларика, которые плавно перестроились обратно в походную колонну, — «Лайн справлялся со своими обязанностями так же хорошо, как и Кларик».

— На самом деле, верховный адмирал, — раздался ещё один голос, — я думаю, что нам, вероятно, понадобится рассмотреть вопрос о переносе наших упражнений по боевой подготовке. Или, возможно, просто об их расширении в другие места.

Остров Замка́ повернулся к невысокому, казавшемуся почти пухлым офицеру, стоящему с другой стороны. Барон Подводной Горы потерял первые два пальца на левой руке из-за случайного взрыва много лет назад, но неудача ни на секунду не ослабила его страсть к громким взрывам. Также это не повлияло на его острый, проницательный ум. Некоторые люди были бы одурачены относительно неприметной внешностью Подводной Горы, но Остров Замка́ точно знал, на что способен мозг за этим… невыразительным фасадом. И как он ценен.

Хотя Подводная Гора был повышен в звании от капитана до коммодора, Остров Замка́ всё ещё чувствовал смутную вину. По справедливости, Подводная Гора уже должен был иметь свой собственный адмиральский командный вымпел, учитывая всё, что он сделал для Черис. И у него был бы этот вымпел… если бы не одна незначительная проблема. Несмотря на его неоспоримый блеск, несмотря на тот факт, что именно его мозг разработал основы новой военно-морской тактики, и, с квалифицированной помощью бригадира Кларика, новой тактики для пехоты и артиллерии, Подводная Гора не был в море на командной должности почти двадцать лет. Он был бы безнадёжно не на своём месте, на самом деле командуя флотом или даже эскадрой. Кроме того, он был очень ценен Острову Замка́ именно там, где он был, чтобы даже рассмотреть возможность того, что он попадёт под вражеский огонь.

К счастью, Подводная Гора — который заявлял, что может заболеть морской болезнью, принимая ванну — оказался вполне доволен. Он получил для игр удивительные новые игрушки, особенно в последние пару лет, и он был слишком занят, напрягая свой мозг, чтобы беспокоиться о том, был ли на его рукаве один вышитый кракен коммодора или два золотых кракена адмирала.

— Я так понимаю, что вы думаете о расширении, потому что у нас на Хелен не хватает места, — сказал верховный адмирал, и Подводная Гора кивнул. — Да, сэр. Реальная проблема в том, что у нас здесь, на Хелен, не так много плоской поверхности. В некотором смысле, это хорошо. Как мне тут указал бригадир несколько месяцев назад, мы не можем рассчитывать на хорошую, плоскую, простирающуюся местность там, где нам действительно нужно будет вести бой, поэтому нам не повредит немного понять, как сражаться в условиях стеснённого пространства. И аспект секретности здесь очень хороший. Никто не увидит ничего, что мы не хотели, чтобы они увидели. Но правда заключается в том, что для более крупных формирований трудно найти место, где они могут упражняться в тактических перестроениях. Слишком большая часть этого острова расположена вертикально, сэр.

— Это, поверьте мне, является вопросом, о котором я хорошо — кто-нибудь мог бы сказать, почти болезненно хорошо — осведомлён, — сухо сказал Остров Замка́. — Килхолу, вообще-то, — он с искренней нежностью потрепал массивную голову большой собаки, — на самом деле нравится приходить сюда. Полагаю, у него нет достаточной возможности для упражнений в море.

Барону Подводной Горы удалось не закатить глаза, хотя Остров Замка́ подозревал, что коммодор испытывал дикое искушение сделать именно это. Склонность собаки верховного адмирала безумно носиться вверх и вниз по палубам его флагмана была легендарной. К счастью, Килхол — несмотря на сомнительный юмор, присутствующий в его имени[11] — был настолько же ласковым, насколько он был… энергичным. Немаловажное качество для собаки, которая весила по меньшей мере сто сорок фунтов. Остров Замка́ относил неистовое поведение Килхола на счёт его бабушки-лабрадора; некоторые менее благожелательно настроенные души приписывали это влиянию верховного адмирала. Однако, вне зависимости откуда это взялось, Килхол действительно с нетерпением ждал их поездок в горы. И он был спокойнее и меньше обеспокоен звуками выстрелов, чем большинство людей. Определённо, это беспокоило его гораздо меньше, чем артиллерийских тягловых драконов. — «Что не должно было быть таким уж удивительным», — подумал Остров Замка́, — «учитывая сколько артиллерийских учений он должен был услышать за то время, что мы находились в море».

Однако, как бы Килхол ни относился к этому, чувства верховного адмирала были гораздо более смешанными. Несмотря на то, что он всегда находил демонстрации Подводной Горы захватывающими, он и лошади не стали более близкими друзьями с тех пор, как он впервые отправился в море очень много лет назад. К сожалению, его ягодицы свели повторное знакомство с потёртостями и мозолями от седла, за то время, что он катался вверх и вниз по крутой извилистой дороге от Королевской Гавани к учебному лагерю морской пехоты.

— В словах коммодора есть смысл, милорд, — уважительно добавил Кларик. — Самое большое формирование, с которым мы действительно можем работать здесь — это батальон. Мы сможем втиснуть в доступное пространство парочку, если немного подтолкнём, но мы действительно ограничены в возможностях, когда делаем это. Нет никакого способа, которым мы могли бы поставить оба моих полка в поле как единую силу, учитывая ограниченность здешнего пространства.

Остров Замка́ кивнул. Каждый из новых полков состоял из двух батальонов, а каждая бригада формировалась из двух полков, так что общая численность под командованием Кларика составляла чуть более двадцати двух сотен человек, считая офицеров, санитаров, горнистов и вестовых. Фактическая численность во время активных действий была бы ещё выше, после того как ним были бы добавлены другие прикреплённые специалисты, и потому Кларик и Подводная Гора были правы, говоря о ограничениях пространства. Раньше это никогда не было проблемой, поскольку самым большим подразделением Морской Пехоты до тех пор, пока не появился Мерлин, был один батальон. Однако теперь они не просто обучали подразделения морпехов для кораблей военно-морского флота — они строили самую-что-ни-на-есть армию. Первую настоящую армию в истории Черис.

На данный момент эта армия всё ещё находилась под командованием Острова Замка́, но он не сомневался, что наступит время, вероятно, в не слишком отдалённом будущем, когда Королевскую Армию придётся отделить от традиционных морпехов. В том, что должны были делать наземные войска, были некоторые особенности, которым морских офицеров, таких как он, никогда не обучали.

«Может быть и так», — подумал он с оттенком мрачности. — «Но эта работа пока остаётся моей, так что, полагаю, мне лучше оторвать от земли свою натёртую седлом, укушенную лошадью задницу — образно говоря, конечно — и выяснить, как это сделать правильно».

— Я верю вам, бригадир. Верю вам обоим. И генерал Чермин, и я уже несколько раз думали над этой проблемой. В настоящий момент я всё-таки больше обеспокоен аспектами секретности. Как вы сказали, мы можем держать некоторые вещи здесь, на Хелен, в тайне намного лучше, чем где бы то ни было. Как только мы действительно примем решение отправить солдат в бой, когда «кот выскочит из мешка», как сказал на днях Мерлин — и, нет, я не знаю, откуда он взял это выражение — это не будет такой заботой.

— Мы понимаем, сэр, — сказал Подводная Гора. Затем округлый маленький коммодор внезапно ухмыльнулся. — Конечно, даже в этом случае, у нас останется несколько вещей, в отношении которых мы хотим поддерживать секретность.

— Альфрид, — сурово сказал Остров Замка́, обращая испытующий взгляд на своего подчинённого, — ты опять… что-то замышляешь?

— Ну…

— Ты что-то замышляешь. — Остров Замка́ склонил голову и сложил руки. — Полагаю, тебе лучше продолжить и рассказать мне об этом сейчас. И ещё я должен буду рассказать барону Железного Холма, сколько эта идея будет стоить.

— На самом деле, я не знаю, насколько всё это будет дорого, сэр. — Тон Подводной Горы был почти выпрашивающим, но глаза его блестели.

— Конечно, ты не знаешь. Тебе не нужно говорить с Железным Холмом об таких мелочных вещах, — сурово сказал Остров Замка́. — Поэтому постарайся не выглядеть как мальчик, которого поймали с рукой в банке с печеньем его матери, и просто расскажи мне.

— Да, сэр.

Подводная Гора потёр подбородок изуродованной левой рукой. Остров Замка́ был достаточно хорошо знаком с этим жестом «разобраться в своих мыслях», и терпеливо ждал. Затем коммодор откашлялся.

— Дело в том, сэр, — начал он, — что у меня был… разговор с сейджином Мерлином, когда он и король последний раз наблюдали за учениями.

— Что ещё за разговор? — чуть настороженно спросил Остров Замка́. Как он обнаружил, «разговоры» с Мерлином Атравесом имели отчётливую тенденцию уходить в очень необычных направлениях.

— Ну, мы наблюдали за тренировками некоторых расчётов двенадцатифунтовок, и мне пришло в голову, что с новыми стволами даже двенадцатифунтовки на самом деле не обладают значительным преимуществом в дальности перед пехотой.

— Не обладают? — Остров Замка́ удивлённо моргнул. — Я думал, вы сказали мне, что они обладают максимальной дальностью почти в шестнадцать сотен ярдов!

— Да, сэр, это так — при выстреле ядром, которое является наименее эффективным снарядом против пехоты. Однако дальность выстрела картечного заряда на порядок меньше, чем у ядра. И, сэр, при всём уважении, найти свободное пространство длиной в шестнадцать сотен ярдов при наземном сражении будет более проблематичным, чем в море. В море нам вообще-то не нужно беспокоиться о таких вещах, как хребты, деревья и овраги.

— Понимаю. — Остров Замка́ снова кивнул, на этот раз намного медленнее, потому что вспомнил свою собственную мысль, пришедшую ему на ум всего несколько минут назад. Ещё одна из тех вещей, о которых морские офицеры не знают по личному опыту.

— Это не так плохо, как может предполагать коммодор, милорд, — сказал Кларик. Остров Замка́ посмотрел на него, и бригадир пожал плечами. — О, я не говорю, что это не будет проблемой, милорд. Я просто говорю, что нахождение огневых рубежей длиной в две тысячи ярдов не будет такой уж сложной задачей, если мы сможем эффективно использовать такие вещи, как вершины холмов. Или, пахотные земли и пастбища, хотя фермеры возненавидят нас.

— Конечно же, бригадир прав насчёт этого, — согласился Подводная Гора, — но, даже не учитывая вопрос об особенностях рельефа местности, всё равно остаётся тот факт, что эффективная дальность ружей может совпадать или превышать эффективную дальность картечи или картечных зарядов. Если батарея попадёт под огонь пары сотен ружей, она потеряет своих артиллеристов в кратчайшие сроки.

— Это истинная правда, милорд, — сказал Кларик чуточку более уныло.

— Я так понимаю, это к чему-то ведёт? — мягко спросил Остров Замка́.

— На самом деле, это так, сэр. — Подводная Гора пожал плечами. — Как я уже сказал, Мерлин и Король наблюдали за артиллерийской демонстрацией, и я поднял этот вопрос перед ним. Понимаете, я думал о новых мушкетах. Мне пришло в голову, что, если мы сможем увеличить их дальность и точность нарезая их стволы, то почему нельзя также нарезать стволы пушек?

Брови Острова Замка́ приподнялись. Эта идея вообще никогда не приходила ему в голову. — «Вероятно потому», — подумал он, — «что он всё ещё был слишком впечатлён революционными изменениями, которые уже произошли с корабельными боеприпасами, вместе с которыми он вырос». — Цапфы, упакованные в мешки пороховые заряды, карронады — увеличение смертоносности корабельной артиллерии было огромным. Тем не менее, даже с новыми орудиями, морские сражения, как правило, велись на относительно небольших дистанциях. Возможно, бо́льших, чем были до появления новых орудий, но всё же намного более коротких, чем могла бы допускать теоретическая дальность их артиллерии. Например, одна из новых длинных тридцатифунтовок имела максимальную дальность стрельбы свыше двух миль, но ни один стрелок не собирался стрелять в цель размером с корабль на таком расстоянии с движущейся палубы, независимо от того, насколько теоретически точным могло быть его орудие.

Но земля не двигалась. Так какие же точность и эффективность могут быть возможны для артиллерийского орудия установленного на земле?

— А что сказал сейджин Мерлин в ответ на это ваше удивительное предположение, Альфрид?

— Он сказал, что не видит никакой причины, почему это не может быть возможно. — Подводная Гора на мгновение встретился глазами с Островом Замка́, и они оба слегка улыбнулись. — Он… предположил, однако, что бронза, вероятно, будет не лучшим материалом для нарезных артиллерийских орудий. Как он указал, бронза — это мягкий металл, сэр. Даже если мы для начала сможем найти способ заставить снаряд пойти по нарезам, нарезные канавки бронзовых пушек не протянут слишком долго.

— Нет, это я понять могу.

Остров Замка́ обнаружил, что он тёр свой собственный подбородок жестом, очень похожим на жест Подводной Горы.

— Мастер Хоусмин сказал мне, что он добился неплохого прогресса с железными пушками, — сказал он через мгновение.

— Да, добился, сэр. — Подводная Гора кивнул. — Они тяжелее, но пока ещё есть кое-что из того, что Мерлин называет «проблемами контроля качества», которые не решены полностью. Несмотря на это, я думаю, что мы сможем начать вооружать корабли железными пушками вместо бронзовых в пределах следующих нескольких месяцев или, возможно, даже раньше. Но это ставит перед нами ещё одну проблему. Давление внутри ружейного ствола выше, чем давление внутри ствола гладкоствольного мушкета, потому что пуля герметизирует ствол и захватывает больше силы пороха, взрывающегося позади неё. Это одна из причин, почему ружья имеют большую дальность.

— А если давление внутри нарезного артиллерийского орудия возрастает, а орудие изготавливается из железа, а не из бронзы, мы скорее всего увидим больше взорвавшихся орудий, поскольку железо более хрупкое, чем бронза, — закончил его мысль Остров Замка́.

— Вот этого я и боюсь, сэр, — согласился Подводная Гора. — Я не могу быть уверенным, как много их взорвётся, потому что я не знаю, будет ли канал ствола в нарезном орудии столь же эффективно запечатан, как в нарезном мушкете. Слишком многое зависит от того, как нам, наконец, придумать способ сделать это так, чтобы я даже рискнул сделать предположение по данному вопросу. В настоящий момент я играюсь с несколькими разными идеями. И я уверен, что мы сможем найти решение этой проблемы — если предположить, что она действительно возникнет — в конце концов.

«А это значит, что Мерлин не сказал тебе, что это абсолютно невозможно», — подумал Остров Замка́. — «Интересно, почему он так склонен бросаться загадочными намёками вместо того, чтобы просто рассказывать нам, как это сделать? Я уверен, что у него есть причина. Я просто не уверен, что это причина, о которой я хочу знать».

— О, коммодор определённо играется с «несколькими идеями», милорд, — сказал бригадир Кларик. Подводная Гора бросил на него свирепый взгляд, который был на две трети шутливым и на одну треть серьёзным, и морской пехотинец продолжил. — После того, как Мерлин и король отправились обратно в Теллесберг, мы с коммодором обсуждали оружие вообще, и него внезапно стало это своеобразное выражение. Вы знаете то, что я имею в виду, милорд.

— Когда кто-нибудь собирается пустить ветры? — услужливо подсказал Остров Замка́. Судя по выражению Кларика, эта подсказка, похоже, не помогла так сильно, как можно было бы надеяться.

— Нет, милорд, — сказал бригадир осторожным, почти задыхающимся голосом человека, который очень старался не засмеяться, — не то выражение. Другое выражение.

— О! Вы имеете в виду то, которое всегда напоминает мне о виверне, изучающей курятник.

— Что-то вроде этого, милорд, — согласился Кларик.

— И что, скажите на милость, вдохновило это особое выражение на этот раз?

— На самом деле, милорд, — выражение лица бригадира внезапно стало серьёзным, — это была действительно очень интригующая мысль, когда я спросил его об этом.

— Но я всё ещё над этим работаю, — вставил Подводная Гора предостерегающим тоном.

— Над чем вы всё ещё работаете? — требовательно спросил Остров Замка́ с более чем очевидным намёком на раздражение.

— Ну, сэр, — сказал Подводная Гора, — правда в том, что простое увеличение дальности и точности пушки путём нарезки ствола не сделает выстрел, которым она стреляет, более эффективным против пехоты, чем традиционное ядро. Это могло бы позволить нам стрелять таким же зарядом дальше и намного точнее, если вы понимаете, что я имею в виду. Поэтому я продолжал крутить эту проблему у себя в уме, даже после обсуждения её с Мерлином. Затем, на прошлой пятидневке, бригадир и я смотрели на новую группу морпехов, тренирующихся с ручными гранатами, и до меня дошло, прямо в голове озарило, что я не могу придумать ни одной причины, по которой было бы невозможно стрелять гранатами — только они были бы намного больше, гораздо мощнее, как вы понимаете — из пушки.

Остров Замка́ моргнул. Если идея о нарезной артиллерии и открыла новые перспективы, это было ничто по сравнению с возможностью, которую только что выдвинул Подводная Гора. И даже не потому, что дело касалось уничтожения пехоты на огромных дистанциях. Мысль о том, что «граната» диаметром пять или шесть дюймов могла бы сделать с деревянным корпусом корабля, была… пугающий. Нет, она была не «пугающей». Для любого опытного морского офицера она была бы ужасающей. Раскалённое ядро уже было достаточно опасным. Им, несомненно, было сложно стрелять, и опасно заряжать, так как всегда существовала вероятность того, что оно могло прожечь насквозь смоченный пыж за ним, и вызвать преждевременную детонацию пушечного заряда, с неприятными последствиями для любого, кто оказался досылающим его в ствол в данный момент. Несмотря на это, однако, оно могло быть ужасающе эффективным, потому что раскалённая масса железа весом двадцать пять или тридцать фунтов, похороненная глубоко в сухих костях военного корабля, могла превратить этот корабль в факел. Но если бы Подводная Гора мог стрелять разрывными зарядами — разрывными зарядами, которые, по крайней мере, могли быть надёжно подорваны — это было бы бесконечно хуже. Не только из-за зажигательного воздействия, но и из-за того, что они буквально взорвали бы свою цель и обеспечили бы достаточно материала для поджога.

— Э… вы обсуждали эту конкретную концепцию с сейджином Мерлином? — спросил он через мгновение.

— Нет, ещё нет, сэр. У меня действительно не было возможности.

— Ну так создайте такую возможность, Альфрид. — Остров Замка́ покачал головой. — Я нахожу эту идею более чем немного пугающей, если вы понимаете. Но если это возможно, я хочу знать об этом. Как можно скорее. 

— Могу ли я пополнить твой бокал, Мейкел? — спросил король Кайлеб позднее тем же вечером, всё ещё держа бутылку вина, из которой он только что наполнил бокал себе.

— Да, Ваше Величество. Пожалуйста. — Архиепископ протянул свой бокал и улыбнулся почти озорно. — По крайней мере, одна хорошая вещь вышедшая из Корисанда, — заметил он, глядя на этикетку на бутылке.

— Что-то хорошее может появиться почти в любом месте, — ответил Кайлеб, наполняя бокал. Казалось, он полностью сосредоточен на этой второстепенной задаче, как будто он нашёл, что её обыденность обнадёживает. Или, может быть, отвлекает.

Он закончил, поставил бутылку обратно на стол, и сел в своё кресло.

Официально это был просто частный ужин со своим архиепископом, по просьбе Мейкела. Учитывая, что Серая Гавань находился за пределами королевства, а Стейнейр выполнял вместе него функции первого советника, таких ужинов было уже несколько. На которых, конечно, капитан Атравес всегда был избранным телохранителем короля. Этим вечером этот прецедент оказался очень кстати.

— Хорошо, — тихо сказал он. — У меня как минимум несколько часов, чтобы подумать над тем, что вы двое сказали мне. Я должен признать, что немного… больно обнаружить, что был такой глубокий секрет, которым отец никогда не делился со мной, но я понимаю, почему он не был свободен принять это решение самостоятельно.

— Кайлеб, — голос Стейнейра был таким же тихим, — это никогда не было вопросом доверия или недоверия. Это был только вопрос процедур, которые были установлены четыреста лет назад. Процедур, которые служили Братству Сен-Жерно, — и, я думаю, всему королевству — хорошо.

— Я же сказал, что понимаю, Мейкел. — Кайлеб встретил взгляд архиепископа спокойным, ровным взглядом. — И я думаю, что настоящая причина, по которой это причиняет боль, всё-таки, заключается в том, что у отца никогда не было возможности рассказать мне этот секрет в мой тридцатый день рождения.

— Хотел бы я, чтобы у него была такая возможность, — тихо сказал Мерлин, созерцая свой собственный бокал, наблюдая за омутом рубинового света в его сердце. — Твой отец был одним из лучших людей, которых я когда-либо знал, Кайлеб. На самом деле, он был даже лучшим человеком, чем я когда-либо смог бы понять без небольшого откровения архиепископа.

— Ах, да. Его «откровение». Прекрасное слово для этого, Мерлин. Почти, — Кайлеб перевёл свой спокойный взгляд на Мерлина, — такое же удивительное, как и твоё собственное откровение.

— Ну, — улыбка Мерлин перекосилась, — я сказал тебе, что объясню всё, если когда-нибудь настанет день, когда я смогу это сделать.

— Что, в данном случае, — довольно выразительно сказал Кайлеб, — было больше похоже на тот день, когда тебе пришлось это сделать, не так ли?

— Справедливое замечание. — Мерлин кивнул. — С другой стороны, есть ещё вот что. С архиепископом Мейкелем и дневником Святого Жерно, чтобы поручиться за меня, я подумал, что ты с гораздо меньшей вероятностью решишь, что я сумасшедший. Или что ты ошибся, доверившись мне, в конце концов.

— Это так, — согласился Кайлеб, и скрестил руки на груди. Напряжённость в его взгляде постепенно превратилась во что-то другое, удивление, почти почтение, с частичкой чего-то, что, возможно, всё ещё оставалось следом страха. Или, возможно, опасения.

— Я с трудом могу поверить в это даже сейчас, — медленно сказал он, созерцая Мерлина с головы до пят. — Честно говоря, я не знаю, что меня больше… смущает: тот факт, что ты мёртв, или тот факт, что ты женщина.

— На самом деле, — мягко заметил Стейнейр, — я совсем не уверен, что Мерлин — или Нимуэ — мёртв.

— О, поверьте мне, Ваше Высокопреосвященство, — сказал Мерлин тоном, сочетающим иронию с затяжным, ноющим горем, — Нимуэ Албан мертва. Она мертва уже свыше девятисот ваших лет. Мертва, как все её друзья… и так же мертва, как Земная Федерация.

— Я пытался представить себе то, что вы, должно быть, видели, испытали. — Стейнейр покачал головой. — Я не смог, конечно. Я не думаю, что кто-нибудь смог бы.

— В некотором смысле, это не так уж отличается от того, с чем вы и Кайлеб — и король Хааральд, конечно — столкнулись прямо здесь, в Черис, — заметил Мерлин. — Если мы проиграем, всё, что имеет для вас значение, будет уничтожено. Хотя заметьте, что в этот раз я надеюсь на более счастливый результат.

— Так же, как и все мы, — сухо сказал Стейнейр.

— Ну, конечно, мы надеемся, — сказал Кайлеб, продолжая смотреть на Мерлина ошеломлённо-удивлёнными глазами. — Тем не менее, я должен сказать, Мерлин, что как бы сильно я ни старался, я просто не могу представить тебя как женщину.

— Что хорошо говорит о выбранной мной маскировке, — сказал Мерлин, а затем удивил сам себя, рассмеявшись. — С другой стороны, та первая игра в регби, в которую ты и Арнальд втянули меня, чуть не погубила меня.

— Что? — Кайлеб нахмурил брови. — О чём ты говоришь?

— Кайлеб, — терпеливо сказал Мерлин, — подумай об этом. ПИКА полностью функционален, и я имею в виду полностью функционален. Она может делать всё, что угодно, подражать любой реакции, на которую способно органическое человеческое тело… и я провёл двадцать семь лет — почти тридцать твоих лет — будучи женщиной. Поверь мне. Есть некоторые вещи, которые просто так легко не меняются. Поймав себя на мысли, что я нахожусь в воде, голая, как в день, когда я родилась, и окружённая всеми этими прекрасными, одинаково обнажёнными, мускулистыми, скользкими мужскими телами… я обнаружил, что у мужчин есть физический отклик. Конечно, я всегда осознавал, в некотором интеллектуальном смысле, что это случится, но я никогда не ожидал, что испытаю это, если ты позволишь мне так выразится.

Кайлеб на мгновение уставился на него, а потом начал хохотать. Все началось тихо, но недолго так оставалось, и в этом веселье было что-то глубоко очищающее. Что-то, что прогнало этот сохраняющийся след страха — если это  действительно был он — из его глаз навсегда.

— О, Боже мой! — ему удалось сделать вдох между раскатами хохота. — Вот почему ты тогда остался в воде! Почему ты был так чертовски аккуратен с тем полотенцем!

— Да, это так, — довольно сдержанно согласился Мерлин. — Были и другие приспособительные изменения, но я должен признаться, что это, пожалуй, было самым… интересным.

Стейнейр начал хихикать, когда понял, о чём говорили Мерлин и Кайлеб. Теперь и он покачал головой.

— Мерлин, — сказал он, продолжая улыбаться, — почему-то я не думаю, что мёртвая женщина — или призрак — может обладать чувством юмора.

— Я не совсем уверен в этом, Ваше Высокопреосвященство.

— Тогда позвольте мне сформулировать это так. Что значит быть «живым» для человеческого существа?

— Я подозреваю, что большинство людей могли бы подумать, что дыхание было достаточно важным критерием.

— Возможно, «большинство людей» могли бы, но я не спрашиваю их. Я спрашиваю вас.

— Я действительно не знаю, — признался Мерлин. Он снова посмотрел в свой бокал. — Может быть, это потому, что я волновался об этом так много, пережёвывал эту проблему с одной стороны, а потом с другой так часто, что не могу отступить и подумать об этом с какой-то отрешённостью. Я просто решил, что даже если меня нет — в живых, я имею в виду — я мог бы вести себя так, как если бы я был. Слишком много людей принесли слишком много жертв, чтобы отправить меня сюда, в этот мир, в этот конкретный момент времени, чтобы я сделал что-то ещё.

— И именно поэтому я уверен, что вы живы, Мерлин. Нимуэ Албан, — тихо сказал Стейнейр. — Вы были одним из тех, кто принёс эти жертвы. И вы не сделали ли бы того, что уже сделали здесь, на Сэйфхолде, без некоторого ощущения ответственности перед людьми, которые были мертвы почти тысячу лет. О, эти люди важны для вас, и я понимаю, что для вас не было той тысячи лет прошедшей с тех пор, как они умерли. Но, как однажды сказал вам Хааральд, человек должен оцениваться по его действиям. И несмотря на всё враньё, нагромождённое в Писании, есть в нём также и истины. В том числе и истина о том, что внутренняя природа человека неизбежно сделается известной и раскроется его делами.

— Вы взвалили себе на плечи ношу самобичевания, Мерлин Атравес. Я бы сейчас не наблюдал за вами, не разговаривал с вами, и не учился у вас уже два года, если бы не оценивал поступки мужчины — или женщины — которой вы в действительности являетесь. Вы чувствуете боль, которая является неотъемлемой частью жизни, так же как вы чувствуете радости. Я всегда считал вас глубоко одиноким человеком, и теперь я знаю почему. Но я ни секунды не сомневался, что вы были хорошим человеком, и, несмотря на то, во что верят эти дураки в Зионе, Бог — это бог любви, Мерлин, а не бог дикого наказания и бездумного отвержения. Иногда Его путь может быть трудным, и Он может требовать многого от некоторых из Своих слуг, но, кем бы Он ни был, Он не глуп. Он знает, чего Он просил у таких людей, как вы, на протяжении веков. И понимаете ли вы это или нет, Бог свидетель, вы один из Его людей. У меня нет сомнений, что, когда физическое тело Нимуэ Албан умерло, у Бога была ещё одна задача, ещё одно предназначение, ожидающее её. У Него слишком мало великих душ, чтобы потерять ту, что горела так ярко. И потому, Он позволил этой душе спать до того дня, когда машина,… ПИКА проснулся в пещере здесь, на Сэйфхолде. У вас душа Нимуэ Албан, Мерлин Атравес. Никогда не сомневайтесь в этом. Никогда не подвергайте этого сомнению… или себя.

Мерлин смотрел на архиепископа бесконечные секунды. И, наконец, он однократно кивнул. Он не произнёс ни единого слова. Ему и не нужно было этого делать.

Его собеседники позволили этому молчанию затянуться на некоторое время. Затем Кайлеб откашлялся.

— Что бы это ни стоило, Мерлин, я согласен с Мейкелем. Наверное, оно и к лучшему — нет, оно к лучшему — что ты не пытался объяснить всё это мне на борту «Неустрашимого» перед заливом Даркос. Но это похоже на то, что я сказал тебе в тот день в Королевской Гавани, когда ты убил кракенов. Возможно, ты сможешь скрыть, что ты такое, но ты не можешь скрыть, кто ты такой, что ты чувствуешь. Извини, но ты просто не очень хорош в этом.

— Ну, спасибо, — сухо сказал Мерлин.

— Не стоит благодарности. — Кайлеб улыбнулся ему. — С другой стороны, я думаю, пройдёт довольно много времени, прежде чем мне действительно удастся понять всё это. Это изменит многие мои предположения.

— Я уверен, что это так, — признался Мерлин. — Тем не менее, это на самом деле не изменит большинства ограничений, с которыми мы столкнулись. Всё ещё есть система кинетической бомбардировки, плавающая на орбите. И всё ещё есть те источники энергии под Храмом, которые я не смог идентифицировать. Между нами, я думаю они представляют собой чертовски хороший аргумент в пользу сохранения тайны так, как Братство хранило её в течение последних четырёх столетий. У меня, к примеру, нет никакого желания превращать Черис во второй Риф Армагеддона.

— Согласен. — Кайлеб кивнул. — Но кроме того, что ты сказал, есть огромное количество вещей, которым ты можешь научить нас, показать нам.

— И да и нет. — Мерлин сделал ещё один глоток вина, отставил свой бокал в сторону и наклонился вперёд в своём кресле, положив скрещённые руки на стол.

— Я могу научить тебя, но я не могу просто передать тебе эти знания. По многим причинам, включая сокрытие от Церкви и всевозможных дистанционных датчиков, которые могут передавать информацию тем источникам энергии под Храмом. Но даже если бы я не беспокоился об этом конкретном аспекте, я не могу просто заменить Церковь, как источник всей власти. Люди по всему Сэйфхолду должны научиться делать то, что вы уже делаете здесь, в Черис, Кайлеб. Они должны научиться думать. Отвергать автоматическое принятие догм и ограничений просто потому, что кто-то другой — будь то Церковь Господа Ожидающего или какой-то всезнающий оракул из потерянного прошлого — говорит им, что они должны их принять. Мы должны превратить Сэйфхолд в мир людей, которые хотят понять физическую вселенную вокруг них. Людей, которым нравится заниматься инновациями, думать о новых способах делать что-то самостоятельно. Это одна из причин — во многих отношениях, главная причина — почему я вносил предложения, указывал на возможности, а затем отступал назад и позволял людям, подобным барону Подводной Горы, Эдвирду Хоусмину и Рейяну Мичейлу, выяснять, как их применять.

— И, — он посмотрел Кайлебу прямо в глаза, — одинаково важно, чтобы все на Сэйфхолде, даже враги Черис, делали то же самое. — Кайлеб нахмурился, и Мерлин покачал головой.

— Подумай об этом, Кайлеб. Кто твой настоящий враг? Гектор Корисандийский? Или Инквизиция?

— В данный момент, — сказал Кайлеб после задумчивой паузы, — я более сосредоточен на Гекторе. Надеюсь, ты найдёшь это не слишком трудным для понимания. — Он скупо улыбнулся. — С другой стороны, я понимаю, к чему ты клонишь. Если бы не было Гектора, Клинтан и «Группа Четырёх» нашли бы кого-нибудь ещё, чтобы использовать в качестве своего инструмента.

— Точно. И как ты победишь Церковь? Сможешь ты сделать это с помощью флотов и армий?

— Нет, — медленно сказал Кайлеб.

— Конечно, нет, — просто сказал Мерлин. — Твой истинный враг — это система убеждений, доктрина, образ мышления. Ты не можешь умертвить идеи мечом, и ты не можешь пустить ко дну структуру убеждений бортовым залпом. Ты побеждаешь их, заставляя их меняться, и у Церкви есть только два варианта противостоять вызову, который представляешь ты и Черис. Либо они отказываются меняться, и в этом случае они не могут победить тебя военным путём. Либо они решают, что у них нет другого выбора, кроме как измениться, перенять новое оружие, новые технологии. И как только они это сделают, они обнаружат, что они должны изменить и свою структуру убеждений. И когда это произойдёт, Кайлеб, ты победишь, потому что твой истинный враг совершит самоубийство.

— Тебя послушать, так всё легко, — заметил Кайлеб с вымученной улыбкой.

— Нет, — сказал архиепископ, и король посмотрел на него. — Не «легко», Кайлеб. Только проще.

— Именно. — Мерлин кивнул. — На Старой Земле был военный философ, ещё до того, как кто-то когда-либо мечтал о космических полётах, или подозревал, что нас может ожидать нечто вроде Гбаба. Он сказал, что на войне всё было очень просто… но самое простое оказывалось наиболее сложным[15].

— В самом деле? — Улыбка Кайлеба слегка расслабилась. — Это интересно. Отец не раз говорил мне почти тоже самое. Почерпнул ли он это в одной из книг Святого Жерно?

— Я очень сомневаюсь в этом. Твой отец был одним из самых умных людей, которых я когда-либо встречал, Кайлеб. Я не думаю, что ему нужен был Клаузевиц, чтобы объяснить это.

— Хорошо, — сказал Кайлеб через мгновение. — Полагаю, я могу понять, о чём ты говоришь. Говоря исключительно в качестве короля Черис, я не особенно в восторге от этого, как ты догадываешься, но я понимаю, о чём ты говоришь и почему. С другой стороны, если «внутренний круг» Братства уже знает правду о том, как мы здесь оказались, и почему, можем ли мы хотя бы начать распространять среди них некоторые твои дополнительные знания?

— Среди тех, кто уже знает о дневнике Святого Жерно — да. — Мерлин пожал плечами. — Тот факт, что Инквизиция не сожгла Черис до основания годы назад, является довольно убедительным доказательством того, что они, по крайней мере, знают, как хранить секреты. На самом деле, я склоняюсь к тому, чтобы использовать их для подготовки некоторых дополнительных схронов с книгами и документами, просто на случай, если Церкви повезёт. Я не уверен, что это хорошая идея, заметь, но я считаю, что это, по крайней мере, стоит обдумать.

— Проблема в том, как сохранить хороший уровень безопасности, как только мы выйдем за пределы группы, которую мы уже знаем, ведь каждый человек, которого мы добавляем в твой «внутренний круг», представляет новый риск. Что бы мы ни думали, мы не можем знать, как кто-то будет реагировать на правду, а потребуется всего один человек, который побежал в Инквизицию, чтобы нанести огромный ущерб — вполне возможно смертельный ущерб — всему, что мы все пытаемся достичь.

— Хорошо, это, очевидно, веский аргумент. — Кайлеб склонил голову набок, мягко почёсывая кончик носа, пока он усердно думал. — В то же время, рано или поздно тебе придётся начать рассказывать правду большему количеству людей. Я, безусловно, могу понять причины, по которым следует проявлять осторожность насчёт этого, но в Черис есть некоторые люди, которые, я думаю, могли бы возможно пережить шок лучше, чем ты думаешь. И некоторые из них могли бы быть гораздо более полезными и продуктивными, если бы у них было больше твоих знаний, чтобы работать с ними. Я думаю о таких людях, как Подводная Гора и, возможно, Хоусмин. Или, если на то пошло, доктор Маклин.

Мерлин медленно кивнул, вспоминая свой разговор с Кайлебом в ту ночь, когда сгорел Королевский Колледж.

— Ты прав насчёт этого. И ты — король Черис. Это твоё Королевство, это твои люди, и ты несёшь ответственность за их безопасность и выживание. У меня есть собственная миссия, помимо выживания Черис, но и у тебя тоже есть твоя.

— Может я и король, но я не настолько высокомерен, чтобы полагать, что моё суждение непогрешимо. Если бы это было так, меня бы не били столько раз, когда был мальчиком. — Кайлеб снова хмыкнул, затем стал серьёзным. — К счастью, здесь, в Черис, есть другие люди, которые уже продемонстрировали здравый смысл — не только в том, как хранить секреты, но и о том, когда их раскрывать.

— Вы думаете о Братстве, — сказал Стейнейр.

— Именно об нём я и думаю, Мейкел. У меня есть предложение для вас и Братства… и Мерлина. Я считаю, что пришло время наладить регламентированный процесс, разработанный для активной идентификации и проверки возможных кандидатов для принятия во «внутренний круг». Возможно, всё что нам действительно нужно сделать — это позаимствовать модель Сен-Жерно и определить как внутренний, так и внешний круги. Я не знаю точно. Но я знаю, что должен быть принят какой-то процесс, который позволит мне использовать коллективное суждение Братства о такого рода решениях, так же как я использую суждения Совета и Парламента для других решений. За исключением того, что в этом случае я обязуюсь быть связанным рекомендацией большинства любого «Совета Святого Жерно», какой бы мы не создали.

— Могут быть случаи, когда нет времени спрашивать кого-то ещё, — заметил Мерлин. — Например, у меня не было другого выбора, кроме как показать тебе хотя бы часть правды той ночью, когда я передал твоё сообщение твоему отцу.

— Ни одна система не идеальна, Мерлин. Все, что мы можем сделать, — это лучшее, что мы можем сделать. Помимо этого, мы просто должны доверять Богу.

Мерлин задумчиво посмотрел на юного короля.

— Что? — спросил Кайлеб через мгновение.

— Я просто… доволен, — сказал Мерлин.

— Доволен чем?

— Ну, одна из вещей, которые меня интересуют — и, честно говоря, беспокоят — это то, как эта планета будет реагировать, когда каждый обнаружит, что Церковь Господа Ожидающего была сплошным обманом, основанным на колоссальной лжи.

— Вы обеспокоены, что, обнаружив, что Церковь — это ложь, они могут решить, что Сам Бог тоже является ложью, — тихо сказал Стейнейр.

— Совершенно верно, Ваше Высокопреосвященство. — Мерлин перевёл взгляд на архиепископа. — Хотя это может показаться маловероятным для кого-то, кто вырос в богословской системе, подобном той, которое создал Лангхорн, на Старой Земле было довольно много людей — многие из которых были хорошими, нравственными, сострадательными людьми — которые отвергли существование Бога по целому ряду причин, которые они сочли убедительными. С точки зрения Церкви, это единственный недостаток поощрения свободы совести и мысли, которую вы провозглашаете здесь, в Черис. И во многих отношениях, отрицание самого существования Бога было бы очень логичной реакцией, когда истина наконец-то выйдет наружу. В конце концов, у этих людей — ваших людей — будут самые убедительные доказательства, которые кто-либо может себе представить, что религия может быть использована в качестве самой разрушительной тирании во вселенной.

Это вопрос, который мы рассматривали в Сен-Жерно на протяжении веков. — Лёгкое пожатие плеч Стейнейра было красноречивым. — Честно говоря, некоторые из Братьев были глубоко обеспокоены этим. Но лично у меня нет особого страха на этот счёт, Мерлин.

— В таком случае я завидую глубине вашей веры, Ваше Высокопреосвященство.

— Это не вопрос веры. Это вопрос логики. — Брови Мерлина поднялись, и Стейнейр мягко рассмеялся.

— Конечно, это так! Бог либо существует, либо нет, Мерлин. Если Он существует, во что, как я полагаю, верят все трое из нас, то, в конечном счёте, всё, что способствует установлении истины, будет только демонстрировать Его существование. И даже если это было неправдой, если Он существует, тогда всё, что случится, будет тем, чему Он позволил случиться… даже если, по какой-то причине за пределами моего понимания, Он предпочтёт, чтобы человечество отвратилось от Него, хотя бы на время.

— А что, если Он не существует? — тихо спросил Мерлин.

— Если Он не существует — Он не существует. Но если Его не существует, то всё равно это не имеет значения, не так ли?

Мерлин моргнул, и Стейнейр снова рассмеялся.

— Я совершенно уверен в том, какая из этих двух возможностей применима, Мерлин. Но, как я полагаю, я уже говорил вам, люди должны иметь право отказаться верить, прежде чем они действительно смогут поверить. И если окажется, что я ошибался всю свою жизнь, что я потерял на самом деле? Я сделаю всё возможное, чтобы жить как хороший человек, любя других мужчин и женщин, служа им, как могу, и если Бога нет, то в конце моей жизни я просто закрою глаза и засну. Есть ли действительно что-нибудь ужасное, что-нибудь, что может испугать любого человека, в такой возможности? Не то, чтобы я боялся забвения, Мерлин… это просто то, на что я надеюсь и во что верю гораздо больше.

— Ваше Высокопреосвященство, я не знаю об остальной части Сэйфхолда, но я прихожу к выводу, что вы почти настораживающе здравомыслящи. И вы напомнили мне об одной древней народной поговорке с Земли. Я полагаю, у вас есть её вариант здесь, на Сэйфхолде. «В стране слепых и кривой — король».

—У нас, безусловно, есть это конкретное клише, — согласился Стейнейр. — И, конечно, у нас есть дополнительное следствие.

— «Кривой — король… до тех пор, пока все слепые не решат его убить». — Архиепископ причудливо улыбнулся. — Это довольно интересный взгляд на вещи, не так ли?

— Хорошо, мистер Нетол! Ждите у носовой пушки!

— Так точно, сэр!

Хейрим Нетол махнул, подтверждая услышанное со своего поста на носу шхуны, когда ходкий, гладкопалубный капёр обрушился на свою намеченную добычу. Капитан Эколс Рейнейр, капитан и наполовину владелец «Клинка», стоял у штурвала, внимательно следя своими прищуренным карими глазами за ветром, парусами своего корабля и доларским галеоном, на который он нацелился.

— Положите нас под ветер на четверть румба, — прорычал он, и рулевой кивнул.

— Так точно, кэп, — ответил он, переместив свой хорошо пережёванный комок жевательных листьев на другую сторону рта, и Рейнейр усмехнулся. Было сложно представить что-то похожее на дисциплину военно-морского флота на борту «Клинка», но работа была сделана. Он и его шхуна находились в семи тысячах миль от Черис, если бы летела виверна, и в три раза дальше, чем они обычно плавали. Это был долгий путь, но Рейнейра это не волновало. Даже для такого быстрого корабля как «Клинок» и его сопровождающие, плаванье заняло почти три месяца, но и это его так же не заботило.

Нет, Эколса Рейнейра беспокоило только то, что он и его партнёры по консорциуму были правы с самого начала. Казалось совершенно очевидным, что никто в Доларе не питал ни малейшего подозрения о том, что черисийские капёры могут действовать так далеко от дома. Четыре шхуны — «Клинок», «Секира», «Тесак», и «Кинжал» — уже почти месяц прореживали неосторожные доларские торговые корабли, и бухгалтерские книги экспедиции выглядели очень, очень хорошо.

«Как мило, что король Ранилд тратит всё это время и силы на то, чтобы сделать нас богатыми», — подумал Рейнейр, когда его корабль рассекал воду, словно клинок, чьим именем и был назван. Конечно, это было совсем не то, о чём он думал на самом деле. — «Но если ты достаточно глуп, чтобы плавать с кракенами, то тебе повезёт, если ты отделаешься только кровоточащими культями».

С доларской точки зрения, амбиции Ранилда IV по созданию с нуля торгового флота были, без сомнения, похвальны. Рейнейр же их такими не находил. Его отец и один из его дядей были капитаном и первым помощником (и совместными владельцами) черисийского торгового корабля, который заходил в Залив Долар двенадцать лет назад и на подходе к Бухте Силькия столкнулся с доларской военной галерой.

Они даже не направлялись в доларский порт — их груз предназначался торговцу специями в Великом Герцогстве Силькия — но это не имело значения.

Король Ранилд решил, что Залив Долар, Залив Хэнки и Бухта Силькия должны быть закрытыми водами. Он начал с взимания пошлин с тех, кто проходил к востоку от берегов Долара и примыкающих к нему группы островов. Затем он начала расширять зону своих операций дальше на запад. В конце концов, он расширил «защищаемую» им зону до острова Китов, что находился более чем в тысяче миль от его берегов. Заявление о том, что он получил какую-то полицейскую власть на таком большом пространстве солёной воды было не только неслыханным, но и нелепым. Например, Черис, как и почти любая другая морская держава на планете, придерживалось более старого правила, согласно которому держава могла претендовать на суверенитет только над водами, в которых она могла — и осуществляла — эффективный контроль. И это не означало простого вымогательства денег у проходящих мимо торговых судов. Это означало борьбу с пиратами, предотвращение военных действий со стороны других морских держав, ограждение буями и маркировку навигационных помех, обновление карт, и, главным образом, принуждение «детей» вести себя хорошо. Что, в свою очередь, для всех практических целей, означало, что территориальные воды простирались в пределах от берега до самого дальнего выстрела из пушки, что, как обычно все подразумевали, составляло приблизительно три мили. На самом деле, как все прекрасно понимали, даже лимит в три мили был слишком велик. К тому же, стоило отметить, что каким-то образом корабли Харчонгской Империи были освобождены от «оплаты прохода» королю Ранилду.

Так или иначе, Абнейр и Уиллим Рейнейры не видели никаких причин, по которым они должны были вливать свои с трудом заработанные золотые марки в карманы Ранилда. Тем более, что было очевидно, что все требования «платы за проход» задумывались исключительно для того, чтобы лишить не-доларские торговые суда возможности использовать воды, которые Ранилд IV считал «своими».

Никто в Черис точно не знал, что же произошло в тот полдень в водах между Заливом Хэнки и Бухтой Силькия. Единственное, что они знали, это то, что галеон «Гордость Рейнейра» был обстрелян, взят на абордаж, а затем потоплен Доларским Флотом. Ни отец Эколса, ни его дядя не пережили это испытание, и всего лишь двое из их команды смогли вернуться домой.

Была причина, по которой Эколс Рейнейр был удивлён меньше других тем, что Ранилд так охотно стал союзником Гектора Корисандийского несмотря на то, что Долар и Корисанд были почти на противоположных сторонах света друг от друга, чёрт возьми. Да и, по-правде говоря, не только прибыль привела «Клинок» и его компаньонов в доларские воды.

Он снова перевёл взгляд на неуклюжий доларский галеон. Он мог понять, почему тот плавал в заливе. Один взгляд на по-настоящему открытое море, вероятно, испугал бы команду неуклюжего, высокобортного, неповоротливого корабля до смерти. К счастью, чтобы не думала Церковь — или, в данном случае, Ранилд Доларский — о Черис, имперский наместник провинции Швэй, похоже понимал, что черисийские марки тратятся так же, как и любые другие. В данный момент он, в некотором роде, неплохо себя чувствовал, позволяя Рейнейру и его партнёрам сбывать призовые корабли и конфискованные грузы у харчонгских торговцев в Юй-Шай, в Бухте Швэй. Как долго это могло продлиться, можно было только гадать, но, по крайней мере, на данный момент Рейнейру хотя бы не нужно было беспокоиться о том, что его возьмут на абордаж по дороге домой в Черис.

«Конкретно этот галеон кажется более упрямым, чем большинство других», — подумал Рейнейр. Его капитан упрямо продолжал придерживаться своего курса, вместо того чтобы принять неизбежное. Он поднял все паруса, которые у него были — не такие уж и впечатляющие для тех, кто видел паруса черисийских галеонов — и шёл так, как будто действительно думал, что сможет уклониться от элегантной, низко посаженной шхуны.

«Что же, скоро он узнает всё получше», — подумал Рейнейр.

— Держите голову этого чёртова дурака ниже фальшборта! — зарычал капитан Грейгейр Мейги.

Провинившийся солдат поспешно нырнул обратно в укрытие, и Мейги зло и удовлетворённо хмыкнул.

После чего снова обратил своё внимание на черисийское судно, которое приближалось к «Хранителю» с наветренной стороны.

«Забавно», — подумал он. — «Всё это казалось гораздо лучшей идеей, когда они объясняли мне это в бухте Горат. Сейчас же мне интересно, какой придурок это придумал. Конечно, если бы кто-нибудь в этом проклятом Флоте отличал свою задницу от своего локтя, мы бы вообще не оказались в этом бардаке».

— Как думаете, сэр, он выстрелит в нас, или положит выстрел перед нашим носом? — тихо спросил его старший помощник, Айра Синклир.

— Откуда мне знать, чёрт возьми? — сердито ответил Мейги. Хотя, он должен был признать, это был хороший вопрос. — Я полагаю, мы узнаем… когда узнаем, — добавил он. — Что, если я не ошибаюсь в своих предположениях, должно произойти очень скоро.

— Хорошо, мистер Нетол… дайте выстрел перед его носом!

Носовая пушка выстрелила ещё до того, как Рейнейр умолк, и он увидел, как султан белой воды поднялся далеко перед галеоном.

«Клинок» и его сёстры были построены на верфи Шумейр в Черис. В основном, они были копией проекта сэра Дастина Оливира, предназначенного для Королевского Флота, но с некоторым незначительными изменениями, делающими их более подходящими для их роли частного предпринимательства — их военные двойники несли по четырнадцать тридцатифунтовых карронад на борту, но «Клинок» нёс только десять карронад и одну длинную четырнадцатифунтовку на носу, на новой «вертлюжной установке».

Рейнейр не знал, кто придумал «вертлюжную установку», да и, на самом деле, ему было всё равно.

Она состояла из почти стандартного орудийного лафета, который был установлен на платформе, сделанной из двух тяжёлых брусьев, или салазок, которые были соединены четырьмя массивными равномерно расположенными блоками. У лафета не было колёс, однако вместо этого, когда он отскакивал, то скользил по канавкам, прорезанным в салазках. Сами салазки были прикреплены к палубе с помощью шарнирного пальца через соединительный блок сзади. Палец проходил сквозь палубу, и его нижний конец был прикреплён к брусу площадью два фута. Точка, в которой он проходил сквозь палубу, была укреплена массивной чугунной втулкой, которая была вставлена внутрь на половину бревна, а его верхний конец, в том месте где он соприкасался салазками, был сильно измочален, так как он принимал большую часть отдачи, когда пушка стреляла. Поворотные колёса под передней частью салазок катались по круглому рельсу, закреплённому на палубе, и перемещая переднюю часть по рельсу, при закреплённом заднем конце, вся установка могла быть повёрнута теоретически на триста шестьдесят градусов, хотя бушприт и такелаж корабля закрывали определённые углы ведения огня. Слухи приписывали изобретение заслугам барона Подводной Горы, но всё, что действительно волновало Рейнейра — это то, что осевое крепление позволяло использовать единственную длинноствольную пушку «Клинка» с любого борта.

Существовали ограничения на калибр орудия, которое могла выдержать установка, и длинная четырнадцатифунтовка стреляла гораздо более лёгким выстрелом, чем карронады, но дальность её стрельбы была больше, и в море на самом деле не требовалось самое тяжёлое орудие, чтобы убедить любого достаточно здравомыслящего шкипера торгового корабля, что пришло время сдать свой корабль.

— Как, чёрт возьми, они это сделали? — поинтересовался Синклир.

— Ты думаешь, я знаю? — огрызнулся Мейги в ответ.

По правде говоря, он знал, что это был риторический вопрос. На самом деле, он не был уверен, что Синклир вообще понял, что говорит в слух. Нечего и говорить, что новые свидетельства ещё одних, казалось бесконечных, черисийских инноваций, не заставили его чувствовать себя счастливее.

Фактически, это было самое лучшее объяснение, что Мейги мог сказать о черисийской артиллерии, которая, как он подозревал, более чем наполовину была причиной его раздражающей напряжённости. Почти все в доларском Флоте, начиная с герцога Тораста, были заняты тем, что пытались преуменьшать эффективность черисийских пушек. Мейги подумал, что это было неизбежно — «Очевидно», — сардонически подумал он, — «притворяться, что черисийские пушки не работают, гораздо проще, чем выяснять, что с ними делать, если окажется, что они, в конце концов, работают» — но это было чертовски важно для бедного ублюдка, который оказался с ними лицом к лицу.

Ему очень хотелось вытащить подзорную трубу и хорошенько рассмотреть вооружение шхуны, но подзорные трубы были редкостью на борту торговых судов и в более лучшие времена, и в особенности на таких умышленно потрёпанных, как «Хранитель».

— Приготовьтесь, мистер Синклир, — сказал он вместо этого и посмотрел на своего второго помощника. — Пора, мистер Джинкс, — сказал он.

— Это странно, — пробормотал Эколс Рейнейр про себя, когда галеон, наконец-то, подчинился неизбежному и лёг в дрейф. Он нахмурился, пытаясь понять, что же всё-таки терзало уголок его сознания, когда «Клинок» последовал его примеру, а Нетол и дюжина тяжело вооружённых моряков спустилась в первый катер, чтобы завладеть их призом. Было тут что-то…

Через мгновение он узнал, в чём заключалось это «что-то»

— Сейчас! — рявкнул капитан Мейги, и одновременно произошло сразу несколько вещей.

Ждущие солдаты вскочили на ноги, с мушкетами наготове, поднявшись над высоким фальшбортом, в то время как другие, специально подготовленные части этого фальшборта внезапно упали, обнажая орудия, установленные позади них. Этими орудиями были исключительно «соколы», чья ядра весили чуть меньше восьми фунтов.

В конце концов, «Хранитель» был просто переделанным торговым галеоном. Он не был построен с учётом размещения на нём артиллерии, а каждое из этих орудий весило чуть более тонны по-отдельности. Было просто нецелесообразно размещать на нём какие-либо более крупные и тяжёлые орудия, и даже если десятая часть рассказов о новых черисийских пушках была правдой, его бортовой зал будет гораздо медленнее. Но у капёра было только по пять орудий на борт, в то время как у «Хранителя» их было восемнадцать.

Сердце Рейнейра, казалось, перестало биться, когда доларский «торговый корабль» внезапно обнажил клыки. Его рот открылся, но прежде, чем он успел отдать первый приказ, мир вокруг него, казалось, взорвался.

На борту этого корабля было по меньшей мере сто мушкетёров. В этот момент они выскочили из своих укрытий и открыли огонь по досмотровому катеру «Клинка». На таком расстоянии даже мушкеты с фитильным замком не могли промахнуться, и сосредоточенный залп превратил катер в разрушенную, медленно тонущую развалину, наполненную мертвецами и кровью.

Факт смерти Нетола, наряду с расправой над остальной частью его абордажной команды, только начал доходить до сознания, как прогремел доларский бортовой залп. Хотя это и были доларские пушки, но их было много, и, очевидно, что у их артиллеристов было чертовски хорошее представление о том, с какой стороны орудия вылетают ядра. Некоторые из них, не смотря на смехотворную дистанцию, умудрились промазать, однако большинство из них справились, и на палубе «Клинка» раздались крики, когда огонь доларца пропорол насквозь команду Рейнейра.

Уже это было достаточно ужасно, но этот же бортовой залп обрушил вниз лавину обломков и парусины, разрушив фок-мачту «Клинка». Для двухмачтовой шхуны, фок-мачта была основной, и запутанные обломки причинили «Клинку» множество повреждений.

— Огонь! — Рейнейр услышал, как кто-то ещё закричал его голосом, и четыре из пяти карронад по левому борту шхуны плеснули огнём.

— Да! — закричал Мейги, когда мачта черисийского корабля с грохотом рухнула вниз. Это было много больше, чем он надеялся, и он мог видеть, что как минимум дюжина тел упала на изуродованную выстрелами палубу шхуны.

Но затем капёр исчез в облаке своего собственного дыма, и Мейги пошатнулся, когда гораздо более тяжёлые и мощные заряды карронад шхуны обрушились на его собственную команду.

«Хранитель» был спроектирован и построен как торговое судно. Его шпангоуты были легче, его обшивка была тоньше, чем потребовал бы любой военный проектировщик. Был только один пункт, который работал в его пользу. Поскольку обшивка была намного тоньше, то сокрушительный удар от огня «Клинка» породил меньше разлетевшихся осколков, чем их было бы в случае более тяжёлой конструкции «правильного военного корабля», и их было меньше. С другой стороны, его корпус был забит солдатами и моряками, а его более лёгкая конструкция означала, что он был гораздо более хрупким, чем военный корабль.

В ушах Мейги зазвенело от воплей и криков его собственных раненых. Одно из его орудий получило прямое попадание и громоздкая деревяшка от неуклюжего, бесколёсного лафета разлетелась на куски, когда большая часть черисийского тяжёлого залпа прочертила огромные кровавые борозды среди команды корабля. «Хранитель» превосходил «Клинка» по числу орудий более чем три к одному, и у доларца было преимущество неожиданности. Но орудия «Клинка» стреляли гораздо более тяжёлыми ядрами, и делали это намного быстрее.

— Перезаряжай! Перезаряжай, будьте вы прокляты! — Он слышал, как Синклир кричит в дыму откуда-то спереди. На фоне криков голос первого лейтенанта звучал искажённо и резко. Мушкеты стреляли по черисийскому кораблю так быстро, как только могли, но для какой-либо прицельной стрельбы расстояние до шхуны было слишком велико.

— Бей их, бей ублюдков! — Рейнейр даже закричал, когда боцман повёл вперёд толпу моряков с топорами и абордажными ножами, чтобы срезать обломки.

Подобно большинству капёров, «Клинок» имел гораздо большую команду, чем на самом деле требовалось кораблю для управления или боя. В конце концов, призовые команды, чтобы овладеть кораблями, которые они захватили, должны были откуда-то взяться. Но смертоносный сюрприз доларца, убил или ранил, должно быть, по меньшей мере тридцать человек Рейнейра. — «Считая Нетола и команду его катера, это число ближе к шестидесяти, чем к пятидесяти», — свирепо сообщил ему голос откуда-то глубоко изнутри. — «Это была как минимум треть всей корабельной команды».

Тем не менее, была причина, по которой он требовал таких неустанных и беспрерывных тренировок и упражнений с пушками во время их долго путешествия от Черис. Расчёты орудий левого борта понесли тяжёлые потери, но им на смену пришли расчёты с правого борта, чтобы заменить убитых и раненых. Если бы «Клинок» мог свободно маневрировать, всё было бы совсем иначе. К сожалению, обломки передней мачты означали, что даже неуклюжий галеон превосходил их по манёвренности.

Нет, сейчас Эколс Рейнейр мог делать только одно, и он оскалил зубы, когда прогремел второй бортовой залп «Клинка». 

— Это отвечает вашим потребностям, доктор?

Ражир Маклин отвернулся от окна и посмотрел на отца Клайфирда Леймина, личного секретаря и исповедника короля Кайлеба. За прошедшие годы Маклин сталкивался со многими священниками, которые, казалось, были… далеки от восторга по поводу работы Королевского Колледжа. Отец Клайфирд, однако, казался отрадно свободным от любых недомолвок. Вероятно, неудивительно, что он был лично рекомендован королю для деликатных поручений архиепископом Мейкелем. Сейчас Леймин стоял и внимательно ждал, пока Маклин обдумает его вопрос.

«Не то, тут действительно было много чего, что нужно было „обдумывать“», — подумал Маклин, посмотрев назад в окно башни. Башня Короля Кайлеба — построенная прадедом нынешнего монарха — стояла на самой дальней от гавани стороне дворца. Окно предлагало вид примерно на треть южной части Теллесберга, а также на лес, фермы и далёкие горы за ними. Это было несомненно намного лучше, чем вид из его старого кабинета, на набережную, а сама башня предлагала, как минимум, в половину большую площадь помещений. Правда, ему придётся взбираться на ещё большее количество ступенек, чтобы достичь своего нынешнего наблюдательного пункта, но, если он захочет подняться ещё на один пролёт, он сможет достичь плоской крыши башни, открытой солнечному свету и ветру. Там уже была удобная группа плетёных кресел с мягкими подушками на сиденьях, которые ждали под навесом от солнца, а воображение Маклина было полностью в состоянии представить себе греховное удовольствие сидения на одном из этих стульев, с блокнотом на коленях, ноги подпёрты на удобном табурете, с прохладительным напитком у его локтя — охлаждённым льдом, собранным в тех же самых далёких горах и хранящимся в леднике, похороненном глубоко под дворцом — и слугами, чтобы обновить его при необходимости.

«Я думаю, что это часть проблемы», — сардонически подумал он. — «Так или иначе, «чистая наука» не должна быть такой уж весёлой!»

На самом деле, как он прекрасно знал, его затянувшиеся сомнения ни с чем таким связаны не были. Они олицетворяли его упорную приверженность принципу, согласно которому Колледж должен был быть официально (и как можно более заметно) независимым от Короны. Это было глупо с его стороны, так как нынешний король Кайлеб совершенно ясно дал понять, что собирается изменить эти отношения. Если на то пошло, за пятидневку, прошедшую с момента огненного разрушения изначального здания Колледжа, Маклин понял, что решение короля было правильным. К сожалению, у него продолжало оставаться что-то, что он мог бы описать только как угрызения совести всякий раз, когда он думал об этом.

«Перестань быть таким занудой и ответь человеку, Ражир», — твёрдо сказал он самому себе.

— Думаю, башня подходит просто отлично, отче, — сказал он, возвращая своё внимание к секретарю Кайлеба. — Я мог бы пожелать, чтобы у нас было немного больше места для хранения записей, но это, к сожалению, не то, о чём нам придётся беспокоиться, по крайней мере, некоторое время.

Он улыбнулся, но это была чрезвычайно кислая улыбка, так как он снова подумал о всех бесценных записях и документах, которые были уничтожены. И он пришёл к выводу, что капитан Атравес с самого начала был прав насчёт того, как и почему этот огонь возник… и с чьей помощью.

— Если вы уверены, доктор, — сказал Леймин, — полагаю я должен сказать вам, что Его Величество хотел бы перевезти вас, вашу дочь и зятя, а также ваших внуков в старую семейную часть Дворца.

Маклин открыл рот в автоматическом отказе от этого предложения, но Леймин продолжил говорить, прежде чем он смог возразить против размеров, роскоши и комфорта предлагаемого жилья.

— Эта часть Дворца практически не использовалась в течении большей части последних двадцати лет, доктор. Фактически, нам придётся сделать небольшой ремонт крыши, прежде чем это станет чем-то, что Его Величество сочтёт действительно пригодным для жилья. И хотя я понимаю, что вы и ваша семья можете чувствовать, что вы болтаетесь здесь, как семечки в тыкве, уверяю вас, что это ненадолго. Его Величество намерен превратить одну из королевских опочивален в рабочий кабинет для вас, и весьма вероятно, что по крайней мере двое или трое из ваших старших коллег тоже переедут сюда. Если Башня Короля Кайлеба станет подходящим домом для официального Колледжа, то тот факт, что она находится прямо напротив Двора принца Эдварда, находящегося в старой семейной секции, несомненно, будет удобен для всех вас.

Маклин снова закрыл рот. Леймин сделал небольшой, но безошибочный акцент на трёх своих последних словах, что убедительно указывало Маклину, что они исходили либо от самого короля, либо от капитана Атравеса. В любом случае, в этом были признаки их презренного коварства. Он не знал, кем могут быть эти «старшие коллеги», но у него были свои подозрения, и по крайней мере двое из них были такими же скрипучими в суставах, каким был он. Аргумент об удобстве делал для него отказ гораздо более трудным, чем если бы ему приходилось беспокоиться только о собственных коленях.

«Кроме того, Тейрис убьёт меня, если я отклоню предложение подобное этому!»

— Очень хорошо, отец Клайфирд, — сказал он наконец. — Пожалуйста, сообщите Его Величеству, что он слишком щедр, но я с благодарностью и радостью принимаю его щедрость.

— Я уверен, что Его Величество будет рад это услышать, — пробормотал Леймин с едва заметным проблеском торжества.

— Теперь, — продолжал он более оживлённо, — о той административной помощи. Его Величество думал…

— О, хватит ворчать, отец! — сказала Тейрис Канклин с ласковой улыбкой, поставив салатник в центр обеденного стола. — Можно подумать, что король предложил вам келью в подземелье!

— Это просто дело принципа, — стойко возразил Маклин. — Мы должны быть независимыми и критически настроенными, а не подкупленными и развращёнными обещаниями греховной роскоши!

— Как по мне, я лично полностью поддерживаю греховную роскошь, — вставил Айзек Канклин, взяв деревянные щипцы и начав раскладывать салат.

Зять Маклина был крепким, коренастым человеком среднего роста. У него была тяжёлая, быстрорастущая борода, густые брови, мощные плечи и предплечья, а его тёмные глаза выглядывали из глазниц, похожих на пещеры. Люди часто думали, что он выглядел так, как будто чувствовал себя как дома будучи портовым грузчиком в доках или за плугом где-нибудь на ферме. На самом деле, в этих глубоко посаженных глазах искрилось живое любопытство, и он был одним из наиболее умных и начитанных людей в окружении Маклина. Он и Тейрис были также официальными библиотекарями Колледжа, и если кто-то был опустошён больше, чем сам Маклин, из-за уничтожения записей Колледжа, то это должны были быть его дочь и зять.

— Я тоже. Я тоже! Я люблю греховную роскошь! — объявила Эйдит Канклин, младшая дочь Тейрис и Айзека, почти подпрыгивая на своём стуле. Её брат-близнец Жоэл закатил глаза. Он всегда так делал, когда энтузиазм тринадцатилетней Эйдит бил через край. Тем не менее, Маклин не услышал, чтобы он выражал и какой-то протест, и потому он посмотрел на Эйдрин, свою старшую внучку.

— Должен ли я предположить, в данном случае, что ты поддерживаешь своих родителей и свою в некоторой степени громогласную сестру? — спросил он у неё.

— Дедушка, — ответила двадцатилетка с улыбкой, — если ты действительно хочешь жить и работать в грязном, скрипучем старом многоквартирном доме, в котором нужно подняться на четыре лестничных пролёта, просто чтобы добраться до твоего кабинета, и в окна которого любой человек с грязными мыслями может забросить зажжённый масляный фонарь, тогда валяй, вперёд. Остальным из нас просто придётся приноравливаться здесь, во Дворце.

— Гедонисты, все вы, — проворчал Маклин.

— Если ты действительно так думаешь, то называй нас так, не улыбаясь, папа, — сказала Тейрис. Маклин проигнорировал её вызов с достоинством, присущим патриарху его преклонных лет. Тем более, что он прекрасно знал, что не мог бы принять его, в любом случае.

— Кто-нибудь обсуждал это с дядей Томисом? — спросил Эрайк. Ему было семнадцать лет, и он был вторым по старшинству из внуков Маклина. Высокий, стройного телосложения, он был больше похож на свою мать, чем на отца, и он определённо был в семье самым беспокоящимся человеком.

— Мой маленький брат может позаботиться о себе, большое тебе спасибо, Эрайк, — сказала в ответ с улыбкой его мать. — В конце концов, он делал это годами. И я совершенно уверена, что когда он вернётся домой, он будет за то, чтобы «отдать якорь» здесь, вместо нашей старой свободной спальни.

Большинство из сидящих за столом захихикали. Томис Маклин никогда не был женат — пока, по крайней мере; Маклин напомнил себе, что ему было всего тридцать шесть — в основном потому, что он утверждал, что жена и капитанская койка не подходят друг другу. Будучи шкипером одного из галеонов Эдвирда Хоусмина, Томис находился за пределами Теллесберга гораздо чаще, чем дома, и Маклин подозревал, что у него было довольно много возлюбленных, разбросанных по океанам Сэйфхолда. В отличие от своей сестры, Томиса никогда не прельщала жизнь учёного. Он был слишком занят, преследуя более… живые цели, и у него не было никаких возражений против того, чтобы наслаждаться лучшими в жизни вещами.

— Боюсь, по крайней мере насчёт этого, твоя мать права, — сказал Маклин своему внуку.

— Конечно, права, — весело сказал Айзек. — Помимо его особенного вкуса к солёной воде, он один из самых здравомыслящих людей, которых я знаю. Ты действительно думаешь, что твой дядя воротил бы свой нос от жилья здесь, во Дворце, Эрайк?

— Не дядя Томис, будьте уверенны! — вставила Эйдит с огромной усмешкой. — Точно, — сказал Айзек, передавая Маклину его тарелку, наполненную салатом. — И это даже не учитывает всех других преимуществ, — добавил он, чуть тише, встречая глаза своего свёкра с другой стороны стола.

«Нет, Айзек, не учитывает», — молча согласился Маклин. — «Им будет чертовски тяжело разбрасывать здесь вокруг любые зажжённые фонари, так ведь?»

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо! Я перестану жаловаться, возьмусь за ум и буду страдать от навязывания всей этой греховной роскоши в благородном молчании.

— Ваше Величество!

Маклин попытался вскочить на ноги — или, как минимум, сделать что-то близкое к этому, насколько это мог человек его возраста, с его коленями — но король Кайлеб взмахом отправил его обратно в кресло.

— О, оставайтесь на месте, Ражир! — проворчал молодой монарх. — Мы знаем друг друга много лет, вам достаточно лет, чтобы быть моим отцом, и это ваша территория, а не моя.

«Со стороны короля было тактично», — подумал Маклин, — «хотя и не совсем точно, сказать „отец”, а не „дедушка”».

— Ваше Величество весьма добры, — сказал он, садясь обратно в роскошно обитое кресло, предоставленное ему Кайлебом.

— Моё Величество отнюдь не такое, — раздражённо сказал Кайлеб, когда Мерлин Атравес проследовал за ним через дверь в кабинет Маклина, неся кожаную, плиссированную папку для документов. — Моё Величество — расчётливое, циничное и эгоистичное Величество. Следить за тем, чтобы у вас и ваших коллег было всё необходимое для бесперебойной и эффективной работы — и не беспокоиться об отравлении угарным дымом — полностью в моих собственных интересах.

— Конечно это так, Ваше Величество.

Маклин улыбнулся, и король улыбнулся в ответ. Но затем выражение его лица стало более серьёзным, и брови Маклина поднялись, когда капитан Атравес закрыл за собой дверь кабинета.

— На самом деле, в том, что я только что сказал, доктор Маклин, есть много правды, — сказал Кайлеб. — На самом деле, я думаю, больше, чем вы знаете.

— Прошу прощения, Ваше Величество?

— Позвольте мне начать, — сказал Кайлеб, садясь в одно из кресел, стоящих в большом, залитом солнечными лучами кабинете. — Я полагаю, что без опасений могу предположить, что вы отметили, так скажем, несколько… незначительных особенностей, касающихся сейджина Мерлина?

Он сделал паузу, склонив голову, и Маклин прищурился.

— Вообще-то, Ваше Величество, — медленно сказал он, — да, отметил.

— Ну, как выяснилось, это потому, что он в каком-то роде довольно своеобразный человек, — сказал Кайлеб с немного натянутой улыбкой. — И причина моего небольшого неожиданного визита сегодня днём состоит в том, чтобы рассказать вам о некоторых его особенностях и о том, почему они — и вы — так важны для того, что происходит не только здесь, в Черис, но и для всего Сэйфхолда.

— До самого недавнего времени я сам не знал о некоторых особенностях сейджина, — продолжил он. — До того дня, когда он и архиепископ Мейкел пришли, чтобы рассказать мне о небольшой истории, о которой большинство людей не знают. Видите ли, доктор, похоже, что несколько веков назад…

Чуть более трёх часов спустя, Кайлеб откинулся на спинку своего кресла и поднял обе руки ладонями вверх.

— Так что это правда, доктор, — тихо сказал он. — Я знаю, что многое нужно принять, и я знаю, что это бросает вызов всему, чему Церковь когда-либо учила нас, но это правда. Я спросил архиепископа Мейкеля, и он сказал мне, что он более чем готов подтвердить всё, что я уже сказал вам. Если уж на то пошло, Братство готово предоставить вам оригиналы документов, чтобы вы смогли изучить их сами, в Сен-Жерно.

— В этом… нет необходимости, Ваше Величество, — медленно произнёс Маклин. Его глаза были огромными, сверкающими жарким, пылающим любопытством от того, что он смотрел не на короля, а на Мерлина. — О, я непременно приму предложение Его Высокопреосвященства… что за историк смог бы не принять его?! Но мне не нужно понимать этого, чтобы поверить каждому слову, которое вы только что сказали мне, и не просто потому, что я никогда не думал, что вы лжёте. Я не буду притворяться, что когда-нибудь хотя бы подозревал, что вы только что сказали мне, но это объясняет очень много других вещей, которым я удивлялся в течение моей жизни.

— Если вы простите мне мои слова, доктор Маклин, вы из тех людей, которые всегда чему-нибудь, да удивляются, — заметил Мерлин с блеском в глазах.

— Стараюсь, сейджин Мерлин. — Маклин покачал головой. — С другой стороны, глядя на вас, на знания и способности, которые представляет само ваше существование, очевидно, что я не хочу прекращать задумываться обо всех тех вещах, которые должны меня удивлять, прежде чем у меня закончится время.

— Теперь, когда вы всё знаете, доктор, вы будете чувствовать себя более комфортно? — тихо спросил Кайлеб.

— Учёному не должно быть слишком комфортно, Ваше Величество.

— Это не совсем то, что я имел в виду, — сухо сказал Кайлеб.

— Я это знаю, Ваше Величество. — Маклин посмотрел на короля с сокрушённым взглядом. — В то же время, тем не менее, мой ответ был не совсем легкомысленным. Сейджин Мерлин и вся история, которую вы только что сообщили мне — это то, ради чего живут учёные. Или, во всяком случае, ради чего мы должны жить. Я уверен, что я открою для себя аспекты этой истории, которые будут тревожащими, и попытка усвоить всё это перед лицом того, чему всегда учила Церковь, неизбежно вызовет некое беспокойство. Хотя по сравнению с коэффициентом очарования…

Он пожал плечами, и плечи Кайлеба, казалось, немного расслабились, словно какое-то, ранее незаметное, напряжение только что покинуло него.

— Я также начинаю понимать, откуда появляются странные маленькие тайники знаний сейджина Мерлина, — продолжил Маклин.

— Я не думаю, что когда-либо лгал об этом, доктор.

— Нет, я тоже не думаю, что вы лгали. — Маклин усмехнулся. — На самом деле, я просто пробежался в памяти по вашим вводным замечаниям, которые вы делали каждый раз, когда представляли какую-то новую, полезную технику или изобретение. Вы всегда были очень осторожны с тем, как вы их представляли, так ведь?

— Разумеется, я старался быть осторожным, — серьёзно сказал Мерлин, — и во многом потому, что я всегда знал, что такие моменты как этот должны наступить. Могут быть вещи, которые я был не в состоянии рассказать вам, или другим людям, но я с самого начала решил, что важно, чтобы я не придерживал эту информацию таким образом, который мог бы подорвать мой авторитет, когда я наконец смогу ей поделиться.

— И, если вы думаете, что он станцевал несколько искусных танцев там, где дело касается вас, доктор, вы бы видели, как он разговаривает с отцом Пейтиром, — с чувством вставил Кайлеб.

— Мне кажется, что я хотел бы увидеть это. — Маклин покачал головой с ещё одним смешком. — Это должно быть… занимательно.

— О, вы даже не представляете, доктор, — заверил его Мерлин.

— Наверное, нет, — согласился Маклин. Затем он сел в своём кресле прямее, наклонившись вперёд и сложив руки на столе перед собой. — С другой стороны, Ваше Величество, я начинаю понимать, что вы сказали, когда только зашли. Должен ли я предположить, что у сейджина Мерлина есть несколько дополнительных зёрнышек знаний, которые можно распространить в Колледже и через него?

— На самом деле, да, — согласился Кайлеб. — И мы также хотели бы, чтобы вы рассмотрели дополнительные кандидатуры для «внутреннего круга». Очевидно, вы знаете своих коллег по Колледжу лучше, чем кто-либо из нас. Кто из них, по вашему мнению, был бы… достаточно гибкими, чтобы принять правду?

— Я должен немного подумать об этом, Ваше Величество, — осторожно сказал Маклин, и Кайлеб фыркнул.

— Если бы вам не нужно было «немного подумать», я бы вас обязал сделать это, доктор! И помните, окончательное решение зависит не только от вас или от меня. Всё-таки, определенно было бы чрезвычайно полезным иметь дополнительных членов Колледжа, которые могли бы работать с нами над этим.

— Я понимаю, Ваше Величество, — заверил его Мерлин.

— Хорошо. А теперь, Мерлин, я думаю, у тебя есть что-нибудь для хорошего доктора?

— Конечно есть, Ваше Величество, — сказал Мерлин с полупоклоном. Затем он залез в папку, которую принёс в кабинет, и достал стопку бумаги. — Я перевёл это в рукописную форму, доктор, — сказал он. — Я подумал, что это, вероятно, вызовет меньше вопросов, чем правильно распечатанная копия в твёрдом переплёте с датой публикации раньше Дня Сотворения, если кому-то ещё случится увидеть это. Держите.

Он протянул её Маклину, который принял её с небольшой опаской. Он открыл её, а затем удивлённо дёрнулся.

— Это же мой почерк! — выпалил он, поднимая взгляд на Мерлина.

— На самом деле, Сыча, — сказал Мерлин с улыбкой. — Он довольно способный фальсификатор, и я подсунул ему образец вашего почерка, прежде чем он изготовил это. Я думаю, что так будет лучше для всех.

— Но что это? — спросил Маклин.

— Это, доктор Маклин, что-то, что было написано много лет тому назад, на Старой Земле, человеком по имени сэр Исаак Ньютон. Я немного обновил это — оригинальному английскому уже около двух тысяч лет — но я думаю, что вы найдёте это интересным. 

— … а это ваш кабинет, отче.

Отец Пейтир Уилсинн вошёл вслед за отцом Брайаном Аширом в большую квадратную комнату и огляделся вокруг.

Она была меньше, чем его старый кабинет во дворце архиепископа, но Уилсинн всегда думал, что та комната была больше и, пожалуй, более величественной, чем ему было нужно. Эта была более чем достаточно большой, с окнами в двух стенах и потолочным окном, чтобы пропускать много света. Кресло за столом тоже выглядело удобным.

— Я надеюсь это приемлемо, отче? — спросил отец Брайан после некоторой паузы.

— А? — Уилсинн встряхнулся. — Я имею в виду, конечно, отец Брайан, — сказал он помощнику архиепископа Мейкела. — Этого более чем достаточно.

— Я рад. У нас также есть для вас полдюжины обученных клерков, из которых вы можете выбрать для себя личных помощников. Я послал за ними сегодня утром, и они ждут, когда вы поговорите с ними. Не стесняйтесь, можете выбрать любого — или, если хотите — всех из них.

— Архиепископ очень щедр, — сказал Уилсинн, и Ашир пожал плечами.

— Его Высокопреосвященство просто хочет, чтобы у вас были требующиеся вам инструменты, отче.

— Ну, он, безусловно, позаботился о том, что я буду делать. — Уилсинн прошёл через кабинет, чтобы осмотреть тома, аккуратные расставленные в книжном шкафу, который занимал всю стену от пола до потолка за стойкой ожидания. Он провёл взглядом по отпечатанным корешкам книг, бессознательно кивая в знак одобрения. У него были все справочные издания, которые ему могли бы понадобиться.

— В таком случае, отче, я уберу себя с вашего пути и позволю вам начать устраиваться, — сказал ему Ашир. — Если вы обнаружите, что мы что-то упустили из виду, пожалуйста, сразу сообщите нам об этом.

— Сообщу, — уверил его Уилсинн, и проводил до двери своего нового кабинета.

Ашир ушёл, и Уилсинн медленно обошёл стол, чтобы усесться за него. Он ещё раз оглядел кабинет, но на самом деле он вообще ничего не видел. Он был слишком занят, спрашивая себя, действительно ли он знал, что он сделал, чтобы беспокоиться об обстановке или служебных помещениях.

Подобные рода сомнения в правильности принятого решения были редкостью для Пейтира Уилсинна. С того дня, как он сказал отцу, что готов принять своё назначение в Черис, он всегда чувствовал, что находится в «правильном» месте. Не обязательно удобном, но месте, в котором он должен был быть, чтобы достичь того, чего желал от него Бог.

Конечно, до тех пор, пока Черис не решила бросить вызов не просто «Группе Четырёх», но и всей иерархии Матери-Церкви.

Молодой священник закрыл глаза, потянувшись к тому тихому, спокойному месту в глубине своего существа, где он сохранял свою веру. Он коснулся его ещё раз, и из него распространилось приятное чувство покоя. Его тревоги и опасения не исчезли волшебным образом, но его наполнила уверенность в том, что он сможет справиться с каждой из них, когда они возникнут.

«Конечно», — подумал он, снова открыв глаза, — «„иметь дело с” это не то же самое, что быть уверенным, что ты поступаешь правильно, верно, Пейтир?»

«Правда», — отметил он, — «заключается в том, что его решение о признании полномочий Мейкела Стейнейра — духовных и светских — в качестве архиепископа Черис волновало его гораздо меньше, чем всё это понятие „патентного бюро”».

Когда ему впервые объяснили эту идею, он немного растерялся. Регистрировать новые идеи и методы? Предоставлять людям, которые их придумали, фактическое владение ими и требовать, чтобы другие платили им за их использование? Абсурд! Хуже того, сама концепция пахла преднамеренным подбрасыванием топлива в топку инноваций, а это было чем-то, из-за чего ни один из членов Ордена Шуляра, вероятно, не чувствовал себя по-настоящему комфортно. Тем не менее, он должен был признать, что он не смог найти ничего в Писании или «Комментариях», что бы запретило такое бюро. Может быть потому, что никому просто не приходило в голову, что кто-то мог бы даже подумать о его создании, но отсутствие письменного запрета оставалось фактом.

«А если эти люди собираются выжить, им нужны инновационные решения проблемы того, как защитить себя от тех, кто превосходит их численностью в восемь или девять раз».

Эта мрачная мысль пробрала его знакомым холодком. Часть его хотела настаивать на том, что это было лишь логическое обоснование, способ оправдать нездоровое и духовно опасное увлечение новыми знаниями. Однако всякий раз, когда возникало это искушение, он понимал, что вспоминает ужасную, неспровоцированную атаку, которую Черис каким-то образом удалось отразить.

Конечно, Господь не хотел и не ожидал, что Его дети будут беспомощно стоять, пока их семьи будут убивать, а дома сжигать над их головами! Ни в чём не повинные люди имели полное право искать средства, чтобы защитить себя от чужого нападения, и независимо от того, что Церковь могла бы официально сказать, Уилсинн знал, что атака на Черис было абсолютно неоправданной. Не то чтобы он был особенно удивлён заявлениями об обратном, исходящими от Зиона и Храма. Да, огорчён и испытывал отвращение, но не удивлён. Несмотря на свою глубокую и неизменную веру, Пейтир Уилсинн никогда не питал никаких иллюзий по поводу разложения «Группы Четырёх» и Совета Викариев в целом.

«Нет, это не совсем правильно», — резко сказал он себе. — «Ты лелеял хотя бы некоторые иллюзии, разве нет? Вроде иллюзии, что даже Великий Инквизитор не решится на уничтожение целого королевства только потому, что оно его раздражает».

Он думал, молился и медитировал после этого решения Клинтана, и наконец пришёл к выводу, что то, что происходило здесь, в Черис, было волей Божьей. Какими бы неудобными, какими бы… беспокоящими не считал он убеждения архиепископа Мейкела, он не сомневался, что архиепископ Черис гораздо ближе к намеренью Бога, чем Великий Инквизитор. Мейкел Стейнейр мог заблуждаться; он не был злом… и это больше не было тем, что Уилсинн мог сказать о Жаспере Клинтане и остальной части «Группы Четырёх». И, по правде говоря, Уилсинн становился всё увереннее в том, что Стейнейр не заблуждался. Последствия этого и монументальные изменения в собственном понимании Уилсинном Писания и доктрины, сопряжённые с ними, были пугающими, но Бог никогда не обещал, что исполнять Его волю будет легко.

И потому, отец Пейтир Уилсинн, Интендант Черис, рукоположенный священник Ордена Шуляра, обнаружил себя здесь, сидящим в кабинете, в здании, специально предназначенном для того, чтобы побуждать людей придумывать новые способы делать вещи.

При этой мысли он покачал головой, а губы его изогнулись в подобии улыбки. Затем он встал и подошёл к одному из своих новых окон, глядя сквозь него на вторую половину дня.

Патентное Бюро разместилось в здании, принадлежавшем министерству барона Железного Холма. У Хранителя Кошелька было гораздо больше дел в Черис, чем во многих других королевствах Сэйфхолда, и Железный Холм в прошлом году переместил большинство своего персонала в значительно большее здание. Это здание, возможно, было слишком мало для нужд Железного Холма, но всё же в нём было множество кабинетов — многие из которых были не больше, чем достаточно маленький шкаф — в которых новое Патентное Бюро (входящее, по крайней мере, на данный момент, в министерство Железного Холма) могло бы разместить неисчислимых клерков, которые, вероятно, ему потребуются. Оно было также окружено зрелыми полудубами и соснами, которые обеспечили желанную тень.

А низкая стена вокруг него патрулировалась, днём и ночью, вооружёнными ружьями морскими пехотинцами.

Рот Уилсинна напрягся, когда он увидел, как полуденное солнце блестит на штыках морских пехотинцев, размещённых у ворот Патентного Бюро. Их присутствие — наряду с тем, что случилось с первоначальным зданием Королевского Колледжа — было мрачным напоминанием о том, что не все согласны с его собственной оценкой событий, происходящих здесь, в Черис. Мысль о том, что его нужно защищать от людей, считавших себя верными сыновьями Матери-Церкви, была… тревожащей. Но такова была судьба, которую Инквизиция раздала Эрайку Диннису.

«Нет простых ответов», — подумал он. — «В Писании говорится, что Бог испытывает тех, кого Он любит, и я всегда верил, что это правда. Но обычно то, что Он хочет от меня, достаточно просто, чтобы быстро понять. Может, не легко сделать, но достаточно просто понять».

Он глубоко вздохнул. Пришло время отставить в сторону сомнения в правильности сделанного. Он был здесь не для того, чтобы не поощрять инновации — видит Бог, было уже много черисийцев, энергично делающих это! — но чтобы гарантировать, что ни один из вновь запатентованных процессов или концепций не нарушает «Запреты Чжо-чжэн». Хоть это он мог сделать без всяких сомнений.

«И что ты сделаешь, когда увидишь, что новых процессов и концепций, протекающих через твой рабочий стол, так много, что «Запреты» начнут размываться даже для тебя, Пейтир?» — спросил он себя. — «Как ты скажешь «стоп» после того, как стал частью того, что говорит людям, что перемены — это хорошо? Его Высокопреосвященство прав, «О вере и послушании» говорят, что бывают времена, когда перемены хороши, даже необходимы. Но если это один из тех случаев, то где это закончится… и кем ты станешь, когда доберёшься туда?»

У него не было ответов на эти вопросы… пока. Но были времена, когда любой человек, особенно священник, просто должен поверить, что Бог ведёт его к правильной конечной цели.

Пейтир Уилсинн расправил плечи, подошёл к двери своего нового кабинета, выглянул и посмотрел на дежурного по этому этажу.

— Отец Брайан сказал мне, что собрал для меня несколько кандидатов, которых я мог бы прособеседовать на должность потенциальных клерков, — спокойно сказал он. — Не могли бы вы попросить первого из них пройти в мой кабинет?

Это был первый раз, когда Мерлин увидел внутреннее убранство Здания черисийского Парламента своими собственными глазами.

Ну, своими собственными визуальными рецепторами, если он хотел быть неукоснительно точным.

Оштукатуренные стены зала были обшиты панелями высотой выше человеческого роста, сделанными из древесины редких тропических деревьев, которыми изобиловали более северные леса Черис. Потолочные вентиляторы, установленные на выставленных напоказ балках, медленно и непрерывно вращались над головами, вытягивая тепло вверх, а огромные световые окна-жалюзи на потолке открывались утреннему солнечному свету, помогая охлаждающему движению воздуха. Ещё больше солнечного света проникало сквозь окна, вставленные в толстые, препятствующие проникновению тепла стены типичной черисийской архитектуры. Несмотря на постепенно увеличивающуюся жару раннего дня и большое количество людей, собранных в одном месте, здесь, в зале, было всё ещё на удивление прохладно, что говорило о мастерстве людей, которые спроектировали и построили его.

В Черис не было официального разделения по зданиям между Палатой Лордов и Палатой Общин. У обеих Палат были собственные залы заседаний, где значительная часть работы — большая её часть, на самом деле — выполнялась на заседаниях небольших комитетов, но это было рабочее пространство Парламента, его дом. Мерлин задавался вопросом, как долго это продлится, и будет ли Парламент перенесён в отдалённом будущем в новое, более крупное здание. Это казалось маловероятным, хотя бы потому, что в новом и большем Парламенте было бы слишком много членов, чтобы делать что-либо эффективно, не разделяясь внутри себя на фракции.

Однако сейчас, он нашёл текущую расстановку странным образом обнадёживающей. И даже если ни у одной из Палат не было своего отдельного зала, было чёткое разделение в расстановке сидячих мест по правой и левой стороне их общей палаты, так они были расставлены у кафедры Спикера.

Ряды сидений были расположены в форме многоярусной подковы с кафедрой, стоящей между её открытыми концами, при этом члены Палаты Общин сидели слева от Спикера, на удобных скамейках за отдельными письменными столами с чернильницами и графинами, наполненными водой. Но их столы были простыми — конечно, хорошо изготовленными и отполированными, но без резьбы или других украшений. По сути, это были обычные стулья и столы, предоставляемые тем людям, кто занимал парламентские должности, полученные в ходе выборов, а не по праву наследования.

Лорды сидели справа от Спикера. Их скамьи имели такую же толщину обивки, как и у их коллег из простонародья, но на передней стороне каждого из столов на этой стороне Палаты был изображён герб мужчины — или, в очень редких случаях, женщины — что сидели за ним. Некоторые из этих гербов были простой резьбой по дереву, другие были сильно позолочены и раскрашены; а некоторые из них были отлиты из золота или серебра и украшены драгоценными камнями, которые отражали свет, падающий из световых люков и окон танцующими отблесками красных, зелёных и синих огней.

Несмотря на всё это, Палата была не настолько впечатляющей, как на том настаивали эмоции Мерлина, учитывая его знание того, каким когда-нибудь мог стать этот зачаток. Конечно, британская Палата Парламента всегда поражала Нимуэ Албан своей нарочитой скромностью, несмотря на то что её вполне справедливо называли «матерью парламентов». Это сооружение, в этом мире, будет претендовать на тот же титул для себя в грядущие века, предполагая, что Черис удастся выжить, поэтому он предположил, что вполне уместно, чтобы и оно избегало своего рода рассчитанного на определённый эффект величия, которое архитекторы «Архангелов» предусмотрели в конструкции Храма.

В любом случае, пока Парламенту было не нужно огромное здание, здесь, в Черис. Пока ещё нет. Несмотря на осведомлённость нескольких последних монархов о настоящей истории Земной Федерации и их преднамеренную политику продвижения в этом направлении, Черис всё ещё оставалась обществом, которое лишь недавно вышло за рамки настоящего феодального строя. Относительно стандартов страны, где родилась Нимуэ Албан, количество людей, имеющих право на участие в выборах, всё ещё оставалось в высшей степени ограниченно требованиями по уровню состояния и грамотности одновременно. Оно было намного больше, по отношению к общему количеству жителей, чем в любом другом государстве отличном от Черис, включая «Республику» Сиддармарк, но всё равно оставалось относительно небольшим. На самом деле, Палата Общин, не смотря на свою номинально гораздо большую представительскую основу, была лишь немногим больше Палаты Лордов.

«Конечно», — угрюмо подумал Мерлин, глядя на собравшийся Парламент через плечо Кайлеба, пока король, впервые после своей коронации, в полном придворном облачении, шёл к кафедре Спикера, — «есть причина, по которой Палата Лордов имеет так много представителей».

Целая треть мест в верхней палате — по большей части тех, которые несли на себе самые впечатляющие  гербы — занимали не светские вельможи, а епископы и влиятельные аббаты Церкви Господа Ожидающего. Вне зависимости от того, что мог желать Хааральд или его непосредственные предшественники, у них не было никакой возможности создать парламент без предоставления Церкви обширного представления в нём.

Однако, некоторые из мужчин, сидевших на этих конкретных местах, были не мужчинами, кто сидел на них до Битвы в Заливе Даркос. Большинство из тех, кто был заменён новичками, выдвинутыми и рукоположенными на эти должности архиепископом Мейкелем, в яростном протесте подали в отставку, когда их собратья решили поддержать Кайлеба и Стейнейра в их стремлении к независимости от Совета Викариев. Однако, двое из них были отстранены по Королевскому Ордеру и в настоящее время находились в достаточно удобных кельях, ожидая судебного разбирательства. Так происходило, когда Корона располагала неопровержимыми доказательствами того, что люди, о которых шла речь, активно участвовали в заговоре с целью убийства короля.

«Неопровержимые доказательства, которые я предоставил Волне Грома», — подумал Мерлин с мрачным удовлетворением. — «Хотелось бы, чтобы этого не было — не было никаких заговоров, с целью убить Кайлеба — но это всё равно что желать, чтобы солнце не светило. И, по крайней мере, оставшаяся часть Церкви перенесла арест двух её старших членов светскими властями по светским обвинениям, которые имеют высокую вероятность смертного приговора, если он будет вынесен, гораздо лучше, чем я боялся».

Кайлеб подошёл к кафедре, неся в руках Державный Скипетр (который, в случае Черис, был богато позолоченной и украшенной драгоценностями, но всё равно бескомпромиссно впечатляющей булавой), и Мерлин подавил внутренний смешок. Этот «Скипетр», без сомнения, пришёлся бы весьма кстати, чтобы открыть любую дверь, которую кто-либо имел неосторожность закрыть перед его носителем. Что только подчёркивало тот факт, что в Черис не было глупого вздора на тему кто, и кому равен. Как не было и обычая, по которому монарх формально «просил» о допуске его в Палату Общин[17]. Хааральд VII и его непосредственные предшественники, возможно и признавали свою ответственность за перемены, производимые в Черис, но они были очень осторожны в том, чтобы к настоящему времени сохранить истинную власть в руках монархии. Вот почему, каждый мужчина, и группка женщин, в этой зале, стояли, склонившись в поклоне, пока Кайлеб водружал скипетр на ожидающую его подставку перед кафедрой.

— Садитесь, милорды и миледи, — пригласил король после короткой паузы, и подошвы и одежды зашуршали и зашелестели, когда Парламент повиновался. Он снова подождал, пока все усядутся, а затем наклонил голову, разглядывая ожидающие его лица со спокойствием, которого, как подозревал Мерлин, он на самом деле не испытывал.

— Мы призвали вас, чтобы поделиться с вами содержанием и последствиями письма, которое Мы недавно получили от нашего доверенного слуги, графа Серой Гавани, — начал он. — Это касается решения Её Величества Королевы Шарлиен о предложении, которые Мы передали ей лично руками графа Серой Гавани.

Он сделал паузу, но каждый человек в этом зале сидел очень, очень тихо. Мерлин подумал, что эта тишина была подтверждением того, что секретность удалось сохранить. Все знали, что Серая Гавань отправился в Чизхольм в качестве специального посланника Кайлеба, и даже наименее проницательному политическому тупице было ясно, что первого советника не послали бы, если бы Кайлеб не хотел сказать Шарлиен что-то значимое. Но никто за пределами ближайшего круга советников Кайлеба не знал, что это было, и желание Парламента узнать было почти осязаемым.

— Сим, Мы объявляем вам, — чётко сказал Кайлеб, — что Королева Шарлиен приняла Наше предложение о браке.

Одно или два удара сердца, казалось, никто ничего не мог понять. Затем это произошло, и волна удивления прокатилась по Парламенту, словно сильный ветер по луговой траве. Мерлин видел, как она проносится по сидящим членам палаты представителей и пэрам, и, не смотря на присутствие короля, несмотря на торжественность самого Парламента, её сопровождал хор изумлённых голосов.

Даже усиленный слух Мерлина оказался не способен выделить какие-либо отдельные замечания из этого спонтанного бедлама, а Кайлеб даже и не пытался. Он просто подождал несколько секунд, позволяя вопросам и восклицаниям своей аудитории идти своим чередом перед тем, как, наконец, кашлянуть и повысить свой голос.

— Милорды и миледи! — резко сказал он. — Это похоже на перерыв? — Голос короля пронзил гомон, который прекратился с поразительной быстротой. Многие лица выглядели смущёнными из-за волнения, охватившего их владельцев, но даже у них преобладающими эмоциями были удивление и напряжённые размышления.

— Благодарю вас, милорды и миледи, — сказал Кайлеб, когда вновь воцарилась тишина. Затем он позволил себе небольшую улыбку. — Мы полагаем, что вряд ли можем сильно винить вас за это удивление. Согласие Её Величества на наше предложение руки и сердца было нелёгким решением. Потребовалось большое мужество и мудрость, чтобы закрыть глаза на неизбежную ярость, которая будет вызвана её решением у тех продажных индивидуумов, которые в настоящее время контролируют Храм. Не может быть никаких сомнений, что, приняв это решение, она нерушимо венчала, — он снова улыбнулся собственному выбору слов, — судьбу её королевства с судьбой нашего. По своей собственной воле, она согласилась встать рядом с нами и нашим народом на смертельную борьбу за душу Матери-Церкви и наше собственное выживание. Можете не сомневаться, что это битва, к которой она решила присоединиться, и с этого момента не будет пути назад ни для неё, ни для Чизхольма, так же как нет его и для Черис. Всё это она осознанно и добровольно приняла вместе с нашей рукой в браке.

Неподвижность и безмолвие были абсолютными.

— Согласно условиям нашего предложения, которое Мы намереваемся обнародовать вам сегодня, и которое будет предоставлено каждому из вас в письменной форме после этого выступления, короны Черис и Чизхольма будут равны друг другу до конца жизни Её Величества и нашей собственной. После наших смертей обе короны будут объединены, в лицах наших детей, в единую корону Черисийской Империи.

— Тем временем, Мы и Её Величество представим парламентам обоих королевств условия, на которых мы предлагаем создать новый, общий и совместный Имперский Парламент, который будет консультировать и помогать нам в справедливом управлении обоими королевствами в условиях их новых имперских отношений друг с другом. Флоты и армии наших государств будут объединены в новый Имперский Флот и Имперскую Армию, а возможность получить чин в этих общих вооружённых силах нашего нового и более крупного государства будет открыта как для черисийцев, так и для чизхольмцев. Будет учреждена Имперская Казна, в которую оба королевства будут вносить свой вклад, а наши законотворцы, в согласии с законотворцами Чизхольма, будут согласовывать законы обоих королевств, чтобы подданные одного могли пользоваться правами, привилегиями, обязанностями и повинностями другого.

— И, поскольку, всегда будет угроза того, что отношения наших королевств станут неравноправным партнёрством, в котором одно королевство становится — или считает, что оно стало — слугой другого, а не равным ему, Теллесберг и Черайас должны быть равны как столицы. В течении четырёх месяцев каждого года, то есть в течении полугода, учитывая время плавания между Черис и Чизхольмом, Мы с Её Величеством будем проживать и управлять обоими королевствами находясь в Теллесберге, а в течении следующих шести месяцев жить и управлять обоими королевствами, находясь в Черайасе. Без сомнения, обоим городам будет не просто приспособиться к этому, но это произойдёт, милорды и миледи.

Кайлеб сделал паузу, глядя на ошеломлённую тишину, и в этот момент его лицо выглядело гораздо старше. Его глаза были такими же твёрдыми, как и лицо, и когда он снова заговорил, его голос звучал твёрдо и чётко, пронизанный гранитной решимостью и железными намерениями.

— Поймите Нас правильно, милорды и миледи, — сказал он Парламенту. — Это не будет союзом неравных. Мы не предлагали брак королеве Шарлиен как нечто меньшее, чем полное и всеобъемлющее слияние наших королевств. Как наша Королева, она разделит Нашу власть в Черис, так и Мы разделим с ней Её власть в Чизхольме. Она будет нашим регентом[18], если Нас призовёт война. Она будет иметь все полномочия действовать здесь, в Черис, так, как она, по её собственному здравому смыслу, и по рекомендациям нашего Королевского Совета и этого Парламента, а потом и его имперского преемника, сочтёт это целесообразным, и её решения и действия будут заранее одобрены нами.

— Мы представляем вам не номинальную фигуру, милорды и миледи. Это Королева, со всей силой и достижениями своей собственной власти, в её собственном Королевстве. Она та, кто, как и Мы, и как Наш отец до Нас, противопоставил себя могущественным врагам, и кто встретил суровое испытание и трудности престола, на который она была призвана, в ещё более раннем возрасте, чем Мы, с мудростью, мужеством и решимостью. Её будут встречать, приветствовать и повиноваться ей так, как если бы она была черисийкой по рождению.

«Звук падающей булавки был бы оглушительным», — подумал Мерлин, наблюдая, как слова молодого короля доходят до сознания окружающих.

— Мы уверены, что даже небольшое размышление ясно покажет всем вам, какое военное преимущество это нам принесёт. То впечатление, которое готовность королевы Шарлиен поддержать нас в нашем осуждении разложения Совета Викариев должно произвести на мысли других государств и других правителей, так же не потребует от нас ни объяснений, ни преувеличений. Преимущества, которые мы получим в операциях против наших общих врагов в Корисанде, должны быть очевидны в равной степени, как и способ, которым сила и мощь нашего торгового флота будут укрепляться и расширяться.

— Все эти вещи являются правдой. Тем не менее, Мы бы хотели, чтобы вы знали, что, по Нашему мнению, самым большим преимуществом из всех, что принесёт, в будущем, этот брак нам, нашему королевству и всему Сэйфхолду, будет мужество, мудрость и разум нашей Королевы… и вашей. Не сомневайтесь в этом, милорды и миледи. И будьте уведены, что, если кто-то из вас начнёт сомневаться, эти сомнения быстро исчезнут перед лицом накапливаемого опыта.

Он снова сделал паузу, глядя на молчаливые ряды членов палаты представителей, дворян и священников.

— Великие и ужасные дни наступили для нас, милорды и леди, — сказал он затем тихо. — Времена, чтобы проверить и испытать стойкость души любого мужчины или женщины. Времена, когда каждый из нас — король, епископ, дворянин или простолюдин — должны стоять за то, что мы считаем священным, за те вещи, ради которых мы откажется от нашей жизни, если этого потребует от нас Господь. В наших руках лежит будущее Матери-Церкви, Сэйфхолда, жизней, душ и свободы каждого мужчины, женщины или ребёнка в огромном творении Господа. Если мы претерпим неудачу, если мы дрогнем, то разложение, которое охватило Совет Викариев, и запятнало Матерь-Церковь жаждой и светскими амбициями Тьмы, победит всех.

— Мы, Кайлеб Армак, Король Черис, умрём, прежде чем увидим, что это произойдёт. Мы не привели бы к вам ни одну королеву, если бы боялись, что её решимость и мужество, могли бы оказаться недостойными этого момента, этого времени, этого места, и мы не боимся, что Королева Шарлиен будет такой. Как Черис встала против Тьмы, так встанет и Чизхольм. И Королева Шарлиен. И, Бог нам свидетель, Мы не остановимся, не прервёмся и не успокоимся до тех пор, пока те, кто развязал войну, насилие и разрушение в мирных государствах в угоду порочным личным амбициям, скрывающимися под властью Матери-Церкви, не будут навсегда изгнаны из этого мира. Этой цели мы посвящаем нашу жизнь, наше судьбу и нашу священную честь. 

— Итак, насколько хорошо это сработало? — спросил своего гостя Люис Гардинир, граф Тирск.

— Это зависит от обстоятельств, — тотчас же ответил тот гость.

Адмирал Павел Халинд имел незавидную задачу командовать кораблями, назначенными защищать коммерцию Королевства Долар в заливе Хэнки и подходы к бухте Горат. Когда-то это было простой, даже скучной задачей. В эти дни это стало чем угодно, кроме скуки.

— Зависит от чего, Павел? — спросил Тирск настолько терпеливо, как только мог.

— Зависит от того, сколько твоих «кораблей-ловушек» нам придётся разменять на черисийских пиратов, — кисло сказал Халинд.

— Так плохо, да?

— Достаточно плохо, — согласился Халинд. Затем он вздрогнул и глубоко вдохнул. — На самом деле, я думаю, Мейги в конце концов победил бы его, не появись ещё одна из этих проклятых шхун. Хотя, против двух таких…

Адмирал пожал плечами с мрачным выражением лица, и Тирск кивнул. На самом деле он не был очень удивлён результатом, особенно учитывая тот факт, что черисийцы были достаточно умны, чтобы сосредоточиться там, где они могли бы поддерживать друг друга.

«Не совсем то, что ты ожидал от «пиратов», так ведь, Павел?» — кисло подумал он, а затем почти мгновенно отругал себя. Халинд, возможно, не полностью осознал, что Тирск сказал ему о новых черисийских орудиях или беспощадной дисциплине их капитанов и экипажей, но, по крайней мере, он потрудился послушать. И не просто слушать. Он фактически осуществил некоторые из предложений и рекомендаций Тирска.

«И он чертовски хорошо заслужил, чтобы это сработало лучше», — сказал себе граф.

— Судя по тому, что говорят, — продолжил Халинд, — Мейги, вероятно, сумел убить или ранить по меньшей мере две трети экипажа первого корабля. И он, очевидно, выбил дерьмо из его корпуса. — Адмирал показал зубы в усмешке, которая была более чем наполовину рычанием. — Во всяком случае, это единственная причина, которую я могу придумать, почему пират сжёг свой корабль.

Тирск снова кивнул, на этот раз с немного большим энтузиазмом. Если черисийцы сожгли один из своих кораблей, находившийся так далеко от дома, то оценка Халиндом ущерба, который смог нанести «корабль-ловушка» Тирска, должна была быть достаточно точной. И хотя в окружении Халинда редко встречались офицеры такого калибра, как Мейги — «Особенно после битв за Каменный Пик и Скальный Плёс», — с горечью подумал он — размен один к одному, вероятно, был самым лучшим, на что мог разумно надеяться Долар.

Он подумал указать Халинду, что черисийские капёры радикальным образом отличались от случайных пиратских подонков, базирующихся в Харчонге или Треллхейме, с которыми обычно имел дело другой адмирал. Капёры, которые выкосили коммерцию Долара и Таро у восточного побережья Говарда и которые теперь рыскали вдоль всего западного побережья материка, во всех смыслах, были вспомогательными крейсерами Королевского Черисийского Флота.

Тирск был совершенно уверен, что король Кайлеб и адмирал Остров Замка́ изобретательно проклинали утечку обученной рабочей силы из своего военно-морского флота к капёрам, но они не могли быть удивлены этим. Капёры платили лучше, в конце концов… по крайней мере, до тех пор, пока были вражеские торговые корабли, на которых можно было охотиться. Несмотря на потерю обученных людей из их экипажей, Тирск почему-то сомневался, что частные судовладельцы смогут получить в свои руки хоть одно из новых черисийских артиллерийских орудий, по крайней мере, без молчаливого одобрения Королевского Флота. Что, учитывая список капёрских успехов на сегодняшний день, должно было стать одной из лучших инвестиций Кайлеба. И, наконец, многие из этих утёкших моряков, вероятно, снова вернуться на военно-морскую службе. Капёрство могло бы хорошо обогатить, пока оно продолжалось, но Тирск не был особенно оптимистичен относительно того, как долго черисийцы смогут находить торговые корабли, на которые можно наброситься.

«Думаю, это единственный способ отправить капёров домой», — с горечью подумал он, глядя в окно особняка на красивый синий залив бухты Горат. — «Как только они полностью уничтожат наш торговый флот, у них не будет никаких причин оставаться здесь, правда?»

— Мне не ненавистно говорить это, — сказал он вслух, ни на секунду не отрываясь от вида за окном, чтобы облечь свои мысли в слова, — но размен одного из наших галеонов на один из их капёров, вероятно, настолько же хорош, насколько это возможно.

— Ну, это не очень хорошо, — прорычал Халинд. — И не только потому, что Тораст обвиняет меня в этом!

— Я знаю, Павел, — ответил Тирск. — Я знаю.

И он знал. На самом деле, Халинд был одним из относительно немногих старших офицеров Королевского Доларского Флота, которые были более озабочены поисками наилучшего способа противостоять принципиально новым угрозам, с которыми столкнулся Флот, чем прикрытием своих собственных драгоценных задниц.

«Ну, по крайней мере, одним из относительно немногих всё ещё служащих старших офицеров», — поправил сам себя граф.

— Они должны снова дать тебе командование, Люис, — сказал Халинд так, словно он читал мысли Тирска. — «Совсем не требуется гений, чтобы понять, о чём он думает», — неохотно признался сам себе граф. — Конечно, они должны понять, что не могут позволить себе оставить тебя на берегу, как запасной якорь!

— Не делай ставки на это, — кисло сказал он и полностью повернулся лицом к своему гостю. — Учитывая то, как Тораст и король обвиняют меня в том, что случилось у Армагеддонского Рифа, я полагаю, что мне повезло, что они согласились просто списать меня на берег.

У Халинда был такой вид, словно он предпочёл бы поспорить. К сожалению, король Ранилд был более заинтересован в поиске и наказании козла отпущения, чем в извлечении выгоды из опыта своего лучшего морского командира, полученного в столкновении с черисийским флотом. Ещё одна «удача» Тирска заключалась в том, что герцог Тораст, занимавший в Доларе должность, ближайшим аналогом которой был министр военно-морского флота — и, в добавок, бывший старшим офицером этого флота — был женат на сестре герцога Мэликая, невероятно некомпетентного (и, к счастью, покойного) «гранд-адмирала», который сделал так, что большую часть Доларского Флота покрошили на наживку для кракенов, несмотря на все усилия Тирска, направленные на то, чтобы спасти его от устроенной им же катастрофической путаницы. Тораст вряд ли признал ответственность Мэликая за это, особенно имея кого-то ещё, на кого можно было взвалить вину. В этих обстоятельствах Тирск действительно всерьёз обдумал приглашение барона Белого Брода остаться в Таро заместителем командующего Таротским Флотом.

Если бы не семья, он бы, наверное, согласился, признался он сейчас сам себе. Его жена была мертва в течении уже многих лет, а у всех трёх его дочерей были собственные мужья и дети. Он бы не только скучал по ним почти больше, чем по самой жизни, но и был далеко не уверен, что король не наказал бы их за «неудачу» их отца и деда, если бы сам Тирск оказался вне его досягаемости.

— Они не могут оставить тебя надолго прохлаждаться здесь, — заявил Халинд. — Ты самый лучший и самый опытный из имеющихся у нас командующих флотом!

— И я также являюсь той костью, которую они готовы бросить викарию Аллайну и «Рыцарям Храмовых Земель», если до этого дойдёт, — сказал Тирск более спокойно, чем он на самом деле чувствовал.

— До этого это наверняка не дойдёт.

Тирск мог бы чувствовать себя лучше, если бы Халинд смог придать немного больше уверенности своему голосу.

— Надеюсь нет. — Граф снова повернулся к окну, сложив руки за спиной и желая, чтобы его жизнь была такой же спокойной, как выглядели отсюда те далёкие воды. — Хотя, я не вполне уверен в этом.

— Знаешь, — немного неуверенно сказал Халинд, — возможно, это поможет, если бы ты, ну…

— Держал свой рот на замке? Перестал наступать им на ноги? — Губы Тирска сардонически скривились. — К сожалению, Павел, у меня есть свои обязанности, и не только перед королём.

— Я знаю это. Это одна из причин, по которой я был здесь, пользуясь твоими советами, стараясь эксплуатировать твои идеи. Но правда в том, что каждый раз, когда ты открываешь рот, ты только бесишь короля. А что касается Тораста…!

Халинд закатил глаза и покачал головой, и Тирск кисло рассмеялся.

— Я не могу думать ни о чём — если не считать предсмертные хрипы, по крайней мере — что Тораст хочет услышать от меня, — сказал он.

«На самом деле», — безмолвно добавил он про себя, — «если бы не Ферн, я думаю, что Тораст предпочёл бы, чтобы меня осудили военным трибуналом и повесили перед Парламентом в качестве предупреждения всем тем другим «трусливым бездельникам» — подобным тем, кто очевидно помог мне предать его шурина в силу нашей собственной некомпетентности и трусости — которые, как он уверен, есть где-то там».

По крайней мере, Сэмил Какрейн, герцог Ферн и первый советник Долара, казалось, понимал, что Тирск и горстка других выживших (и опозоренных) старших офицеров разбитого флота герцога Мэликая были ценным ресурсом. Во всяком случае, он казался пытающимся их защитить. А без такого высокопоставленного защитника, Тирск, вероятно, уже испытал бы все последствия королевского «крайнего недовольства». Конечно, всегда была вероятность, что настоящая причина, по которой Ферн оберегал Тирска, заключалась в необходимости потенциального жертвоприношения при большой нужде. Если «Группа Четырёх» в конечном итоге потребует сакральную жертву за провал столь «невероятно блестящего» плана морской операции викария Аллайна, было бы трудно придумать кого-нибудь лучшего, чем старший выживший адмирал этого фиаско.

— Боюсь, ты прав насчёт того, что касается Тораста, — безрадостно признался Халинд.

— Конечно я прав. — Тирск фыркнул. — Если это всё не моя вина, тогда это должна быть вина его шурина, в конце концов.

— Это, безусловно, часть этого, — согласился Халинд. — Но то, как ты продолжаешь настаивать на том, что касается новой программы строительства, никак не помогает.

— Нет? — Тирск мгновение смотрел на него, затем пожал плечами. — Ты, вероятно, прав, но это не меняет того факта, что «новая строительная программа» так или иначе мало поможет против Черис. Нам не нужен ещё один флот галер, Павел. На самом деле, это последнее, что нам нужно!

Халинд начал что-то говорить, потом передумал, и Тирск снова фыркнул.

Судя по всему, никто особенно не интересовался его собственными отчётами о том, что произошло у Армагеддонского Рифа. В более честные моменты, он пытался напомнить себе, что люди, читающие эти отчёты, должны были задаться вопросом, говорит ли он правду или просто пытается прикрыть свою задницу. В конце концов, это сделало бы его собственный провал выглядящим гораздо более простительно, если бы оказалось, что он столкнулся с каким-то новым смертоносным проектом военного корабля, а не просто с вражеским командиром, который оказался более компетентным, чем он сам. Но правда имела неприятную привычку кусать людей, которые отказывались противостоять ей, и Тирск был печально уверен, что его флот снова будет укушен.

— Это просто глупо, Павел. Галеры? — Он покачал головой. — Ты только что рассказал мне, что одна из их шхун сделала с галеоном, вооружённым самой эффективной бортовой артиллерией, которую мы могли на него поставить. Разве никто не может понять, что галеры только что остались далеко за кормой?

— По крайней мере, новые проекты будут более мореходными. — Тирск подумал, что Халинд удивительно похож на того, кто ищет хоть что-то хорошее в плохом.

— Я готов признать это, — сказал он спустя мгновенье — и, честно говоря, это не так уж плохо.

Его глаза стали мрачными и суровыми, когда он вспомнил бесконечное путешествие своего собственного флота на его последнюю катастрофическую встречу с Королевским Черисийским Флотом. Галеры Доларского Флота были предназначены для плавания в прибрежных водах, а не для того хождения через открытое море, которое от них потребовалось. Они были короче, чем большинство тяжёлых черисийских галер, и их осадка была намного меньше, даже для их размеров. В результате их водоизмещение было на половину или треть меньше, по сравнению с черисийскими галерами. Это делало их намного быстрее и манёвреннее под вёслами, конечно… до тех пор, пока их днища были достаточно чистыми. Но это также делало их гораздо менее устойчивыми под парусами (что означало, что они могли нести их меньше), и гораздо более уязвимыми даже для средних условий в открытом море. Это значило, что за исключением того, когда они шли на вёслах (где-нибудь за пределами прибрежных вод), они были на самом деле медленнее и менее манёвренными. Черисийские галеры на самом деле не были спроектированы для передвижения под вёслами, за исключением штиля или маневрирования после вступления в бой. Они были спроектированы в первую очередь как парусные суда, у которых вёсла предназначались для выполнения вспомогательных задач: чтобы придать им дополнительную скорость под парусом, помочь им ускориться, быстрее перевести их на новый курс. В условиях штиля их способности к маневрированию были существенно ограниченны; в типичных условиях открытого моря преимущество полностью переходило на их сторону.

Флагманский корабль герцога Мэликая, «Король Ранилд», был самым большим кораблём во всём Доларском Флоте. Он был почти таким же длинным, как тароский флагман барона Белого Брода, и возвышалась намного выше над водой… но его водоизмещение, огромное для доларского военного флота, было лишь немногим больше половины водоизмещения флагмана Белого Брода. Даже корабль Белого Брода был более лёгким и мелкосидящим, чем большинство галер Королевского Черисийского Флота, а черисийские галеоны были ещё более глубокосидящими. Что не только сделало их ещё более мореходными, но и сделало из них идеальные платформы для новой артиллерии, созданной черисийцами. Скорость и манёвренность под вёслами, характерные высокие боевые надстройки, оказались бесполезными в бою с галеонами, имеющими гораздо более тяжёлый бортовой залп и большую мореходность. Если уж на то пошло, Тирск был уверен, что, по крайней мере, дюжина или, возможно, больше кораблей, потерянных Мэликаем, потерпели крушение главным образом из-за того, что у них просто не было опыта переходов через океан. Так что, если новые проекты были хотя бы немного более мореходными, так было даже лучше.

К сожалению, это так же означало, что они останутся на плаву достаточно долго, чтобы черисийцы превратили их всех в пла́вник.

— Не так уж плохо, — повторил он, — но этого всё равно недостаточно. Помни, мы не единственный флот, который разбил Кайлеб.

— Нет, мы не единственные. Но, насколько я знаю, у нас до сих пор нет достоверных сообщений о том, что случилось с Чёрной Водой и графом Мандиром. — Тирск хмыкнул. К сожалению, это было достаточно верно. — Ты прав, — сказал он. — И я полагаю, что это говорит кое-что о решимости «Группы Четырёх», во всяком случае, они уже подготовили свою новую кораблестроительную программу… даже если это неправильная программа. Тем не менее, жаль, что они не дождались, чтобы сначала прочитать отчёты.

Существование церковной системы семафоров позволило «Группе Четырёх» передавать приказы различным королевствам и империям со скоростью, с которой не могло сравниться ни одно чисто светское государство. Это было преимущество, которое хорошо служило Церкви (и «Группе Четырёх») на протяжении многих лет, как хорошо знал Тирск. В этом случае, однако, эта скорость на самом деле работала против них. Они запустили то, что должно было стать самой большой единственной в мире судостроительной программой… и строили не те корабли. Один лишь Бог знал, сколько денег и, что ещё важнее, времени и квалифицированного труда они уже вложили в покупку кораблей, которые в новых условиях морской войны будут хуже, чем просто бесполезны. Дело заключалось в том, что Церковь, вероятно, могла позволить себе финансовые последствия, но, если «Рыцари Храмовых Земель» упорно игнорировали написанные Тирском доклады, они должны были получить страшное количество новых моряков и морских пехотинцев, перебитых Королевским Черисийским Флотом.

«И я не могу убедить ни одного из них даже прочитать мои чёртовы доклады», — с отчаяньем подумал граф. — «Оказаться «правым умником» в конце концов будет чертовски слабым утешением».

— Ладно, Павел, — сказал он, наконец, — всё, что мы можем сделать — это стараться изо всех сил. Я знаю, что это маловероятно, но, если я буду продолжать кричать достаточно громко, достаточно долго, возможно, кто-то на самом деле прислушается ко мне. Уверен, что нечто более невероятное, должно быть, произошло где-то в мире с момента Сотворения.

Халинд послушно хмыкнул над жалкой шуткой Тирска, но сам граф вовсе не чувствовал ничего смешного.

«Бывают времена», — подумал он, — «когда действительно очень трудно продолжать верить, что Бог на нашей стороне».

Конечно, это была мысль, которую он не осмелился высказать даже Халинду. На самом деле, он предпочёл бы не высказывать её даже самому себе. 

Когда маленький, безоружный галеон прошёл сквозь проход в волноломе Теллесберга, не было салюта из пушек… но с другой стороны, ни одна из батарей не открыла по нему огонь.

«Что», — отметил про себя Тревис Олсин, — «было намного лучше, чем могло бы».

Граф Сосновой Лощины стоял у корабельных поручней, глядя на Теллесберг, в то время как чайки и виверны кричали и свистели у него над головой. Подобно большинству портов, вода рядом с доками была не очень чистой, хотя строгие предписания Архангела Паскуаля, где речь шла о таких вещах, как канализация и мусор, не давали ситуации стать уж очень плачевной. На самом деле, Сосновая Лощина отметил, что в гавани пахло лучше, чем в Эрейсторской Бухте, несмотря на то что Теллесберг был значительно больше Эрейстора.

По факту, это был крупнейший из городов — кроме самого Зиона — который когда-либо видел Сосновая Лощина, и его крыши простирались от невероятно оживлённой набережной, чья суета резко контрастировала с блокадной тишиной Эрейстора, в сторону гор, синеющих шапками вечного снега на юге и юго-востоке. Район складов был огромен и обладал прямыми улицами, которые явно были заранее спроектированы для проезда тяжёлых грузовых повозок и драконов. Жилые здания, обступившие доки, по большей части выглядели скромно. Ему не попалось на глаза ни одного дома, рассчитанного на одну семью, но многоэтажные блоки жилых многоквартирных домов и апартаментов выглядели ухоженными. Казалось, что большинство из них были построены из кирпича, и по крайней мере, с того места, где он стоял в данный момент, не было видно никаких признаков трущоб. Это также было впечатляюще, хотя он был совершенно уверен, что даже Теллесберг, при всём просвещённом правлении Армаков, должен был иметь по крайней мере некоторое их количество.

Дальше, за доками — которые простирались вверх по реке Телль настолько далеко, насколько он мог видеть — город поднимался по небольшим холмам, где жили уже более состоятельные люди. Там, по мере удаления от района порта, появлялись дома, рассчитанные на одну семью. Некоторые из них были чрезвычайно внушительными — скорее всего, особняки знати или богатых купцов и владельцев мануфактур (здесь в Черис, вероятно были и те, и другие) — но другие были значительно более скромными. Честно говоря, Сосновая Лощина нашёл эти дома намного более впечатляющими, чем особняки. Почти в любом другом сэйфхолдийском государстве было неслыханным делом, чтобы кто-то кроме богатых и могущественных владел собственным домом в таком большом и богатом городе, как Теллесберг.

Королевский Дворец был виден как на ладони, пока его галеон двигался по направлению к пристани, где ему было предписано пришвартоваться. Дворец был расположен на достаточном расстоянии от реки, омывающей подножие его западной крепостной стены, хотя и не так далеко, чтобы кто-нибудь, выглядывающий в одно из башенных окон, не лишился прекрасного вида на Теллесбергскую бухту, и Сосновая Лощина обратил внимание на большое знамя, развевающееся на вершине самой высокой из его башен. Он не мог разобрать эмблему на нём с такого расстояния, но ему и не нужно было видеть золотого кракена на чёрном поле или королевскую корону, которая венчала его. То, что оно развевалось на вершине именно этой башни, говорило всему миру, что король Кайлеб находится у себя в резиденции, и Сосновая Лощина почувствовал, как у него подводит живот при этой мысли.

«Не будь глупее, чем ты должен быть, Тревис», — строго сказал он самому себе. — «Встреча с Кайлебом лицом к лицу — вот причина, по которой ты здесь, идиот. Желать, чтобы он был где-то в другом месте — где угодно — чертовски нелепо, когда ты смотришь на всё это в таком свете».

Его желудку от этой мысли почему-то спокойнее не стало. Глубокоротая виверна пронеслась мимо него, менее чем в двадцати футах от корабля, и её нижняя челюсть ударила по воде, вызвав шквал брызг. Виверна замедлилась под действием тормозящего действия своей волочащейся челюсти, а затем снова взлетела, все четыре её крыла натужно махали, когда она начала подниматься в воздух, с подчелюстным мешком уже наполненным рыбой. Пессимистично настроенный человек, решил Сосновая Лощина, мог бы увидеть в этом тревожное предзнаменование вероятной судьбы Изумруда, и он бросил взгляд на три галеры Черисийского Королевского Флота, бдительно наблюдающих, как его безоружный галеон направился к докам. Он не мог винить их за то, что они внимательно следили за ним, хотя от его понимания ускользало, что мог сделать один галеон, у которого на борту не было ничего кроме мушкетов, с гарнизоном и населением города размером с Теллесберг. Он решил относиться к их присутствию как к знаку уважения, и если он очень сильно притворится, что действительно верит в это, то возможно сможет убедить особенно доверчивого трёхлетнего ребёнка, что он действительно верит в это.

Его губы дрогнули в непроизвольной улыбке, и он фыркнул при этой мысли. Что, как он обнаружил, оказало, по крайней мере, некоторый расслабляющий эффект на мышцы живота. Это было, несомненно, временно, но он решил извлечь из этого максимум пользы, пока это продолжалось.

Король Кайлеб II восседал на троне, когда в тронный зал в сопровождении пары необычайно настороженных королевских гвардейцев ввели его «гостя». Каблуки гвардейских ботинок громко стучали по лазурно-синему, сделанному из черисийского мрамора, полированному полу огромной залы, но более лёгкие туфли графа Сосновой Лощины почти не были слышны.

Это был первый раз, когда Кайлеб видел Сосновую Лощину в живую. Он увидел перед собой типичного изумрудца, физически не отличимого от любого другого черисийца, но одетого в куртку с подплечниками, определённо не черисийского покроя. Подкладки добавили ширины его плечам, хотя, по правде, граф был достаточно широкоплечим по своей природе, чтобы не нуждаться в таких искусственных ухищрениях. На шее Сосновая Лощина носил тяжёлую золотую цепь как знак его статуса первого советника Изумруда. Его глаза были такими же карими, как и у Кайлеба, и, не смотря на его высокий пост, его волосы всё ещё оставались тёмными. На самом деле, он выглядел значительно моложе, чем ожидал Кайлеб. Сосновая Лощина был более чем на пятнадцать лет старше Кайлеба, но выглядел не старше отца Пейтира Уилсинна. Ну, возможно, чуть старше, но далеко не настолько седым, чтобы занимать пост первого советника правящего князя.

«Который может быть, а может и не быть «правящим князем» в будущем», — мрачно напомнил себе Кайлеб.

Сосновая Лощина подошёл к трону и без подсказки остановился точно на приличествующем расстоянии. Ему удалось выглядеть удивительно спокойным, когда он склонился в глубоком, уважительном поклоне. Как бы он не выглядел, Кайлеб знал, что на самом деле он не может быть таким спокойным, как ему удавалось казаться, и король поставил отметку в положительной части списка, который он составил в своей голове в отношении своего посетителя.

Кайлеб не торопился приступать к делу по нескольким причинам. Первая из них заключалась в том, что принуждение Сосновой Лощины к ожиданию с большой вероятностью направляло последующий разговор в том направлении, которого хотел Кайлеб. Второй и менее благородной причиной было то, что Кайлеб получал несомненное удовольствие, подчёркивая баланс сил между Черис и князем, который пытался убить Кайлеба. Третья причина была связана с ещё одним гостем, чьего прибытия Кайлеб ожидал в ближайшие несколько дней.

Сам тронный зал представлял собой просторное помещение с высокими потолками. Потолочные вентиляторы, приводимые в действие небольшим водяным колесом в подвале дворца, плавно вращались, поддерживая движение тропического воздуха, а толстые, отражающие тепло стены были пронизаны глубоко сидящими окнами, которые выходили во внутренний дворик, озеленением которого несколько лет занималась умершая мать Кайлеба. Весь дворец представлял собой промежуточный этап в королевской архитектуре. Его территория была окружена толстыми, хорошо спроектированными крепостными стенами, которые через регулярные промежутки были усилены бастионными башнями, но эти стены были построены до наступления дней артиллерии, а территория внутри них была спроектирована и благоустроена как место для жизни, а не как мрачная серая крепость. Однажды, сказал ему Мерлин, — и довольно скоро, вообще говоря — эти мощные стены уйдут в прошлое. Против артиллерии, которая должна была появиться в самое ближайшее время, старомодные стены, такие как стены Теллесбергского дворца, для любого серьёзного противника, были не более чем небольшим раздражением.

Кайлеб выдернул свой разум с тропинки раздумий, по которой он бесцельно бродил, и опёрся локтями о подлокотники своего трона, сцепив пальцы на груди, так же как это много раз делал его отец в этом же тронном зале. Отец, чья смерть была, по крайней мере, частично, на совести человека, который стоял перед ним, и князя, которому тот служил.

— Что же, — наконец сказал король в ожидающую тишину тронного зала, — я совсем не ожидал увидеть вас здесь, милорд. Или, точнее, не в качестве дипломатического представителя.

Это утверждение имело очень отдалённое отношение к истине, учитывая, что «видения» Мерлина предупредили Кайлеба о предстоящем прибытии Сосновой Лощины более трёх пятидневок назад. На самом деле, Кайлеб знал инструкции, отданные Сосновой Лощине Нарманом, так же хорошо, как знал их сам изумрудский граф. Конечно же, он не имел ни малейшего намерения позволить Сосновой Лощине догадаться об этом.

«В конце концов, вряд ли стоит начинать давать Инквизиции реальные основания полагать, что я увлекаюсь чёрным колдовством и другими запрещёнными искусствами», — сухо подумал он. — «Если бы я так сделал, Мать-Церковь могла бы решить, что она мне больше не нравится».

Он заметил, что Сосновая Лощина слегка вздрогнул от его последних семи слов. Это было хорошим знаком.

— Раз уж вы здесь, — продолжил Кайлеб после короткой паузы, призванной подчеркнуть эти слова, — я полагаю, мы должны выслушать, что вы должны сказать.

— Ваше Величество, — в данных обстоятельствах голос Сосновой Лощины был похвально спокойным, — я уверен, что вы должны, по крайней мере, подозревать причину этого довольно драматичного и внезапного визита.

— Учитывая тот факт, что вы прибыли на официальном судне, я не думаю, что вы здесь для того, чтобы передать вашу личную преданность князю Нарману Черис, — сухо сказал Кайлеб.

— Нет, я здесь не для этого, Ваше Величество. — Сосновая Лощина встретил взгляд Кайлеба очень ровно, и молодой монарх почувствовал лёгкий укол уважения, когда увидел стойкость в его глазах. Они были, по-своему, упрёком его собственному легкомыслию.

— Нет, я в это, конечно, не верю, — признал Кайлеб более серьёзным тоном. — Фактические, учитывая нынешнее соотношение вооружённых сил между нашим королевством и княжеством вашего властителя — и его союзниками, конечно — я могу на самом деле предположить только одну вещь, которая могла привести вас сюда. И это, милорд, обсуждение условий, которые князь Нарман думает, что он может получить.

— В широком смысле, это, безусловно, верно, Ваше Величество. — Сосновая Лощина склонил голову в кратком подтверждающем поклоне.

— В таком случае, я мог бы сказать, что у него есть не так много, с чем можно заключить сделку, — сказал Кайлеб. — Я действительно не хочу проявить неуважение — корабли вашего флота храбро и решительно сражались в заливе Даркос — но Изумруд беззащитен перед нами. Мы захватили ваши морские укрепления тогда и как мы этого хотели. Ваши основные порты находятся под полной блокадой, и, как я полагаю, мы продемонстрировали, что способны высадить штурмовые отряды, чтобы сжечь любой из тех небольших портов, где коммодор Зестро может попытаться оснащать своих капёров. И мы можем высадить армию в любое время, и в любом месте, по нашему выбору.

Глаза Сосновой Лощины моргнули от удивления, когда Кайлеб упомянул Зестро по имени. Очевидно, что глубина познаний Кайлеба о событиях внутри Изумруда стала для него неприятным откровением.

«О, если бы вы только знали, милорд», — сардонически подумал Кайлеб.

— Всё это может быть правдой, Ваше Величество, — сказал изумрудский граф спустя мгновение. Затем он покачал головой. — Нет, — сказал он, — давайте будем честными. Это и есть правда. И всё же верно и то, что как бы неизбежна ни была ваша победа над моим Князем, её достижение может быть очень дорогостоящим. Не только с точки зрения потерянных жизней и денег, но и с точки зрения потерянного времени. Несмотря на все ваши нынешние преимущества, про которые мой князь поручил сказать вам, что он полностью их осознаёт, что у вас очень много врагов и нет друзей. По крайней мере, нет открытых друзей. Князь Нарман не сомневается, что вы продолжаете и даже ускоряете наращивание военной мощи. В то же время, однако, он прекрасно понимает — как, должно быть, и вы — что ваши враги вовлечены точно в тот же процесс. Если вы обнаружите, что вынуждены тратить драгоценное время на завоевание Изумруда силой оружия, вы можете обнаружить, что время, потерянное вами на это, предоставило вашим наиболее грозным врагам срок подготовиться к следующей, неизбежной стадии вашего противостояния.

— Учитывая правильность вашего анализа, на данный момент, милорд, — сказал Кайлеб с неприятной улыбкой, — последствия для дома Бейтц всё равно будут… менее приятными, чем для Черис.

— Это обстоятельство, о котором, уверяю Вас, мой князь прекрасно осведомлён, Ваше Величество.

— Я так и думал. — Кайлеб откинулся назад, скрестив ноги, и склонив голову, рассматривал Сосновую Лощину.

— С другой стороны, я должен признать, что заинтригован, — сказал он. — Каким бы ни был князь Нарман, я не верю, что он глух, слеп или глуп. Как не думаю, что есть большая вероятность того, что он не знает, кто стоял за его приказами, независимо от того, как притворяются «Рыцари Храмовых Земель». Следовательно, я должен предположить, что он, как и мы, здесь, в Черис, так же хорошо знает, кто является нашим истинным врагом. Что заставляет меня задаться вопросом, почему он желает навлечь гнев Великого Инквизитора и «Группы Четырёх» на свою голову, осмелившись послать нам официального дипломатического представителя.

Он испытующе посмотрел на Сосновую Лощину, и изумрудец пожал плечами. — Ваше Величество, я мог бы сказать, что, когда человеку приходится выбирать между тем, чтобы иметь дело с кракеном в его ванне и думвалом за пределами волнолома гавани, он, как правило, в первую очередь, сосредотачивается на кракене. Это, по сути, та мысль, которая легла в основу размышлений моего князя именно сейчас. Но это не единственное соображение, которое заставило его послать меня к вам. Я привёз с собой письма непосредственно от него, предлагающие вашему рассмотрению его собственный анализ ситуации. Думаю, вам будет интересно прочесть их.

— Я уверен, это так и есть. — Кайлеб тонко улыбнулся. — Могу ли я также предположить, что эта переписка касается условий, которые он может надеяться получить?

— Это так, Ваше Величество. — Сосновая Лощина снова поклонился, затем выпрямился. — Более того, она сообщает вам, что я назначен его официальным полномочным представителем. В пределах, установленных полученными мною от него обязательных к исполнению инструкций и ограничений, я уполномочен вести с вами переговоры от его имени и заключать любые соглашения, которые могут быть достигнуты между нами в рамках этих ограничений.

— Соглашения, которые могут быть достигнуты между нами, — тихо повторил Кайлеб. Затем выпрямился на троне, опустил руки, плотно прижал предплечья к подлокотникам и наклонился вперёд.

— Поймите меня правильно, милорд Сосновая Лощина, — тихо сказал он. — Я понимаю, что ваш князь был вынужден против собственных желаний принять участие в недавнем нападении на моё королевство. Но я также понимаю, что причины, по которым он счёл это нападение… неразумным, не имели никакого отношения к глубокой любви к королевству Черис. Я не верю — и никогда не верил — что он мог бы испытать какую-либо радость или удовольствие от массовых убийств, разрушений и поджогов, которые «Группа Четырёх» предложила обрушить на мой народ, но я не верю, что он был встревожен разрушением и разделом этого Королевства. Подводя итог, милорд, каковы бы не были причины его вражды, князь Нарман в прошлом неоднократно проявлял себя врагом Черис. Теперь же, когда он обнаружил свою ногу плотной зажатой в капкан, он может так же найти в себе желание… пожить в моём Королевстве и моём Доме. Ну, не могу сразу сказать, что такой компромисс невозможен. Но скажу вот что. Любой компромисс, которого мы достигнем, будет достигнут на моих условиях, а не на его. И вы можете быть уверены, что любые условия, которые я захочу рассмотреть, не позволят ему снова представлять угрозу для моего народа, моего королевства и моей семьи. Вы понимаете это?

— Конечно, понимаю, Ваше Величество, — ответил Сосновая Лощина, и его голос был таким же тихим. — Если бы я сидел на этом троне, а вы стояли здесь, передо мной, мои желания были бы точно таким же, как и у Вас. Уверяю Вас, мой князь понимает это так же, как и я.

— В таком случае, в вашей миссии может быть смысл, милорд, — сказал Кайлеб, снова откинувшись назад. — В любом случае, я готов выслушать всё, что хочет скажет князь Нарман. Если я найду его предложения менее чем полностью приемлемыми, всегда будет время вернуться к их решению на поле битвы. И, честно говоря, ваша точка зрения — и его — о ценности времени в нынешнем положении Черис имеет определённую обоснованность.

Сосновая Лощина ничего не говоря склонил голову, и Кайлеб улыбнулся.

— Но рассмотрение этих предложений ещё в будущем. Пока меня есть другие неотложные дела, которыми я должен заняться сегодня, а я намерен очень внимательно прочитать письма вашего князя и тщательно их обдумать, прежде чем мы с вами поговорим о их содержании. Тем временем, для вас приготовлены удобные апартаменты в Башне Королевы Мериты. Я надеюсь, вы найдёте их подходящими вашим нуждам, и, конечно же, вы можете разместить там любых ваших слуг, которых вы можете счесть необходимым для удовлетворения ваших потребностей.

— Благодарю Вас, Ваше Величество.

— Несмотря на всё, что уже произошло, милорд, нет никаких причин, почему мы не можем быть цивилизованными в подобных вещах. — Улыбка Кайлеба стала чуть теплее и искренней. — И чтобы там не было правдой, вы пришли сюда, доверяя моему гостеприимству и безопасности моего Дома. В этих обстоятельствах, мне надлежит продемонстрировать, что это доверие не было лишено оснований, не так ли?

— Поскольку вы решили говорить так откровенно, Ваше Величество, — ответил Сосновая Лощина с тем, что могло быть тенью ответной улыбки, — я позволю себе признаться, чтобы эта мысль — и эта надежда — не раз приходила мне в голову с тех пор, как мой галеон вошёл в черисийские воды.

— Что же, будьте уверены, что вы получите всё уважение, как и любой другой посланник, несмотря на любые… необычные причины вашего путешествия сюда, в Теллесберг.

— Спасибо, Ваше Величество.

— В любом случае, вы можете в этом не сомневаться, — сказал Кайлеб и махнул рукой в сторону человека в чёрно-золотой форме Черисийской Королевской Гвардии, стоящему справа от трона. — Капитан Атравес сопроводит вас в ваши покои, милорд, и проследит, чтобы охрана башни была проинформирована о вашем статусе и была готова удовлетворить любые ваши разумные пожелания.

— Очень хорошо, Аллайн, — в голосе Замсина Трайнейра было гораздо больше раздражения, чем он обычно себе позволял, когда Робейр Дачарн уселся за столом совета, — мы все здесь. Теперь ты наконец можешь сказать нам, в чём дело?

Аллайн Мейгвайр, возможно, не был одного с Трайнейром уровня интеллекта, но он без труда распознал раздражение в тоне Канцлера, и его губы на мгновение сжались. Затем он повернул голову и посмотрел прямо на Трайнейра.

— Я только что получил дополнительные сообщения о ситуации в Заливе Долар, Замсин. — Он позволил следу преднамеренного терпения окрасить тон своего голоса. — Я подумал, что тебя может заинтересовать то, что герцог Ферн может сказать в них. Уверяю тебя, это было… любопытное чтение. Но, конечно, если ты слишком ограничен по времени…

«Нужно очень тщательно присматриваться, чтобы заметить лёгкий румянец на щеках Трайнейра», — отметил Дачарн. — «Даже это, однако, было разоблачением гораздо большего гнева, чем он когда-либо позволял себе испытывать к такой детской провокации при нормальных обстоятельствах. Впрочем, эти обстоятельства были какими угодно, только не нормальными, так ведь?»

— Конечно, у нас есть время выслушать любую информацию, которая кажется уместной и важной, Аллайн, — услышал свой собственный голос Казначей Церкви. Два других викария посмотрели на него, и он очень слабо улыбнулся. — Я уверен, что ты не потребовал бы встречи всех четверых из нас, если бы не думал, что полученные тобой сообщения являются таковыми, — продолжил он. — С другой стороны, у всех нас в расписаниях есть достаточно неотложные обязанности, которые делают нас немного более… раздражительными, чем, вероятно, мог бы предпочесть Господь.

Мейгвайр смотрел на него ещё секунду или две, затем кивнул, и кратковременная злость Трайнейра, казалось, постепенно угасла.

— Спасибо, Робейр, — сказал Канцлер. — Как всегда, ты сделал весьма ценное замечание. Аллайн, — Трайнейр снова перевёл взгляд на Мейгвайра, — если я выразился слишком резко, я прошу прощения. Робейр прав. У всех нас слишком много дел, которые требуют нашего немедленного внимания, но это не оправдывает отсутствие вежливости с моей стороны.

— Не беспокойся об этом. — Мейгвайр кривовато хмыкнул. — Честно говоря, за последние пару месяцев я откусил несколько собственных голов. Трудно быть терпеливым, когда так много всего происходит одновременно и не вовремя.

— Потому наша работа как пастырей Божьих заключается в том, чтобы позаботится, чтобы они снова пошли по правильному пути, — сказал Жаспер Клинтан. Как обычно, Великий Инквизитор, похоже, не особо заботился о том, чтобы поливать маслом неспокойную воду. — Поэтому, я полагаю, твоё требование встретиться имеет какое-то отношение к этому?

— Ты мог бы сказать так. — Мейгвайр откинулся на спинку своего удобного кресла. — Или, ты можешь сказать, что это связано с появлением чего-то ещё, что пошло не так.

— Тогда расскажи нам об этом, — сказал Дачарн, прежде чем Клинтан снова смог открыть рот.

— Я, конечно, приготовил копии для всех вас, — сказал Мейгвайр, указывая на стопки заметок, лежащие на бюварах его компаньонов. — Они прибыли с посыльной виверной, а не через семафор, так что содержат гораздо больше подробностей. И именно эти подробности меня больше всего волнуют. Особенно в связи с тем, что мы слышим из других источников.

— По существу, ситуация даже хуже, чем мы изначально думали. Теперь черисийцы используют «капёров» по обоим побережьям Ховарда, а также на восточном побережье Хевена, вплоть до находящегося на севере Прохода Бурь. Должно быть, их сотни, и кажется, что у каждого из них артиллерия новой конструкции. Таким образом, даже если технически они называют себя капёрами, на самом деле они являются крейсерами Черисийского Флота. И, если называть вещи своими именами, они сеют хаос.

Дачарн слегка нахмурился. За последние месяцы он нашёл огромное утешение в своей обновлённой личной вере, которое дало ему определённое спокойствие перед лицом всех напастей, которым Бог, казалось, позволял обрушиться на Его Церковь. Некоторые из других викариев — те, кто не требовал (или гораздо более многочисленные викарии, которые хотели бы иметь смелость требовать) ликвидации «Группы Четырёх» — казалось, уходили в своего рода изолированный кокон, где они могли притвориться, что их мир не находился в состоянии насильственного переворота. Однако, новое перечитывание Дачарном Священного Писания на самом деле вернуло его к гораздо более глубокому осознанию его ответственности за то, чтобы встретить этот переворот с открытым забралом. И из всей «Группы Четырёх» он, как главное должностное лицо Церкви по финансовым вопросам, несомненно, был лучше всех осведомлён о последствиях от массированного нападения, которое Черис предприняла на коммерческие перевозки своих врагов.

В конечном счёте, предположил он, можно было утверждать, что Черис играла в опасную игру, подавая пример такого энергичного капёрства. Как ни крути, черисийская экономика полностью зависела от собственного судоходства. В этом заключалась не только главная потенциальная слабость, но, так же, и основная ценность черисийской морской торговли, обещавшая огромную прибыль любому, кто сумел бы совершить на неё успешный налёт, и было маловероятно, что враги королевства навсегда останутся слепыми к этим незначительным фактам. С другой стороны, лишь очень немногие из материковых государств имели что-то, отдалённо похожее на тот источник обученных моряков, который имела Черис, а это означало, что простой набор команд для достаточного количества капёров мог оказаться трудным делом, особенно в условиях конкуренции с новым наращиванием военно-морских сил Церковью, привлекающим туда тот же ограниченный резерв моряков.

«Кроме того», — подумал он немного мрачно, — «подозреваю, что есть очень веская причина, по которой Кайлеб с таким энтузиазмом поощрял строительство такого большого количества этих чёртовых капёрских шхун, могущих плавать на такие дальние расстояния, и даже «позволял» им покупать новые пушки. Как только запасы жертв закончатся, его Флот сможет прибрать к рукам все эти корпуса в качестве анти-капёрских крейсеров, так ведь? Их владельцы будут стремиться избавиться от них за бесценок, как только они закончат «охоту» на торговый поток всех остальных. Они могут быть быстрыми, но, чтобы они не делали, нет никакого способа, используя который, обычный капёр смог бы иметь грузоподъёмность, равную соответствующему сухогрузу, поэтому владельцы будут вынуждены избавиться от них. Могу поспорить, что они согласятся на десятую часть от их первоначальной цены, и Флот — самый логичный покупатель. Это означает, что Кайлебу даже не пришлось оплачивать стоимость их артиллерии из своего кармана, не говоря уже о всех этих корпусах, чтобы обеспечить себя десятками — может быть даже сотнями — лёгких морских крейсеров. Вот пример того, как ведение войны окупает само себя!»

От этой мысли его губы дёрнулись в намёке на кислую улыбку горького восхищения. Однако, из гневного фырканья Клинтана стало очевидно, что тот не был впечатлён важностью — или актуальностью — доклада Мейгвайра.

— Налёты на несколько торговых судов могут быть раздражающими, но вряд ли могут представлять какую-либо настоящую опасность, — пренебрежительно сказал он, словно решив проиллюстрировать именно этот момент. — И что бы ни говорилось в ваших отчётах, даже еретики не смогли бы поставить свои проклятые новые пушки на «сотни» капёров так быстро. Без сомнения, люди паникуют и дико преувеличивают. — Мейгвайр начал открывать рот, но Дачарн вежливо поднял руку и повернулся к Великому Инквизитору.

— Во-первых, Жаспер, — сказал он, — никто не говорит, что у всех капёров есть новые пушки. Большинство черисийских торговых галеонов всегда несли, как минимум, несколько орудий, хотя бы для того, чтобы сдерживать пиратов, и не нужно много огневой мощи, чтобы заставить торговый корабль лечь в дрейф и сдаться. Так что артиллерия «старой конструкции», вероятно, всё, что нужно подавляющему большинству из них, да и не так уж трудно для них найти старые пушки в эти дни. Одному Богу известно, как много их валяется в Черис без дела после залива Даркос!

Клинтан сердито зыркнул на него, но Дачарн спокойно выдержал его взгляд, пока, наконец, Великий Инквизитор не кивнул, сердито и раздражённо.

— Во-вторых, — продолжил он после этого, — если бы это было всего лишь «несколько торговых судов», ты мог бы быть прав относительно того, насколько важны эти потери. Но их не «несколько», и Аллайн совершенно прав, когда беспокоится о потенциальных последствиях.

Лицо Клинтана напряглось, но Дачарн выступил в роли внутреннего миротворца «Группы Четырёх», и тучный Инквизитор заставил себя кивнуть во второй раз, как бы мало он этого ни хотел.

— О чём ты говорил, Аллайн? — пригласил Дачарн.

— Я говорил, что согласно отчёту Ферна, доларский торговый флот понёс чрезвычайно тяжёлые потери. По-видимому, эти проклятые «капёры» действуют практически по своему усмотрению, несмотря на тот факт, что они находятся в тысячах миль от любого черисийского порта. Кажется, они повсюду в Заливе, включая Залив Хэнки и, по-видимому, также Бухту Швэй. Потери настолько высоки, что страховые тарифы подскочили до небес. И даже со страховкой, многие владельцы вообще отказываются разрешать выход своих судов в море. Из того, что герцог хочет сказать, можно сделать вывод, что морская торговля Королевства фактически остановилась

— И что с того? — На этот раз голос Клинтана был, по крайней мере, умеренно вежливым, как заметил Дачарн, и Инквизитор пожал тяжёлыми плечами. — При всём уважении, Аллайн, и в полной мере признавая, что последствия для Долара могут быть значительными, я не могу понять, что там такого непосредственно угрожает ситуации. Мы всегда знали, что, как только эти проклятые еретики начнут совершать набеги, последствия будут серьёзными для всех остальных торговых флотов.

— Дело в том, Жаспер, — сказал Дачарн, — что ущерб оказался намного хуже, чем мы изначально ожидали. Несмотря на то, что я только что сказал, Аллайн совершенно прав, что многие из этих «капёров» кажутся специально построенными судами, вооружёнными лучшей черисийской артиллерией. Той артиллерией, напомню вам, которую у нас пока не получилось продублировать для наших собственных судов. Я — Главный Казначей Матери-Церкви. Я знаю, насколько дорогой является наша программа перевооружения, а значит, я должен по крайней мере чувствовать, какие именно инвестиции должны делать черисийцы для производства того количества артиллерии, которое необходимо их собственному флоту. Тем не менее, несмотря то, что его собственный флот явно требует всё больше и больше пушек, Кайлеб разрешает капёрам доступ к ним. Это указывает на то, насколько высокий приоритет он и его советники должны уделять операциям этих капёров. И, опять же, выступая в качестве Главного Казначея Матери-Церкви, я могу лучше понять некоторые… косвенные последствия, чем вы.

— Так просвети нас, — предложил Клинтан голосом похожим на рычание.

— Аллайн, вероятно, находится в лучшем положении, чем я, чтобы минимизировать последствия для наших строительных программ, — сказал Дачарн, — но я уже знаю, что черисийские атаки были больше, чем незначительным раздражением там, где это имело к ним отношение. Многие из материалов, требующихся для строительства наших новых галер, обычно перевозится морем, Жаспер. Лонжероны, мачты, шпангоуты, артиллерия, якоря — всё, что является тяжёлым, массивным, или просто большим и не может быть произведено в непосредственной близости от самих верфей, должно быть доставлено туда грузовым рейсом, а попытка перевезти такие грузы, как эти, по земле, даже при наличии сухопутного маршрута, является кошмаром. Если они не могут быть доставлены морским транспортом, расходы будут расти до небес, а время строительства намного вырастет.

— Но есть и другое, более прямое следствие. Если черисийцы преуспеют в эффективном уничтожении торговых флотов своих врагов — а создание ситуации, в которой старающиеся выжить торговцы съёживаются от страха в порту, вместо того чтобы осмелиться выходить в море, будет иметь эффект аналогичный захвату или пусканию на дно всего, что они смогут произвести — экономикам этих государств будет нанесён серьёзный ущерб. Даже наша казна в конечном счёте ограничена в плане субсидий и ссуд, которые мы можем предоставить, чтобы компенсировать такого рода ущерб. А так как их экономики пострадают, десятины, причитающиеся казначейству, также уменьшатся, что в конечном итоге приведёт к серьёзным последствиям для нашего финансового положения.

— В то же время бойня, которую устраивают черисийцы — это не что-то, чего государства, которые не ведут с ними активной войны, скорее всего, не заметят. У всех нас были свои опасения по поводу окончательной надёжности Сиддармарка. Ну, если они увидят, что враги черисийцев страдают от такого рода опустошения, это сделает их ещё менее склонными к тому, чтобы добавить себя в список этих врагов… и в список целей капёров. Кроме того, я довольно сильно сомневаюсь, что кто-то вроде Грейгора Стонера будет непременно убит горем, наблюдая, как торговля конкурирующих правителей будет разбита в пух и прах. В конце концов, раз уж их торговый флот сокращается, его флот может расширяться, чтобы заполнить часть пустоты.

Теперь даже Клинтан слушал внимательно, а Замсин Трайнейр откинулся на спинку стула. Были времена, когда он находил явное возрождение личного благочестия Дачарна более чем утомительным. Новообретённая готовность Казначея «верить в Бога» и перемежать обсуждения, связанные с политикой и планированием, цитатами из Писания и «Комментариев», могла принести ему умиротворение, но это не имело большого значения для всех тех раскалённых докрасна углей, которыми Трайнейр должен был жонглировать каждый день. С другой стороны, его способность убедить даже становящегося всё более агрессивным Великого Инквизитора остановиться и действительно послушать была впечатляющей. Настолько впечатляюще, что Трайнейр даже сам подумывал провести некоторое время с Писанием.

— Но даже влияние на мышление его потенциальных врагов является вторичным по отношению к тому, что на самом деле преследует Кайлеб, — продолжал тем временем Дачарн. — Он систематически уничтожает возможность грузоперевозок у других государств. По сути, он делает именно то, в чём мы обвиняли его отца: намеренно ставит перед собой задачу захватить полный контроль над всем мировым торговым судоходством. И причина, по которой он делает это, Жаспер, заключается в том, что если все другие торговые перевозчики будут уничтожены, то останутся только те, у кого на мачтах развевается черисийский флаг. Это означает, что потребность материковых государств в средствах доставки для перевозки грузов, необходимых для их собственной экономики, заставит их использовать черисийские суда. А, по сути, это означает, что они будут субсидировать военные расходы Кайлеба. Он будет заставлять королевства Хевена и Ховарда в буквальном смысле платить за его войну против Матери-Церкви.

— Тогда помешай им это сделать, — прорычал Клинтан.

— Это гораздо проще сказать, чем сделать, — возразил Дачарн. — Торговым домам эта доставка нужна просто для того, чтобы выжить, и я не вижу ничего, что мы могли бы сделать, чтобы предотвратить последствия для нашего собственного денежного потока. Это то, что я пытался объяснить всё это время. Всё здание гораздо более хрупкое, чем может показаться извне, и императивы экономического выживания будут столь же очевидны для королей и принцев, как и для отдельных банкиров. Эти же императивы способны загнать даже божьих людей в руки черисийцев, если для них это единственный способ выжить.

— И это не единственная вещь, которая вызывает беспокойство, — добавил Мейгвайр. Он явно хотел позволить Дачарну нести основную ношу объяснения, но сейчас он наклонился вперёд и его собственное выражение сочетало в себе беспокойство и гнев. — Тут дело не только в том, чтобы вредить их врагам и укреплять их собственную экономику. Существует также разлагающий эффект.

— Разлагающий эффект? — Клинтан резко выпрямился в своём кресле, так как Мейгвайр наконец-то полностью завладел его вниманием. — Что за ещё за «разлагающий эффект»? — требовательно спросил он.

— Эти «капёры» производят огромный денежный поток, — сказал Мейгвайр. — Кем бы они ни были, они продолжают быть черисийцами, когда дело доходит до поиска способов выжать марки из любой ситуации. И они разбрасывают некоторые из этих марок вокруг. У меня есть подтверждённые отчёты, что им удаётся сбыть свои призы в материковых портах. Это означает, что им не нужно сажать им на борт призовые экипажи и плыть весь путь обратно до Черис. Им нужно всего лишь сформировать экипаж достаточный для того, чтобы довести приз до одного из открытых для них портов, что означает, что их призовые команды могут немедленно вернуться к ним. А это значит, что они могут захватить гораздо больше кораблей, прежде чем нехватка рабочей силы заставит их пойти домой и набирать новые команды. В некотором смысле, ещё хуже то, что это также означает, что они выстраивают тесные отношения с властями в этих портах. Они не могли бы продавать там захваченные корабли, или сбывать грузы со своих призов, без ведома и согласия этих властей.

Челюсти Клинтана сжались, и гнев полыхнул в глубине его глаз.

— Аллайн прав, — сказал Дачарн. — Эти капёры, несомненно, являются частью скоординированной черисийской стратегии. Основные расходы Кайлеба из собственного кармана — это артиллерия, которую он позволяет им покупать, и даже это всего лишь стоит его флоту времени, так как я совершенно уверен, что литейные заводы, отливающие эти орудия, демонстрируют приличную прибыль в процессе без каких-либо фактических субсидий со стороны Короны. И как только у них кончатся чужие грузоперевозчики, которых можно атаковать, все они будут доступны для принятия на военно-морскую службу в качестве лёгкого конвойного сопровождения и крейсеров. Это не только причиняет вред его врагам и помогает его собственной экономике, но также и освобождает его флот, позволяя ему сконцентрироваться на Изумруде и Корисанде, так как вынуждает наших союзников сосредоточить всю их ограниченную оставшуюся военно-морскую силу на усилиях по защите оставшейся у них торговли. И одновременно, как только что указал Аллайн, давая чиновникам таких мест, как Харчонг, сильные личные стимулы активно сотрудничать с ним, одновременно указывая тем правителям, которых ещё нет в списке его активных врагов, что он может сделать то же самое с ними, если ему придётся.

— Тогда, очевидно, нам нужна контрстратегия? — спросил Трайнейр.

— Я бы сказал, что да, это было разумное замечание, — с лёгкой иронией в голосе согласился Дачарн.

— Это легко, — прорычал Клинтан. Трое других посмотрели на него, и он фыркнул.

— Вы только что указали, как уничтожение торговых флотов наших союзников причинит им вред, Робейр. Это не моя область знаний, а ваша, и я готов полностью принять ваш анализ. Но если грузоперевозки важны для них, для еретиков из Черис они критичны. Все их проклятые флоты и все их проклятые капёры должны быть как-то оплачены, и эти пиявки платят за них деньгами, которые они высасывают из материковой экономики. Обрежьте этот доход, и вы уничтожите их способность финансировать их противостояние воле Божьей.

— Это достаточно справедливо, — признал Дачарн, смотря на Клинтана прищурившимися глазами.

— Что ж, чтобы сделать это нам не нужен никакой «капёрский» флот, — грубо сказал Великий Инквизитор. — Всё, что нам нужно сделать — это приказать закрыть все материковые порты для черисийских грузоперевозок. Нам не нужно топить или сжигать их корабли, чтобы сделать их бесполезными для Кайлеба и его собратьев-отступников.

Трайнейр нахмурился с задумчивым выражением лица. Мейгвайр, казалось, разрывался между согласием с Клинтаном и скептицизмом по поводу кажущейся простоты его размашистого предложения. Дачарн, со своей стороны, покачал головой.

— Это будет не так просто, Жаспер, — сказал он почти мягко. — Слишком много людей и слишком много средств к существованию замешано в этом. Даже самые лучшие люди, столкнувшиеся с необходимостью обеспечить свои собственные семьи, обнаружат, что они испытывают крайнее искушение продолжить скрытно иметь дела с Черис, если выбор встанет между этим и финансовым крахом. И не заблуждайся насчёт этого, потому что для многих людей, принимающих участие в любых успешных изгнаниях черисийских грузоперевозок из наших портов, последствия будут разрушительными.

— Если это так — то так и будет. — В голосе или выражении лица Клинтана не было никакой гибкости. — Это сражение за главенство Самого Бога в Его собственном мире, Робейр. Учитывая это, финансовые невзгоды группы торговцев и лавочников — это несущественная цена, которую нужно заплатить, если она ослабляет руку нечестивого потомства Шань-вэй.

— Может быть, — ответил Дачарн. — Но действительно ли это или нет, не в этом дело, Жаспер. В первую очередь, дело в том, можем ли мы убедить или заставить этих «торговцев и лавочников» сделать это. И, если быть полностью честным, даже если мы добьёмся успеха в этом, последствия для наших собственных потребностей, если мы намерены начать войну с Черис, могут быть значительными.

— Когда на улицах Теллесберга будет расти трава, потому что у них не будет никого, кто мог бы купить их товары или арендовать их корабли, нам не нужно будет платить за какие-то «потребности», чтобы свергнуть Кайлеба и его навечно проклятых советников, — парировал Клинтан. — Что будет неудобством для нас — возможно, даже серьёзным — будет фатальным для Черис. Как долго, по вашему мнению, продержится Кайлеб, как только его поклоняющиеся деньгам черисийцы осознают, что всё его королевство обанкротится, и они вместе с ним? — проворчал он с голодным смешком. — И как только они набросятся друг в друга, как сброд, которым они и являются, сколько военной мощи потребуется, чтобы смести осколки?

— В чём-то он прав, Робейр, — тихо сказал Трайнейр, и Дачарн был вынужден кивнуть.

— Да, он прав. Предполагая, что мы могли бы осуществить такую политику.

— Всё, что нам нужно сделать — это отдать приказ, — прохладно сказал Клинтан.

— Не в этот раз, Жаспер, — не согласился Дачарн, глядя на ярость Великого Инквизитора из безмятежности его вновь обретённой веры. — Рыцари Храмовых Земель не имеют полномочий просто издавать приказы подобные этому и смотреть, как им подчиняются, не задавая вопросов. Не тогда, когда искушение — даже необходимость — не повиноваться им будет настолько сильным.

— Шань-вэй забери «Рыцарей Храмовых Земель»! — ощерился Клинтан. — В любом случае, нам пора перестать танцевать в тенях.

Лицо Дачарна окостенело. Гнев Великого Инквизитора продолжал ферментироваться в ярость, и совершенно неожиданное неповиновение, продемонстрированное Диннисом, особенно перед лицом его мучительной смерти, заставило вечно вспыльчивый характер Клинтана вспыхнуть раскалённым докрасна пламенем. Хуже того, в некотором смысле, последнее выступление Динниса, хотя оно и было прервано, поставило под сомнение мотивы «Группы Четырёх». Никто — по крайней мере, никто за пределами Совета Викариев — не был готов сказать об этом открыто, но тот факт, что собственный архиепископ Черис был готов предъявить обвинение не Черис, но Церкви, находясь на самом краю невыразимых мучений и смерти, нанёс совершенно неожиданный удар по авторитету «Группы Четырёх». На самом деле, как бы ненавистно не было Дачарну признавать это, это нанесло удар по авторитету самой Матери-Церкви.

«И это также подорвало стратегию Замсина по разграничиванию Церкови и Рыцарей Храмовых Земель», — подумал он. — «Диннис не обвинял Рыцарей, которые атаковали Черис; он обвинил нас, нас четверых и даже саму Мать-Церковь. И если кто-то поверил ему, когда он провозгласил непорочность Черис до того, как мы напали на неё, это также свело бы на нет аргумент, что всё это является результатом какого-то многолетнего, еретического черисийского заговора, который, наконец, просто проявил себя в открытую».

— У меня есть полномочия приказать это на основании первостепенной власти Инквизиции по борьбе с ересью и вероотступничеством, где бы она ни возникала, — продолжил Клинтан.

«И с каких это пор какой-либо Великий Инквизитор имел такие полномочия?» — задался вопросом Дачарн. — «Внутри Церкви, да. И власть призывать светских лордов для поддержки Матери-Церкви против ереси на их собственных землях. Но самоуправно приказать им закрыть свои порты для другой нации? Диктовать условия, на которых их подданным разрешается зарабатывать средства к существованию, необходимые, чтобы прокормить своих детей? Ни один Инквизитор никогда не претендовал на такого рода власть! С другой стороны, когда любой другой Великий Инквизитор сталкивался с угрозой, с которой мы сталкиваемся?»

— Это может быть прямая эскалация, — заметил Трайнейр. — Это сняло бы бремя ответственности за нынешнюю ситуацию с Черис, по крайней мере, до некоторой степени, и возложило бы её на Мать-Церковь.

— И, — добавил Дачарн, — если мы сделаем это, это также усилит давление на нас — на Мать-Церковь — чтобы мы предприняли мощные военные действия против Черис, и я боюсь, что едва ли мы в состоянии сделать это.

— По крайней мере, до конца этого года, — согласился Мейгвайр. — Даже после того, как мы построим корабли, потребуется время, чтобы подготовить для них экипажи. А нельзя сказать, что у нас было неограниченный источник моряков, который, похоже, есть у Черис.

— Кого волнует, если это «эскалация»? — требовательно спросил Клинтан. — Это война между Божьей Церковью и Его врагами. Между Светом Лангхорна и вечной Тьмой Шань-вэй. Вместо того, чтобы притворяться, что это не так, пришло время рассказать всем Верующим правду о тщательно спланированном и давно подготовленном черисийском бунте против законной власти Бога и пастырей Его, здесь, в этом мире. Мои агенты говорят мне, что в тавернах и на улицах уже ходят перешёптывания о неповиновении Стейнейра и так называемом выступлении со смертного одра этого ублюдка Динниса. Пришло время, когда мы должны открыто признать истинную природу этой борьбы, время, когда мы открыто призываем всех Верующих присоединиться к священной битве против этого гнезда Шань-вэй. Лучше открыть рану очищающему воздуху и истощить яды сомнения, прежде чем они ещё больше приведут на пути разложения.

Трайнейр, как и Дачарн, задумчиво нахмурились. Как бы сильно он ни боялся и не доверял последствиям вспыльчивости Клинтана, в его словах было много смысла. По крайней мере, черисийцы никогда не пытались сделать вид, что не бросали вызов власти Матери-Церкви. Фактически, они напечатали тысячи копий текста вызывающего письма Стейнейра к Великому Викарию и распространили их в каждом портовом городе Сэйфхолда. Инквизиция изъяла все копии, которые смогла найти, но Дачарн был уверен, что довольно много копий всё ещё передаются из рук в руки. И тот факт, что Стейнейр выражал своё неповиновение с точки зрения противодействия разложению Церкви, а не против какого-либо доктринального спора — помимо, конечно, доктрины о верховенстве власти Великого Викария — не остался незамеченным.

И в сочетании с выступлением Динниса, это действительно задело Жаспера за живое. Но сам факт того, что в его рассуждениях столько же гнева, сколько логики, не обязательно делает его неверным. И совсем не факт, что он искажает доказательства.

«В одном Стейнейр прав. Я могу ненавидеть мысль о том, чтобы признать это — я терпеть не могу признавать это — но Совет Викариев развращён. Мы развращены, и прошло много времени с тех пор, как мы убирались в собственном доме. Но как бы он ни был прав, во-первых, мы должны сохранить этот дом. Мы не можем позволить кому-то разрушить единство Матери-Церкви, существовавшее с момента самого Сотворения, каким бы оправданным ни был его гнев и призывы к реформе. И если это правда, то мы должны открыто противостоять реальной природе битвы, с которой мы столкнулись. И», — признал он с грустью, — «если это потребует от нас… исказить некоторые подробности, чтобы сохранить целое, то какой у нас действительно есть выбор?»

— Итак, ты рекомендуешь открытую энциклику[19] от Великого Викария? — спросил Трайнейр. — Не только для распространения среди епископов, но и для доведения до сведения прихожан с кафедры?

— Это именно то, что я рекомендую. — Клинтан пожал плечами. — Я понимаю, что она должна быть тщательно составлена, и для этого потребуется некоторое время и размышления. Но я верю, что пришло время выложить все наши карты на стол.

— Если мы сделаем так, как ты предлагаешь, Жаспер, — сказал Дачарн вслух, — это уменьшит масштаб и гибкость стратегий, доступных нам. Если мы проведём эту линию открыто, перед всеми детьми Божьими, то эти дети будут по праву ожидать, что мы будем действовать. Действовать настолько смело и решительно, как того требует от нас Бог. И всё же, как только что сказал Аллайн, у нас не будет такой способности действовать в течение следующих месяцев.

— В любом случае, для того чтобы наше сообщение распространилось и действительно отложилось в сознании, понадобятся месяцы, — ответил Жаспер. — Мы можем передать наши директивы вовлечённым светским правителям и передать нашу энциклику в каждую церковь на материке в течение пятидневки, используя семафор. Но даже после того, как мы это сделаем, простым людям понадобится время, чтобы впитать то, что мы хотим им сказать. И Матери-Церкви понадобится время, чтобы сформировать и направить их естественное и неизбежное чувство возмущения.

— Если мы объявим Святой Крестовый Поход, — сказал Дачарн тщательно подбирая слова, — пути назад уже не будет. Любая возможность убедить духовенство Черис, или людей, живущих там, добровольно и покаянно вернуться в объятия Матери-Церкви будет утеряна навсегда. Единственной оставшейся апелляцией станет меч, а не уговоры или выражение протеста.

— Это решение уже было принято, — мрачно сказал Клинтан. — Оно было сделано, когда Кайлеб и Стейнейр решили отправить своё адское письмо и открыто отдать свою преданность Шань-вэй.

Дачарн вздрогнул, вспомнив ещё одну встречу, когда Жаспер Клинтан, за бутылкой вина, почти случайно подвёл их, по сути, к тому, чтобы приговорить целое королевство к смерти через огонь и разрушение без предупреждения. У Дачарна не было никаких сомнений в том, что они несут первостепенную ответственность за сохранение Церкви и её авторитета как последнего смертного гаранта душ всех людей повсюду. Тем не менее, заявление Клинтана глубоко обеспокоило его на нескольких уровнях. Во-первых, из-за того, что подразумевалось в отношении того, кто на самом деле принял первоначальное решение прибегнуть к насилию. Во-вторых, потому что это недвусмысленно подчёркивало пропасть смерти и опустошения, в которую Клинтан был готов бросить любого, кто встал на его пути. И, в-третьих, потому что Клинтан действительно верил в то, что он только что сказал.

«Это действительно страшная вещь, не так ли, Робейр?» — подумал он. — «Этот человек является Великим Инквизитором Матери-Церкви, хранителем святости её учений и незыблемой нравственности её священников. Достаточно плохо думать, что он по-прежнему готов принимать решения во времена, подобные этому, хотя бы частично, исходя из циничного прагматизма. Но если хранитель учения Божьего способен искренне убедить себя верить во всё, во что ему нужно верить, чтобы удовлетворить свои собственные цели, сохранить свою поддержку в Церкви, то куда же смотрит истинный гарант этого учения?»

У него не было ответа на этот вопрос. Возможно, Бог откроет ему его в конце, но Он явно не собирался этого делать раньше, чем «Группа Четырёх» приняла своё решение от имени всей Церкви. И при всех его сомнениях относительно мудрости предложения Клинтана или того, что побудило его сделать это, у Дачарна не было лучшего ответа, который он мог бы предложить.

— Жаспер прав, — сказал Мейгвайр. — Не было никакого пути назад с тех пор, как письмо Стейнейра прибыло сюда в Храм, Робейр. Ты знаешь это так же хорошо, как и мы все.

— Да, я полагаю, что знаю, — вздохнул Дачарн. — Однако мысль о том, сколько людей умрёт, заставляет меня желать, чтобы я этого не знал.

— Смерть — это лучшее из всего, что заслуживает любой еретик. — Голос Клинтана был холодным, а мясистое лицо словно вырезано из гранита. — Чем скорее большинство из них присоединятся к своей тёмной госпоже в аду, тем лучше для всех истинно верующих в Бога.

«А как насчёт всех людей, которые не являются еретиками, Жаспер?» — молча спросил Дачарн. — «А как насчёт детей, которые будут перебиты с их родителями, когда ты сожжёшь черисийские города? Есть ли у этих невинных возможность выбирать между ересью и правдой? И как насчёт тех черисийцев, которые остаются верными Богу и Церкви и всё же стоят на пути святых армий, которые ты предлагаешь направить совершить резню их соседей? И как насчёт реакции — а реакция наступит, в один из дней — когда остальная часть Черис поймёт, что обвинения Стейнейра в разложении были полностью оправданы? Собираешься ли ты искоренить разложение? Отказаться от собственной позиции, дающей власть и богатство? Начать подходить к учению и вопросам веры с искренне открытым и принимающим умом?

Но, несмотря на его вопросы, всё по-прежнему возвращалось к одному единственному, неопровержимому факту. Чтобы иметь хоть какой-то шанс восстановить Мать-Церковь в том виде, какой она должна быть, какой она должна снова стать, в первую очередь, Мать-Церковь, какими бы ни были её нынешние недостатки, нужно было сохранить.

— Мне это не особенно нравится, — сказал Трайнейр с тем, что Дачарн распознал бы как огромное преуменьшение, — но я боюсь, что ты, возможно, прав, Жаспер. В любом случае, мы должны предпринять какие-то меры против последствий действий черисийских капёров, которые Робейр и Аллайн проанализировали для нас. И ты, безусловно, прав насчёт зависимости Черис от своего торгового флота. Честно говоря, я не хочу делать никаких предположений о том, что Священная Война неизбежна — пока ещё нет — но ты прав в том, что мы должны что-то сделать.

Он оглядел стол переговоров с мрачным выражением лица.

— В данных обстоятельствах я считаю, что у нас действительно может не быть другого выбора. 

Послеполуденный свет, падающий на плечи Гектора Дайкина, был не слишком обжигающим. Звон и скрип доспехов, оружейных ремней и седельной кожи окружали его и его гвардейцев, но его мысли, пока он ехал по улицам Менчира, были заняты другим.

День начался лучше, чем он ожидал. Полевые манёвры армии сегодня утром прошли хорошо, и он был доволен явной жизнерадостностью войск. Конечно, никто из них не собирался стоять с унылым видом там, где он мог их видеть, но была разница между людьми, которые просто подчинялись приказам, и людьми, чьи сердца были увлечены работой.

Гектор, однако, сомневался, что его солдаты — большинство из которых, в конце концов, были довольно грубыми и лишёнными воображения — подозревали, как много они и их манёвры сделали, чтобы вдохновить их князя. Или, если уж так пошло, как сильно он нуждался во вдохновении все эти дни. Как трудно было много работать на пути к процветанию, размышляя о том молоте, который Кайлеб Армак, должно быть, деловито готовился обрушить на его княжество. Однако тот факт, что этого ещё не произошло, был, по крайней мере, некоторым утешением, предположением, что у него, возможно, есть ещё, по крайней мере, пара месяцев, прежде чем это случится. И, выказанное только что в отношении его войск, говорило о том, что каждый день, который он мог отыграть для себя, был ещё одним днём, который делал задачу Кайлеба труднее и труднее.

«Этого, вероятно, будет достаточно, чтобы дать мне довольно сомнительное — и посмертное — моральное удовлетворение», — признался он сам себе. — «Тем не менее, это лучше, чем ничего. И всегда возможно — по крайней мере, в некоторой перспективе — что я могу поставить себя в положение, что причинит ему достаточно неприятностей и заставит потратить время, чтобы хотя бы рассмотреть возможность переговоров».

Он усмехнулся своим мыслям, размышляя о том, как бы он отреагировал — в действительности, планировал отреагировать — если бы планы вторжения «Группы Четырёх» увенчались успехом, а они поменялись бы местами. При таких обстоятельствах, на ум приходила только старая поговорка об утопающем и соломинке.

«По крайней мере, это даёт мне возможность что-то делать, пока я жду»!

Он посмотрел через левое плечо назад, на крупного, скорее даже тучного, седовласого мужчину, ехавшего на полкорпуса лошади позади него. Сэр Ризел Гарвей, граф Каменной Наковальни, был одним из его кузенов и его главнокомандующим армией, сухопутным эквивалентом графа Тартаряна. Традиционно, в Корисанде, армия была намного менее престижным местом службы, чем Флот. В этом, по крайней мере, Корисанд и Черис были похожи — вероятно неизбежно, учитывая тот факт, что оба государства были, по существу, очень большими островами. Но в отличие от Черис, к началу сложившейся неприятной ситуации, Корисанд, по крайней мере, обладал постоянной регулярной армией, состоящих из профессиональных военных. Гектор был вынужден признать, что так было главным образом потому, что некоторые его подданные (и некоторые его дворяне), особенно в Зебедайе, любили его гораздо меньше, чем оные любили Хааральда в Черис. Существование регулярной армии, верной князю, который ей платил, а не их собственным феодальным лордам, являлось для этих «нелюбящих» душ красноречивым намёком на то, что им следует держать своё нелицеприятное мнение о князе Гекторе при себе.

С другой стороны, никто — и меньше всего Гектор — никогда по-настоящему не ожидал, что войска Каменной Наковальни могут столкнуться с отражением чужого вторжения в Корисанд. Всегда предполагалось, что если они будут вовлечены в какие-то вторжения, то это они будут вторгаться куда-либо ещё.

Но Каменная Наковальня не казался слишком уж удручённым. На самом деле, его общий настрой бы таким же твёрдым как у Тартаряна, хотя Гектор и подозревал, что таким он был по несколько иным причинам. После десятилетий игры второй скрипкой при военно-морском флоте, сэр Ризел внезапно обнаружил, что оказался одним из самых важных людей во всей Лиге Корисанда, и, не смотря на серьёзность угрозы, нашёл необычную ситуацию довольно волнующей. Гектор мог не разделять возбуждение своего кузена, но был полностью доволен отношением Каменной Наковальни до тех пор, пока тот продолжал настаивать на своих собственных приготовлениях так же настойчиво и твёрдо, как и до этого момента.

Князь поймал взгляд графа и мотнул головой, подзывая Каменную Наковальню к себе. Граф тронул коня пятками и порысил чуть быстрее, пока не приблизился к Гектору. Затем он снова замедлил ход, скача с ним стремя в стремя.

— Да, мой князь?

— Я думаю манёвры прошли хорошо, — сказал Гектор. — Пожалуйста, передай полевым командирам мои комплименты.

— Конечно, мой князь! — Широкая улыбка Каменной Наковальни была явно искренней, и Гектор протянул руку, чтобы чуть коснуться его плеча.

— Я ценю все твои усилия, Ризел, — сказал он. — И я понимаю, что у тебя не так много времени, чтобы подготовиться. Есть ещё что-нибудь, что я могу сделать, чтобы помочь тебе?

Каменная Наковальня задумался на несколько секунд, хмыкнув в густые усы, потом пожал плечами.

— Раз уж вы спросили, мой князь, может быть есть одна вещь.

— Какая?

— Я был вчера в Королевском Арсенале, — сказал Каменная Наковальня. — Сэр Терил пригласил меня посмотреть на пробную стрельбу второй партии новых пушек.

— В самом деле? — Гектор склонил голову в сторону. — Что ты думаешь о них?

— Думаю, что они очень впечатляют. И я определённо могу понять, что произошло с Чёрной Водой, если все черисийские корабли, или хотя бы их галеоны, несли пушки, подобные этим. При таких обстоятельствах, я понимаю, почему Тартарян хочет их так много, сколько только может получить.

Каменная Наковальня закончил говорить, и бровь Гектора поднялась выше.

— Но?

— Прошу прощения, мой князь?

— Я услышал, как где-то там прозвучало «но», Ризел. Не мог бы ты сказать мне, почему я это услышал?

— Полагаю, что да, услышали, — признал Каменная Наковальня. — И вот почему…

Он несколько раз задумчиво вздохнул, посмотрел на широкую улицу, ведущую к дворцу Гектора, и снова пожал плечами.

— Мой князь, я понимаю, почему Флоту нужны новые пушки. И я понимаю, что мы должны восстановить флот как можно быстрее. Но, честно говоря, я не думаю, что есть какой-то способ, с помощью которого мы сможем справиться со его восстановлением до того, как Кайлеб и Королевский Черисийский Флот нанесут нам визит. Это значит, что они будут способны высадить свои войска почти везде, где захотят, без реального существенного сопротивления со стороны нашего Флота. Я не виню Терила — графа Тартаряна — в этом. Это не его вина. На самом деле, это вообще ни чья вина, но всё это означает, что Армия — и я — должны отбить любые вторжения, поскольку в первую очередь их не сможет остановить Флот.

Он сделал паузу, пристально глядя на своего князя, и Гектор кивнул.

— Я думаю, что в этом ты абсолютно прав, — согласился он. — И?

— И в этих обстоятельствах, я думаю, что может быть более разумным использовать наши ресурсы и доступное нам время для производства пушек для Армии, а не для Флота. Или, по крайней мере, не только для Флота.

— Даже так?

Гектор задумчиво нахмурился, обдумывая то, что только что сказал Каменная Наковальня. И, когда обдумал, понял, что граф был прав. На самом деле, абсолютно прав. Никто на Сэйфхолде никогда не слышал о «полевой артиллерии». Во всяком случае, не в том смысле, в каком этот термин когда-то использовался на планете, называемой Земля. Сэйфхолдийские пушки были слишком большими, слишком тяжёлыми, слишком медленно стреляющими. На своих неуклюжих, бесколёсных «лафетах», они были практически стационарными. После того, как они были установлены, передвигать их, особенно в присутствии врага, нечего было и думать.

Однако учитывая лёгкость и удобство новых черисийских пушек, это уже не могло долго оставаться правдой. Тот вид корабельного лафета, который разработали черисийцы — и который ремесленники и литейщики Тартаряна скопировали с эскизов капитана Миргина — был не очень удобен для использования в полевых условиях, но, конечно, можно было бы разработать что-то ещё.

— Могу ли я предположить, что ты уже задумывался над тем, как именно ты бы мог расположить и использовать артиллерию в полевых условиях? — спросил он вслух.

— На самом деле, об этом думал Корин, — ответил Каменная Наковальня, и Гектор кивнул. Сэр Корин Гарвей, старший сын и наследник Каменной Наковальни, так же был одним из старших войсковых командиров графа. И не смотря на кумовство, которое неизбежно благоприятствовало его карьере, он оказался очень хорош в том, чем занимался.

— И что Корин смог придумать?

— Во-первых, новый лафет, — сказал Каменная Наковальня. — Это больше похоже на двухколёсную тележку, чем на то, что использует Флот, но мне кажется, что она будет работать. По крайней мере, если она будет достаточно прочной. И я предполагаю, что её можно будет довольно быстро буксировать двойкой лошадей. Вполне возможно, что лучше будет работать не двойка, а четвёрка лошадей. Или мы могли бы попробовать использовать тягловых драконов. Хотя, они не очень хорошо переносят звуки выстрелов. Думаю, что лошади будут переносить их лучше. На каждую пушку их понадобится больше, и они могут быть менее выносливы, но, кроме этого, на небольших дистанциях они быстрее.

— Я вижу, что вы двое думали об этом, — заметил Гектор. — И учитывая обстоятельства, с которыми мы, вероятно, столкнёмся в ближайшее время, я думаю, что вы, вероятно, правы относительно того, кому артиллерия понадобится больше. Особенно, если ты и Корин сможете выработать тактику для её эффективного использования.

— Это мы тоже рассмотрели со всех сторон, — сказал Каменная Наковальня. — Вы понимаете, конечно, что всё, что мы придумаем, на данный момент будет чистой теорией. Не может быть по-другому, пока мы не получим некоторые реальные детали, чтобы опробовать наши идеи, и даже тогда…

— Осторожно, Ваше Высочество!

Гектор вскинул голову, так как один из его гвардейцев внезапно пришпорил коня. Зверь скакнул, резко нагоняя коня Гектора, и правая рука гвардейца метнулась вперёд. Глаза Гектора распахнулись, когда эта рука буквально сдёрнула его с лошади, прижимая его к нагруднику гвардейца, в то время как телохранитель одновременно повернулся боком в седле. Повинуясь бессознательному самозащитному рефлексу, князь потянулся к кинжалу, когда услышал — и почувствовал — внезапный, судорожный вздох гвардейца. Железная хватка, которая вытащила его из седла, внезапно ослабла, и Гектор обнаружил, что неуклюже падает на уличную брусчатку. Когда он приземлился прямо в свежую, влажную кучу конского навоза, он сильно ударился, а левое предплечье прострелило болью, но он едва ли заметил хоть что-то из этого. Он смотрел на гвардейца, который напал на него.

Из спины гвардейца, который сполз в своём седле вперёд, торчали два арбалетных болта, которые в противном случае должны были бы попасть в Гектора. Наспинник его кирасы замедлил их, но они, должно быть, были выпущены с очень близкого расстояния, потому что пробили его насквозь.

Пока Гектор смотрел, гвардеец начал выскальзывать из седла. Князь вскочил на ноги, потянулся, и закряхтел от напряжения и нового укола боли в левой руке, когда поймал вес умирающего человека, который только что спас ему жизнь.

Он встал на колени, удерживая телохранителя и наблюдая за пузырями крови из его носа.

— Окно, — прошептал умирающий юноша. — Увидел их… в окне…

— Я понял, — сказал Гектор, склоняясь над ним. — Я понял.

— Хорошо, — прошептал телохранитель, и его глаза застыли навсегда.

— Никаких признаков их присутствия, кем бы они ни были, — резко сказал граф Корис. — Мы всё ещё раздираем на части этот район города, но они, должно быть, заранее спланировал путь своего отхода.

— Это всё, что ты можешь сказать? — воскликнул сэр Терил Лектор. Граф Тартарян сел за совещательным столом рядом с Каменной Наковальней, словно главные военные советники Гектора сомкнули ряды против начальника его разведки.

Намеренно они это сделали или нет, общая неудовлетворённость командующих корисандийскими военно-морскими силами и армией была очевидна, и рот Кориса сжался.

— Что бы вы предпочли? Чтобы я вешал лапшу на уши, стараясь произвести впечатление? У нас нет ни одного свидетеля, который действительно бы их видел. Единственный человек, который видел их, мёртв, что означает, что у нас даже нет их описания, а арбалеты мы нашли в комнате, из которой они стреляли. Они просто бросили их и ушли, а сама комната является одним из кабинетов счётной конторы, которая пустовала месяцами. Никто не видел, как они прибыли; никто не видел, как они стреляли; и никто не видел, когда они уходили. У нас нет возможности связать кого-либо с оружием, даже если бы у нас в тюрьме были подозреваемые!

— Спокойно, Филип, — сказал Гектор, отворачиваясь от окна, рядом с котором он стоял, глядя на гавань. Его левое предплечье было в гипсовой повязке, поддерживаемой перевязью, и, несмотря на его слова, вокруг рта были напряжённые складки, которые не имели отношения к боли от сломанной руки.

— Как вы можете ждать, что я буду спокоен после всего, что произошло? — требовательно спросил Корис. — Им не хватило нескольких дюймов для того, чтобы убить тебя сегодня, Гектор. Ты что, не понимаешь этого?

— Поверь мне, я понимаю это слишком хорошо. — Голос Гектора внезапно стал жёстче и холоднее. — И я хочу, чтобы о семье гвардейца — Андрея — позаботились. Он не только умер, чтобы спасти мою жизнь, но и, как ты только что отметил, был единственным человеком во всём отряде, кто смог увидеть их. Таких людей как он, вокруг мало. Их всегда будет мало. Так что проследи, чтобы его семья знала, что я благодарен. Знала, что они никогда ни в чём не будут нуждаться.

— Конечно, я прослежу, — сказал Корис более спокойно.

— Хорошо.

Гектор повернулся к окну, но затем снова оторвал взгляд, так как дверь залы открылась, и сквозь неё быстро вошла высокая молодая женщина с волосами Гектора и карими глазами её покойной матери.

— Отец! — Вошедшая была одета в костюм для верховой езды. Её волосы были растрёпаны ветром, а глаза на взволнованном лице — темны и полны решимости. — Я только что вернулась во дворец. Мне только что сказали! С тобой всё в порядке?

— В порядке, Айрис, — сказал он, протягивая свою неповреждённую правую руку. — Рука сломана, но, кроме этого, я в порядке, уверяю тебя.

Принцесса Айрис позволила здоровой руке отца обхватить её за плечи, но сразу же отстранилась от него, глядя ему в лицо пытливыми глазами. Он точно не знал, что она ищет, но что бы это ни было, она, казалось, увидела это, и её напряжённые плечи расслабились, по крайней мере, частично.

— Да, — тихо сказала она. — Да, ты в порядке.

Затем она сама обняла его, крепко сжав, и прижалась лицом к его плечу. Он почувствовал напряжение, исходящее от неё, и прикоснулся губами к её волосам.

«Она выросла такой высокой», — подумал он. — «Так похожа на свою мать. Куда делись все эти годы»?

— Лучше? — мягко спросил он после некоторой паузы, и, глубоко вздохнув, она кивнула.

— Лучше, — подтвердила она, затем отпустила его и повернулась лицом к трём остальным мужчинам, находящимся в зале.

Конечно, она всех их знала. На самом деле, она потратила больше, чем немножко времени, помогая им — и своему отцу — обдумать ту неприглядную ситуацию, с которой они столкнулись. В свои семнадцать лет Айрис Дайкин не была типичным подростком, и её понимание проблем, стоящих перед ними, было таким же хорошим, каким мог похвастаться любой из более взрослых советников Гектора.

— Они сказали, что это были арбалеты, — сказала она, и Гектор кивнул.

— Это были они. Андрей увидел их в последнюю минуту. — Его ноздри раздулись. — Он спас мне жизнь, Айрис… и это стоило ему его жизни.

— Ох, нет, — сказала она тихо. На мгновение слёзы наполнили её глаза. — Он был таким хорошим, отец.

— Да, был, — согласился Гектор.

— У нас есть предположения, кто это был? — спросила она через мгновение с видом человека, который был бы счастлив сменить тему.

— Если ты имеешь в виду тех, кто непосредственно нажимал на спуск, то нет, — признал её отец. — Люди Филипа нашли арбалеты, но мы не имеем ни малейшего понятия, кто были эти стрелки. — Он пожал плечами. — Если же речь о том, кто может быть ответственным за то, что послал их, то ты как раз вовремя, чтобы помочь нам начать спекулировать на этот счёт.

— Кайлеб! — Айрис почти прошипела его имя. Глаза, которые несколько мгновений назад были наполнены слезами, теперь блестели от ярости, и Гектор пожал плечами.

— Возможно. На самом деле, в данных обстоятельствах, я бы сказал вероятно. Во всяком случае, я вполне уверен, что это был не спонтанный акт восстания со стороны моих подданных. Хотя, кроме этого, я ни в чём не уверен. Насколько я понимаю, это мог быть кто-то из наших дворян. Кто-то, кто боится того, что может произойти, и он решил убрать меня с доски, чтобы упростить умиротворение Кайлеба.

— Мой князь, в самом деле, вы же не… — начал Корис.

— Нет, я в самом деле не думаю, что всё было именно так, — сказал Гектор, качая головой. — Я пока ещё не настолько боюсь теней, Филип! Всё, что я имел в виду, так это то, что, как ты сам только что сказал, мы действительно не знаем, кто это был.

— Это был Кайлеб, — холодно сказала Айрис. — Кто ещё настолько сильно хочет твоей смерти, чтобы попытаться совершить убийство в середине дня в центре твоей собственной столицы.

— Любовь моя, — начал Гектор, поворачиваясь к ней с кривой улыбкой, — боюсь, что список людей, которые хотели бы видеть меня мёртвым, очень и очень длинный. Ты знаешь это. На данный момент, Кайлеб мог бы возглавить мой собственный список подозреваемых. Я признаю это. Но это мог быть и Нарман. Или Шарлиен — она никогда не делала секрета из того, что она чувствует ко мне! Если уж на то пошло, то это мог бы быть зебедайец, или один из «соратников» Великого Герцога. Или просто кто-то, кто ненавидит меня по совершено иной причине и решил, что подозрение автоматически падёт на Кайлеба, а не на него. Я уже говорил тебе об этом раньше. Когда происходит что-то подобное, ты никогда не должна закрывать свой ум от любой возможности до тех пор, пока у тебя не будет хоть каких-нибудь твёрдых доказательств.

— Да, отец, — снова вздохнула Айрис, после чего резко кивнула. — Я продолжу говорить, что Кайлеб наиболее вероятен, но ты прав. Пока у нас не будет чего-то большего, чем автоматическое подозрение, на котором мы будем основывать свои мысли, я постараюсь непредвзято думать о других возможных подозреваемых.

— Хорошо. — Гектор протянул руку, чтобы на мгновение коснуться её головы ладонью правой руки, и улыбнулся ей.

Затем он повернулся к Корису, Каменной Наковальне и Тартаряну, и выражение его лица стало жёстким.

— Я хочу знать, кто на самом деле стоял за этим, — сказал он им решительно. — Используйте столько людей и столько золота, сколько нужно, но выясните, кто за этим стоит.

— Мой князь, если смертные люди могут это сделать, мои следователи сделают это. Но, честно говоря, я должен предупредить вас, что шансы на успех, в лучшем случае, не велики. Как правило, когда что-то подобное появляется из ниоткуда, у следователей либо случается прорыв в первые несколько часов или дней, либо они ничего в итоге не смогут найти.

— Это неприемлемо, Филип, — сказала Айрис холодным, жёстким голосом.

— Я не говорю, что это приемлемо, Ваше Высочество. Я только предупреждаю Вас и Вашего отца, что так, вероятно, и произойдёт, не смотря на все усилия всех в этом зале. Теперь мы знаем, что тот, кто хочет смерти князя, готов попытаться это осуществить. Это больше, чем мы знали утром, но я не говорю, что этого достаточно, только, что мы знаем чуть больше. Мы будем продолжать пытаться выяснить, кто за этим стоит, но пока всё, что мы можем сделать, это принять меры предосторожности, чтобы сделать это достаточно сложным для того, кто бы это ни был. И, при всём уважении, я думаю, было бы мудрым увеличить количество ваших собственных телохранителей, а также телохранителей ваших братьев. Я не хочу тревожить никого из вас, но если это был Кайлеб, то устранение всех вас вполне может быть тем, что он задумал.

— Граф Корис прав, Ваше Высочество, — тихо сказал Каменная Наковальня. — Мы все сделаем всё, что сможем, но сейчас это действительно немного больше, чем простое повышение безопасности вокруг вашего отца — и вас, и ваших братьев, конечно.

— А что мы скажем всем остальным? — Голос Айрис всё ещё был прохладным, но уже утратил характерный привкус старого, холодного железа. Корис поднял брови, и она фыркнула. — К настоящему времени, слухи уже должны разнестись по всему городу, — указала она. — Завтра, к этому времени, они будут на другой стороне Баркора и долетят до Шрива или Нориста!

«Это преувеличение», — подумал Гектор. — «Чтобы передать какое-либо сообщение — или слух — на расстояние в шестисот миль церковному семафору понадобилось бы всего лишь двадцать шесть часов. Тем не менее, она права».

— Вокруг кружится достаточно неопределённости и беспокойства, чтобы добавлять сюда ещё и это, — продолжила она. — Особенно, если всё, что мы можем сказать, когда кто-то спросит, это «Мы не знаем, кто это был».

— В этом она права, — сказал Гектор. Остальные посмотрели на него, и он фыркнул. — Конечно, она права! Поверьте мне, слухи, которые сможет породить незнание, будут хуже, чем любой возможный точный ответ!

— Так что же нам с этим делать, мой князь? — спросил Тартарян через мгновение, и Айрис засмеялась. Это был не особенно приятный смех.

— Могу я сказать, отец?

— Давай, — пригласил Гектор, качаясь на пятках, и она мрачно улыбнулась остальным трём мужчинам.

— Самое главное, чтобы мы придали какое-нибудь имя или лицо тому, кто бы это ни был, — сказала она. — Так мы убьём любое возможное впечатление, что это мог быть какой-либо акт неповиновения или восстание внутри Корисанда. А кто наш самый вероятный подозреваемый с нашего общего согласия?

— Кайлеб, — ответил Тартарян. Как и большинство мужчин, в такие моменты, как этот, он имел склонность забывать, что принцессе Айрис ещё не исполнилось и двадцати. На самом деле, она была настолько дочерью своего отца, что иногда это пугало.

— Точно, — согласилась она. — Может быть, это был Кайлеб, а может, и нет, но, очевидно, это мог быть он. И у нас так же нет никаких доказательств того, что это был не он. Учитывая тот факт, что мы воюем с Черис, он станет для большинства людей очевидным подозреваемым, и он — чужак. Да ещё и угроза, на данный момент. Кроме того, убийство — это именно то, что вы ожидаете от еретиков. Поэтому, объявление, что мы верим, что это на самом деле был он, будет иметь объединяющий эффект.

— Она права, — снова сказал Гектор, улыбаясь ей. Затем он снова посмотрел на остальную троицу. — На самом деле не важно, действительно ли это был Кайлеб. У нас, во всяком случае, нет никаких причин заботиться о его репутации, поэтому я вряд ли буду лежать без сна по ночам, беспокоясь о том, что мы обвинили во всём невинного человека! И это будет иметь именно такой эффект, какой Айрис только что описала. На самом деле, помимо того, что он убил верного нам человека, это может оказаться очень полезным для нас.

— До тех пор, пока мы сами не прекратим думать о том, что это, возможно, был не Кайлеб, мой князь, — предупреждающе сказал Корис.

Гектор выгнул бровь, и граф пожал плечами.

— В целом я согласен с Вами и Её Высочеством, — сказал он. — Особенно, когда речь идёт о политических последствиях этого. Но даже если в каком-то роде это будет «полезным», давайте не будем забывать, мой князь, что сегодня днём кто-то действительно пытался убить вас. Всегда вероятно, что они попробуют снова, и я не хочу, чтобы любой из нас — особенно я и мои следователи — отбрасывал из рассмотрения любых возможных подозреваемых или пути расследования до тех пор, пока мы не узнаем наверняка, кто это был.

— Конечно, Филип, — согласился Гектор. — Конечно. А тем временем, — неприятно улыбнулся он, — почему бы нам не подумать о том, как нам лучше всего очернить репутацию Кайлеба на основе этого? 

Мерлин гадал, понимает ли Кайлеб, что он медленно и ритмично переносит свой вес с ноги на ногу, стоя на причале, окружённый ураганом из знамён. Не говоря уже о нескольких десятках Королевских Гвардейцев, почётном карауле от Королевского Черисийского Флота и Королевской Черисийской Морской Пехоты, большей части его Королевского Совета, нескольких сверкающих драгоценностями рядов, которые выглядели как минимум половиной Палаты Лордов, значительной делегации из Палаты Общин, и каждом рядовом гражданине его столицы, который смог выпросить, одолжить, купить или украсть место достаточно близкое, чтобы увидеть единственно самое знаменательное прибытие в Теллесберг, по крайней мере, за последние пятьдесят лет.

Как и полагается правильному телохранителю, Мерлин бесстрастно стоял позади юного короля, внимательно выискивая потенциальные угрозы. — «Хорошо», — отметил он про себя, когда услышал, как салютующие орудия батарей гавани выстреливают свои приветствия в виде клубов дыма, — «что никто до сих пор не удосужился усовершенствовать артиллерию, с которой начал экспериментировать Подводная Гора. Единственный гаубичный снаряд, выпущенный в середину этого сборища на причале, имел бы катастрофические последствия для будущей истории Сэйфхолда».

«Конечно», — подумал он с чувством глубокого удовлетворения, пока вёсельные буксиры подводили величественный галеон, несущий знамя королевского синего цвета с серебряным думвалом Черис на нём, боком к причалу, — «если бы «Группа Четырёх» только знала, что на самом деле должно высадиться в этом доке, это имело бы ещё более катастрофические последствия».

Он с огромным трудом удержался, чтобы не расплыться в широкой улыбке, наблюдая за Кайлебом. В данный конкретный момент, король явно не думал о будущих политических и военных последствиях, несмотря на его похвальную работу по концентрации внимания на этих аспектах предполагаемого брака, проделанную им, когда он представлял его Парламенту. Было болезненно ясно, что, по крайней мере пока, эти последствия отошли на второй план в мыслях очень молодого жениха, собирающегося впервые встретиться со своей невестой.

Шарлиен Чизхольмская приказала себе спокойно и величественно стоять на высокорасположенной кормовой палубе своего галеона. Очень высокорасположенной палубе, кстати говоря. На самом деле, КЕВ «Думвал» был одним из всего четырёх галеонов, которыми обладал её военно-морской флот до злополучной кампании, закончившейся в Заливе Даркос, и, в отличие от галеонов Королевского Черисийского Флота, сопровождавших его в Теллесберг, «Думвал» сохранил и своё оригинальное громоздкое парусное вооружение, и свои высокие, массивные, многоэтажные надстройки, на носу и на корме. Эти же прилизанные, низкобортные суда избавились от этих особенностей в своём безжалостном стремлении снизить вес оборудования, размещённого в верхней части судна и улучшить мореходные качества и способность держаться круто к ветру, и это стремление, очевидно, было успешным. Сама Шарлиен была далеко не профессиональным моряком, но зависть её капитана к лёгкости управления черисийцев была очевидна даже ей, несмотря на все его попытки скрыть это.

На данный момент, однако, она была гораздо меньше озабочена относительными достоинствами галеона, по сравнению с молодым человеком, ожидающим её прибытия.

«Я не собираюсь бежать по трапу, как какая-то переволновавшаяся школьница. Ради Бога, я правящая королева! У меня есть достоинство королевы, которое нужно поддерживать… и абсолютно нет дела, до всех этих бабочек, что танцуют кругами у меня в животе».

Она сказала себе это довольно твёрдо.

Похоже, помогло это не очень.

«Сейчас же прекрати это! Ты знаешь, почему ты приняла это решение, несмотря на противодействие таких людей, как дядя Биртрим. По сравнению со всеми этими причинами, какое это имеет значение, как он выглядит, ради всего святого?!»

Она мысленно фыркнула от направления своих собственных мыслей и взглянула на молодую женщину, стоящую рядом с ней на кормовой палубе.

Леди Мейра Люкис была единственной фрейлиной, которую она привезла с собой. Отчасти это было связано с тем, что одним из первых действий Шарлиен было сокращение количества фрейлин, которое обычно поддерживалось королевой-консортом[20], в качестве преднамеренной тактики, направленной на то, чтобы уменьшить склонность её аристократов думать о своей находящейся в подростковом возрасте королеве, как о трепещущей девушке, нуждающаяся в ласке… так и о субъекте для «подходящего брака», манипуляций или устранения. Та же логика была применена при выборе списка гостей для этого путешествия, и ни у кого не возникло никаких вопросов относительно того, какую из её сравнительно короткого списка фрейлин она выберет. Мейра Люкис была не просто её самым близким другом среди чизхольмского дворянства; кроме этого, она была племянницей барона Зелёной Горы.

Но на самом деле Мейра не была тем, кто занимал её мысли в данный момент, и её губы слегка сжались, когда она подумала о человеке, который должен был стоять рядом с ней.

Марек Сандирс был наиболее близок к тому, кого она могла бы назвать отцом после смерти короля Сейлиса. — «Если кто-нибудь ещё должен был присутствовать на её свадьбе, это должен был быть дядя Мейры», — подумала она. Но он не мог быть здесь. Не был он и единственным человеком, по чьему присутствию она будет скучать. У неё не было другого выбора, кроме как отправиться без него, так же как она была вынуждена оставить королеву-мать Элану в качестве своего регента, в то время как она уплыла, чтобы впервые встретиться со своим женихом. Они были единственными двумя кандидатами, чьим способностям и лояльности она могла полностью доверять.

И тот факт, что это было правдой, также объяснял причину, по которой она была вынуждена взять с собой герцога Халбрукской Лощины.

На самом деле она не верила, что её дядя мог бы в её отсутствие раздуть восстание против неё, особенно с его собственной сестрой, оставшейся в качестве её регента, но она не могла полностью убедить себя, что она уверена в этом. Несмотря на то, что она знала, что он любит её, она также знала, что, принимая это решение, она надавила на него слишком сильно. Его вера — не просто в Бога, но в Божью Церковь — никогда не позволила бы ему одобрить этот брак. Из-за её политики, которую согласие принять предложения Кайлеба сделало кристально ясной для всего мира. Где-то должна была быть разделительная черта между тем, что любовь дяди к ней могла перенести без активного сопротивления, и тем, что Мать-Церковь потребует от своего верного сына, несмотря на эту любовь, и Шарлиен не имела намерения оставлять его в положении, которое вынудило бы его посмотреть в лицо этому решению.

Ей хотелось, чтобы он смог заставить себя присоединиться к ней на палубе. Но он сослался на «морскую болезнь», несмотря на спокойные воды Теллесбергской Бухты, и вместо этого удалился в свою каюту. Вот почему мужчина, который на самом деле стоял рядом с ней, был графом Серой Гавани, а не кто-то из чизхольмцев.

Краешком глаза она посмотрела на его профиль. Его радость от возвращения домой была очевидна, и она видела, как его глаза нетерпеливо обшаривают разноцветную толпу, толпящуюся на пристани. Доски пристани были покрыты роскошными толстыми коврами — она поняла, что ковры были чизхольмского синего цвета, и задумалась, где Кайлеб нашёл их в достаточном количестве. Знамёна обоих королевств хлопали и рвались на ветру, а почётные караулы были выстроены в идеальном порядке. Тем не менее, выражение лица Серой Гавани ясно давало понять, что ему совершенно безразличны вся эта помпезность и торжественность. Его глаза искали кого-то — какого-то одного конкретного человека — и она увидела, как они сузились, когда он нашёл того, кого искал.

— Там, Ваше Величество, — тихо сказал он, хотя, учитывая шумные возгласы, эхом доносившиеся от берега, вряд ли кто-то на расстоянии более трёх футов мог услышать его, даже если бы он кричал. Его правая рука лишь слегка двинулась, скорее более воображаемым, чем видимым жестом. — Слева от королевского штандарта, — добавил он, и Шарлиен почувствовала, как её слегка бросило в краску, когда она последовала его указаниям.

— Это было действительно так очевидно, милорд?

— Вероятно, нет, Ваше Величество. — Граф повернул голову и улыбнулся ей. — С другой стороны, у меня есть собственная дочь.

— Я не собираюсь быть нервной девицей, — сказала она ему, выразив свои прежние мысли словами, и увидела, как губы Мейры почти сложились в улыбку, когда Серая Гавань усмехнулся.

— Если Ваше Величество позволит мне указать на это, это немного глупо с вашей стороны. Вы всё ещё очень молоды, как вы знаете. Старше, чем Кайлеб, правда, но всё равно молоды. Весь мир имел достаточно возможностей узнать, что, молоды вы или нет, вы оба — грозные правители. Но хотя бы сейчас, Ваше Величество, вспомните, что ваш трон уже отнял у вас бесчисленные удовольствия, которыми могут наслаждаться менее благороднорождённые молодые женщины и мужчины. Наслаждайтесь этим. Не беря в расчёт государственные вопросы, как бы ни были правдивы все аргументы, которые я использовал, следуя моим обязанностям убедить вас в государственной прозорливости и мудрости принятия этого решения, я заверяю вас, что молодой мужчина, ожидающий вас там — очень хороший молодой человек. Он сделает вас счастливой, если это вообще возможно, и я обещаю, что вам никогда не придётся сомневаться в его чести или стыдиться какого-нибудь решения, которое он может принять.

— Дай Бог, чтобы вы были правы, милорд, — сказала она тихо и искренне.

— Я верю, что так и будет, — ответил он. — Конечно, я предубеждён. Я был бы плохим первым советником, если бы не был таким, я полагаю. Но я наблюдал, как Кайлеб рос, Ваше Величество. Я имел честь знать одновременно и его отца, и его мать, видел, что за брак был у них… и научил его желать такого же.

Шарлиен кивнула, но её взгляд был прикован к фигуре, на которую ей осторожно указал Серая Гавань.

Они были всё ещё слишком далеко, чтобы она могла разобрать какие-либо детали, но она могла видеть, что он был выше, чем кто-либо из мужчин, стоящих вокруг него. На самом деле, она с некоторым удовлетворением заметила, что только одетый в чёрное с золотом гвардеец, с бдительным видом стоящий за его спиной, казался выше.

Она увидела цепь, которую по черисийскому обычаю использовали вместо её королевской короны, сверкающую вокруг его шеи золотым и зелёным огнём, и почувствовала отчётливое чувство облегчения от того, что Кайлеб воздержался от придворных регалий. Она ожидала этого, но, когда они подошли к гавани и она обнаружила, что ищет поводов для беспокойства, ей пришло в голову, что она могла ошибаться. В конце концов, всё, что могло пойти не так, так обычно и шло, и последнее, что ей было нужно — это выглядеть одетой слишком бедно рядом со своим предполагаемым женихом. И не менее плохим вариантом было бы выглядеть слишком богато.

«Да прекрати ты этот скулёж!» — отругала она себя. — «Даже если Серая Гавань прав, ты по-прежнему королева. У тебя всё ещё есть обязанности, видимость которых нужно поддерживать».

«Кроме того, он не может быть таким красивым, как на том портрете».

Вопреки её стараниям, у неё вырвался кудахтающий смешок, когда она, наконец, позволила себе обдумать эту нелепую мысль. Из всех глупых, дурацких вещей, о которых она могла бы беспокоиться в такой момент, как этот, эта должно быть была самой пустоголовой и бесполезной из всех.

Что не заставило её исчезнуть.

Серая Гавань взглянул в её в сторону, когда она рассмеялась, и она с улыбкой покачала головой. Она никогда не стала бы объяснять ему причины своего веселья. Даже если у него была своя собственная дочь.

Достаточно странно, но смех, казалось, помог. Или, возможно, она просто наконец позволила себе признать, что даже правящая королева может питать хотя бы несколько романтических фантазий.

«Но держу пари, он действительно не такой милый, как на его портрете».

* * *

Галеон, при помощи вёсельных буксиров, прижался к причалу на набережной и остановился.

Швартовы были поданы на берег и затянуты вокруг ожидающих их кнехтов, когда экипаж выбрал слабину на них, а изящные сходни, чьи безупречно белые тросы поручней сверкали на солнце, плавно выдвинулись на своё место. Отгремело последнее салютующее орудие, пороховой дым отнесло в сторону, ненадолго затмив солнечный свет, и наступил краткий момент почти полной тишины, прерываемый только звуками морских птиц, виверн, и голосом маленького ребёнка, громко спрашивавшего свою мать, что происходит. А затем, когда стройная царственная фигура появилась наверху трапа, у входного порта в высоком борту галеона, трубачи, сконцентрированные позади Кайлеба, заиграли свои пышные, золотые фанфары приветствия.

Шарлиен приостановилась, когда заиграли трубачи, и Мерлин спросил себя, поняла ли она, что фанфары, которые они играют, предназначены только лишь для королевского дома Черис. Он не знал этого, но его усиленное зрение приблизило её лицо на расстояние вытянутой руки. Он увидел, как её глаза слегка расширились, увидел, как её голова поднялась с ещё большей гордостью, увидел, как порозовели её щеки. А потом она пошла вниз по трапу.

Никто её не сопровождал. Её собственные телохранители замешкались позади неё, их лица ничего не выражали, несмотря на беспокойство, которое ощущалось почти физически. Благодаря СНАРКу, который продолжать осуществлять охранное наблюдение за Шарлиен с момента прибытия Серой Гавани в Чизхольм, Мерлин знал, что она специально приказала своей страже оставаться на борту «Думвала», пока она сама будет идти навстречу своему новому мужу и приветствовать своих новых подданных.

Никому из них это не понравилось, и, следует отметить, что капитан Уиллис Гейрат, их командир, возражал против её решения до тех пор, пока она не приказала ему — в очень нетипичной для неё вспышке раздражения — заткнуться. То же самое она приказала и сержанту Эдвирду Сихемперу, бывшему с детства её личным оруженосцем, пусть и немного менее экспрессивно. Она едко указала обоим своим опекунам, что если какой-нибудь из подданных её предполагаемого мужа был достаточно безумен от ненависти к королеве, с которой он никогда не встречался, чтобы совершить самоубийственную попытку покушения перед лицом всех гвардейцев, которых Кайлеб собирался поставить на караул, тогда в долгосрочной перспективе ни один из них не сможет защитить её, что бы они ни делали.

Капитан Гейрат и сержант Сихемпер явно не были обеспокоены «долгосрочной перспективой». Они были заинтересованы в том, чтобы сохранить её жизнь прямо сейчас, и Мерлин обнаружил, что безмерно сочувствует им. Несмотря на это, Мерлин знал, что когда приветственные возгласы черисийцев удвоились в силе и объёме, инстинкты Шарлиен не подвели её. Когда эта одинокая, стройная фигура спустилась вниз по трапу, чтобы впервые поприветствовать людей своего будущего мужа, символика её жеста не ускользнула от внимания этих людей.

«Она держит их на своей ладони», — восхищённо подумал Мерлин. — «И, возможно, самое лучшее в этом то, что она сперва приняла решение и нашла время, чтобы выяснить, почему только потом».

От Кайлеба этот жест тоже не ускользнул.

— Оставайтесь здесь… все! — наполовину прокричал он, сквозь бедлам приветствий, свиста и криков.

Больше, чем несколько человек, из числа специально назначенной официальной приветствующей делегации, повернули головы, поскольку команда короля предназначалась им. На лицах одного или двух человек отразилось негодование, но большинство из них лишь моргнули от удивления, так как он без долгих рассуждений отбросил всю тщательно срежиссированную церемонию, которая была запланирована, чтобы приветствовать королеву Шарлиен.

«Привыкайте к этому, люди», — подумал Мерлин с язвительным удовольствием, когда Кайлеб сам вышел вперёд. — «Эти двое достаточно плохи сами по себе, когда речь заходит о протоколе. Подождите, вы ещё не видели их в действии одновременно!»

* * *

«Бог мой, он выглядит лучше, чем на портрете!»

Эта мысль вспыхнула в мозгу Шарлиен, когда Кайлеб подошёл к подножию церемониального трапа, улыбаясь ей и протягивая сильную мускулистую руку, на которой сверкали украшенные драгоценными камнями кольца. Он стоял высокий, стройный и широкоплечий в своей льняной куртке до бёдер и свободных брюках из хлопкового шёлка. Золотые и серебряные нити, украшавшей куртку вышивки, отражали утренний солнечный свет. Крошечные драгоценные камни мерцали среди традиционных, вихрящихся, волнообразных узоров, а его пояс, замысловато украшенный бляшками из кованого серебра в форме раковин, сверкал почти как зеркало.

Но по-настоящему она увидела только его глаза. Эти улыбающиеся, карие глаза, которые встретились с её глазами, были наполнены не долгом, обязывающим монарха жениться, чтобы служить нуждам своего народа, а искреннем радушием молодого человека, приветствующего свою долгожданную невесту.

* * *

Мерлин был очень взволнован. — «Она такая красивая!»

Кайлеб знал, что таращился словно какой-то придурковатый, местечковый болван, но ничего не мог с этим поделать. Несмотря на всё, что Мерлин рассказал ему, он во многих отношениях боялся этого момента. Отчасти, как он подозревал, потому, что уголок его разума не мог отбросить упрямый пессимизм, что что-либо столь важное, столь критичное для выживания его народа, должно было быть исключительно предметом холодного политического расчёта. И жертвой.

Но молодая женщина, протягивающая ему свою тонкую, изящную руку, не была предметом расчёта и жертвой. Её чёрные волосы под золотой, предназначенной для выхода на публику, короной блестели на солнце, а в огромных глазах искрился интеллект. Её обманчиво простое платье было соткано из шёлка стального чертополоха, даже более лёгкого и гладкого, чем хлопковый шёлк, и скроено по непривычному образцу. Черисийские фасоны, как мужские, так женские, отдавали предпочтение свободным, не стесняющим движение предметам одежды, хорошо подходящим для экваториального климата. Платье Шарлиен было сшито гораздо более обтягивающим, наглядно демонстрируя, несмотря на её стройность, роскошные изгибы фигуры и она откинула голову назад, когда он осторожно, почти деликатно взял её пальцы своими и поднёс её руку к губам.

— Добро пожаловать в Черис, Ваше Величество, — сказал он, когда приветствия, раздающиеся на берегу позади него, снова удвоились.

* * *

— Добро пожаловать в Черис, Ваше Величество.

Шарлиен едва могла слышать его сквозь шум голосов, пульсирующий вокруг них, подобно какому-то урагану человеческой энергии. Её собственная рука сжалась на его руке, чувствуя мозоли от меча на его пальцах, силу его хватки и странное чувство удовольствия, которое охватило её, когда она поняла, что её голова лишь немного выше его плеча. Гардероб графа Серой Гавани подготовил её к экзотике черисийских фасонов, и, взглянув на Кайлеба, она поняла, что эти свободные, разноцветные одежды идеально подходят для его мускулистой фигуры.

Несомненно, в данный конкретный момент, было довольно глупо думать об этом.

— Спасибо, Ваше Величество, — сказала она, повышая голос чтобы перекричать крики толпы. — Приветствие ваших людей… ошеломляющее.

— Они ждали вас с нетерпением с тех самых пор, как прибыло ваше письмо, — пояснил Кайлеб. Затем его глаза смягчились. — Как и я.

Это могла быть вежливая придворная, ничего не значащая, лесть. Но это было не так, и Шарлиен улыбнулась, услышав искреннее приветствие и удовольствие в его голосе.

— Ваш портрет не отдаёт вам должного, Ваше Величество, — ответила она с дьявольским блеском в глазах и увидела, что он слегка покраснел. Затем он засмеялся и покачал головой.

— Если вы можете сказать так после того, как действительно встретились со мной, возможно, нам лучше попросить королевского оптика проверить ваши глаза!

Его собственные глаза наполнились юмором, и она засмеялась в ответ. Затем настала её очередь качать головой.

— Ваше Величество — Кайлеб — я уверена, что мы найдём время, чтобы познакомиться друг с другом. Однако сейчас я уверена, что ваши люди ждут нас.

— Нет, Шарлиен, — сказал он, встав рядом с ней, проведя её руку себе под локоть и повернувшись, чтобы сопровождать её до конца пути по трапу. — Нет, наши люди ждут нас. 

— Простите меня, Ваше Высокопреосвященство.

Мейкел Стейнейр оторвал взгляд от последней пачки документов, потому что отец Брайан Ашир приоткрыл дверь его кабинета. Учитывая суматоху и волнение от прибытия королевы Шарлиен сегодня утром, в этот день архиепископу удалось сделать очень мало, а с некоторыми документами на его столе нужно было разобраться как можно быстрее. Было нелегко выкроить необходимую пару часов из своего графика, чтобы справиться с ними, и отец Брайан знал это так же хорошо, как и Стейнейр. С другой стороны, младший священник был выбран в качестве личного секретаря и помощника архиепископа не наобум. Стейнейр доверял его суждению безоговорочно, и, при нормальных обстоятельствах, Ашир был настолько невозмутим, насколько мог бы желать любой архиепископ. И всё же сегодня днём в его голосе было что-то необычное. Нечто очень необычное.

— Да, Брайан?

— Я сожалею, что беспокою вас, Ваше Высокопреосвященство. Я знаю, насколько вы заняты. Но… тут есть кое-кто, кого, как я полагаю, вы должны увидеть.

— «Кое-кто»? — Стейнейр вопросительно поднял брови. — Случилось ли так, что у этого человека есть имя, Брайан?

— Ну, да, Ваше Высокопреосвященство. Дело в том, что… — Ашир совсем нехарактерно для него замялся, затем покачал головой. — Я считаю, что было бы лучше, если бы я просто привёл её сюда, если это приемлемо, Ваше Высокопреосвященство.

Теперь любопытство Стейнейра было по-настоящему хорошо подогрето. Он не мог представить, что могло так взбудоражить Ашира. Судя по тому, что только что сказал его секретарь, посетитель, о котором шла речь, явно, был женщиной, а Стейнейр не мог вспомнить ни одной женщины в Черис — за исключением, возможно, королевы Шарлиен — которая могла бы вызвать у него такую реакцию. Но он знал молодого священника достаточно долго, чтобы согласиться выполнить его просьбу, даже если это не совсем совпадало с обычным протоколом посещения примаса[21] всея Черис.

— Очень хорошо, Брайан. Дай мне минутку или две, чтобы привести это в порядок, — он махнул рукой в сторону отчёта, который просматривал, — а затем приводи её.

— Да, Ваше Высокопреосвященство, — пробормотал Ашир, и вышел, тихо закрыв дверь.

Стейнейр задумчиво глядел на эту дверь в течении нескольких ударов сердца, затем пожал плечами, вставил клочок бумаги, чтобы отметить место, где остановился, и начал складывать листы доклада по порядку.

Что бы ни вызвало взволнованную реакцию его секретаря, это не повлияло на чувство времени Ашира, или его способность оценивать, сколько времени нужно его архиепископу. У Стейнейра было ровно столько времени, чтобы отложить отчёт в сторону, навести на своём столе некое подобие порядка, и настороженно выпрямиться в своём удобном кресле. Затем дверь открылась, и Ашир прошёл через неё вместе с просто одетой женщиной, чьих тёмных волос лишь слегка коснулось серебро, которую сопровождали два мальчика. Черты мальчиков совершенно ясно давали понять, что они были её сыновьями, но в них было что-то ещё. Что-то… знакомое, хотя Стейнейр не мог понять, что именно. Старший из них выглядел как подошедший к подростковому возрасту; младшему было, может быть, десять или одиннадцать лет. Это было первое, что пришло в голову Стейнейра, но новая мысль последовала за первой почти мгновенно.

Они были напуганы. — «Особенно мальчики», — подумал он. Их мать смогла скрыть это лучше, но, несмотря на силу воли, отразившуюся на её лице, в её глазах также был страх. И что-то ещё. Что-то мрачное, страстное и пронизанное железной гордостью.

— Ваше Высокопреосвященство, — тихо сказал Ашир, — позвольте мне представить мадам Адору Диннис.

Глаза Стейнейра распахнулись, и он вскочил на ноги, даже не осознавая, что он сделал. Обогнув стол и пройдя к ней через весь кабинет тремя быстрыми шагами, он протянул руку.

— Мадам Диннис! — Он услышал удивление в своём собственном голосе, и ему показалось, что он слышит кого-то другого. — Это очень неожиданно!

Её рука слегка дрогнула в его пальцах, и посмотрев в эти глаза он увидел истощение — и отчаяние — спрятавшееся за страхом и гордостью. То, как ей удалось проделать весь путь от Храмовых Земель до Черис, не будучи опознанной и схваченной Инквизицией, было больше, чем он мог себе представить.

— Воистину, — сказал он ей, мягко сжимая её дрожащую руку, когда его собственное удивление стало хотя бы немного ослабевать, — Бог творит Свои таинства так, что они находятся за пределами человеческого понимания или предсказания. Вы и ваша семья были в моих молитвах с тех пор, как епископ-исполнитель Жеральд и отец Пейтир получили последнее письмо от вашего мужа, но я не мог представить, что он будет настолько милостив, что позволит вам добраться до Черис!

— Письмо, Ваше Высокопреосвященство? — повторила она. Он услышал усталость и напряжение в глубине её голоса, но её брови поднялись, а взгляд обострился. — Эрайк смог отправить письма?

— Конечно, конечно, он смог, — сказал Стейнейр. Он протянул другую руку, сжимая уже обе её, и покачал головой. — По крайней мере, одно из них. Я понятия не имею, как ему это удалось, и я не буду притворяться, архиепископ Эрайк и я часто не могли прийти к единой точке зрения. Очевидно, то, что произошло здесь, в Черис, с момента его последнего визита, является достаточным доказательством этого. Но судя по последнему письму, которое он каким-то образом смог отправить епископу-исполнителю и отцу Пейтиру, я могу сказать вам, что в конце своей жизни ваш муж вспомнил истинное прикосновение Бога. — Он снова покачал головой. — Здесь, в Черис, мы не имели подтверждения его смерти, но из письма, которое он послал — и из вашего собственного прибытия сюда — я должен предположить, что предвиденный им конец действительно настиг его.

— О, да, — почти прошептала она, подбородок её на конец задрожал, а в глазах заблестели слёзы. — О, да, Ваше Высокопреосвященство. Настиг. И вы правы. Я верю, что он почувствовал перст Божий, несмотря на всё, чего ему это стоило.

— Что вы имеете в виду? — мягко спросил Стейнейр, потому что в её голосе и манерах было что-то, что говорило больше, чем её слова. Она мгновение смотрела на него, затем взглянула на двух мальчиков, которые наблюдали за ней и архиепископом израненными, встревоженными глазами.

— Ваше Высокопреосвященство, — сказала она уклончиво, — это мои сыновья, Тимити Эрайк и Стивин. — Тимити, старший из двух, неуклюже кивнул с настороженным выражением, когда его мать представила его, но Стивин только посмотрел на архиепископа. Горе и напряжение младшего мальчика резанули Стейнейра, как нож, и он выпустил одну из рук мадам Диннис, чтобы протянуть руку подросткам.

— Тимити, — сказал он, и сжал руку парнишки в рукопожатии равного, прежде чем отпустить её и легко положить ту же руку на голову младшего мальчика. — Стивин. Я знаю, то, что случилось в вашей жизни за последние несколько месяцев, было пугающе. Я даже представить не могу, как вашей матери удалось доставить тебя в Черис. Но знайте это, вы оба. Здесь вы в безопасности, как и она. Никто не причинит вам вреда и не будет угрожать вам, и я знаю, что говорю от имени короля Кайлеба, когда говорю, что все вы трое будете взяты под его личную защиту. И мою.

Нижняя губа Стивина задрожала. Выражение лица Тимити было более сдержанным, более настороженным, но через мгновение он снова кивнул.

— Могу ли я секундочку поговорить с вами наедине, Ваше Высокопреосвященство? — попросила Адора. Её взгляд на короткое мгновение метнулся в сторону мальчиков, которые всё ещё смотрели на Стейнейра, а не на неё, и архиепископ кивнул.

— Конечно. — Он подошёл к двери кабинета и открыл её, выглядывая в рабочую зону Ашира. — Брайан, не могли бы ты отвести Тимити и Стивина на кухню и посмотреть, не сможет ли повар найти им что-нибудь поесть? — Он с улыбкой оглянулся через плечо. — Прошло довольно много времени с тех пор, как я был в вашем возрасте, ребята, но мне помнится, что меня было невозможно накормить по-настоящему.

Недолгая ответная улыба промелькнула на лице Тимити, а затем исчезла. Мгновение он с тревогой смотрел на свою мать, и она кивнула.

— Идите со святым отцом, — мягко сказала она. — Не беспокойтесь обо мне. Как говорит архиепископ, теперь мы в безопасности. Я обещаю.

— Но…

— Всё в порядке, Тим, — сказала она более твёрдо. — Я не на долго.

— Да, мэм, — сказал он после ещё одного момента нерешительности, и положил руку на плечо брата. — Давай, Стив. Держу пари, у них есть и горячий шоколад.

Он вывел Стивина за дверь. Голова младшего повернулась, продолжая удерживать взгляд на матери, пока дверь между ними не закрылась, и Стейнейр сам повернулся к ней.

— Пожалуйста, мадам Диннис, — пригласил он. — Садитесь.

Он подвёл её к месту на одном конце небольшой софы в углу своего кабинета, а затем сел на другом конце, наполовину развернувшись лицом к ней, вместо того чтобы снова занять своё место за столом. Она оглядела комнату, кусая нижнюю губу и явно стремясь обрести душевное равновесие, затем снова посмотрела на него.

— Мои мальчики знают, что их отец мёртв, — сказала она, — но я ещё не рассказала им, как он умер. Это было нелегко, но я не могла рисковать, что они выдали себя, пока мы не окажемся в каком-то безопасном месте.

— Теперь они в безопасности, — мягко подтвердил он вновь. — У вас есть обещание, как лично моё, так и моего офиса.

— Спасибо. — Она пристально посмотрела на него, затем её ноздри раздулись. — Я искренне благодарна за ваше обещание, и я знаю, что ничего из того, что вы сделали, не было сделано из личной неприязни к Эрайку. И всё же, я надеюсь вы простите меня, но я не могу полностью отделить ваши действия от того, что с ним произошло.

— И вы не должны быть в состоянии делать это, — ответил он. — Во всяком случае, пока. И никто не может обвинить вас, если это разделение никогда для вас не наступит. Я не буду притворяться, что ваш муж был повсеместно любим здесь, в Черис, потому что это не так. И всё же его никогда не ненавидели… во всяком случае, насколько мне известно. Говоря за себя, я никогда не считал его злым человеком, каким я считаю Великого Инквизитора. Я только чувствовал, что он слаб и, простите меня, испорчен. Испорчен теми пятнами разложения, которые прилипли ко всему Совету Викариев и всем старшим членам епископата.

— Он был слаб, — согласилась она, и её глаза снова наполнились слезами. — Но он оказался сильнее, чем я когда-либо предполагала. Определённо сильнее, чем он когда-либо сам подозревал. Эта сила пришла к нему под конец.

— Расскажите мне, — мягко попросил он, и она глубоко вздохнула. Слеза вырвалась и скатилась по её щеке, и она расправила плечи, словно солдат, стоящий перед битвой.

— Я была там. — Голос её был низким и хриплым. — Я должна была быть там. Я видела всё, что они делали с ним, прежде чем они, наконец, позволили ему умереть. Это заняло часы, Ваше Высокопреосвященство. Он даже не был человеческим созданием в конце, только поломанным, освежёванным, истекающим кровью куском плоти, и «Мать-Церковь» назвала это правосудием.

Её голос перешёл в шипение, когда она произнесла последнее слово, словно это было проклятие. Слёзы потекли ручьём, но в этих заплаканных глазах вспыхнул свирепый гнев, когда она посмотрела на мужчину, сменившего её мужа на посту архиепископа Черис.

— Вы ошибаетесь в одной вещи, Ваше Высокопреосвященство, — сказала она ему безапелляционно. — Не каждый член Совета Викариев испорчен. Даже не каждый священник Инквизиции, несмотря на яд Клинтана в самом сердце Управления. Вот откуда я знаю, что ему предложили лёгкую смерть, если только он подтвердит версию «Группы Четырёх» о том, что произошло здесь, в Черис.

— Он отказался сделать это. — Она встретилась с ним взглядом, и её подбородок поднялся с гордостью несмотря на то, что слёзы текли по её лицу. — У нас с мужем никогда не было нормального брака, Ваше Высокопреосвященство. Вы правы, он был испорченным и слабым человеком. Но я говорю вам — мне никогда не будет стыдно за Эрайка Динниса. Нет ничего, что бы эти лживые монстры в сердце Церкви смогли бы когда-либо сказать, когда-нибудь сделать, чтобы заставить меня забыть сделанный им выбор, смерть, которой он умер. В конце своей жизни, он был кем угодно, только не слабым.

— Это хорошо согласуется с его последним письмом, — тихо сказал Стейнейр, вытащив безупречный носовой платок из рукава своей рясы и передав его ей. — Я, конечно, не знаю никаких подробностей его смерти. Но я знаю, что он нашёл в себе силы, о которых вы говорите. И что, какими бы ни были его недостатки, в конце своей жизни он ясно видел и говорил правду — не просто другим, но себе. Каждую среду, с тех пор как пришло его письмо, я провожу поминальную мессу для слуги Божьего Эрайка.

Она судорожно кивнула, сжимая носовой платок. Прошло несколько секунд, прежде чем она могла говорить снова.

— Я должна сказать мальчикам, — сказала она затем. — Они должны знать, и в любом случае пройдёт не так уж много времени, как им скажет кто-то другой. Наш корабль покинул Порт-Харбор вечером в день его казни, и экипаж не знал никаких подробностей. Они знали, что он был казнён, и мальчики, конечно, тоже. И хотя команда не знала подробностей, некоторые из них… размышляли о том, на что это было похоже. Они понятия не имели, кто мы, никогда не догадывались, что говорят о отце моих сыновей. Я сказала им, что думаю, что это не та тема, которую должны слушать такие молодые мальчики, и я должна признать, что после этого они старались не говорить об этом в их присутствии. Но это был не очень большой корабль, Ваше Высокопреосвященство, и я знаю, что они оба слышали… кое-что из этого. Я не могла предотвратить этого, хотя я верю — и молюсь — что мне удалось защитить их от худшего. Но я не могу делать это вечно.

— Конечно, не можете. — Он наклонился вперёд и мягко коснулся её колена. — Я понимаю, что им, в их сознании, может быть трудно отделить меня от того, что случилось с их отцом, особенно учитывая тот факт, что я тот, кто занял его пост здесь, в Черис. Но одна из обязанностей этого поста — служить всем детям Божьим, так что, если я могу оказать какую-либо помощь, когда вы решитесь сказать им, пожалуйста, позвольте мне помочь.

— Я думаю, что, возможно, если вы сможете объяснить им, или хотя бы попытаетесь объяснить, почему это происходит, это может помочь, — ответила она. Затем она покачала головой. — Я не знаю, есть ли кто-нибудь, кто может объяснить им это, Ваше Высокопреосвященство. Не в их возрасте.

— Не так давно, — сказал Стейнейр, — король Хааральд был вынужден объяснить двум своим кузенам — двум мальчикам, которые оба моложе вашего Тимити — почему умер их отец. Ему пришлось объяснить, что их отец пытался убить кронпринца и короля, и был убит их собственным дедом в процессе этого. — Он грустно улыбнулся. — Дети несут достаточное бремя, не веря, что их отцы могут быть предателями или могут быть испорченными. Без необходимости принимать их смерть в бесчестии. Из того, что вы сказали, по крайней мере, отец ваших сыновей умер, говоря правду, противостоя своим палачам с храбростью истинной убеждённости и выступая за эту убеждённость, несмотря на несправедливость его казни. В их возрасте это будет слабым утешением для такой потери, особенно когда они узнают природу смерти, которой он умер. Но им нечего стыдиться. В этом вы правы, миледи, и со временем они поймут это. Это не избавит от боли, но, возможно, это как минимум поможет им почувствовать гордость за своего отца, которую он так справедливо заслужил в самом конце его жизни. И хотя Бог знает, что им — и вам — понадобится время, чтобы исцелиться, я обещаю вам, что мы будем оказывать вам всё это время, всю поддержку, которую мы только сможем предоставить.

— Я рада, — тихо сказала она, и он изогнул одну бровь. Она увидела это и покачала головой.

— Я рада, — повторила она. — Я надеялась и молилась, чтобы Эрайк умер не зря. Что «Группа Четырёх» действительно лгала, и что человек, который заменил моего мужа здесь, в Черис, действительно был человеком Божьим, а не просто кем-то, ищущим политической выгоды, как бы оправданно не было то, что он сделал, особенно в свете собственных злоупотреблений Церкви. Я рада видеть, что человек заменивший его — человек Божий.

— Я стараюсь таким быть. — Он улыбнулся ей со смесью грусти и юмора. — Бывают моменты, когда я не настолько уверен в своём успехе, как мне хотелось бы. Но я стараюсь.

— Я понимаю. — Она смотрела на него ещё немного, затем глубоко и ровно вздохнула. — Отче, — сказала она, — я согрешила, и прошло уже три месяца с тех пор, как я последний раз посещала мессу. Вы выслушаете мою исповедь? 

— Ваше Величество?

Голова Шарлиен автоматически повернулась к высокому гвардейцу со шрамом на щеке — капитану Атравесу — когда тот почтительно вошёл в маленькую уединённую столовую. Затем она поняла, что голова Кайлеба сделала точно тоже самое, и хихикнула.

Она ненавидела, когда хихикала. Смешки были приемлемы. Как и смех. Но хихиканье было неискоренимо девчачьим. Это заставляло её снова чувствовать себя двенадцатилетней. Хуже того, это давало её чувство, что все остальные чувствуют тоже самое, но у неё не получалось искоренить их, и она почувствовала, как её щеки пунцовеют от смущения.

Но потом она взглянула на Кайлеба, увидела в его глазах такое же дьявольское веселье, и это было слишком. Хихиканье перешло в смех, и она покачала головой, глядя на него.

— Мне кажется, что привыкнуть к тому, что я посетитель в каком-то чужом Дворе, будет сложнее, чем я думала, — сказала она.

— Чепуха, — ответил он. — Вы можете быть новичком в этом Дворе, миледи, но вы, конечно же, не «посетитель». Не здесь. Нам понадобится какой-то новый протокол, чтобы мы знали, какое «Ваше Величество» в данный момент является Величеством.

— Возможно, и так. Но в этот конкретный момент я совершенно уверена, что капитан Атравес имел в виду вас.

— Так и есть, Ваше Величество, — серьёзно сказал Атравес.

Гвардеец почтительно поклонился, но в его почти неземных сапфирово-голубых глазах мелькнули огоньки, и Шарлиен отметила это с тщательно скрываемым любопытством.

Она пробыла здесь, в Теллесбергском дворце, всего двенадцать часов и три из них она была заперта в официальном, железном этикете официального полуденного банкета, на котором, казалось, присутствовало три четверти Черис. Однако, несмотря на это, она уже поняла, что отношения Атравеса и Кайлеба выходят далеко за рамки обычных отношений монарха и слуги. Во многих отношениях, они напоминали ей о её собственных отношениях с Эдвирдом Сихемпером, но Эдвирд был её личным оруженосцем с тех пор, как ей едва исполнилось десять лет, в то время как весь мир знал, что сейджин Мерлин Атравес стал оруженосцем Кайлеба менее трёх лет назад. Кроме того, в этих отношениях было нечто большее, чем её глубокая личная связь в таких же отношениях с Эдвирдом. Шарлиен умела анализировать отношения острым взглядом человека, для которого умение знать, чего на самом деле стоили люди, означало разницу между удержанием трона и тем, чтобы стать ещё одним свергнутым — и, вполне возможно, убитым — наследником. Это была одна из вещей, которые её беспокоили, потому что она не могла точно понять, что связывает Кайлеба и сейджина, и благоразумие нашёптывало, что это незнание требуется исправить как можно скорее.

— Что там, Мерлин? — спросил тем временем Кайлеб.

— Архиепископ Мейкел только что прибыл во дворец, Ваше Величество, — ответил сейджин. — Его сопровождает нежданный гость, и он жаждет нескольких минут вашего времени.

Мысленные ушки Шарлиен насторожились. Было что-то особенное в том ударении, которое сейджин применил к слову «нежданный». И как она поняла, реакция Кайлеба на этот акцент так же была какой-то необычной. Как будто бы он был особенно удивлён, услышав это.

— Кайлеб, если тебе нужно поговорить с архиепископом, я безусловно пойму, — сказала она, начиная отодвигать свой стул от стола с ужином. — Я уверена, что то время, которое мы уже провели сегодня вместе, могло быть потрачено на массу других вещей, которые тебе нужно было сделать. Так что, вероятно, сейчас самое время…

— Нет, — прервал он её, быстро качнув головой. — Я имел в виду то, что сказал ранее. Если архиепископ считает, что ему требуется конфиденциальность, чтобы обсудить какой-то конкретный вопрос о Церкви, это одно, но я не предполагал, что этот брак, добавит ещё одного человека в список людей, которым я не могу доверять. Если мы собираемся создать брак — и объединённое королевство — чего я думаю, мы хотим оба, то начинать нужно прямо сейчас.

— Конечно, — пробормотала она. Она откинулась на спинку стула, надеясь, что он поймёт, как она была рада его ответу. Было легко сказать, что кому-то доверяют; в раннем возрасте, она на горьком опыте обнаружила, что доверять гораздо труднее… чем продемонстрировать это.

«И я знаю какой… я могу быть властной», — подумала она внутренне улыбаясь. — «Научиться искренне делиться не только доверием, но и властью, будет трудно, независимо от того, насколько сильно мы оба хотим, чтобы это получилось. Получилось во многих отношениях».

— Пожалуйста, попроси архиепископа присоединиться к нам, — продолжил Кайлеб, опять поворачиваясь к сейджину.

— Конечно, Ваше Величество.

Капитан Атравес поклонился ещё раз и вышел. Через мгновение дверь снова открылась, и сейджин вернулся с архиепископом Мейкелем и просто одетой женщиной, которая была, вероятно, лет на двадцать старше Шарлиен.

— Архиепископ Мейкел, Ваши Величества, — сказал сейджин Мерлин.

— Ваше Величество, — Стейнейр поклонился Кайлебу, а затем, ещё раз, Шарлиен. — Ваше Величество, — повторил он, и губы Шарлиен дёрнулись от эха её недавнего обсуждения с Кайлебом. Но затем архиепископ выпрямился, и мрачность его глаз отбросило любое возможное легкомыслие с её стороны.

— Что случилось, Мейкел? — Голос Кайлеба стал более резким и обеспокоенным, так как он тоже распознал настроение архиепископа.

— Ваше Величество, корабль Её Величества был не единственным, что прибыл сегодня в Теллесберг, и, боюсь, наши худшие опасения относительно судьбы архиепископа Эрайка подтвердились.

Лицо Кайлеба стало бесстрастным от серьёзных слов Стейнейра, и Шарлиен почувствовала, что её собственное становится таким же. Как и Кайлеб, она была слишком хорошо осведомлена о судьбе, которую Книга Шуляра предрекала любому, кто был виновен в преступлениях, за которые Инквизиция привлекла к суду Эрайка Динниса.

— Как подтвердились? — спросил Кайлеб после очень короткой паузы.

— Подтверждены этой леди, — ответил Стейнейр, вежливо указывая на женщину рядом с ним. — Она была свидетелем его казни, и я считаю, что вы должны выслушать то, что она скажет по этому поводу.

Вкусный ужин, только что съеденный Шарлиен, внезапно застыл у неё желудке. Последнее, что она хотела услышать во время ужина — особенно за этим ужином, и этим вечером — были дикие подробности мучительной смерти Динниса. По выражению лица Кайлеба, он чувствовал тоже самое. Но, как и у самой Шарлиен, у него были обязанности, от которых он не мог уклониться, и она почувствовала извращённое удовлетворение, когда он даже не подумал спросить, не хочет ли она уйти, чтобы не слушать эти подробности вместе с ним.

— Если архиепископ Мейкел посчитает, что мы должны выслушать вас, миледи, — вежливо сказал король другой женщине, — тогда я более чем готов доверять его мнению.

— Спасибо, Ваше Величество, — сказал Стейнейр, затем прочистил горло. — Ваши Величества, позвольте мне представить мадам Адору Диннис.

Кайлеб резко выпрямился в своём кресле, а Шарлиен напряглась.

— Мадам Диннис! — Кайлеб вскочил, быстро обходя стол и протягивая ей свою руку. — Как, во имя Господа, вам удалось благополучно добраться сюда?

— Подозреваю, что Он имел к этому больше, чем немалое отношение, Ваше Величество. — Голос мадам Диннис был глубже, чем сопрано Шарлиен, а отголоски утраты и горя скрежетали в его глубине, как осколки древних валунов, но она смогла улыбнуться.

— Пожалуйста, — сказал Кайлеб, беря её руку своей и подталкивая к столу, — присаживайтесь.

— Это не обязательно, Ваше…

— Я думаю, что это обязательно, — прервал он её. — И я уверен, что королева Шарлиен согласится.

— Безусловно, — сказала Шарлиен, вставая и сама отодвигая стул.

— Спасибо, — тихо сказала мадам Диннис, с едва заметной печальной улыбкой, предназначенной им обоим, а затем присела на предложенный стул.

— Я даже представить не могу, каково вам было, мадам, — сказал Кайлеб, наливая бокал вина и протягивая его ей. — В самом деле, учитывая обвинения, выдвинутые Инквизицией против вашего мужа, мы все боялись, что под стражу возьмут и вас и ваших детей. — Его губы сжались. — Учитывая… особенности характера Клинтана, я был уверен, что он может предположить, что вы, должны быть «запачканы» просто потому, что были рядом. А что касается ваших сыновей…

Он позволил своему голосу утихнуть, и она коротко, почти судорожно, кивнула.

— Я не знаю, что случилось бы со мной, Ваше Величество, но думаю, что Вы правы насчёт мальчиков. Во всяком случае, я знаю, что он называл их «ядовитой порослью навеки проклятого и отвратительного еретика». — Её губы сжались в горькой гримасе. — Полагаю, что его «коллеги» могли попытаться вмешаться, каким бы маловероятным это ни казалось. Но мы определённо были бы арестованы, если бы некоторые… мои друзья в Зионе вовремя не предупредили меня. — Она отпила вина из бокала. — Они не только предупредили меня, Ваше Величество, но и дали нам троим убежище, до тех пор, пока не смогли тайком вывезти нас из Порт-Харбор.

— Сюда.

— Куда ещё мы могли пойти, Ваше Величество? — Шарлиен осознала, что слышит в голосе мадам Диннис явные оттенки гневного отчаяния. Да и кто бы мог её в этом винить?

— Правильный вопрос, миледи, — признал Кайлеб, но спокойно встретил её взгляд. — Мы никогда не хотели, чтобы страдали невинные, но мы не можем — и не будем — отрицать, что не знали, что так будет. С другой стороны боюсь, что у нас с отцом — и архиепископом Мейкелем — не было особого выбора, учитывая судьбу, которую «Группа Четырёх» запланировала для всех наших поданных.

— Я знаю, Ваше Величество. И я понимаю, что двигало Вашей рукой и чего Вы надеялись достичь. Или по крайней мере, мне так кажется, особенно после встречи и разговора с архиепископом Мейкелем. — Шарлиен отметила, что она произнесла титул Стейнейра без колебаний или оговорок. — В самом деле, это понимание — одна из причин, по которой я прибыла сюда вместо того, чтобы постоянно прятаться в Храмовых Землях. Но, честно говоря, другая причина заключалась в том, что я верю, что ваше Королевство обязано помочь моим сыновьям укрыться от многих в Зионе и Храме, которые убьют их просто из-за того, кем был их отец.

— Миледи, мы должны дать это убежище не только вашим сыновьям, и даже не только вам, но и любому, кто окажется в опасности из-за продажных людей, контролирующих Совет Викариев. Со временем, я надеюсь и верю, Черис станет открытым убежищем для всех детей Божьих, которые понимают разложение таких людей, как «Группа Четырёх».

— Спасибо, — повторила она.

— Всегда пожалуйста, во всех смыслах этого слова, — просто ответил ей Кайлеб, после чего, казалось, набрался решимости. — Но теперь, миледи, — продолжил он мягко, — можем ли мы услышать то, что вы хотели нам рассказать и ради чего проделали такой долгий путь?

Несколько часов спустя Кайлеб и Шарлиен стояли на балконе, расположенном высоко на стене Башни Короля Мейкела, глядя поверх редких огней самого Теллесберга и более яркого пятна света, которое отбрасывала постоянно оживлённая набережная.

— Бедная женщина, — пробормотала Шарлиен.

— Аминь, — тихо сказал Кайлеб, потянувшись и взяв её за руку. Она повернула голову и взглянула на него, когда поняла, что это действие было полностью неосознанным с его стороны. Его глаза всё ещё были устремлены на тёмную гладь его спящей столицы, когда он положил её руку на своё предплечье и накрыл её своей рукой.

— Сомневаюсь, что смогу хорошо выспаться этой ночью, — продолжил он. — Я обнаружил, что знать, каким был его приговор, и на самом деле слышать, как он был приведён в исполнение — особенно слышать от его жены — это две разные вещи. — Он покачал головой, плотно сжав зубы. — Инквизиции есть за что ответить. На самом деле, — он повернулся, чтобы посмотреть на неё, — если истина будет известна, она выйдет за рамки «Группы Четырёх», что бы мы ни говорили.

— Я поняла это ещё до того, как Серая Гавань передал мне твои послания, — сказала она твёрдо, и нежно, но крепко сжала его руку. — Что свинья Клинтан единственный, кто непосредственно ответственен за всё это. Я никогда, даже на мгновение, не сомневалась в этом, и каждое слово сказанное мадам Диннис, только подтвердило это. Но если бы вся Церковь не была поражена коррупцией, такой человек, как Клинтан, никогда бы не получил той власти, которую он имеет. Заманчиво обвинять человека, а не организацию, но это простой ответ, который спасает нас от того, чтобы смотреть правде прямо в глаза. И, — она встретила его взгляд, не дрогнув — едва ли не первый урок, который преподал мне Марек — барон Зелёной Горы — после того, как Гектор заплатил за убийство моего отца, заключался в том, что первый и главный долг монарха — смотреть правде в глаза, какой бы уродливой она ни была. Как бы сильно она — или он — ни стремились избежать этого.

Кайлеб несколько секунд в молчании смотрел на неё, затем дёрнул головой в каком-то странном, коротком полукивке. При этом у неё возникло странное ощущение, что этот кивок был предназначен кому-то другому, кого не было рядом, хотя он и не отводил от неё взгляда.

— Я предложил объединение Черис и Чизхольма потому, что это казалось военной необходимостью, — сказал он ей. — Конечно, у меня были доклады о тебе и твоём Дворе так же, как, я уверен, и у тебя были о Черис и обо мне. Исходя из этих докладов, я надеялся найти не просто союз с твоим Королевством, но и союзника в твоём лице. — Его ноздри раздулись. — Я должен сказать тебе, Шарлиен, что, даже несмотря на то, что мы так недолго знакомы, мне совершенно ясно, что доклады о твоей мудрости и храбрости не отражают действительности.

— В самом деле? — Она постаралась, чтобы её тон был лёгким, так как она изучала его лицо так близко, как только могла при таком освещении. Затем она тихонько рассмеялась. — Я думала о тебе примерно так же, когда это случилось. Я надеюсь, что это не тот случай, когда два нерешительных молодожёна решают сделать всё возможное в их ситуации.

— Если кто-то из нас и должен быть в таком положении, миледи, — сказал он, кланяясь с галантным взмахом, — так это вы. Теперь, когда я увидел вас и знаком с вами, уверяю вас, я понял, что это была одна из лучших идей, которые у меня были. На очень многих уровнях.

Он выпрямился, и Шарлиен почувствовала приятное покалывание внутри от откровенного желания, которое он позволил себе выразить.

Она снова сжала его руку, затем отвернулась, чтобы посмотреть на Теллесберг, пока она разбиралась в своих чувствах. Будучи дочерью короля, а затем и сама королевой, Шарлиен Тейт давно смирилась, что её брак будет государственным. Также она поняла, что как королева в королевстве, которое в прошлом проявляло так мало терпимости к правлению женщин, брак будет представлять для неё особую опасность, и всё же на ней лежала чёткая обязанность родить законного, признанного наследника её трона, чтобы обеспечить преемственность. С таким количеством потребностей, баланса возможностей и угроз, в её жизни не было времени, чтобы беспокоиться о том, может ли она любить — или просто испытывать симпатию — мужчину, который в конечном итоге станет её мужем.

А теперь это. Всего пять месяцев назад она была уверена, что Черис — и Кайлеб — обречены, и что она будет вынуждена участвовать в их убийстве. Даже в самом диком полете фантазии, она никогда не представляла себе, что ей представится возможность выйти за него замуж. Безвозвратно связать своё королевство с Черис, и восстанием Черис против угнетающей власти Матери-Церкви. К какой бы судьбе не привело это восстание. Даже сейчас, были мгновения, когда она задавалась вопросом, какое безумие заставило её просто подумать о таком союзе.

Но только мгновения, и их становилось всё меньше.

«Это сам Кайлеб», — подумала она. — «Я видела столько цинизма, столько осторожного маневрирования за положение, и потратила большую часть своей жизни, наблюдая за кинжалами, спрятанными в рукавах предполагаемых друзей. Но в Кайлебе нет цинизма. И я думаю, что это самая замечательная вещь из всех. Он верит в ответственность и обязанности, в идеалы, а не только в прагматизм и целесообразность, и у него есть безумный, непобедимо оптимистичный энтузиазм одного из тех невероятно глупых героев из романтических баллад. Как, во имя Господа, он мог стать кронпринцем, не узнав правды»?

Конечно, это было полное безумие. В самые тёмные мгновения ночи, когда её посещали сомнения, она мучительно ясно понимала это. Несмотря на нынешнее военно-морское преимущество Черис, королевство было просто слишком маленьким, даже при поддержке Чизхольма, чтобы бесконечно долго противостоять той огромной силе, которую Церковь могла на него обрушить. В эти тёмные моменты бодрствования всё было ужасающе ясно, как и неизбежно.

Но не теперь. Она покачала головой, удивляюсь простому осознанию, которое текло через неё. До того, как она прибыла в Черис, её вера в то, что Черис — и Чизхольм — могут выжить, была результатом умозаключений, триумфом аналитических изысканий над упрямством «здравого смысла». И, она наконец, призналась сама себе, результатом отчаяния. Чём то, во что она была вынуждена поверить — заставить себя поверить — если была хоть какая-то надежда на выживание её собственного королевства перед лицом очевидной готовности Церкви уничтожить любого, даже лишь подозреваемого в неповиновении «Группе Четырёх».

Теперь всё изменилось. Изменилось, когда она поняла, что Кайлеб при личной встрече, несмотря на свою молодость, несмотря на своё неоспоримое обаяние, оказался даже более впечатляющим, чем говорили слухи. Было что-то невероятно привлекательное в его вспышках мальчишеского энтузиазма, но за этими вспышками она увидела неумолимого воина, который одержал самые сокрушительные морские победы в истории Сэйфхолда. Который был готов идти вперёд, как бы долго ему ни пришлось, чтобы одержать столько побед, сколько требовало его дело, потому что он действительно верил, что мужчины и женщины должны быть чем то большим, чем послушными рабами продажных людей, которые утверждали, что говорят от лица Самого Бога.

И, возможно, ещё более впечатляющим был тот факт, что его королевство и его народ верили вместе с ним. Верили в него. Они были готовы пойти так далеко, насколько он мог их завести, чтобы противостоять любому врагу — даже самой Матери-Церкви — на его стороне. Идти не следом за ним, но рядом с ним.

И она, с удивлением поняла, хочет сделать то же самое. Чтобы встретить лицом любой шторм, который мог налететь, какими бы ни были шансы, потому что это было правильно. Потому что он и его отец, архиепископ Мейкел, его дворяне и его парламент, решили, что это их обязанность. Потому, что они были правы, когда приняли это решение, сделали этот выбор… и потому, что она хотела разделить эту способность делать то, что правильно, потому что это только так и нужно.

«А тот факт, что он не просто милый, но, вероятно, один из самых сексуальных мужчин, с которыми ты когда-либо сталкивались, не имеет к этому никакого отношения, не так ли, Шарлиен»? — настоятельно спрашивал её какой-то уголок её мозга.

«Конечно же нет», — строго сказала она этому уголку. — «И, даже если бы это было так, вряд ли сейчас время думать об этом, ты, глупый болван! Заткнись! Хотя… должна признать, что это не такая уж и не правда».

— Мы действительно можем это сделать, Кайлеб? — тихо спросила она, поворачиваясь к нему лицом. — Не просто мы, а ты и я — Кайлеб и Шарлиен. Всё это. После того, что мадам Диннис рассказала этим вечером, при всём богатстве и людских ресурсах «Группы Четырёх», мы сможем это сделать?

— Да, — просто сказал он.

— Ты так просто это говоришь. — Её голос звучал удивлённо, но не пренебрежительно, и он криво улыбнулся.

— Нет, не просто. — Он покачал головой. — Из всех слов, которые ты могла бы использовать для его описания, «просто» — последнее, которое я бы выбрал. Но я считаю, что это нечто более важное, чем просто. Это неизбежно, Шарлиен. В Зионе слишком много лжи, слишком много обмана и коррупции, даже больше, чем кто-либо подозревает. Я не настолько глуп, чтобы думать, что истина и справедливость должны неизбежно восторжествовать просто потому, что они этого заслуживают, но лжецы в конечном счёте разрушают то, о чём они лгут, чтобы защититься, а коррупция, амбиции и предательство неизбежно предают себя. Вот что здесь происходит.

— «Группа Четырёх» сделала серьёзную ошибку в рассуждениях, когда они думали, что смогут просто отодвинуть Черис в сторону, раздавив ещё одного неудобного овода. Они ошибались насчёт этого, и доказательство этой ошибки, так же, как и доказательство их коррупции, в конечном итоге обречёт их. Они совершили ошибку, пытаясь навязать свою волю силой, террором и пролитой кровью невинных, и они думали, что это будет просто, что остальной мир будет продолжать принимать это. Но Мейкел прав, когда говорит, что целью Церкви должно быть воспитание и обучение, а не порабощение. В этом был источник истинной власти Матери-Церкви, несмотря на существование Инквизиции. И теперь эта власть, это почтение исчезло, потому что все увидели истину. Увидели, что Инквизиция сделала с Эрайком Диннисом, что она готова сделать с целыми королевствами… и почему.

— И ты действительно думаешь, что это имеет значение?

— Да, думаю. Всё, что нам действительно нужно сделать, это прожить достаточно долго, чтобы эта истина просочилась в умы других правителей, другие парламенты. В конце концов «Группа Четырёх» оказалась права по крайней мере в одном. Наш пример представляет для них реальную угрозу гораздо больше, чем наша действительная военная мощь или богатство.

— Это то, что сказал Марек, — сказала она ему. — И то, что я сказала себе, когда смогла убедить свои эмоции прислушаться к разуму. Но когда это говоришь ты, это звучит как-то по-другому.

— Из-за моих благородных манер и впечатляющего телосложения? — спросил он игриво, и она со смехом покачала головой.

— Не совсем, — сухо ответила она.

— Из-за чего тогда? — спросил он более серьёзно.

— Отчасти, я думаю, потому что ты сам король, и довольно впечатляющий, и я вынуждена признать, не только из-за Каменного Пика, Скального Плёса или Залива Даркос. Когда ты говоришь об этом, это несёт в себе тот ореол власти, который может исходить от кого-то, кто в состоянии по-настоящему судить о возможностях. Но, более того, это происходит из того, кто ты есть, что ты есть. Я была не готова ни к архиепископу Мейкелу, ни к тому, насколько остальные твои люди готовы следовать за тобой. Ты едва ли Архангел, вернувшийся на землю, но я думаю, что это на самом деле часть твоего секрета. Ты простой смертный, а смертность — это то, что прочие из нас могут понять.

— Мне кажется, ты слишком сильно превозносишь нас, — сказал он серьёзно. — Или, возможно, должен сказать, что ты слишком мало доверяешь другим людям. Никто не может заставить целое королевство восстать против чего-то такого, как «Группа Четырёх». Это приходит изнутри; это не может быть навязано извне. Ты знаешь это так же хорошо, как и я — это причина, по которой ты смогла так эффективно править Чизхольмом, несмотря на то что твоя знать, очевидно, помнила пример королевы Исбель. Именно по этой причине ты смогла прийти сюда, приняв моё предложение, не видя, как Чизхольм позади тебя поднимается в пламени восстания. Твои люди понимают это так же хорошо, как и мои, и это — истинная причина, по которой, в конце концов, мы победим, Шарлиен.

— Я думаю, ты прав, — сказала она ему, протягивая руку, чтобы впервые коснуться его лица. Её пальцы легонько коснулись его скулы, над чёткой линией челюсти, и она посмотрела ему в глаза.

— Я думаю, ты прав, — повторила она, — и только это сделало бы этот брак для меня «правильным». Не важно, что я чувствую, и чего хочу. Что важно, так это моя ответственность перед Чизхольмом, и эта ответственность заключается в том, чтобы увидеть, что мой народ свободен от гнёта «Группы Четырёх».

— И это единственное, что имеет значение? — тихо спросил он.

— О, нет, — сказала она. — Не единственное.

Он вглядывался в её лицо в течение нескольких бесконечных секунд, а затем медленно улыбнулся.

— Должен признаться, я надеялся, что ты так скажешь, — пробормотал он.

— Разве это не то место во всех этих дурацких романах, где герой должен запечатлеть жгучий поцелуй на губах целомудренной девы и подхватить её сильными, как железо, руками? — спросила она его с затаённой улыбкой.

— Я вижу, мы оба зря тратили время, когда были юны, читая одни и те же легкомысленные книги, — заметил он. — К счастью, я уверен, что теперь мы оба мудрее, у нас больше здравого смысла и понимания реальности, чем тогда.

— О, я в этом уверена, — сказала она с тихим смешком.

— Я тоже так подумал, — заверил он её, и наконец его губы встретились с её губами.

Эдвирд Хоусмин и Алвино Павелсин стояли рядом с чашей с пуншем и наблюдали за пёстрой толпой.

Двое мужчин были старыми друзьями, и одним из их любимых развлечений на официальных балах и вечеринках было подсчитывать присутствующих и смотреть, кому удалось появиться в самом модном, чем у всех остальных, наряде. Богатство Хоусмина и титул барона Железного Холма Павелсина — и его должность Хранителя Кошелька — практически гарантировали, что оба они будут приглашены на любое светское собрание. Ни один, ни другой не особенно любили такие дела, особенно Хоусмин, но ни один из них не был глуп настолько, чтобы думать, что он мог бы избежать неприятностей, избегая их. Таким образом, они имели тенденцию тяготеть к какому-нибудь тихому уголку, иногда в сопровождении горстки своих близких друзей, и наблюдать за оперением, которое демонстрировалось богатыми, могущественными и — прежде всего — глупыми.

— Вот это платье, — пробормотал Хоусмин, незаметно дёргая головой в сторону матроны средних лет, которая только что величественно вплыла в бальный зал дворца, с тем, что выглядело как полдюжины дочерей брачного возраста, неуклюже делающих книксен вслед за ней. Кондитерское изделие, которое она носила, должно быть стоило столько, что этого было бы достаточно, чтобы прокормить семью из пяти человек по крайней мере в течение полугода. Таким образом, это было достаточным доказательством её богатства; к сожалению, это было также достаточным доказательством её вкуса.

— Ну, — философски заметил Железный Холм, — это может ранить твои глаза, но, по крайней мере, Рейян, должно быть, взял с неё кучу марок, в оплату за него. И, — он усмехнулся, — говоря от лица сборщика налогов Короны, я в восторге, что у него всё хорошо!

— Ты в самом деле не должен напоминать мне на светских мероприятиях, что ты враг, — ответил Хоусмин.

— Я? — спросил Железный Холм с искусной невинностью.

— Если только это не кто-то другой установил новые налоги на товарные пристани. Да, и пошлины на складские запасы тоже, раз уж думаю я об этом.

— Но, Эдвирд, ведь это ты сказал мне, что торговцы и производители Королевства должны быть готовы заплатить немного больше, чтобы обеспечить финансирование флота.

— Очевидно, это был момент временного помешательства с моей стороны, — хмыкнул Хоусмин в ответ. — Теперь, когда я пришёл в себя, я осознал, что эта рука снова пробирается в мой кошелёк. Ты знаешь — та, на которой надеты твои кольца.

— Ах, но я сделаю это так нежно, что ты едва ли почувствуешь боль. Даю слово.

Хоусмин снова усмехнулся, затем повернулся, чтобы ещё раз осмотреть бальный зал.

Если бы на него надавили, он был бы вынужден признаться, что он нашёл торжества этого вечера менее обременительным, чем большинства других. Его жена была в восторге, когда были доставлены приглашения, и на этот раз он даже не пытался убедить её, что ей следует пойти и хорошо провести время, пока он останется дома с книгой. Или, может быть, устроил экстренный визит к стоматологу, или что-то ещё, не менее приятное. Жейн Хоусмин была дочерью графа, в то время как сам Хоусмин родился простолюдином и всё ещё не удосужился получить патент дворянина, который несомненно заслуживало его богатство. По большей части, Жейн не имела абсолютно никаких возражений против того, чтобы быть простой «мадам Хоусмин», а не «леди Кто-то-там», но у неё действительно было намного более развитое чувство социальной динамики Теллесберга и королевства в целом.

Хоусмин очень хорошо понимал, насколько ценным активом была его супруга. Они не только глубоко любили друг друга, она также не позволила ему уйти в социальное отшельничество, которое, во многих отношениях, подошло бы ему гораздо лучше. Хотел ли он ходить на такие сборища, как сегодня вечером, или нет, он действительно не мог находить оправдание тому, чтобы избегать их совсем. У человека его богатства в этом вопросе не было никакого выбора, но Жейн, как правило, следила за тем, чтобы он посещал те, которые должен был посещать, и изящно избегал все до единого, которые мог.

Однако никто из списка приглашённых не смог бы избежать официального бала сегодня вечером. Не тогда, когда он был организован королевой Шарлиен Чизхольмской в бальном зале, который она позаимствовала у своего будущего супруга.

Хоусмин посмотрел на плотное скопление изысканно одетых, роскошно украшенных придворных, собравшихся в другом конце комнаты вокруг короля Кайлеба и его будущей супруги, и почувствовал укол сочувствия, наблюдая, как Кайлеб улыбается, принимает приветствия и болтает, как будто он искренне наслаждается этим.

«А он вполне может и наслаждаться, в самом деле» — подумал Хоусмин, заметив, как близко к боку Шарлиен, казалось, приклеился Кайлеб. Очевидно, что ни один мужчина, у которого есть хоть какие-то чувства, не уйдёт и не бросит просто так свою невесту несчастной и в одиночестве на её собственной вечеринке. Кайлеб, с другой стороны, ещё никому не позволял даже танцевать с ней. Если на то пошло, Хоусмин довольно сильно сомневался, что кто-нибудь смог бы просунуть руку между ними двумя. И, судя по выражению лица Шарлиен и языку её тела, она была совершенно счастлива от такого положения дел.

— Я думаю, это сработает даже лучше, чем я надеялся, — очень тихо сказал Железный Холм, и Хоусмин посмотрела на своего более высокого друга.

— Полагаю, ты имеешь в виду ту несчастную парочку, что оказалась в центре этой кормящейся стаи кракенов? — сухо сказал он.

— Сегодня вечером они кажутся кормящимися немного агрессивнее, чем обычно, — признался Железный Холм. — Я полагаю, на самом деле, трудно упрекать их за это.

— О, наоборот, я нахожу, что упрекать их очень легко. — Хоусмин поморщился. — Ты вообще когда-нибудь замечал, что загнать в угол вот такого почётного гостя изо всех сил стараются самые бесполезные люди?

— Я не знаю, достаточно ли это справедливо, — сказал Железный Холм, чьи брови взлетели вверх от необычной резкости тона Хоусмина. Железный фабрикант никогда не был слишком высокого мнения о «придворных трутнях», как он обычно их называл, но он обычно относился к ним с некой весёлой терпимостью. Однако, сегодня вечером в его голосе звучало искреннее отвращение. — Очень немногие из этих людей имеют такой же доступ к королю, которым наслаждаемся мы с тобой, Эдвирд, — отметил он. — Социальные события, подобные этому — единственная реальная возможность, которая у них есть, чтобы привлечь внимание Короны.

— О, я знаю это. — Левая рука Хоусмина рассекла воздух жестом, в котором смешалось принятие точки зрения Железного Холма и раздражение. — И я также знаю, как и почему каждый хочет быть как можно ближе к королеве. Я даже знаю, что это всё не просто потому, что люди ищут преимущества и возможности. Но всё же…

Он раздражённо пожал плечами, его настроение явно омрачалось, и Железный Холм нахмурился.

— Я давно тебя знаю, Эдвирд, — сказал он. — Не хочешь рассказать мне откровенно, на какую пауко-крысу ты наступил сегодня ночью?

Хоусмин снова посмотрел на него, а затем, словно против своей воли, рассмеялся.

— Ты давно меня знаешь, да?

— Я думаю, что сам только что сделал то же самое наблюдение, — сказал Железный Холм с терпеливым видом. — И ты до сих пор не ответил на мой вопрос.

— В общем…

Хоусмин на мгновение прервался, затем тяжело вздохнул.

— Просто я начинаю соглашаться с точкой зрения Бинжамина в том, что касается Храмовых Лоялистов.

— Что? — Железный Холм чуть не моргнул, несмотря на очевидное отсутствие умозаключения. — А что, скажи на милость, навело тебя на эту мысль в данный конкретный момент?

— Они сожгли дотла Королевский Колледж, они пытались убить Архиепископа в его собственном соборе, и они лепят отпечатанные листовки, осуждающие «раскольников» и призывающие «всех верных сынов истинной Церкви» к сопротивлению любыми доступными средствами, на стенах по всему городу, — резким тоном ответил Хоусмин. — Лично я сказал бы, что это уже более чем достаточная причина. Я понимаю, что Король и Архиепископ из кожи вон лезут, чтобы избежать прямых репрессий, но я думаю, что они могут перестараться.

— Я не могу сказать, что не согласен с тобой, — сказал Железный Холм. — С другой стороны, я понимаю точку зрения короля и думаю, что он совершенно прав, когда говорит, что мы не можем позволить себе стричь под одну гребёнку каждого, кто выступает против раскола. Если мы сделаем это, мы всего лишь преуспеем в подталкивании законопослушных членов Храмовых Лоялистов в руки людей, которые любят играть с ножами, или бросать зажжённые лампы в окна. Ничто из этого не даёт мне ключа к пониманию того, почему ты завёл эту тему в данный конкретный момент. Ты съел что-нибудь неподходящее на ужин, Эдвирд?

— Что? — Хоусмин резко посмотрел на него, а потом весело фыркнул. — Нет, конечно, нет.

— Это хорошо. Я боялся, что эта болтовня может быть от больного живота, и уже подумывал позвать целителя, чтобы вызвать рвоту.

— Ты можешь быть довольно грубым парнем на таком снобистском собрании, да? — усмехнулся Хоусмин.

— Это одно из преимуществ принадлежности к знати с рождения, даже если я всего лишь барон. Ты собираешься наконец объяснить, о чем на самом деле все эти твои загадочные высказывания?

— Как мне кажется, это просто список приглашённых. — Хоусмин пожал плечами. — Я знаю, что существуют правила о том, кого нужно приглашать на что-то подобное, но, чёрт возьми, Алвино, пришло время провести черту и сказать Храмовым Лоялистам и их сторонникам, что они уже больше не желанные гости здесь, во Дворце.

Железный Холм почувствовал, как его брови поднялись ещё раз, и повернулся, чтобы рассмотреть толпу вокруг короля и королевы более внимательно. Он смог увидеть нескольких представителей дворянства, которые высказали по крайней мере некоторые сомнения насчёт Церкви Черис, но никто из них не был особенно голосистым в этом деле. Если на то пошло, почти никто из черисийского дворянства не выступал против решений короля Кайлеба и архиепископа Мейкела. По крайней мере, не открыто.

— О ком ты говоришь, Эдвирд? — тихо спросил он через мгновение.

— Что? — Судя по выражению Хоусмина, вопрос Железного Холма застал его врасплох.

— Очевидно, что кто-то из тех, кто стоит рядом с королём, тебя серьёзно беспокоит, или, по крайней мере, бесит. Кто это?

— Ты же шутишь… да?

— Нет, не шучу. Кто тебя так беспокоит?

— Не скажу, что я о ком-то беспокоюсь, — сказал Хоусмин чуть медленнее. — В бешенстве быть может, если выражаться вежливо.

Железный Холм бросил на него сердитый взгляд, и он чуть смущённо пожал плечами.

— Извини. И отвечая на твой вопрос, человек на которого я разозлился — это Трейвир Кейри.

Понимание засветилось в глазах Железного Холма, и он покачал головой.

— Эдвирд, я знаю, что ты и Рейян ненавидите Кейри. Собственно говоря, я и сам не слишком его люблю. Но он один из примерно дюжины самых богатых людей в Королевстве. Не твоего веса, возможно, или не веса Рейяна, но, с другой стороны, вы двое сами по себе целое сословие. Тем не менее, он безусловно, достаточно богат, чтобы включать его в этот твой список «тех-кого-нужно-приглашать». И, к тому же, он через свой брак связан, наверное, с четвертью всех пэров.

— Он сребролюбивый ублюдок, — категорически сказал Хоусмин. — Ему совершенно наплевать на мужчин и женщин, работающих на него, а его концепция торговли заключается в том, чтобы производить свой продукт так дёшево и так плохо, как ему может сойти с рук, и продавать его по максимуму, который он может выжать из своих клиентов. Я бы не доверил ему присматривать за моей собакой, когда я уезжаю за город после полудня.

Брови Железного Холма снова поднялись от холодного, горького отвращения в голосе Хоусмина. Конечно, он знал о вражде между Трейвиром Кейри и Эдвирдом Хоусмином в течение многих лет. Все в Теллесберге знали об этом. Но это был новый уровень неприязни, и это его беспокоило.

— Что же на тебя так подействовало в данный момент? — спросил он, оборачиваясь, чтобы поглядеть на толпу вокруг короля и королевы.

Кейри, как заметил барон, казалось, держался на расстоянии от королевской пары. Он был частью толпы, собравшейся вокруг них, но он остановился на её периферии, где стоял и беседовал с горсткой других людей. Несколько других богатых теллесбергских дельцов собрались вокруг него, и они приложили все усилия, чтобы поставить в трудное положение некоторых из наиболее старших чизхольмцев, которые сопровождали Шарлиен в Черис. Судя по их виду, они были заняты, пытаясь поразить приезжих тем, какие соблазнительные возможности для инвестирования представляли их предприятия. Один или два чизхольмца, в том числе дядя королевы, выглядели так, как будто бы они предпочли бы оказаться в каком-то другом месте, но хорошие манеры не позволяли им просто так отмахнуться от черисийцев.

— Я полагаю, что в основном это вызвано «несчастным случаем» на его мануфактуре сегодня утром, — признался Хоусмин.

— Что ещё за несчастный случай? — Железный Холм повернулся к своему другу, и губы Хоусмина скривились от отвращения.

— Подобного рода несчастные случаи притягиваются к таким как он, как магнит притягивает к себе железные опилки. Он не обучает своих людей должным образом, он не беспокоится об опасностях от механизмов вокруг них, и он предпочитает «нанимать» детей, потому что он может получить их намного дешевле. И ему удалось убить троих из них сегодня. Пара братьев — десяти и одиннадцати лет, ты не поверишь — и их четырнадцатилетний кузен, который пытался вытащить их из зажевавшей их машины.

— Я не слышал об этом, — тихо сказал Железный Холм.

— А есть вероятность, что и не услышал бы, если бы у нас с тобой не было этого разговора, — с горечью ответил Хоусмин. — В конце концов, разве он единственный, кто использует сейчас детей? Именно поэтому мы с Рейяном так усердно боролись за то, чтобы провести законы против найма детей через Совет. И поэтому мы оба были так раздосадованы переносом даты вступления их в силу и предоставлением «переходного периода».

Хоусмин выглядел так, словно он испытывал искушение плюнуть на полированный мраморный пол, и Железный Холм вздохнул.

— Я понимаю, и я был на твоей стороне, если ты помнишь. Но действительно был определённый смысл в аргументе, что увольнение с мануфактур всех, кто не достиг пятнадцати лет, вызовет много путаницы. И, нравится тебе это или нет, Эдвирд, также верно, что многие семейства, которые полностью или частично зависят от заработка, который их дети приносят домой, пострадают в процессе этого.

— Я не говорил, что это будет легко, и ни Рейян, ни я никогда не утверждали, что это будет безболезненно. Но это нужно сделать, и Кейри — наглядный пример почему. Посмотри на него… просто посмотри! Ты видишь на его лице хотя бы намёк на беспокойство? И поверишь ли ты хоть на мгновение, что он готов выплатить семьям этих трёх молодых людей какую-то пенсию за их смерть? Зачем ему это? Пока законы о детском труде не вступят в силу, там, откуда они пришли, всегда будут другие.

Холодная, горькая ненависть в голосе Хоусмина была сильнее яда, и Железный Холм испытал лёгкий дискомфорт. Он не мог оспорить ничего из того, что только что сказал Хоусмин. Собственно говоря, в целом он был согласен с позицией Хоусмина, хотя временами он думал, что его друг может довести её до крайности, стараясь слишком быстро продвинуться вперёд. В черисийском деловом сообществе были люди, которые гораздо более предвзято, чем Железный Холм, относились к крестовому походу Хоусмина и Рейяна Мичейла, направленному на улучшение условия труда на своих мануфактурах. «Сердобольный» было одним из терминов, которые время от времени упоминалось, и многие бизнесмены брюзжали о том, какое катастрофическое влияние должна была неизбежно оказать политика, которую они отстаивали, на экономику королевства.

«Что было очень глупо с их стороны», — признался сам себе барон, — «особенно учитывая, что Эдвирд и Рейян обычно демонстрировали наибольшую отдачу от инвестиций от своих предприятий среди всех остальных в Черис. И всё-таки…»

— Я не знал об этом несчастном случае, — тихо повторил он. — Я прекрасно могу понять, почему это так разозлило тебя. По правде говоря, теперь, когда я знаю об этом, это чертовски меня злит. Но как это связано с Храмовыми Лоялистами?

— Ты действительно должен сесть и обсудить это с Бинжамином Райсом, — сказал ему Хоусмин. — Я уверен, что к настоящему времени у Бинжамина должно быть достаточное досье на нашего хорошего друга Трейвира.

— Почему? — прищурился Железный Холм.

— Потому что тот же ублюдок, который не придаёт особого значения тому, что рабочие гибнут на его мануфактурах, возмущён самим понятием нашего «безбожного вероотступничества», когда мы сказали «Группе Четырёх», что мы не хотим, чтобы они сжигали наши дома над нашими головами. Оказывается, мы обрекли каждую душу в Черис гореть целую вечность в Аду вместе с Шань-вэй, если послушать, что он говорит. Удивительно, насколько больше он обеспокоен душами своих рабочих, чем их физическим здоровьем. Как ты полагаешь, это имеет какое-либо отношение к тому факту, что ему не придётся забирать билет для их пропуска на Небеса?

От едкости в голосе Хоусмина могла бы отслоиться краска со стен, и Железный Холм нахмурился. Трейвир Кейри всегда был в значительной степени частью религиозной политической элиты. Однако, учитывая его обычную деловую практику и то, как он относился к своим работникам, Железный Холм всегда полагал, что его преданность Церкви обусловлена объёмом бизнеса и покупок, которые она контролировала, чем каким-либо подлинным чувством благочестия.

— Насколько открыто он выражал свои взгляды? — спросил Хранитель Кошелька.

— Не так открыто, как он делал это раньше, — признался Хоусмин. — Сразу после того, как Кайлеб арестовал Адимсина и назначил Мейкела архиепископом, он был намного громогласнее. С тех пор он сдал назад на пару шагов, особенно после попытки убийства. Я не думаю, что он вообще много говорит об этом публично. К сожалению, я не могу избежать вращения в тех же кругах, что и он — по крайней мере, полностью — а люди, которые знают нас обоих, склонны болтать. Поверь мне, он не изменил свою позицию, Алвино. Он просто был достаточно осторожен, чтобы хотя бы немного уйти в тень. Я опасаюсь, что он обманывает следователей Бинжамина, заставляя их думать, что он изменил свою точку зрения, но просто посмотри на него, как он там улыбается и кивает. Мне не нравится мысль о том, чтобы подпустить к королю кого-то с такими симпатиями, как у него, на расстояние удара кинжалом.

— Я сомневаюсь, что он готов зайти так далеко, — медленно сказал Железный Холм. — Во всяком случае, для этого потребовалось бы больше смелости, чем я когда-либо у него видел.

— Возможно, нет. Но то, что он чертовски хорошо бы сделал — это побежал бы и рассказал своим собратьям Храмовым Лоялистам всё, что ему удалось разнюхать при Дворе… или где-нибудь ещё, кстати говоря.

— Теперь я вижу, как он это делает, — признался Железный Холм. Он нахмурился, ещё несколько секунд глядя через бальную залу на Кейри, а затем скривился.

— Прежде чем это выскочит из моей головы, Эдвирд, позволь мне поблагодарить тебя за то, как тщательно ты разрушил моё скромное удовольствие от этого вечера.

— Не бери в голову, — торжественно сказал Хоусмин. — В конце концов, для этого и нужны друзья.

— И не думай, что я не найду способ вернуть должок, — предупредил его Железный Холм. — С другой стороны, — продолжил он более серьёзно, — ты дал мне над чем подумать. Кейри участвует в торгах по нескольким из текущих контрактов Короны. На самом деле, если я не ошибаюсь, он, вероятно, предлагает самую низкую стоимость, по крайней мере, на двух из них… включая один на пять тысяч новых ружей. В данных обстоятельствах, я думаю мне возможно следовало бы подумать, хочу ли я чтобы кто-то с такими взглядами, как у него, имел возможность находиться так глубоко внутри того, что мы делаем.

— Я думаю, на самом деле, возможно, следовало бы, — согласился Хоусмин.

— Я не знаю, как король отреагирует на эту мысль, — предупредил его Железный Холм. — Он серьёзно относится к тому, чтобы не наказывать никого за убеждения совести, если они не нарушили никаких законов.

— Алвино, я глубоко уважаю Кайлеба. Более того, я готов следовать за ним в любой место, куда он укажет. Но он, во многих отношениях, всё ещё очень молод. Я понимаю его логику насчёт отказа от принятия репрессивных мер и понимаю позицию Мейкела о совести людей. Это не значит, что я думаю, что они правы. Или может быть лучше сказать, что я не думаю, что они полностью правы. В какой-то момент им придётся начать принимать некоторые меры предосторожности, основанные на чём-то, сродни подозрительности. Я не говорю об арестах или необоснованных тюремных заключениях, и Бог знает, что я не говорю о казнях. Но они должны начать защищать себя от таких, как Кейри.

— Я буду первым, кто, до некоторой степени, признает, что интенсивность моей… неприязни к нему вызывает у меня подозрения в том, что касается его, по крайней мере. И, как и ты, я не думаю, что у него хватит смелости рискнуть умереть за свои убеждения. Но могут быть и другие, у которых есть такая смелость… и которые лучше скрывают, насколько они не согласны с тем, что мы здесь, в Черис, делаем. Вот те, кто меня волнуют, Алвино.

Эдвирд Хоусмин посмотрел в глаза своему другу и покачал головой, глаза его были темны.

— Вот те, кто меня волнуют, — повторил он.

— Чем я могу вам помочь, милорд епископ? — вежливо спросил сэр Вик Лакир, когда в его офисе около набережной Фирейда появился епископ Эрнист Джинкинс. Отец Стивин Грейвир, интендант епископа Эрниста, следовал по пятам за епископом, мрачный в своей зелёной рясе старшего священника, с нашитой на ней знаком из меча и огня Ордена Шуляра.

Лакир почувствовал себя довольно неловко от мысли, что могло заставить Джинкинса увидеться с ним. Он не был ни мэром Фирейда, ни губернатором округа, в котором находился портовый город, с одним из которых епископ Фирейда ожидаемо мог бы вести дела. А вот то, что он был старшим офицером военного гарнизона Фирейда, учитывая события, произошедшие в других местах в последнее время, помогло объяснить его беспокойство.

— Я уже виделся с мэром, сэр Вик, — сказал Джинкинс. Беспокойство Лакира поднялось ещё на несколько градусов, хотя он продолжал сохранять вежливо-внимательное выражение лица. — Я уверен, что вы услышите какие-нибудь новости от него — и вполне вероятно, от губернатора — в ближайшее время. Однако, поскольку этот вопрос напрямую касается Матери-Церкви, я подумал, что будет лучше, если я приду и обсужу это с вами лично.

— Понимаю, — сказал Лакир. Затем он остановился и покачал головой. — На самом деле, милорд, я не понимаю. Пока, по крайней мере.

— Во всяком случае, это честно, сэр Вик. — Джинкинс мимолётно улыбнулся, и его лицо снова быстро стало серьёзным.

— На самом деле, сэр Вик, — сказал он, — я здесь по прямому указанию канцлера Трайнейра и Великого Инквизитора Клинтана.

Лакир почувствовал, что его лицевые мышцы окаменели, но просто кивнул.

— Управление Инквизиции и Совет Викариев определили, что тлетворные учения, искажение фактов, богохульства и ложь, распространяемые вероотступными еретиками из Черис, ещё более ядовиты и развращают весь народ Божий, чем первоначально считалось, — сказал Джинкинс. Что-то в тоне епископа прозвучало для Лакира так, словно это произнёс человек, который не был полностью согласен с тем, что он должен был сказать, но прелат непоколебимо продолжал.

— Из-за разлагающего воздействия богохульных учений так называемой «Церкви Черис», Великий Инквизитор решил, что на него возложена обязанность ограничить их распространение любыми возможными способами. И, поскольку было точно установлено, что торговые корабли Королевства Черис несут с собой свои еретические учения, куда бы они ни пошли, чему свидетельствуют столь широко распространившиеся копии пронизанного ложью «письма» вероотступника Стейнейра Его Святейшеству, Великий Инквизитор Клинтан принял решение закрыть все порты всех богобоязненных государств в целях предотвращения их проникновения и соблазнения их ложью. Соответственно, вы должны предпринять шаги, чтобы закрыть Фирейд для них в будущем… и арестовать и интернировать любые суда под черисийским флагом, находящиеся в настоящее время в порту. Согласно моим собственным сообщениям, Король в этом вопросе согласен с Канцлером и Великим Инквизитором. Мать-Церковь предоставила ему доступ к семафору, и я уверен, что вскоре вы получите от него подтверждение этих указаний.

Лакир чувствовал, как будто кто-то неожиданно ударил его кулаком. Какое-то мгновение он мог только смотреть на Джинкинса, не в силах сразу понять, что сказал епископ. Затем его мозг снова начал работать, и он задумался, почему же он так удивился.

«Потому что фактически это уничтожит экономику Фирейда, вот почему», — сказал упрямый голос в глубине его мозга. Город стал богатым и могущественным потому, что он был одним из крупнейших портов Королевства Дельфирак… и так же потому, что его относительная близость к Черис сделала его естественным пунктом перевалки грузов из всех портов на всём западном побережье Говарда. Это было похоже на порку ребёнка топором!

— Если таковы мои приказы от короля Жамиса и Матери-Церкви, милорд епископ, — сказал он, — я, конечно, буду исполнять их в меру своих возможностей. Однако я чувствую, что должен отметить, что в гавани в данный момент стоит по крайней мере двадцать пять судов под черисийским флагом. Вообще говоря, вероятно, даже больше; я давненько не справлялся у начальника порта, но их было даже больше, чем обычно, после… эээ, после того дела в Заливе Даркос. — Он немного нервно откашлялся, затем продолжил. — Кроме того, по крайней мере, половина из них стоят на якоре, в ожидании свободного места, не пришвартованные ни к одному из причалов. Будет довольно трудно арестовать их, если они поймут, что происходит, и попытаются поднять паруса.

— У вас будет поддержка нескольких галер, — довольно резко сказал отец Стивин. На краткое мгновение на лице Джинкинса промелькнуло раздражение, а его губы крепко сжались, но он не сделал выговор Грейвиру за то, что тот включился в разговор.

«Конечно, он не сделал», — подумал Лакир. — «Грейвир не был известен своей скромностью и спокойным характером даже в лучшие времена. Один лишь Бог знает, что он может сообщить в Храм, если решит, что кто-то — пусть даже епископ — чинит препятствия указам Великого Инквизитора. И этот момент мне тоже лучше иметь в виду».

— Это, несомненно, очень поможет, отче, — сказал он вслух. — Однако всё равно это будет непросто. Я вас уверяю, что мы сделаем всё от нас зависящее, но вполне возможно, что по крайней мере некоторые из них ускользнут от нас.

— Тогда потопите их, если они попытаются сделать это, — холодно сказал Грейвир.

— Потопите их, если не будет другого способа остановить их, — тихо поправил Джинкинс. Взгляд, которым Грейвир посмотрел на него, был совсем не из тех, что привык видеть Лакир, когда простой старший священник смотрит на епископа, но Джинкинс спокойно встретил его.

— Конечно, это именно то, что я имел в виду, милорд, — сказал интендант после короткого колебания.

— Эээ, боюсь, это может быть легче сказать, чем сделать, отче, — деликатно сказал Лакир. Оба священнослужителя повернулись к нему, и он пожал плечами. — На данный момент ни одна из островных батарей не укомплектована. У меня есть костяк орудийных расчётов для береговых батарей, но не для внешних батарей. Если они выберутся непосредственно из гавани, у них будет свободный проход по любому из основных каналов.

— Так укомплектуйте их. — Грейвир сказал это так, будто думал, что разговаривает с идиотом, и Лакир почувствовал, как сжались его челюсти.

— Это не так просто, отче, — сказал он, изо всех сил стараясь не допустить никаких эмоций в свой голос. — У меня нет пушкарей для этих батарей. Знаете, мы обычно не держим их укомплектованными в мирное время.

«Что», — он тщательно проконтролировал, чтобы не сказать этого вслух, — «объясняется тем, что они за сотню долбанных миль от города… несведущая ты душонка».

Большие острова между Заливом Фирейд и Южным Океаном, и обширные отмели вокруг них, помогли защитить огромный залив от часто капризничающей погоды у южной оконечности Говарда. Острова также предлагали удобные места для размещения батарей, чтобы прикрыть судоходные каналы, но комплектование таких укреплений персоналом обходились дорого… а Жамис II Дельфиракский имел заслуженную репутацию скупиться на марки до последнего. За исключением минимально необходимых для охраны комендантских подразделений, островные батареи никогда не были полностью укомплектованы в мирное время.

— Потребуется как минимум несколько дней — более вероятно, добрая часть двух-трёх пятидневок, если говорить начистоту, даже если бы вы разрешили мне использовать семафор Матери-Церкви — чтобы я запросил необходимые пушечные расчёты, доставил их сюда, а затем доставил их на острова, — продолжил он в том же болезненно нейтральном тоне. — У меня сложилось впечатление, что вы хотите, чтобы я закрыл порт для Черис безотлагательно. Если это действительно так, тогда у нас не будет достаточно времени, чтобы получить артиллеристов, которые нам нужны для комплектования фортов канала.

— Понимаю, — Грейвир выглядел так, словно хотел найти ошибки в объяснениях Лакира, и не почувствовал ничего, кроме раздражения, когда не смог.

— Вы правы насчёт того, как быстро нам нужно это сделать, сэр Вик, — сказал Джинкинс. — Но, — он взглянул на Грейвира, — всё, что Бог может просить у любого человека — чтобы он делал всё возможное, в пределах своих возможностей. Я уверен, что вы, как всегда, будете делать именно это.

— Спасибо, епископ. — Лакир отвесил ему лёгкий, но искренний поклон.

— В этом случае мы оставим вас, чтобы вы могли начать приготовления, — сказал епископ. — Пошли, Стивин.

Мгновение Грейвир выглядел словно хотел возразить. Потому что, как понял Лакир, интендант хотел взять на себя личное командование всей операцией. Поскольку он не мог этого сделать, запасным вариантом могла оказаться трата нескольких часов на то, чтобы рассказать Лакиру, как он должен это делать.

«И не приведёт ли это в результате к ужасному беспорядку», — язвительно подумал Лакир, тщательно пряча своё настроение за щитом своих глаз. — «Не то, чтобы это, скорее всего, так и не закончилось. И как, по мнению Клинтана и Канцлера, Черис и король Кайлеб отреагируют на всё это?»

У него не было ответа на свой собственный вопрос… пока.

Эдминд Уолкир, первый после Бога[22] на галеоне «Волна» (по крайней мере, пока его жены не было на палубе), стоял у кормовых поручней галеона и волновался.

Именно здесь, в большинстве случаев, он всегда и позволял проявляться своему беспокойству. А ещё он предпочёл бы делать это после захода солнца, чтобы никто из его команды не смог увидеть выражение его лица и быть заражённым его тревогами. И, конечно же, чтобы его не увидела Лизбет и не предложила приложить ему по уху, в виде своего собственного, к счастью, уникального, противоядия от беспокойства.

Хотя она действительно могла… но не перед командой, по крайней мере.

«Я думаю».

При этой мысли его губы дёрнулись, но веселье было недолгим, и, глядя на воды тёмной гавани в тусклом свете набережной Фирейда, его мысли быстро вернулись к тому, что его беспокоило.

«Мне всё равно, что она говорит», — твёрдо сказал он самому себе. — «В следующее путешествие, Лизбет остаётся дома. Как и Грейгор».

Он не ожидал, что будет легко продавить это решение. Подобно минимум трети, а точнее, половине всего черисийского торгового флота, «Волна» и однотипный ей «Ветер» были кораблями, принадлежащими одной семье. Эдминд и его брат Жордж были, соответственно, шкипером и первым офицером «Волны», а зять Эдминда, Люис, и младший брат Эдминда, Мичейл, занимали те же должности на борту «Ветра». Члены семьи обычно составляли ядро экипажей на таких судах, так что жена Эдминда, Лизбет, выполняла функцию казначея «Волны». Существовали веские причины для такого положения дел, и при нормальных обстоятельствах, когда всё, о чём приходилось беспокоиться человеку были только ветер, погода, кораблекрушения и утоплении, это не особенно тревожило сон Эдминда.

Но обстоятельства не были нормальными. Даже отдалённо.

Он положил обе руки на поручень, барабаня по нему пальцами, и, нахмурившись, задумался. С момента ничем не спровоцированного нападения «Группы Четырёх» на Черис, напряжение взлетело на невероятную высоту. Ещё бы оно не взлетело! Когда сам Великий Инквизитор потворствовал уничтожению целого королевства, торговые корабли из этого королевства могли ожидать, что они окажутся в ситуации, которую можно было бы мягко назвать «неудобным положением».

Тем не менее, во время первого путешествия, совершённого Эдминдом после Битвы в Заливе Даркос, всё не казалось таким уж беспокоящим. В тот раз он оставил Лизбет дома — конечно, не без битвы характеров, которая заставила его жаждать чего-нибудь столь же безмятежного, как ураган — но он действительно не испытал никаких проблем. Маршрут от Теллесберга до Фирейда и обратно был обычным делом для «Волны», а посредники и торговцы, с которыми он обычно имел дело здесь, в Королевстве Дельфирак, казалось, с облегчением увидели его снова. Учитывая количество товаров, которые накопились на складах Фирейда в ожидании перевалки, не говоря уже о всех торговцах, которые ждали задержанные войной партии товаров из Черис, это, вероятно, не должно было быть таким удивительным — или таким большим облегчением — как это было.

К сожалению, это также предполагало (как предсказуемо и указала Лизбет), что не было никаких причин, по которым она не должна идти в следующий рейс. Что она и их старший сын, Грейгор, и сделали. И он попросил Небеса, чтобы он снова оставил их обоих дома.

«Это всё то письмо архиепископа», — подумал он несчастно. — «Я не могу не согласиться с тем, что он сказал, но что есть — то есть».

Когда он был здесь в прошлый раз, это письмо всё ещё было в пути. Теперь оно дошло до адресата, и реакция Церкви была… неутешительной. И то, что, насколько мог сказать Эдминд, все материковые порты были завалены тысячами печатных копий этого письма, тоже не помогало улучшению ситуации. Раньше все стремились притворяться, что это всё ещё было обычным делом, что нападение на Черис действительно было совершено её чисто светскими врагами… и, конечно же, не менее светскими «Рыцарями Храмовых Земель». Теперь, когда вызов архиепископа Мейкеля был так публично брошен, это стало невозможно. Хуже того, то, что в действительности произошло, было дико искажено в церковных докладах… с предсказуемым результатом, так что многие люди были готовы допустить, что солгала именно Черис.

Большинство фирейдских торговцев по-прежнему оставались полны страстного желания увидеть черисийские галеоны и черисийские товары, но они не очень стремились видеть черисийцев. Или, правильнее говоря, они не хотели, чтобы их видели встречающимися с черисийцами. Без сомнения, многое из этого было связано с тем, что общение с кем-то, кого называли врагом Церкви, несло в себе фактическую угрозу официальной немилости. Но ещё была и скрытая, опасная враждебность, не имеющая ничего общего с чиновничеством, которая пузырилась под поверхностью.

В любом портовом городе всегда были элементы, которые возмущались богатством и силой, казалось бы, вездесущего черисийского торгового флота. Местные судовладельцы, которые возмущались черисийцами потому, что они брали «их» законные грузы. Местные моряки, которые обвиняли Черис в частых периодах безработицы. Местные ремесленники, которые возмущались потоком черисийских товаров, сбивающих цены, которые они могли устанавливать. Даже местные кораблестроители, которые возмущались тем фактом, что все «знали», что корабли черисийской постройки были лучшими в мире… и, соответственно, покупали такие корабли. Всегда находился кто-нибудь такой, и теперь у этих людей было дополнительное «оправдание» (не то, чтобы им действительно нужны были какие-то дополнительные причины, насколько Уолкир хоть что-нибудь понимал) очевидности того, что все черисийцы были еретиками, старающимися уничтожить Мать-Церковь.

В тавернах на набережной было несколько скверных инцидентов, а на одну группу черисийских матросов напали в переулке и жестоко избили. Городская стража не особенно напрягалась, пытаясь выяснить, кто был ответственен за нападения. К настоящему времени, по негласному соглашению, капитаны черисийских кораблей, набившихся в гавань Фирейда и ожидающих своей очереди на швартовку, по ночам держали своих людей на борту корабля вместо того, чтобы позволять им, как обычно, бежать на берег. Многие из них — как и сам Уолкир — также тихо приготовились к возможным беспорядкам прямо на набережной, хотя он и надеялся, что до этого никогда не дойдёт. С другой стороны, он совсем не был уверен, что такого не может произойти… и, тот факт, что экипажи даже не жаловались на ограничения своих капитанов, очень много говорил о том, насколько напряженной была ситуация.

«Нет», — твёрдо сказал он себе. — «Когда я снова доставлю Лизбет и Грейгора домой, они, чёрт возьми, останутся там. Лизбет может устраивать любые истерики — и побить все горшки — какие только хочет, но я не собираюсь видеть, как её ранят — или ещё чего хуже — если эта ситуация выйдет из-под контроля».

Его разум вздрогнул от мысли о том, что с ней что-то может случится, и он глубоко вздохнул, а затем посмотрел на безлунное небо с ощущением решительного настроя.

«Конечно», — сказал он сам себе, — «в настоящий момент, у меня нет никакой острой необходимости рассказывать ей о моём решении, до тех пор, пока мы не вернёмся в Теллесберг?»

— Хорошо, — прорычал сержант Аллайн Декин, — есть у кого-нибудь вопросы, которые нужно выяснить в последнюю минуту?

Ожидаемо, ни одного не оказалось. — «Что», — подумал Декин, — «в равной степени предсказуемо гарантирует, что какой-нибудь непроходимый дурак и тупица просто не понимает того, о чём он, чёрт побери, должен был спросить». — Так было всегда, и каждый сержант знал это.

Даже без всех дополнительных вещей, ждущих, чтобы пойти не так сегодня вечером

Декин поморщился и обернулся, чтобы посмотреть вдоль плохо освещённого пирса со своего места в чернильно-чёрной тени от штабеля ящиков. Лично он думал, что вся эта операция была такой же глупой, как и те, кто её придумал. Причём это была не та мысль, которую он хотел бы выразить кому-нибудь вслух. Особенно не там, где какая-нибудь чересчур усердная боль-в-заднице могла пойти донести на него в Инквизицию.

Аллайн Декин был таким же верным сыном Матери-Церкви, как и любой другой. Но это не значило, что он был глухим, немым или глупым. Он был более чем готов согласиться с тем, что черисийцы зарвались, открыто отвергая власть Совета Викариев и даже власть самого Великого Викария. Спору нет, они зарвались! Но всё-таки…

Выражение лица сержанта стала угрюмее. Зарвались ли они или нет, он не мог притвориться, что не понимал многое из того, что заставило их это сделать. Можно даже сказать, что он был согласен с их претензиями, и даже с их явными обвинениям в разложении по отношению к иерархии Церкви. Но как бы он не симпатизировал Черис, Инквизиция, очевидно, относилась к ней по-другому, и он чувствовал мрачную уверенность в том, что причина сегодняшних ночных действий в большей степени была вызвана желанием Инквизиции преподать еретикам урок, чем чем-либо ещё мало-мальски целесообразным. И, похоже, что выбор времени их проведения был больше связан с нетерпением Инквизиции, чем с каким-либо фактическим планированием. Середина кромешной ночи была не лучшим временем, которое мог придумать Декин, для того чтобы послать вооружённых людей, причём многие из тех, кто был сегодня на набережной, вообще не имели в этом деле никакого опыта, на абордаж совершенно незнакомых кораблей меньше чем через день после того, как им сказали об этом.

«Ну, это, вероятно, не совсем справедливо», — сказал он сам себе. — «Если мы хотим захватить корабли в якорной стоянке, я полагаю, нам понадобится прикрытие ночного мрака. И, по крайней мере, они дали в наше распоряжение арбалетчиков вместо мушкетёров, чтобы мы не выделялись в темноте, как стая проклятых мерцающих ящериц! Но лишь Лангхорну известно, как много вещей, Шань-вэй их побери, могут пойти не так, если стараться делать их это среди ночи! И я, возможно, не моряк, но даже мне пришло в голову, что делать это, когда начался отлив, совсем не блестящая идея».

Он покачал головой, затем бросил на свой взвод ещё один сердитый взгляд — больше по привычке, чем по какой-то другой причине — и, как мог спокойно, стал ждать сигнала капитана Кейрмина.

Хотя сержант Декин едва ли знал об этом он, он, конечно, не был единственным дельфиракцем, который питал сомнения относительно сроков проведения предстоящей операции и своего участия в ней. Как минимум, Ховирд Макнил, капитан галеры «Наконечник», с ним бы полностью согласился.

Корабль Макнила был отправлен перекрыть выход из главного судоходного канала в Залив Фирейд. Было бы неплохо, если бы они смогли найти ещё один корабль для поддержки «Наконечника», особенно если они хотели сделать это безлунной ночью, когда начался отлив. Канал между Банками Летучих Рыб и Банкой Пауко-крабов начинался почти в ста милях от самой набережной, и его ширина была более двенадцати миль. Ожидать, что одна галера сможет охранять такое большое водное пространство и предотвратить бегство любого из черисийских торговых судов из гавани, было, по его твёрдому убеждению, не просто смешно, но и невероятно глупо.

Конечно, никто особенно не был заинтересован в том, чтобы спросить его личное мнение.

Он стоял на юте галеры, глядя на небеса. По крайней мере, расчёт времени показывал, что спасающиеся бегством галеоны не смогут достичь его позиции до того, как наступит рассвет, так что у него должно быть достаточно света, чтобы засечь их.

Предполагая, что погода будет благоприятствовать. Звёзды были достаточно ясными… на данный момент, но ему не очень нравилось, как растущая гряда облаков закрывала звёздное небо на севере, так как ветер неуклонно нёс облачность на юг.

«И ещё одна вещь», — проворчал про себя. — «Люди, которые планировали это, упустили из виду не только тот интересный маленький факт, что любые беглецы должны были поймать прилив и отлив на обоих концах, но также и то, что ветер также вряд ли будет оказывать содействие. Залив только что прошёл через верхнюю точку прилива, что, учитывая длину приливного цикла в тринадцать с половиной часов и вероятную скорость спасающихся галеонов при текущей скорости ветра, означало, что прилив снова будет спадать, сильно проходя через каналы к открытому морю, к тому времени, когда беглецы доберутся так далеко на юг. Это, наряду с тем фактом, что ветер дул почти прямо с северо-северо-запада, будет благоприятствовать любому галеону идти в сторону главного канала или Восточного Прохода, между Восточным Островом и Головой Разбитого Сердца. А с учётом благоприятствующего им одновременно ветра и прилива, даже что-то столь же принципиально неуклюжее, как галеон — а черисийские галеоны, по крайней мере у трети из которых, похоже, было новое парусное вооружение, были гораздо менее неуклюжими, чем большинство остальных — вполне могло бы ускользнуть даже от хорошо управляемой галеры».

В этот момент ни одного из начальников Макнила особенно не заботило, насколько хорошо может быть управляем «Наконечник». Или то, что Макнилу пришлось отдать более половины из своих ста пятидесяти морских пехотинцев и четверть из трёхсот гребцов для абордажных команд, как того потребовал сэр Вик Лакир. Заманчиво было обвинить в этом Лакира, но Макнилу было известно, что у командира гарнизона выбора насчёт этих приказов было не больше, чем у самого Макнила, если он собирался раздобыть необходимых людей и лодки.

«И, если разобраться, уже давно пора было что-то сделать с этими проклятыми еретиками и их ложью», — мрачно подумал Макнил. — «Возможно, это не самый разумный из возможных способ сделать это, но, по крайней мере, кто-то наконец-то что-то делает!»

— Весь экипаж будет готов занять свои посты за час до рассвета, сэр, — раздался голос, и Макнил отвернулся от поручня, так как рядом с ним появился старпом «Наконечника» Ранилд Гармин.

— Я заметил, что вы не сказали, что все боевые посты будут полностью укомплектованы и готовы, как должен был бы сделать хороший первый лейтенант, мастер Гармин, — заметил Макнил с едкой улыбкой.

—  Ну, нет, сэр, — признался Гармин. — В конце концов, предполагается, что первые лейтенанты должны быть правдивыми. А учитывая, как мало нас осталось, я подумал, что это, возможно, было бы небольшим преувеличением.

— О, да ладно, правда? — кисло усмехнулся Макнил. — «Преувеличение», а?

К настоящему моменту, Гармин был с ним почти два года. Первоначально капитан питал некоторые сомнения относительно лейтенанта. В конце концов, Макнил был моряком старой школы, и он более чем подозрительно относился к офицеру, который проводил своё свободное от дежурств время за чтением и даже сочинением стихов. Но за те месяцы, что они прослужили вместе, Гармин наглядно продемонстрировал, что каким бы странным ни был его вкус к отдыху вне службы, он был самым надёжным и внушающим доверие офицером, кого когда-либо знал Макнил.

— Ну, «преувеличение» звучит лучше, чем называть это откровенной ложью, не правда ли, сэр?

— Может быть. — Улыбка Макнила увяла. — Как бы вы это ни называли, думаю, это та ещё чёртова боль в заднице.

— Я не верю, что найдётся кто-нибудь, кто может с вами не согласиться по этому поводу, сэр. В любом случае, точно не я.

— Я бы хотел, чтобы они смогли найти хотя бы ещё одну галеру, чтобы помочь нам закрыть канал, — пожаловался Макнил на то, что случилось — по его собственному подсчёту — по крайней мере в двадцатый раз.

— Если бы они дали нам ещё несколько дней, они, вероятно, смогли бы, — заметил Гармин.

— Я знаю. Я знаю! — Макнил снова глянул по направлению города… и приближающихся облаков. — Мне не нравится запах ветра, — пожаловался он. — За этими облаками идёт дождь, Ранилд. Попомни мои слова.

Гармин только кивнул. Чувство Макнила к переменам погоды было поразительным.

— Хотя я никогда бы не хотел выглядеть критикующим наших уважаемых начальников, сэр, — сказал он вместо этого, спустя мгновение, — я должен сказать, что не уверен, что это самый мудрый способ сделать это.

— Барахтаться в одиночестве в темноте, как пьяная, слепая шлюха на официальном балу? — Макнил рассмеялся. — Что в этом может быть неразумного?

— Я имел в виду не только выбор времени, сэр, — сказал Гармин.

— Нет? — Макнил обернулся, чтобы взглянуть на него в тусклом отражённом свете от ходового фонаря левого борта. — Что же вы тогда имели в виду?

— Я просто… — Гармин отвёл взгляд от своего капитана, вглядываясь в темноту. — Я просто задался вопросом, является ли закрытие наших портов лучшим способом справиться с ситуацией, сэр.

— Я соглашусь с тем, что это будет неприятно для Фирейда, — ответил Макнил. — Тем не менее, это будет ещё менее приятно для этих проклятых еретиков!

Капитан не мог видеть выражение лица Гармина, так как лейтенант смотрел в сторону от него, и, возможно, это было к лучшему. Гармин несколько секунд помолчал, тщательно обдумывая свои следующие слова, после чего повернулся к Макнилу.

— Я уверен, что для Черис это будет болезненно, сэр. Но, как вы уже сказали, это также будет болезненно и для Фирейда. И это не единственный порт, где это будет правдой. Я боюсь, что приказать закрыть порты будет намного проще, чем держать их закрытыми, когда торговля действительно начнёт иссякать.

— Возможно, в ваших словах есть смысл, — признал Макнил. — Но если это произойдёт, то нам и остальному Флоту придётся позаботиться о том, чтобы каждый, кто мог бы соблазниться сотрудничать с этими безбожными отступниками, тоже увидел ошибочность своего пути.

— Я просто надеюсь, что у нас хватит кораблей, чтобы сделать эту работу, сэр.

— Мать-Церковь строит достаточно, чтобы мы смогли это сделать, — наполовину проворчал Макнил. Что-то в последнем комментарии Гармина обеспокоило его. У лейтенанта, к сожалению, была правильная точка зрения о трудностях, с которыми, вероятно, мог столкнуться Флот, удерживая пробку в бутылке. В конце концов, всегда найдётся хотя бы несколько человек, достаточно недальновидных, чтобы больше заботиться о деньгах в своих карманах, чем о том, где и как их души проведут вечность. А для выполнения приказа Викария Жаспера понадобится много галер; кто угодно, кроме идиота, должен был это предвидеть! Но у Макнила было странное ощущение, что наблюдение Гармина не было о том, про что начал говорить лейтенант.

— Надеюсь, вы правы, сэр, — продолжил Гармин, немного более энергично. — И, с вашего позволения, я пойду и сделаю последний обход корабля перед тем, как завалиться спать. Учитывая, насколько мы неукомплектованны, я думаю это не повредит.

— И я тоже, Ранилд, — с улыбкой согласился Макнил, и лейтенант, коснувшись в салюте левого плеча правым кулаком, растворился во тьме.

— Не показалось ли вам, что этим утром лодки плавали не слишком активно, Кевин?

Кевин Эдвирдс, первый лейтенант черисийского галеона «Кракен», развернулся, несколько удивившись от вопроса, раздавшегося позади него. Капитан Хейрис Фишир отправился спать более двух часов назад, и, как и большинство профессиональных моряков, он понимал, как важно спать столько, сколько у человека есть возможности. Вот почему Эдвирдс не ожидал, что он снова появится посреди ночи на палубе, в то время когда «Кракен» уютно устроился на якоре в защищённых водах.

— Простите? — сказал лейтенант. Фишир склонил голову в его сторону, и Эдвирдс пожал плечами. — Я не совсем уловил вопрос, сэр, — объяснил он.

— Я спросил, не показалось ли вам, что этим утром было слишком активное движение лодок.

— Вообще говоря, — нахмурился Эдвирдс, — теперь, когда вы упомянули об этом, мне кажется, что на самом деле, весь сегодняшний день движение лодок было меньше, чем обычно. Было всего три или четыре продающих провизию катера, которые пытались пристать к нам сегодня днём, вместо обычной пары десятков.

— Я говорил не про обычные перемещения лодок, — сказал Фишир. — Хотя теперь, когда вы упомянули об этом, это кажется ещё одним интересным моментом. Просто после того, как я сдал вахту, я задумался. Вы заметили, что все галеры покинули гавань почти перед рассветом сегодня утром?

— Вообще, нет, сэр, — медленно признался Эдвирдс. — Не могу сказать, что заметил… на самом деле. Как вы знаете, я не нёс утренней вахты.

— Сам я не слишком много думал об этом, — сказал Фишир. — Не тогда. Но, как я уже сказал, я задумался после того, как я проснулся сегодня вечером, и это воспоминание бьётся у меня в мозгу. Я могу поклясться, что видел, как минимум, два или три флотских баркаса, гребущих в гавань, вскоре после того, как галеры, которым они принадлежали, покинули гавань.

Эдвирдс снова нахмурился, на этот раз сильнее. Сам он по-настоящему не обращал на это внимания, но капитан Фишир был не из тех, кто мог выдумать что-то. К тому же Дельфиракский Флот, как и несколько других флотов, позволял своим капитанам раскрашивать шлюпки своих кораблей в соответствии со своими фантазиями. Большинство из них — особенно те, кто хотел подчеркнуть своё богатство — выбирали весьма индивидуальные схемы раскраски, которые делали их легко узнаваемыми. И это также означало, что, если Фишир думал, что он видел баркасы, которые принадлежали определённым галерам, он, скорее всего, был прав.

— В этом нет особого смысла, сэр, — сказал он после долгого, задумчивого мгновения.

— Нет, нету, так ведь? — Фишир сумел сдержать преувеличенное терпение в своём голосе. На самом деле, это было не очень сложно, несмотря на склонность Эдвирдса повторять очевидное, и учитывая, насколько высоко он ценил своего старшего помощника. Эдвирдс может и не был самой острой стрелой в колчане, но у него было в достатке здравого смысла, чтобы восполнить любой недостаток блеска, и он был бесстрашным, невозмутимым и абсолютно надёжным в кризисные моменты. Не говоря уже о том незначительном факте, что он в течение почти десятилетия служил офицером в Королевском Черисийском Флоте, что сделало его особенно ценным для «Кракена», учитывая, что галеон больше не был таким невинным грузоперевозчиком, каким казался.

— Я думаю, — продолжил капитан через мгновение, — что, возможно, было бы очень неплохой идеей по-тихому разбудить подвахтенных.

— Да, сэр, — согласился Эдвирдс. Затем он сделал паузу и кашлянул. — Эээ, сэр. Не хотите ли вы, чтобы я заодно почистил пушки? Не открывая портов?

Фишир задумчиво посмотрел на своего первого лейтенанта.

«Либо у Кевина больше воображения, чем я о нём думал, либо я действительно на что-то наткнулся», — подумал он. — «Боже, как бы мне хотелось думать, что Кевин просто тревожится больше, как обычно!»

— Я думаю, на самом деле, это может быть очень хорошая идея, — сказал он. — Только тихо, Кевин… тихо.

— Я надеюсь, вы внушили своим людям необходимость продемонстрировать этим еретикам достаточную твёрдость, капитан Кейрмин?

— Конечно, отче, — ответил Томис Кейрмин и повернулся, чтобы посмотреть отцу Стивину в глаза. Он предпочёл бы избежать этой конкретной необходимости, но интендант был одним из тех инквизиторов, которые были почти полностью уверены в своей способности читать правду по глазам других людей. Что делало очень неблагоразумным представить себя в его глазах тем, кто пытается лишить его этой возможности.

Отец Стивин Грейвир так пристально вгляделся в глаза Кейрмина, словно он только что прочитал мысли капитана.

«Причём, я безусловно надеюсь, что он это не сделал», — подумал Кейрмин, — «учитывая, что инструкции сэра Вика были почти полностью противоположны его указаниям!»

— Хорошо, капитан, — сказал Грейвир через мгновение. — Хорошо.

Интендант снова отвернулся, вглядываясь в густые чёрные тени склада. Разглядеть — уже — можно было мало что, и старший священник громко вздохнул.

— Я понимаю, — сказал он, почти, как если бы разговаривал сам с собой, — что не все по-настоящему осознают опасность пропасти, над которой мы все стоим. Даже некоторые члены епископата, похоже, не осознают полностью, что происходит.

«Это», — подумал Кейрмин, — «почти наверняка намёк на епископа Эрниста».

Это размышление не особо его обрадовало.

— Полагаю, их сложно винить, — продолжил Грейвир. — Все люди хотят верить в добродетель других людей, и никто не хочет верить, что простые смертные могут нарушить Божий замысел, план Бога о вечном благополучии человека. Но даже Архангелы, — он коснулся своего сердца, затем его губ, — обнаружили к своей печали, что грех может разрушить любую добродетель, может развратить даже самого архангела. Эти черисийцы, — он медленно покачал головой, — взялись за дело Шань-вэй. И, как и их вечно проклятая госпожа, они начали с выражения благочестивых забот, которые скрывают их истинную цель.

Кейрмин смотрел в спину интенданта, слушая глубоко укоренившийся гнев — и разочарование — в голосе другого человека.

— Любой человек, даже сам Великий Викарий, всего лишь смертный, — сказал Грейвир. — Вот почему это делает их обвинения такими чертовски убедительными для тех, кто слаб верой. Но какими бы ни были смертные слабости Его Святейшества как отдельной личности, когда он говорит как Наместник Лангхорна, он говорит с безошибочностью Самого Бога. Среди викариата могут быть… изъяны. Могут быть отдельные случаи подлинного разложения среди священнослужителей. В конце концов, это одна из тех вещей, которые Архангел Шуляр поручил искоренить и карать Управлению Инквизиции, и задачи Инквизиции никогда не будут полностью выполнены, как бы ревностно мы к этому не стремились. Но когда грешные люди бросают вызов главенству Церкви самого Бога, как бы тщательно они не формулировали свой вызов кажущимися причинами, это дело рук Шань-вэй, а не Лангхорна, к которому они приложили свои руки. И, — он снова повернулся, почти сверля Кейрмина взглядом сквозь тьму, — они должны быть остановлены. Яд Шань-вэй должен быть вырезан из тела Верующих, как хирург отрезает больную конечность, пострадавшую от огня и меча.

Кейрмин хотел бы, чтобы у него достало смелости спросить интенданта, разрешил ли ему епископ присутствовать здесь этой ночью. Или, если уж на то пошло, знал ли вообще епископ Эрнист, где находится Грейвир. Но он не осмелился… не больше, чем он осмелился спросить Грейвира, когда интендант появился с дюжиной своих собратьев-шуляритов, которые были распределены в различные отряды солдат, задействованные в ходе сегодняшней ночной операции.

«И, насколько я знаю, он совершенно прав насчёт того, что происходит в Черис, что это значит для всех нас. Я всего лишь солдат — что я знаю о Божьей воле? О непогрешимости Великого Викария? То, что говорят черисийцы, звучит разумно, учитывая то, что, по их словам, «Рыцари Храмовых Земель» действительно хотели с ними сделать, и почему. Но откуда мне знать, что они говорят правду, когда сама Мать Церковь настаивает, что все их обвинения — ложь? В конце концов, отец Стивин прав, по крайней мере, в одном — они не зря называют Шань-вэй «Матерью лжи»!

— Отче, — сказал он, наконец, — я солдат, а не священник. Я сделаю всё возможное, чтобы исполнить данные мне приказы, но, если вам всё равно, я оставлю решения о доктрине и богословии тем, кто лучше подходит и обучен для того, чтобы их принимать.

— Это именно то, что вы должны сделать, капитан. — Голос Грейвира был теплее и более одобрительным, чем всё, что Кейрмин слышал от него до сих пор. Затем интендант обернулся, чтобы посмотреть в ночь, кивая головой.

— Именно то, что вы должны сделать, — тихо повторил он.

— Может ты, наконец, ляжешь? — требовательно спросила Лизбет Уолкир.

— Что? — Эдминд Уолкир отвернулся от поручня, когда за его спиной появилась жена. Она мгновение смотрела на него, затем сложила руки и покачала головой.

— Я сказала, что самое время тебе пойти спать, — сказала она ему сурово.

— Да, я знаю. Я просто… немного дышу свежим воздухом.

— Стоишь здесь, пытаясь набраться смелости, чтобы сказать мне, что планируешь в следующий раз оставить меня дома, ты имеешь в виду.

Эдминд слегка вздрогнул от непосредственности её язвительного вызова, но затем пожал плечами.

— Отчасти это так, я полагаю, — признался он. — Извини. Я знаю, что это расстроит тебя… что, вероятно, означает, что мне повезёт, если я сам вернусь в море c головой, не расколотой кухонным горшком! Но это так. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось, Лиз. Извини, но я просто не могу этого допустить.

Он не мог ясно разглядеть её лицо на затемнённой кормовой палубе, но распознал смягчение в языке её тела. Он не очень часто говорил о глубине своей любви к ней, хотя и знал, что она знает, насколько действительно она глубока. Она постояла ещё секунду, затем подошла к нему сбоку и обняла.

— Даже не думай обмануть меня этим, — тихо сказала она, прижимаясь щекой к его груди. — И не думай, что ты сможешь сделать меня мягкой и послушной, сказав несколько нежностей!

— О, поверь мне, я никогда ничего такого не думал, — сказал ей Эдминд, обнимая её за спину.

— Хорошо. — Она отступила назад, держа его за плечи и глядя ему в лицо в тусклом свете якорных огней. — Я не хочу, чтобы ты думал, что я размякла на старости лет. Но, — она наклонилась ближе и поцеловала его, — если ты так собираешься поступить, то мне придётся с этим смириться. Во всяком случае, на этот раз.

Эдминд был достаточно мудр, чтобы не произносить благодарственных молитв там, где она могла их услышать.

— В таком случае, — сказал он вместо этого, — позволь мне сделать ещё один кружок вокруг палубы, и после этого я буду рад спуститься вниз и лечь спать.

— Хорошо, — повторила она совершенно другим тоном, и он улыбнулся, услышав вызов — и обещание — в её голосе.

Он ещё раз быстро поцеловал её, похлопал по всё ещё удивительно крепкому и стройному заду и двинулся вперёд.

— Ладно, двинулись! — Хрипло прошептал сержант Декин, и его взвод бесшумно — или почти бесшумно, насколько вообще могли двигаться двадцать пять пехотинцев с ногами как у коров — двинулся вниз по тускло освещённому пирсу.

Он оглянулся через плечо на младшего священника, который присоединился к взводу. Декина не особого заботила пылкая манера поведения священника. Ещё меньше его волновало, что во взводе теперь были два сержанта. Или то, что второй сержант был старше самого Декина. — «И без того достаточно причин, чтобы всё полетело прямо в Ад, чтобы солдаты ещё и следили, от кого в этот момент исходят приказы», — угрюмо подумал он. — «Ну почему, почему, офицеры и священники не могут просто убраться с дороги, Шань-вэй их возьми, и позволить сержантам разбираться в деталях?»

Когда он и его люди приблизились к первому кораблю в списке, он снова сосредоточился на поставленной задаче. Они как раз подходили с фонарём к подножию корабельного трапа, когда с дальнего конца пирса раздался внезапный крик.

— Вы, там! Отойдите в сторону! Мы поднимаемся на борт!

— Шань-вэй! — Декин выругался, так как узнал голос.

Он никогда особенно хорошо не думал о сержанте Зозефе Стивирте, который командовал вторым взводом их роты. По его глубокому мнению, Стивирт был достаточно глуп, чтобы стать совершенно справным офицером, но они оба присутствовали, когда капитан Кейрмин раздавал им приказы. Это значило, что даже Стивирт должен был поднять своих людей на самый первый корабль в его списке прежде, чем начать кричать с пирса!

— Так, давай прибавим! — рявкнул он на своих людей, когда крики портовой вахты с черисийских галеонов ответили Стивирту. Черисийцы не казались счастливыми — или готовыми сотрудничать — и Стивирт прокричал что-то громче и гораздо более непристойное.

— Идиот! — пробормотал Декин себе под нос. — Что за херню он тво…?

Вопрос сержанта оборвался, когда крики неожиданно были прерваны безошибочно узнаваемым «чуннннг» стального арбалетного лука и душераздирающим криком.

— Будь оно проклято! — зарычал Декин.

«Нужно было меньше минуты на то, что он должен был сделать тихо и быстро, а этот тупой сукин сын уже позволяет своим людям стрелять в гражданских!»

Грейгору Уолкиру было четырнадцать сэйфхолдийский лет. Он провёл почти треть своей жизни в море на одном из двух галеонов семьи, но это было первое путешествие, когда ему было позволено фактически приступить к выполнению некоторых обязанностей настоящего офицера, а не увязнуть в делах пресловутого кают-юнги[23]. Это был головокружительный опыт, но даже этого было недостаточно, чтобы не позволить ему увидеть напряжение, охватившего его родителей, особенно с момента их прибытия сюда, в Фирейд. Он не до конца понимал все проблемы, связанные с противостоянием между Черис и Церковью — на самом деле он не понимал до конца ни одну из связанных с этим проблем. Он был слишком сосредоточен на своих внезапно расширяющихся профессиональных горизонтах, чтобы сильно волноваться по этому поводу.

Тем не менее, он чувствовал беспокойство, и — как и его мать (и, если уж на то пошло, все остальные члены команды) — он точно знал, куда именно на борту «Волны» его отец пошёл предаваться беспокойству о делах. Он не собирался вмешиваться в разговор своих родителей. Его уши звенели бы в течение пятидневки от затрещин, которые влепила бы ему мать, если бы он осмелился проделать что-нибудь подобное! С другой стороны, молодой офицер, даже на ранних этапах своей подготовки и карьеры, нёс определённые обязанности. Вот почему Грейгор решил сделать свой собственный тихий обход корабля перед тем, как отправиться на боковую этой ночью.

Он был достаточно осторожен, чтобы не приближаться слишком близко к своим отцу и матери, и потому ждал, когда они спустятся вниз, чтобы он мог заняться своими самоназначенными дополнительными обязанностями без, несомненно, саркастических комментариев, которые они бы начали отпускать, если бы поняли, что он задумал. Но он был достаточно близко, чтобы увидеть, как дёрнулась голова его матери, когда где-то дальше вдоль пирса послышались громкие голоса. Грейгор всё ещё пытался выяснить, с какого именно направления доносились крики, когда они прервались самым ужасным воплем, который он когда-либо слышал.

Он вскочил на ноги с того места, где он сидел на верёвочной бухте, и направился через палубу к своей матери, ровно в тот момент, когда она тремя или четырьмя быстрыми шагами подошла к фальшборту, обращённому к пристани. Глядя вниз на пирс, она схватилась за поручень.

— Кто вы?! — закричала она внезапно. — Что вы ещё возомнили о себе?!

Крик со стороны причала был слишком невнятным, чтобы Грейгор мог его разобрать. — «Что-то про 'имя Матери-Церкви'», — подумал он, ровно в тот момент, когда услышал, как его отец настойчиво что-то кричит матери с отдалённой носовой надстройки.

— Оставайтесь на месте! — гаркнула его мать. Она слетела вниз по крутому трапу с полуюта на главную палубу и направилась к сходням. — Оставайтесь на месте, говорю я вам!

— Мы поднимаемся на борт!

На этот раз Грейгор понял крик с причала, несмотря на дельфиракский акцент крикнувшего.

— Шань-вэй вас возьми! — закричала его мать в ответ и выхватила кофель-нагель[24] из кофель-планки рядом с входным портом. — Это корабль моего мужа, и вы, ублюдки, не…

Глухой мясистый, пропарывающий «тум», изданный арбалетным болтом, который пролетел сквозь тело его матери в брызгах крови, был самым ужасным звуком, который когда-либо слышал Грейгор Уолкир.

Удар отбросил её в сторону так, что она даже не вскрикнула.

— Мама! — закричал Грейгор. Он молнией бросился к ней через палубу несмотря на то, что слышал новые — злые и противоречивые — крики, доносившиеся с пирса.

— Вистлир, ты проклятый идиот! — рявкнул Аллайн Декин. — Я же сказал тебе не стрелять, чёрт возьми!

— Но еретическая блудница собиралась… — начал протестовать солдат.

— Мне похрен, что она собиралась делать! Мы здесь не для того, чтобы убивать треклятых женщин, которые только…

Грейгор добрался до своей матери. Жизнь на парусном корабле с прямым парусным вооружением редко бывает лёгкой и никогда не бывает по-настоящему безопасной. Грейгор видел людей, погибших в результате несчастных случаев и падений с высоты, как минимум одного человека, выпавшего за борт и утонувшего. И когда он взглянул на свою мать, лежащую в растекающейся луже крови из ужасной раны на груди, он узнал смерть, увидев её ещё раз.

Он не позвал её ещё раз. Не стал кричать своему отцу. Он даже не думал. Он просто прыгнул к перилам, где был смонтирован на вертлюге «волк», который его отец приказал зарядить после того, как члены экипажа с галеона «Алмаз» были избиты в одном из переулков Фирейда.

Лёгкие орудия, которые черисийцы называли «волками», имели различные калибры и вес выстрела. Тот, что был установлен на вертлюге на фальшборте «Волны», имел калибр полтора дюйма, и стрелял ядрами, которые весили чуть меньше половины фунта. В настоящий момент, однако, вместо этого он был заряжен целым мешком мушкетных пуль, и глаза Грейгора Уолкера вспыхнули, когда он рывком развернул его, навёл его на людей, вскочивших на сходни, и схватил тлеющий фитиль, свечение которого было спрятано от взглядов с причала фальшбортом.

Он коснулся мерцающим фитилём запала «волка», и дульная вспышка разорвала ночь подобно разряду молнии.

Аллайн Декин по-настоящему так и не осознал эту дульную вспышку. На это не было времени, так как заряд мушкетных пуль, словно картечь из огромного дробовика, пролетел прямо по сходням и разорвал его, солдата, который сделал фатальный выстрел, и ещё троих из его взвода в кровавые клочья.

Инквизитор, который присоединился к взводу сержанта, взревел от шока, когда кровь Декина плеснулась на него горячей солёной волной. Какое-то мгновение он не мог двигаться и едва мог дышать. Но затем ядовитая сила его собственной паники коснулась его ненависти к черисийским «еретикам», и он повернул голову, чтобы взглянуть на двадцать выживших солдат взвода.

— Чего вы ждёте!? — взвизгнул он голосом, пронзительным от порождённой страхом ярости. — Бейте еретиков! Святой Лангхорн, и никакой пощады!

* * *

— Чёрт возьми! — дико выругался Томис Кейрмин, когда вспышка выстрела из «волка» с «Волны» осветила всю набережную, подобно Ракураи Лангхорна. — Какого чёрта…?

Он резко оборвал сам себя, вспомнив, что старший священник стоит рядом с ним, но вопрос продолжался яростно биться в его мозгу. Теперь можно поставить крест на приказах сэра Вика сделать это тихо!

— Это должны были быть еретики, — проскрежетал отец Стивин. Кейрмин посмотрел на него, и интендант зло передёрнул плечами. — Это был не арбалет, капитан! Может, я и не солдат, но даже я понимаю это. И стало быть, это исходит от проклятых еретиков. Конечно же, их самая первая реакция — это прибегнуть к трусливому убийству людей, служащих Божьей воле! Что ещё вы можете ожидать от кровожадного потомства Шань-вэй?

Кейрмин не мог придраться к анализу шулярита по поводу того, кто сделал этот выстрел, хотя мог бы поцепляться к словам в последней паре предложений. К сожалению, ничего из этого не могло предотвратить то, что должно было случиться там, в темноте.

* * *

На всех пирсах гавани, дельфиракские солдаты и матросы, которые тихо приближались к назначенным им целям, услышали и увидели залп «волка». Одновременно его увидели и услышали портовые вахты на борту черисийских кораблей, которые они пришли захватывать, и дельфиракцы услышали крики с бортов этих судов, услышали, как звенели корабельные колокола, услышали, как босые ноги начали бегать по настилам палуб, когда остальные члены экипажей галеонов ответили на крики вахтенных.

На одно мгновение абордажные группы заколебались. Но только на одно. Затем приказы их сержантов, страстные крики Инквизиторов, которые присоединились к абордажникам, послали их вперёд в атаку, бросая на сходни в попытке попасть на борт, прежде чем может быть организовано значительное сопротивление.

Ошарашенные торговые моряки, всё ещё подбегающие к поручням собственных кораблей, в попытке выяснить, что происходит, столкнулись лицом к лицу с вооружёнными солдатами, поднимающимися по сходням их собственных кораблей. Довольно многие из этих моряков развернулись и сбежали, но черисийские матросы были известны не за свою робость. Шторма, кораблекрушения и пираты имели тенденцию к безжалостному отсеиванию слабаков, и, подобно Лизбет Уолкир, сопротивление и ожесточённая защита были их естественным ответом на любую угрозу для их кораблей.

Люди схватились за кофель-нагели и такелажные свайки[25]. Другие, чьи капитаны, подобно Эдминду Уолкиру, почувствовали нарастание напряжённости, вместо этого схватились за незаметно извлечённые матросские тесаки, и тут и там вдоль набережной полыхнули и прогремели вспышки других заряженных «волков».

* * *

— Лангхорн! — воскликнул Кевин Эдвирдс.

Он и Хэрис Фишир оказались бок о бок у кормового поручня «Кракена», глядя в сторону пристани. «Кракен» не смог найти места рядом с одним из пирсов, когда прибыл, и потому стоял на якоре в добрых полутора тысячах ярдов от него. Что было достаточно близко, чтобы видеть и слышать даже выстрелы лёгкой артиллерии в середине ночи.

— Вот же ублюдки! — рявкнул Фишир мгновение спустя. — Они пытаются захватить наши корабли!

— Вы правы на счёт этого, сэр. И посмотрите туда!

Фишир проследил за указательным пальцем Эдвирдса, и его губы растянулись в оскале, когда он увидел пару катеров, гребущих по направлению к «Кракену». Гребцы на них были явно удивлены внезапной суматохой в порту. Пока же он наблюдал, они удвоили усилия, но они явно не ожидали, что тревога будет поднята так рано, и были как минимум в десяти минутах от «Кракена».

«И десяти минут будет более чем достаточно», — подумал он злобно. — Экипаж! — взревел он. — Экипаж, отбросить абордажников! 

Сэр Вик Лакир яростно выругался, когда очередной залп осветил ночь. По крайней мере, его батареи в гавани начали стрелять в ответ, но, в данных обстоятельствах, это утешало удивительно мало.

Он стоял в открытых грузовых воротах на втором этаже одного из припортовых складов, под нависающей над ним тонкой стрелой подъёмника, которым поднимали ящики и бочки. Он выбрал этот высокий насест в качестве своего импровизированного командного пункта, когда бедлам, крики, выстрелы и вопли сделали болезненно очевидными, что его усилия выполнить приказ с минимумом насилия и кровопролития ни к чему не привели. Он понятия не имел, что изначально спровоцировало насилие, но даже те фрагментарные сообщения, которые он уже получил, ясно давали понять, что то, что должно было быть тихим, упорядоченным захватом собственности, вместо этого превратилось во что-то имеющее все признаки резни.

«Не то чтобы она была совсем уж односторонней», — мрачно подумал он. Ни одна из команд черисийских торговых кораблей не была достаточно крупной, чтобы сдерживать его войска и позаимствованных военных моряков длительное время, но по крайней мере некоторые из них явно посетили некоторые подозрения относительно грядущего. У многих из них было под руками оружие, и им удавалось сопротивляться… достаточно ожесточённо, чтобы жертв было в достаточном количестве, чтобы привести в бешенство его людей. А ещё более разъярённые, благочестивые голоса инквизиторов, которые присоединились к его абордажным отрядам, при том, что отец Стивин случайно не упомянул об их намерениях сэру Вику, помогли превратить этот совершенно естественный гнев и страх в настоящую жажду крови.

Прямо у него на глазах загорелся ещё один черисийский галеон, присоединившись к тем двум, что уже пылали у причала. Казалось, что пламя не собиралось перекинуться ни на один из складов, но оно обеспечивало соответствующее адское освещение, так что он мог видеть по крайней мере один галеон, который всё ещё сдерживал каждую попытку взять его на абордаж. Было похоже, что экипажи двух или трёх других черисийцев сумели пробраться к нему на борт — вероятно, вплавь, когда их собственные корабли были захвачены — так что прямо у него на глазах с высокого фальшборта раздался выстрел ещё одного «волка». Оттуда стреляли даже из фитильных мушкетов, а кто-то бросал вниз на пристань зажжённые ручные гранаты.

«Что только сделает нападавших ещё более озлобленными», — подумал он мрачно, — «когда они наконец одолеют оборонявшихся, хотя вряд ли что-то могло сделать их менее дикими после того, что уже произошло».

«А тот факт, что технически этим крысятником командую я, означает, что в Черис обвинят в этом именно меня», — подумал он ещё мрачнее.

По многим причинам, он не сильно волновался об этом, включая тот факт, что ни один человек не хотел бы, чтобы его запомнили как кровавого убийцу, особенно когда он сделал всё возможное, чтобы избежать хоть чьей-нибудь смерти. Однако в данный момент у него были другие заботы, и он стиснул зубы, когда из темноты прогремел ещё один бортовой залп, хлеща штормом картечи по амбразурам одной из его береговых батарей.

Очевидно, что по крайней мере один из стоявших на якоре галеонов был замаскированным капёром. Хорошей новостью было то, что количество орудий, которое можно было скрыть за замаскированными пушечными портами, было ограничено. Плохая новость заключалась в том, что орудия, о которых шла речь — судя по звуками, гораздо более тяжёлые, чем те, про которые он думал, что их можно успешно спрятать — явно были одними из тех новых, быстро стреляющих черисийских пушек, о которых он слышал… а стоявшие за ними орудийные расчёты явно знали, как с ними обращаться.

Галеон неуклонно и величественно прошёл напротив набережной под одними только топселями и стакселями, яростно обстреливая батареи гавани. То тут, то там, какое-нибудь из медленных оборонительных орудий делало выстрел в ответ, но не смотря на то, что Лакир не мог разглядеть многих деталей сквозь дым, тьму и вспышки света, ему казалось, что его артиллеристы не сумели добиться слишком уж большого количества попаданий. И было очевидно, что они даже близко не приблизились по скорострельности к черисийцам.

Крики со стороны носа сказали капитану Фиширу, что «Кракен» только что получил ещё одно попадание. Это было четвёртое, и какими бы не были другие качества, корабль Фишира никогда не проектировался и строился как настоящий военный корабль. В некотором смысле, его более тонкие элементы набора корпуса фактически работали в плюс, так как у них была тенденция меньше крошиться и давать меньше обломков, чем более тяжёлые борта военных кораблей. С другой стороны, они оказывали меньшее сопротивления попаданиям ядер, а у него уже было убито по меньшей мере семь человек и ранено в двое больше.

«Это меньше, чем мы стоили этим ублюдкам!» — подумал он с яростным удовлетворением.

Бортовой залп «кракенов» и установленных на фальшборте «волков» застал пару дельфиракских катеров, направлявшихся к нему, совершенно врасплох. Одних только «волков», вероятно, было бы достаточно, чтобы перебить их команды, но двенадцать тридцатифунтовых карронад, стоявшие на левом борту, вспенили воду двойными зарядами картечи, превратив сами баркасы в плавающие щепки. Ни на одном из них выживших не было.

С этого момента «Кракен» не сидел без дела. Он был единственным черисийским кораблём во всей гавани, который действительно можно было считать вооружённым, и он мог быть только в одном месте за раз, но он перехватил — и разбил — абордажные группы, направлявшиеся к двум другим стоявшим на якоре галеонам, а его собственные абордажные команды перехватили ещё три. У Фишира было слишком мало людей, чтобы распылить их на ещё большее количество абордажных команд, не оголяя свои артиллерийские расчёты или опасно ослабляя способность «Кракена» противостоять попыткам абордажа. Но в дополнение к пяти кораблям, спасённым при его непосредственном вмешательстве, к нему смогли присоединиться ещё всего лишь три корабля. У каждого из них было, по крайней мере, несколько «волков» — достаточно, чтобы убедить экипажи остальных лодок не пытаться приближаться к ним, по крайней мере теперь, когда их экипажи знали, что происходит — и Фишир подвёл свой корабль как можно ближе к батареям порта, стреляя картечью по их амбразурам в попытке подавить их огонь, в то время как другие черисийские корабли пытались пробить себе путь из этого хаоса.

Пока всё выглядело так, что это получится сделать далеко не всем.

Загорелся третий галеон, и Фишир сжал челюсти так, что заболели зубы. Он понятия не имел, кто устроил пожар на борту этих кораблей, но, в отличие от моряков большинства других наций, которые имели тенденцию тонуть как камни в глубокой воде, черисийские моряки, по большому счёту, плавали, как рыбы. «Кракен» уже подобрал из вод гавани по крайней мере дюжину пловцов, и их отрывочные, задыхающиеся рассказы — плюс количество тел, которые Фишир сам видел плавающими на поверхности гавани, отражающей языки пламени — сделали ужасающе ясным, что происходило на бортах осаждённых торговцев. Даже без их рассказов, он был достаточно близко, чтобы видеть один из галеонов, вырисовывающийся на фоне пламени за ним, в то время как дельфиракские абордажники волокли сопротивляющихся черисийцев к борту их корабля. Затем среди дыма и света блеснули лезвия, и внезапно обмякшие, больше не сопротивляющиеся тела плюхнулись в воду, словно кучи мусора.

— Всё кончено, сэр! — почти в ухо прокричал ему Кевин Эдвирдс. Фишир посмотрел на него, и первый офицер «Кракена» поморщился. — Никто больше не выберется оттуда, сэр! — сказал Эдвирдс, махнув рукой в сторону хаоса, насилия и пламени, ревущего вдоль причалов. — Пора уходить!

Фишир хотел спорить, опровергать оценку Эдвирдса, но не мог. Слишком много дельфиракских солдат буквально кишели на пришвартованных у причалов галеонах. К настоящему моменту, большинство стоящих на якоре черисийских торговых судов были взяты на абордаж с лодок. «Кракен» и восемь следовавших за ним кораблей были единственными беглецами, которых он видел, и эти корабли не могли выйти в море без постоянной защиты «Кракена».

— Вы правы, — признал он. — Проложите курс к Банке Пауко-крабов. Мы пойдём по основному каналу.

Сэр Рейджис Драгонер, задумчиво глядя в окно, изо всех сил старался почувствовать благодарность за своё назначение.

Обычно, он не считал это особенно трудной задачей. Из всех посольств, куда мог быть назначен честолюбивый дипломат, то, что находилось в городе Сиддар, было, вероятно, самым лакомым. Безусловно, любому черисийцу всё равно пришлось бы мириться с фундаментальным, почти бессознательным высокомерием, которое жители материка демонстрировали почти любому из тех, кого даже лучшие из них были склонны называть «внешними островами». Сиддармаркцы были в этом не так уж плохи, как большинство их собратьев по континенту, но всё же достаточно плохими, чтобы продолжать делать это.

И всё же, несмотря на все мелкие неудобства, Республика была самым удобны местом, которое черисиец мог найти среди материковых государств. Сиддармарк был твёрдо привержен своей древней, республиканской форме правления, а его общество и социальные обычаи были гораздо менее жёстко расслоёнными, чем могли похвастаться большинство более могущественных государств Сэйфхолда. Это не мешало Республике поддерживать свои собственные великие династии — по сути, если не по названию, столь же могущественное наследственное дворянство, как и у всех остальных — и, хотя здесь было значительно меньше предубеждений против тех, чьи богатства происходили от «торговли», чем в других материковых государствах, всё же этих предубеждений было больше, чем в Черис. Тем не менее, несмотря на всё это, сиддармаркцы более спокойно, чем большинство, относились к черисийским, иногда возмутительным,  социальным представлениям, и их общность самосознания, как сиддармаркцев, включала в себя такую мощную, самоосознанную черту характера, как упрямую независимость мышления, которую они осознанно и обдуманно воспринимали, как определяющий аспект их национальной индивидуальности.

«Без сомнения», — подумал Драгонер, — «эта независимость во многом объясняет традиционную напряжённость между Республикой и Храмовыми Землями». — Несмотря на кошмары, которые время от времени явно преследовали «Рыцарей Храмовых Земель» по ночам, ни один сиддармаркский лорд-протектор никогда всерьёз не задумывался о том, чтобы развязать против них завоевательную войну, какой бы заманчивой целью не было их богатство. Это, однако, не мешало поколениям церковных канцлеров беспокоиться о том, что однажды какой-нибудь сумасшедший лорд-протектор может это сделать. А ещё хуже, в некотором смысле (главным образом потому, что это была значительно более реалистичная возможность), был страх Церкви, перед тем, что упрямо непримиримые сиддармаркцы могут когда-нибудь отказаться подчиниться какому-то церковному эдикту. Если бы это когда-нибудь случилось, хорошо обученные, профессиональные, хорошо экипированные копейщики Республиканской Армии могли бы стать грозным врагом. И в отличие от Черис, это был враг, который жил буквально по соседству с самими Храмовыми Землями.

Эта независимость мышления была одной из причин, по которой Сиддармарк, традиционно, поддерживал тесные торговые связи с Черис. Сиддармаркское торговое сословие было широко представлено в Республиканском выборном Народном Собрании. На самом деле, в сочетании с богатым фермерским сословием, они доминировали в Собрании, в немалой степени благодаря строгому имущественному цензу, необходимому для права голоса. Интерес торговцев к поддержанию дружеских отношений с Черис был очевиден, и, несмотря на некое традиционное предубеждение против банкиров и торговцев в целом, интерес фермеров был ещё сильнее. Никто в Сиддармарке не мог поставлять промышленные товары по ценам, хотя бы отдалённо похожим на те, что могли предложить черисийцы, а Черис была самым крупным рынком сбыта для Сиддармарка, где продавался хлопок-сырец, шёлк, чай, табак и пшеница. Это были прибыльные торговые отношения, которые обе нации имели все основания сохранить.

Всё это объясняло, почему у посла Черис в Республике была более лёгкая работа, чем та, о которой большинство дипломатов могли когда-либо мечтать. По крайней мере, при нормальных обстоятельствах.

Обстоятельства, однако, больше не были «нормальными», и сэр Рейджис весьма сомневался, что они когда-нибудь станут такими снова.

Он поморщился, продолжая смотреть из окна своего кабинета поверх залитых солнцем крыш Сиддара на тёмно-синие сверкающие воды Северной Бухты Бе́дард. Северная Бухта Бе́дард — обычно её называли просто «Северная Бухта», чтобы отличить от ещё более широких вод Бухты Бе́дард на юге — была более двухсот миль в ширину, а проход между этими двумя водоёмами был немногим более тридцати миль в поперечнике. Судоходные каналы были ещё уже, и Республика за огромные деньги построила Остров Каменного За́мка (и снабжённые большим количеством пушек, фортификационные сооружения на нём) на мелководье между двумя главными каналами, где они наиболее близко подходили друг к другу. Во многих отношениях, Каменный За́мок был республиканским Островом Замка́, хотя ни один из участков Бухты Бе́дард никогда не был столь важен для развития Республики, как Бухта Хауэлл для Черис.

Однако, до сих пор это делало Сиддар удивительно безопасной гаванью. Пиратство никогда не было здесь большой проблемой, а набережная и район складов обычно были шумными ульями, похожими по активности на черисийские. И как один из главных портов Западного Хевена, Сиддар был также домом для одной из крупнейшей общин черисийцев за пределами их королевства.

Всё это сделало город жертвой противоречивых, опасных приливных волн общественного мнения с тех пор, как конфликт между Черис и её врагами перерос в открытую войну. Напряжение достигло предела, когда все были заняты попыткой сделать вид, что «Рыцари Храмовых Земель» и Совет Викариев — или по крайней мере «Группа Четырёх» — были двумя независимыми сущностями. С тех пор как обличительное письмо архиепископа Мейкела прибыло в Зион (и, насколько мог судить сэр Рейджис, одновременно во все портовые города Сэйфхолда), это притворство разбилось как хрупкая маска. И уровень напряжённости в Республике взлетел соответственно.

«Даже те, кому не нравится «Группа Четырёх» чертовски обеспокоены», — подумал Драгонер. — «И это намного хуже, чем когда речь заходит о бескомпромиссных Храмовых Лоялистах. Единственная хорошая вещь — что самые упёртые Лоялисты уже сделали себя совершенно непопулярными среди сиддармаркцев ещё до того, как разразился весь этот беспорядок. К сожалению, как ни старайся, будет только хуже. О чём, во имя Господа, думали Кайлеб и Стейнейр, когда затеяли это?!»

Его гримаса усилилась, так как он столкнулся с неприятной правдой. Несмотря на свои собственные сомнения относительно «Группы Четырёх» и уверенность в том, что чтобы они ещё не заявили, это не было Божьей волей, сэр Рейджис Драгонер был одним из тех черисийцев, кто пришёл в ужас от внезапного раскола между Теллесбергом и Храмом. Противоречивые привязанности  тянули его в двух разных направлениях, и он обнаружил, что надеется — и регулярно молится — о том, что неизбежная конфронтация между Королевством, которое он любил, и Церковью, которую он уважал, может бы быть каким-то образом предотвращена.

«Но этого не произойдёт», — печально подумал он. — «Не потому, что сумасшедшие с обеих сторон давят так сильно. Тем не менее», — признался он самому себе почти неохотно, — «я полагаю, что Кайлеба трудно обвинить в этом, учитывая то, что пыталась сделать «Группа Четырёх». И что бы я ни думал о письме Стейнейра, он прав насчёт злоупотреблений и коррупции в Церкви. Но, безусловно, должен быть лучший способ бороться с этими злоупотреблениями! Мать-Церковь служила человеческим душам с самого Творения. Неужели никто не видит, к чему может привести разделение Церкви?»

Это был вопрос, который, во многих отношениях, имел для него определённую значимость. Как и он сам, вся черисийская община здесь, в Сиддаре, оказалась расколотой между восторженными сторонниками того, что уже называлось Церковью Черис, и Храмовыми Лоялистами. Он подозревал, что отдалённость Сиддара от Теллесберга имеет большое отношение к характеру здешней раскола. Если только он прискорбно не ошибся, Лоялисты составляли лишь относительно небольшое меньшинство населения, жившего в королевстве, тогда как в Сиддаре они составляли по меньшей мере половину живущих здесь черисийцев.

«К сожалению, большинство сиддармаркцев, похоже, не в состоянии отделить одну группу черисийцев от другой», — мрачно подумал он. — «Что ещё хуже, я не уверен, что и Церковь может это сделать. Плохо и то, что черисийцы, даже отдельные семьи, расколоты и разделены. Что раскол превращается в гнев, даже ненависть, между людьми, которые привыкли дружить, между братьями, между родителями и детьми. Но если те, кто хочет оставаться верными Церкви, окажутся сваленными «Группой Четырёх» в одну кучу с врагами Церкви, то любая возможность примирения будет спущена в сортир. И что мне тогда делать?»

У него не было ответа на этот вопрос. Никакого ответа, кроме клятв верности, которые он дал, и обязанностей, которые он согласился принять, когда стал послом короля Хааральда к Лорду-Протектору Грейгору.

Он всё ещё смотрел в окно, когда кто-то тихо постучал в дверь его кабинета. Его брови поднялись, и он, нахмурившись, повернулся. День клонился к вечеру, и список его дел, к счастью, был для разнообразия пуст. Но характер стука — два, один, три, два — был знаком предупреждения от его секретаря, что у него важный гость.

Он отвернулся от окна, быстро подошёл к своему столу и сел в кресло.

— Входите! — позвал он приятным тоном, готовясь вскочить в искусном удивлении, когда его неожиданный гость войдёт.

Когда это произошло, ему не нужно было даже притворяться, что он удивлён.

— Посол, мастер Кейли просит уделить ему несколько минут вашего времени, — сказал Жерилд Марис, его секретарь.

— Конечно, — сказал Драгонер автоматически. — Спасибо, Жерилд.

— Всегда пожалуйста, посол.

Марис удалился со своей обычной спокойной деловитостью, а Драгонер придал своему лицу выражение профессионального дипломата, оставшись наедине со своим гостем.

Ролф Кейли был довольно высоким мужчиной со светлым цветом кожи и светлыми волосами, что было вполне обычным для Республики, но которые всё ещё казались непривычными для черисийских глаз Драгонера. Он был средних лет, с сильным носом, который позволял предположить — в его случае, это было правильно — что он был связан с могущественным кланом Стонер. На самом деле он был пятиюродным кузеном Лорда-Протектора Грейгора… и звали его не «Ролф Кейли». Его звали Аврам Хивстин — лорд Аврам Хивстин — и он был чиновником среднего звена в Министерстве Иностранных Дел Республики. То, чем он занимался, было загадкой для большинства людей, хотя его отношения с Лордом-Протектором, несомненно, предполагали несколько интересных вариантов.

Однако сэр Рейджис Драгонер не нуждался в каких-либо «предложениях». Он был из сравнительно небольшого числа людей, которые знали, что лорд Аврам был пальцем своего могущественного кузена на пульсе отношений Республики с наиболее важными для неё государствами. Также он был каналом, по которому правитель Республики иногда передавал особо деликатные сообщения или кусочки информации некоторым другим послам. Конечно, никто, даже — или особенно — Лорд-Протектор Грейгор, не собирался признавать ничего подобного, и потому мастер Ролф Кейли был альтернативной личностью Хвистина. Драгонер прекрасно знал, что этот маскарад никогда никого не обманывал, но на самом деле это не имело значения. Это обеспечило определенную степень официального разделения. Это, конечно, было таким же надуманным притворством, как и то, что «Рыцари Храмовых Земель» не являлись Советом Викариев, но, во всяком случае, никто не мог слишком сильно давить на Лорда-Протектора Сиддармарка за любые дипломатические выдумки, которые он поддерживал.

«Кроме того, настоящая причина, по которой Аврам назвался Кейли, подчёркивает тот факт, что всё, что он собирается сказать мне, важно… и что его никогда здесь не было».

— Это приятная неожиданность, мастер Кейли, — спокойно сказал он. — Могу я предложить вам что-нибудь освежающее?

— Это очень мило с вашей стороны, посол, — сказал его гость. — К сожалению, сегодня днём у меня мало времени. Возможно, в другой раз.

— Конечно, — пробормотал Драгонер и вежливо указал на удобное кресло напротив своего стола. Он подождал, пока «Кейли» усядется, затем уселся обратно в своё кресло. — Могу ли я спросить, что привело вас сюда сегодня? — вежливо спросил он.

— Вообще-то, — сказал сиддармаркец — сегодня утром на моём столе появилось весьма примечательное послание. Послание от канцлера Трайнейра к лорду Уоллису.

Драгонеру удалось сохранить на лице лишь выражение вежливого внимания, не смотря на дрожь от потрясения, которая прошла по его телу. Лорд Франклин Уоллис был Канцлером Республики, эквивалентом Лорда Серой Гавани здесь, в Сиддармарке. Тот факт, что «Кейли» был здесь вместо официального гонца из приёмной Канцлера, прозвучал как набат. А то, что «Кейли» был здесь по поводу переписки между Уоллисом и канцлером Совета Викариев, было ещё одной прекрасной новостью, которая ужасала.

«Чёрт с ней, с этой «ещё одной прекрасной новостью», Рейджис», — сказал он сам себе, — «это ужасно страшно, и ты знаешь это!»

— В самом деле? — сказал он так спокойно, как только мог.

— В самом деле. — Его гость сидел очень прямо, а его глаза были напряжённо-внимательными. — Оно было передано семафором для Лорда-Проектора с пометкой «срочно». К сожалению, Лорда-Протектора сегодня нет в городе. Он вернётся не раньше самого позднего вечера.

— Я не слышал об этом, — сказал Драгонер, очень внимательно слушая что говорил «Кейли», а также то, что он не говорил.

— Канцлер Трайнейр потребовал, чтобы его послание было представлено Лорду-Протектору как можно скорее и максимально конфиденциально. К сожалению, это ставит нас перед некоторой проблемой. Поскольку мы не совсем уверены, где находится Лорд-Протектор в данный конкретный момент — мы знаем его расписание, но не можем быть уверены, что ему удалось его придерживаться — мы вряд ли можем послать копию сообщения, пытаясь найти его. Но, чтобы выполнить требование канцлера о конфиденциальности и безопасности, мы передали сообщение во дворец Протектора, дожидаться его возвращения, и послали гонцов, ищущих Его, чтобы сообщить ему, что оно прибыло.

— Это звучит весьма похвально, — сказал Драгонер.

— Благодарю. Однако именно это и привело меня сюда сегодня — как, так сказать, как одного из тех посланников. Случилось так, что Лорд-Протектор упомянул, что он может заскочить в ваше посольство по пути домой. Очевидно, его расписание не высечено в камне, поэтому я не могу быть уверен, что он действительно навестит вас. Но если вы вдруг случайно встретитесь с ним, не могли бы вы передать ему сообщение за меня?

— Буду рад оказать вам любую услугу, какую смогу, — заверил его Драгонер.

— Я ценю это, посол. — Губы сиддармаркца, в отличие от его глаз, улыбнулись. — Пожалуйста, не могли бы вы передать ему, что мы получили распоряжение от канцлера, переданное по поручению Великого Инквизитора. Очевидно, что я не могу вдаваться в детали такого конфиденциального коммюнике, но, если вы сможете, также сообщите ему, что нам необходимо его разрешение для начальника порта, начальника таможни и адмирала порта, чтобы обеспечить выполнение директивы Великого Инквизитора. И, — он посмотрел прямо в глаза Драгонеру, — нам так же нужны его инструкции относительно того, где и как он хотел бы, чтобы мы разместили экипажи и офицеров торговых судов, причастных к исполнению этой директивы, пока Церковь не будет готова предпринять свои собственные меры по их обеспечению.

Мышцы живота Драгонера сжались в тугой узел. Он знал, что выражение его лица выдаёт слишком многое, но рефлексы профессионального дипломата на мгновение покинули его.

— Конечно, — услышал он свой голос.

— Благодарю вас.

«Мастер Кейли» отодвинул кресло и встал. — Что же, посол, как всегда, было очень приятно увидеть вас. Однако, боюсь, мне пора идти. Есть ещё несколько мест, где мне нужно оставить сообщение для Лорда-Протектора на случай, если он там окажется. И я боюсь, что это довольно срочно. Нам действительно нужно его решение по этим вопросам не позднее завтрашнего рассвета.

— Я понимаю. — Драгонер встал, провожая гостя до дверей. — Я надеюсь, что вы найдёте его вовремя, ну а если мне случится увидеть его, я обязательно передам ваше сообщение.

— В таком случае, посол, желаю вам хорошего дня, — сказал сиддармаркец. Он слегка склонил голову в вежливом поклоне, затем шагнул в дверь, и она закрылась за ним.

Драгонер несколько напряжённых секунд пялился на закрытую дверь, после чего встряхнулся. Он знал — или, по крайней мере, был достаточно уверен, что знает — почему Лорд-Протектор Грейгор позаботился о том, чтобы он получил предупреждение «Кейли», не смотря на вполне реальный риск, которому подвергались он и его кузен. И, как у черисийского посла, у Драгонера не было никаких сомнений в том, что он должен сделать с этим предупреждением. Но даже когда он думал об этом, сын Церкви внутри него противился мысли о намеренном саботаже прямого приказа Великого Инквизитора, выступавшего от имени Совета Викариев.

«Но он не говорит от имени всего Совета», — почти в отчаянии сказала сам себе Драгонер. — «Он говорит от имени «Группы Четырёх», и только Бог знает, какова их настоящая цель сейчас! Тем не менее, даже если это правда, это волшебным образом не освобождает меня от ответственности чтить выраженную волю и эдикты Матери-Церкви. Но если я так поступлю, если ничего не сделаю, обладая этой информацией, тогда…»

Он склонился вперёд, прижимаясь лбом к прохладному дереву двери, в то время как совесть в нём боролась с долгом, а убеждённость противостояла невольному осознанию. Наконец, он сделал глубокий вдох, выпрямил спину, и открыл дверь. Юный Марис ждал, и Драгонер улыбнулся ему.

— Найди мне несколько посыльных, Жерилд, — сказал он. — Людей, которым ты можешь доверять, и которые будут потом держать рот на замке.

— Да, сэр. А что за послание им придётся нести? — спросил Марис, и улыбка Драгонера превратилась в нечто, очень похожее на искажённую ужасом гримасу.

— Скажем так: любой черисийский корабль, находящийся сейчас в Сиддаре, должен вдруг вспомнить, что у него есть срочные дела где-то ещё. В любом другом месте, если ты понимаешь, о чём я.

Неожиданно для самого Мариса, его глаза распахнулись. Затем, казалось, краска отхлынула от его лица, и он с трудом сглотнул.

— Да, сэр, — сказал он после долгого, напряжённого раздумья. — На самом деле, я думаю, что знаю таких людей, какие нам нужны.

— Это становится удручающе обыденным, — сказал Кайлеб Армак, подкрутив фитиль у прикроватной лампы.

— Я сожалею об этом, — Мерлин коротко и криво улыбнулся. — Боюсь, что становится всё труднее находить подходящие моменты для передачи неприметных сообщений теперь, когда ты король, а не просто кронпринц.

— Или, по крайней мере, пройти так, чтобы никто не заметил, что это ты делаешь, — согласился Кайлеб, зевая. Он спустил ноги с кровати и встал, после чего поморщился. — И я думаю, что после свадьбы будет только хуже, — кисло сказал он.

— Кайлеб…

— Я понимаю! — Кайлеб прервал ответную реплику Мерлина, и уже его гримаса превратилась в кривую улыбку. — Когда я согласился подчиниться решению Братства о том, кому мы можем рассказывать про это, я и не думал, что это решение так быстро развернётся и укусит меня за задницу.

— Никто не хочет усложнить всё больше, чем уже есть сейчас, — начал Мерлин. — И ты знаешь…

— Да, я знаю, что ты и Мейкел, оба думаете, что мы должны пойти и сказать ей. И, честно говоря, мне будет очень трудно найти оправдание, чтобы не сказать ей, когда мы поженимся. Я не могу полностью избавиться от ощущения, что это будет происходить под заголовком одной из тех интересных маленьких государственных тайн, которыми соправители, как ожидается, должны делиться друг с другом, Мерлин.

Мерлин кивнул. На самом деле, он знал, что Кайлеб в действительности понимает, что Мерлин с ним полностью согласен. Это была вещь, о которой Шарлиен нужно было рассказать, даже если бы это выглядело лишь как «Кстати, мы упомянули, что у сейджина есть видения?». К сожалению, наиболее осторожные среди Братьев Святого Жерно тоже были в чём-то правы. Какой бы умной и целеустремлённой ни была Шарлиен — какой бы гибкой она ни казалась, или на самом деле была — у них просто не было достаточно времени, чтобы понять, как она может отреагировать на разрушительные последствия записей Святого Жерно.

Говоря за себя, Мерлин чувствовал уверенность, что она справится гораздо лучше, чем опасались многие другие. Но, отчасти, это было потому, что он провёл два последних года наблюдая за ней с помощью СНАРКов. Он видел, слушал и наблюдал за её способностью хранить секреты государственной важности, и развил в себе живое уважение как к её интеллекту, так и к её интеллектуальной гибкости. Так же, как и её силе духа и способности противостоять разным неожиданностям. Как человек, который когда-то был Нимуэ Албан, он испытывал ещё большее уважение к её способности делать это в королевстве, где правящие королевы никогда раньше не добивались успеха. Братству не хватало именно этой перспективы для прозрения, однако, они были слишком хорошо осведомлены о своей ответственности как хранители тайны Святого Жерно.

Кайлеб знал Шарлиен буквально всего несколько дней. Однако всем было очевидно, что они оба были в восторге от взаимных открытий, которые они совершили, и у Мерлина не было сомнений, что многие из Братства, как следствие, подозревали, что решение Кайлеба было… не совсем полностью беспристрастным. Что касается Кайлеба, он смог напомнить себе о том, что сомнения Братства могли быть вполне обоснованными. Конечно, заставить себя поверить в то, что они были обоснованными, было сложнее.

«С другой стороны, он во многом похож на своего отца», — размышлял Мерлин. — «В том числе и в том, что когда он даёт своё слово, то это что-то значит».

— О, не волнуйся, Мерлин, — сказал Кайлеб чуть хрипло, как будто он читал мысли Мерлина. Он нетерпеливо махнул рукой, затем прошёл от круга света вокруг своей кровати к окну спальни. Несколько секунд он смотрел сквозь прозрачные, слегка колышущиеся занавески на ночь, пропитанную лунным светом, затем повернулся обратно.

— И теперь, когда я-проснулся-по-середине-чёртовой-ночи, что ты пришёл сказать мне в это время?

— Ничего хорошего, — сказал Мерлин. Лицо Кайлеба нахмурилось от его тона, но очень удивлённым, как заметил Мерлин, он не выглядел. — Впрочем, я почему-то подозреваю, что ты и так догадался об этом, — добавил он.

— Скажем так, я не ожидаю, что ты вытащишь меня из постели в такой час, чтобы сказать мне что-то не важное. И в эти дни я могу придумать относительно мало вещей, которые мы можем разумно описать как «важные» и одновременно «приятные».

— К сожалению, — согласился Мерлин. После чего глубоко вздохнул. — Я только что просматривал то, что Сыч получил со СНАРКов, — продолжил он, размышляя о том, какое это было огромное облегчение — больше не беспокоиться об околичностях, когда он рассказывал Кайлебу о чём-то подобном. Молодой король Черис всё ещё шёл к подлинному пониманию того, что подразумевала передовые технологии, но он достаточно продемонстрировал свою гибкость, и то, что он уже понял, только подогревало его аппетит, чтобы понять ещё больше. Это была хорошая новость; плохая новость заключалась в том, что даже с Сычом, который помогал обрабатывать информацию, в мире происходило слишком много событий, чтобы за ними могло уследить какое-то отдельное создание — даже ПИКА — а ситуация становится всё хуже, поскольку события нарастали снежным комом. То, что Мерлин до сих пор не знал, для чего были предназначены те, не идентифицированные, источники энергии под Храмом, а поскольку он не этого знал, то не осмеливался и поместить СНАРКа в совещательных залах «Группы Четырёх», тоже не помогало. Благодаря ему, разведывательные возможности Кайлеба были несравнимо лучше, чем у кого-либо ещё на планете, но они всё ещё не были идеальными, и он слишком поздно узнавал многие вещи. — «Или даже полностью упускаю их», — подумал он, с резким гневом в отношении самого себя, что было, как он знал, несправедливо, так как видения резни и горящих кораблей воспроизводились в его искусственных глазах.

«И слишком много других вещей подобных этим, например».

— Есть несколько вещей, о которых тебе нужно знать, — продолжил он вслух, — но самые важные — из Сиддармарка и Дельфирака.

— Сиддармарка и Дельфирака? — повторил Кайлеб и фыркнул, когда Мерлин кивнул. — Эти двое слишком далеки друг от друга, чтобы нападать на нас, не так ли?

— И да, и нет, к сожалению, — мрачно ответил Мерлин. — И это была не совсем их идея. Видишь ли…

«Это было странно», — подумал граф Сосновой Лощины, когда его снова препроводили в тронный зал Теллесбергского Дворца. Он не верил, что может почувствовать себя более нервным, чем чувствовал во время своего первого визита сюда.

«К несчастью, я ошибался».

Сопровождаемый парой гвардейцев, один из которых был в чёрной с золотом униформе Черис, а другой в серебряно-синей Чизхольмской, он шёл по полированному каменному полу, под бесшумно вращающимися вентиляторами. Как он заметил, это была та же самая зала, что и раньше… за исключением незначительного факта, что приподнятый помост был немного больше и он больше не поддерживал только один трон.

«Неудивительно, что ему нужно было время, чтобы «подумать о своём ответе». — Несмотря на напряжение внутри себя, Сосновая Лощина понял, что трудно не улыбаться, глядя на привлекательную молодую женщину, сидящую на троне, который стоял справа от трона Кайлеба. — «Не могу поверить, что им обоим удалось организовать весь этот брак, так что никто в Изумруде ничего не пронюхал! Всё-таки Нарман был прав насчёт Шарлиен всё это время. И он был прав и насчёт кое-чего другого. Кайлеб достаточно опасен сам по себе, а вместе они превратят Гектора в приманку для кракена, и когда это случится, я лучше буду с одной лодке ними, чем в воде с Гектором».

Граф Серой Гавани стоял между двумя тронами, фактически около плеча каждого из двух монархов, сидящих на них, а архиепископ Мейкел стоял слева от короля. Если не считать первого советника, архиепископа и личных телохранителей, Кайлеб и Шарлиен были одни. Это было интересно. Отсутствие дополнительных советников — и свидетелей — свидетельствовало, помимо всего прочего, о том, что они оба намеревались говорить… откровенно. Было ли это хорошо или плохо для Изумруда, конечно, предстояло выяснить.

Он остановился на надлежащем расстоянии от двух тронов, поклонился обоим сидящим монархам, после чего выпрямился и застыл в почтительном ожидании.

— Ну, милорд, — сказал Кайлеб после нескольких задумчивых мгновений, — я сказал, что мы поговорим снова, я полагаю.

— Действительно, сказали, Ваше Величество. — Сосновая Лощина позволил себе небольшую улыбку. — На тот момент, однако, вы позволили мне предположить, что там будет только один монарх, когда мы это сделаем.

— Как видите, наши шпионы лучше, чем ваши. — Кайлеб улыбнулся в ответ, и его тон был лёгким, почти капризным. Однако Сосновая Лощина заметил, что его глаза не улыбались.

— На самом деле, Ваше Величество, мы уже пришли к выводу, что в свете некоторых других небольших сюрпризов, мы, в последнее время, настрадались. Я думаю, это как-то связано с тем, что случилось с нашим флотом — наряду с другими флотами, — он позволил себе коротко стрельнуть глазам в сторону Шарлиен, — в ходе недавних… неприятностей.

— Интересный выбор слов, — заметил Кайлеб. Он тоже взглянул на королеву, сидящую рядом с ним.

Потом он снова посмотрел на Сосновую Лощину. — Это было действительно «неприятно», милорд. И, в данном случае, для одних это было неприятнее, чем для других. Однако, если бы мы были склонны тратить наше время на переосмысление всех наших взаимных причин вражды, мы бы всё ещё сидели здесь в это время в следующем году. Поэтому, имея в виду причину, по которой ваш князь послал вас сюда, мы с королевой Шарлиен предлагаем двигаться вперёд, а не оглядываться назад. Однако никто из нас не слеп к прошлому, милорд. На самом деле, мы помним всё, что произошло, и было бы мудро, если бы вы и ваш князь учитывали это. И помнили, что я сказала минуту назад. Наши шпионы очень, очень хороши.

Сосновая Лощина склонил голову в знак молчаливого признания точки зрения Кайлеба. Он или Нарман, скорее всего, никогда не забудут об этом.

 — Возможно, вы заметили, милорд, что я сказал, что мы с королевой Шарлиен предлагаем двигаться вперёд. Позвольте мне уточнить, на тот случай, если контакты, которые, я уверен, вы поддерживали здесь, в Теллесберге, не смогли дать вам полной информации. Когда через несколько дней мы с Её Величеством поженимся, мы заложим фундамент для нового государства — Черисийской Империи. Королева Шарлиен продолжит править Чизхольмом в своём праве, а я продолжу править Черис в своём, но оба эти королевства станут подчиняться Черисийской Империи и войдут в неё. Корона этой империи изначально будет принадлежать мне, но королева Шарлиен будет моим соправителем, а не просто моим консортом. Она станет не просто моей женой, не просто моим старшим советником, а моим регентом и представителем. Любое решение, которое она примет в моё отсутствие, будет имеющим такую же законную силу, как и любое решение, которое мог бы принять я сам. И если я умру раньше её, то корона Империи — и корона «Старого Королевства Черис» — перейдёт сначала к ней, и только после её смерти к нашему старшему сыну. Для вас и для Изумруда, милорд, это будет означать два аспекта. Во-первых, условия, которые будут предложены Вашему князю — это те условия, о которых мы с Её Величеством обоюдно договорились. Это не условия Черис, и это не условия Чизхольма; это наши условия, и они не являются предметом переговоров. Ваш выбор, милорд, принять их или отвергнуть. Этот момент понятен?

— Понятен, Ваше Величество. — Сосновая Лощина сохранил голос ровным, хотя это и было трудно. Было очевидно, что Кайлеб сделал всё возможное, чтобы не вдавить гордость Изумруда в грязь более тщательно, чем он был должен, но факт оставался фактом, что он — и Шарлиен, напомнил сам себе Сосновая Лощина — был тем, кто диктовал условия. С другой стороны, тот факт, что у них была возможность сделать это, не сделало этот опыт более приятным.

— Очень хорошо, — сказал Кайлеб. —  В таком случае, отнеситесь с пониманием ко второму последствию для Изумруда. Независимость вашего князя должна подойти к концу, а Изумруд должен стать частью новой Черисийской Империи. Есть два способа, с помощью которых это может быть достигнуто, и, если быть абсолютно честным, то самым привлекательным для меня лично, по многим причинам, могло бы стать низложение князя Нармана и официальная аннексия Изумруда в качестве части Королевства Черис. Как вы и я оба знаем, у меня достаточно личных причин не чувствовать, скажем так, особой нежности к вашему князю, и я полагаю, что с моей стороны вполне гуманно желать объяснить ему это достаточно ясно. Однако, после дальнейшего рассмотрения и всестороннего обсуждения этого вопроса с королевой Шарлиен, мы решили выбрать второй подход. Вместо того, чтобы присоединить ваше княжество к территории Королевства Черис, что мы имеем полное право сделать, обеспечив наше требование силой оружия, мы предлагаем присоединить княжество Изумруд к королевству Черис, как полноценное образование.

Сосновая Лощина внутренне насторожил уши. Он чувствовал, что его плечи напряглись, но сумел сдержать любые намёки на эмоции в выражении своего лица.

— Предполагая, что князь Нарман готов принять суверенитет Черисийский Империи и её правителя, и выразить согласие к  любым необходимым внутригосударственным изменениям, которые правитель может потребовать от него, принимая, что императорская корона имеет право давать любые указания, которые она, в своём собственном благоразумии, сочтёт наиболее подходящими, ему будет разрешено сохранить корону Княжества Изумруд и стать вторым по рангу аристократом Империи. Только бесспорный наследник императорской короны будет иметь более высокое положение, чем он.

На этот раз Сосновая Лощина не смог удержаться и скрыть удивление — и огромное облегчение — от окружающих. Кайлеб заметил это и тонко улыбнулся.

— Было бы хорошо, милорд, если бы вы и князь Нарман избавились от любых иллюзий, подразумевающих, что в Изумруде для него дела продолжат идти «как обычно». Император — или императрица — Черис будет хозяином — или хозяйкой — Империи. Ваш князь сохранит свой трон только по воле императора. Было бы неплохо для него твёрдо это запомнить, потому что я уверяю вас, мы с королевой Шарлиен, безусловно, это запомним.

Сосновая Лощина молча кивнул, и улыбка Кайлеба стала немного теплее.

— Ни королева, ни я не слепы к реалиям человеческой природы, или к том факту, что с точки зрения вашего князя, его причины для вражды с Черис были столь же обоснованными и столь же реальными, как причины вражды Черис с ним. Принимая это во внимание, и дабы не полагаться лишь на силу меча для обеспечения его послушания нашим решениям, мы предпочли бы найти другие средства для стимулирования и поддержания его послушания и сотрудничества. Откровенно говоря, милорд, мы считаем, что существует много областей, в которых князь Нарман мог бы иметь огромное значение для Черисийской Империи, точно так же, как мы признаем, что существует много возможностей, чтобы он мог испытать искушение создавать вместо этого проблемы. И поэтому, чтобы продемонстрировать нашу искренность, когда мы заявляем, что князь Нарман будет вторым по значимости аристократом Империи, одним из условий любого договора между нами будет помолвка его старшей дочери с кронпринцем Черис Жаном.

Глаза Сосновой Лощины распахнулись. Такая возможность никогда не приходила в голову ему или Нарману. Он знал, что выражение его лица выдавало слишком много, но Кайлеб — и Шарлиен, как он заметил — только улыбнулись.

— У королевы нет братьев и сестёр, — продолжил Кайлеб через мгновенье. — Очевидно, что нет у неё и ребёнка, рождённого ею. Таким образом, Жан будет нашим общим наследником до тех пор, пока мы не произведём на свет наших собственных детей. И, одинаково очевидно, что Жан и Жанейт будут стоять очень близко к престолонаследию даже после того, как мы породим своих собственных детей. В качестве поручительства с нашей стороны, что мы будем поддерживать и защищать принца Нармана, как и любого другого вассала Короны, до тех пор, пока он будет помнить о своих собственных обязательствах перед Короной, мы предлагаем объединить его семью с нашей семьёй. Мы понимаем, что существует разница в возрасте в несколько лет между Жаном и принцессой Марией, но эта разница меньше, чем во многих браках, заключаемых для гораздо менее весомых целей. И, если честно, мы верим, что принцесса Мария вполне подойдёт для того, чтобы стать императрицей-консортом Черис, если вдруг мы с королевой умрём, не родив собственных наследников.

— Ваше Величество — Ваши Величества — это гораздо щедрее, чем мой князь или я осмелился подумать, — сказал Сосновая Лощина, и, возможно, впервые в его жизни в качестве посланника или советника Короны, в его ответе не было даже следа дипломатических преувеличений. — Честно говоря, мой князь опасался — и был готов встретиться лицом к лицу — что вы потребуете его тюремного заключения или даже казни. Конечно, он никогда не рассматривал возможность, что вы можете предложить объединить его дом с вашим — с вашим обоими домами — взамен.

— Я буду откровенной, милорд, — сказала Шарлиен, в первый раз вступая в разговор. — Условия договора, которые только что описал вам король Кайлеб, исходят почти полностью из его предложений, а не из моих. Как и вы, я была ошеломлена щедростью его предложений. Если бы я была на его месте, я думаю, мне было бы гораздо труднее отреагировать таким образом после столь длительного и интенсивного периода враждебности. Тем не менее, по зрелому размышлению, я думаю, что в этом случае он проявил не меньше мудрости, чем великодушия. Хотя я никогда не зашла бы так далеко, чтобы сказать, что я верю, что совесть принца Нармана чиста, как свежевыпавший снег, я скажу, как кто-то, кто был вынужден, против своей воли, поддержать злейшего врага своего королевства в совершенно необоснованной войне против невинного друга, что я прекрасно понимаю, что не всё, что произошло между Изумрудом и Черис было делом рук князя Нармана. В этом смысле, по крайней мере, все мы стали жертвами «Группы Четырёх» и разложения, которое так запятнало и испортило Церковь. Как сказал мне Кайлеб, когда мы обсуждали этот вопрос, нам давно пора обратить внимание на проблемы — и на великого врага — которые являются общими для нас. Писание учит, что примирение — это одна из благочестивых добродетелей. Очень хорошо. Давайте примиримся с принцем Нарманом и Изумрудом, а затем пойдём вперёд вместе, чтобы противостоять великой борьбе нашей жизни.

— Ваше Величество, — с глубоким поклоном сказал Сосновая Лощина, — я вижу, что сообщения о вашей мудрости, которые наши, по общему признанию, неполноценные изумрудские шпионы, — он позволил себе сухую улыбку, — смогли доставить к нам в Эрейстор, не смогли отдать вам должного. Как полномочный представитель моего князя, я принимаю от его имени ваши самые великодушные условия. Так же, как я не боюсь, что он почувствует какое-то искушение аннулировать моё согласие.

— При условии, что вы оба понимаете это, милорд, — снова вступил в разговор Кайлеб. Сосновая Лощина посмотрел на него, и увидел жёсткость в королевских глазах. — Во-первых, второго шанса не будет. Пока князь Нарман сохраняет верность нам, мы будем сохранять верность ему. Но если он окажется не заслуживающим доверия, в следующий раз не будет ни щедрости, ни милосердия.

— Я понимаю, Ваше Величество, — тихо сказал Сосновая Лощина.

— Тогда не менее ясно поймите второй момент, милорд. Условиями этого договора, этим браком мы положим конец вражде между Домом Армак и Домом Бейтц. Но поступая так, ваш князь — как мы с королевой Шарлиен — объявит свою личную войну — войну наших домов, а не просто войну наших государств — против «Группы Четырёх», Совета Викариев и самого Великого Викария. Обратного пути здесь не будет, граф Сосновой Лощины. Это решение, эта декларация — навсегда. Единственный возможный исход — победа или полное уничтожение, и я советую вам и вашему князю долго и усердно подумать о характере смерти, которой Великий Инквизитор подверг Эрайка Динниса. Это судьба, которая ждёт любого из врагов Храма, которые попадут в его власть.

— Это я тоже это понимаю, Ваше Величество, — сказал Сосновая Лощина ещё тише, спокойно встречая взгляд Кайлеба. — На самом деле, сам князь Нарман сказал мне почти то же самое. Я не буду притворяться, что был счастлив услышать это, или что мысль о том, чтобы поднять свою собственную руку, а тем более мой меч, против Матери-Церкви, не наполнила меня с тревогой. Я сын Матери-Церкви, и всё, чего я когда-либо хотел — это быть верным ей. Но как может любой человек совести быть верным тому, кто, как сказал мой князь, «свистнул нашему княжеству, словно нанятому разбойнику и приказал нам перерезать горло невинному человеку»?

— Правильный вопрос, милорд, — мягко сказала Шарлиен. — Как не прискорбно, есть те, кто будет настаивать на том, что послушание Божьей Церкви, требует от них согласия даже на такие действия, как это, когда им приказывают делать это люди, носящие оранжевый.

— Я был таким человеком, Ваше Величество, — признался Сосновая Лощина. — И в каком-то маленьком уголке моей души, я бы хотел, чтобы это так и было. Моему сердцу не хватает этой уверенности. Но, как мучительно ясно дало понять письмо архиепископа Мейкела, действительно существует разницу между самим Богом и Архангелами, с одной стороны, и смертными, развращёнными людьми, которые утверждают, что говорят от имени Бога, с другой. То, что мы должны Богу, мы не должны тем, кто извращает всё, чем Он является, чтобы служить своим собственным целям.

— Если мнение принца Нармана действительно совпадает с вашим, милорд, — сказал Кайлеб, — то мы с королевой Шарлиен будем тепло приветствовать его. Так же, как, — он вдруг улыбнулся, — я уверен, что «Группа Четырёх» будет «тепло» приветствовать всех нас, хотя, возможно, в несколько иной манере, если у них когда-либо появится такая возможность! 

Тропический солнечный свет проникал сквозь верхние витражные окна Теллесбергского собора, изливаясь на богато украшенные скульптуры и возвышающуюся мозаику архангелов Лангхорна и Бе́дард, высоко возвышающуюся над прихожанами. Органная музыка наполняла огромный собор практически непрерывно с самого рассвета, и великолепно обученные хоры певчих, собранные со всего королевства Черис, чередовались, вознося свои голоса в гимнах хвалы, молитвы и благословения. Стены были отделаны белыми цветками горного шиповника, который был традиционным свадебным цветком в Черис, а ещё больше великолепных цветов были сложены и насыпаны внутри и вокруг алтаря.

Большинство цветков горного шиповника вырастали разных оттенков глубокого и красного цвета, но воронкообразные цветки белого шиповника имели отличительной чертой горлышки глубокого, почти кобальтово-голубого цвета, постепенно переходившего в чистейший белый, окаймлённый насыщенно-жёлтым, «колокол» раструба. Согласно черисийской свадебной традиции семья и доброжелатели приносили с собой веточки шиповника, и забитый людьми собор был заполнен букетами цветов, чей сладко пахнущий запах перебивал даже ладан.

Король Кайлеб и королева Шарлиен присутствовали на частной предрассветной мессе, перед тем как собор был открыт для публики. Теперь, шесть часов спустя, огромное строение было переполнено, и напряжённая аура предвкушения витала в воздухе, подобно дыму. Ожидающие прихожане являли собой море блестящих тканей, драгоценных камней и украшений, но в эту богато текстурированную основу были вплетены более простые пряди. По давней традиции, треть мест в соборе предназначалась для простолюдинов, занимавших их в порядке их прихода, всякий раз, когда были свадьба, крещение или похороны члена королевской семьи. Большинство «простолюдинов», воспользовавшихся этой традицией, сами были, по крайней мере, умеренно богаты, но всегда находились и те, кто не был, и сегодня, те, кто имел более скромный статус, казалось, были преобладающим большинством.

«Ну, конечно же, были», — подумал Мерлин Атравес, пока терпеливо дожидался короля Кайлеба и его невесту, и наблюдал, как визуальные образы накладываются на его поле зрения. Датчики, которые он и Сыч так плотно разместили по всему собору после неудавшейся попытки убийства, заполняли дисплей информацией, предоставляя ему панорамный вид на весь собор, которым он мог манипулировать и изучать по своему усмотрению.

«Народ этого королевства искренне любит Кайлеба и его семью», — продолжил он размышлять, — «и Шарлиен взяла их штурмом. Она молода, экзотически чужеземна, красива (или, по крайней мере, близка к этому!), и проделала тысячи миль чтобы выйти замуж за их короля, даже если это означает противостояние Церкви и самому Великому Викарию рядом с ним… и ними. Барды, газеты и публичные уличные плакаты превратили её во что-то, стоящее в одном шаге от иконы, и в её случае это даже не было преувеличением. На этот раз даже беднейшие люди в Теллесберге хотят быть там, хотят видеть, как она выходит замуж за Кайлеба».

Он в последний раз тщательно осмотрел внутренности собора, а затем мысленно кивнул головой в знак одобрения.

Остальные члены Королевской Гвардии находились именно там, где они должны были находиться, снайперы морской пехоты, которых Кайлеб разместил в соборе на постоянной основе находились на позициях, и все планы, и меры безопасности, разработанные им и полковником Рейпволком, казалось, работали хорошо. Его огорчило, что им пришлось приложить такие значительные дополнительные усилия, чтобы гарантировать безопасность Кайлеба, но попытка убийства Стейнейра и пожар, опустошивший первоначальное здание Королевского Колледжа, не оставили им выбора. А должность Мерлина как командира подразделения личной охраны Кайлеба сделало его, по сути, вторым в цепочке командования всей Королевской Гвардии, несмотря на его относительно низкое официальное звание.

«Однако, как бы сильно не любило Кайлеба большинство народа, есть сегодня и те, кто не любит его», — невесело подумал Мерлин. — «И я был бы намного счастливее, если бы думал, что «Храмовые Лоялисты» не были подготовлены. Или, по крайней мере, если бы я знал достаточно о том, кто они и где они занимаются подготовкой, чтобы следить за ними. Эта попытка убийства Стейнейра была достаточно скверной, и она была на волосок от успеха… во многом потому, что я не знал (и не знаю) о них достаточно, и люди любят их, чтобы заметить это раньше времени».

На самом деле, он бы предпочёл не шпионить ни за одним из подданных Кайлеба, по многим причинам, включая тот факт, что это ощущалось как надругательство, особенно когда не было абсолютно никого, кто мог бы что-нибудь с этим сделать, даже если бы они поняли, что что-то происходит. Следить за такими политическими фигурами, как Нарман или Гектор, было одним делом; играть роль Любопытного Тома[27] на рядовых гражданах было чем-то другим, и тот факт, что он не видел альтернативы, не делал его сколько-нибудь счастливее. На самом деле, это сделало его более несчастным. «Необходимость» была ядовито соблазнительным аргументом, каким бы это ни было по-настоящему неоспоримым ввиду обстоятельств, и Мерлин не хотел вырабатывать в себе привычку оправдывать злоупотребление своими возможностями.

«Высказывание насчёт того, что «власть развращает»[28] беспокоит меня», — признался он сам себе. — «А «Группа Четырёх» это доказательство того, что это действительно так, а ведь, в некотором роде, моя «власть» даже больше, чем у них. Или, по крайней мере, может такой быть. Достаточно плохо, зная, что я во всех отношениях потенциально бессмертен, не давать себе никаких простых разумных объяснений в отношении обращения с людьми, которые не являются бессмертными, как будто я каким-то образом «естественно превосхожу» их. Я не хочу продавать свою душу по частям таким образом… если, конечно, предположить, что Мейкел прав насчёт того, что она у меня всё ещё есть».

«Интересно, а может ли…»

Его самокопание было внезапно прервано, так как открылась дверь, и через неё прошли Кайлеб и Шарлиен.

Кайлеб был великолепен в белых бриджах и традиционной черисийской куртке из коньячно-янтарного хлопкового шёлка, с ярко-зелёной отделкой по краям, и расшитой чёрно-золотыми кракенами его Дома. Рубины и сапфиры официальной Государственной Короны блестели на его тёмных волосах, как вспышки красного и синего огня; на плечи ему был наброшен малиновый плащ его полных придворных регалий, отороченный снежно-белым мехом из зимней шкуры горной хлещущей ящерицы; а катана, которую дал ему Мерлин, висела у него на боку в недавно изготовленных чёрных ножнах, с застёжками из серебра и отделанных огранёнными драгоценными камнями.

На предрассветной мессе Шарлиен присутствовала в одном из роскошных, индивидуально пошитых платьев, привезённых ею из Чизхольма, но для этой церемонии она надела черисийское свадебное платье. Решение было за ней — Кайлеб фактически был за то, чтобы её одеяние было в чизхольмском стиле, как символ объединения двух их королевств — но как только она заявила о своём желании, белошвейки Теллесберга сошлись практически в смертельной схватке, чтобы узнать, кому будет разрешено придумать фасон и вручную изготовить платье королевы. Конкуренция была не просто интенсивной, но и характеризовалась скрупулёзно вежливым и чрезвычайно ядовитым обменом мнениями. Мерлин был немного удивлён, когда всё это было улажено без реального кровопролития, и предположил, что будет несколько межпоколенческих столкновений между конкурирующими модистками и их потомками до пятого или шестого поколения.

Несмотря на это, он — и Кайлеб — был вынужден признать, что выбор королевы был вдохновляющим. Известие, что она настояла на том, чтобы надеть черисийское платье на свадьбу, просочилось наружу, и это быстро стало ещё одним фактором в том, как её будущие черисийские подданные приняли её в своё коллективное сердце.

«Мало того», — подумал Мерлин, впитывая её внешность одновременно глазами мужчины, которым он стал, и женщины, которой была когда-то Нимуэ Албан, — «черисийская мода идеально ей подошла». — Её волосы были уложены в искусно струящуюся причёску, которая выглядела простой и незамысловатой, несмотря на то, что Сейре Халмин, Мейре Люкис, и двум помощницам потребовалось буквально несколько часов, чтобы уложить её на место. Её платье воспроизводило расцветку белого горного шиповника, и состояло из длинной кобальтово-синей юбки клиньями, которая кружилась и танцевала вокруг её стройных ног, когда она двигалась, и лифа почти кипенно-белого цвета, украшенного мелкими брызгами черисийских жемчужин и нежной пеной из алмазов. Лиф, как и клинья юбки, был окаймлён золотой нитью, а плащ на плечах был отделан таким же белым мехом, что и у Кайлеба, но в то же время сочетался с насыщенным тёмно-синем цветом юбки платья. То, что национальными цветами Чизхольма — и Дома Тейт — были королевский синий и серебряный, было счастливым совпадением, которое она превратила в преднамеренный символизм, который ни от кого не ускользнул. Её вышитые туфли-лодочки с зеркальной точность повторяли синий и белый цвета её свадебного платья и разбрасывали блики солнечного света от драгоценных камней и серебряной канители всякий раз, когда движение юбки позволяло им оказаться в поле зрения, а каблуки были достаточно высокими, чтобы макушка её головы доходила ровно до плеча Кайлеба.

«Я не могу представить, чтобы кто-нибудь больше неё походил на королеву», — подумал Мерлин, пока на протяжении всего коридора шуршала ткань, так как ожидавшие придворные склонялись в глубоких поклонах и реверансах. — «И у неё определенно есть фигура, чтобы носить этот подогнанный лиф и юбку идеально!»

В отличие от придворных, Мерлин и сержант Сихемпер, как два человека, напрямую ответственных за сохранность жизней невесты и жениха, ни поклонились, ни сделали реверанса, и Мерлин обнаружил, что его губы пытаются дёрнуться в улыбке.

Каждый из Чизхольмских Королевских Гвардейцев, что сопровождали Шарлиен в Теллесберг, был преданным своему делу профессионалом, полностью посвятившим себя служению своей королеве. Они приложили обдуманные и добросовестные усилия, чтобы вписаться в существующую структуру и процедуры Черисийской Королевской Гвардии, и капитан Гейрат, их командир, был молодым, умным и трудолюбивым. Он установил прекрасные рабочие отношения с полковником Рейпволком, командиром Черисийской Гвардии, и с Мерлином, но так как Мерлин был личным оруженосцем Кайлеба, и одновременно командиром подразделения личной охраны короля, а Сихемпер был личным оруженосцем Шарлиен, то Гейрат оставил подробности, связанные с повседневным управлением подразделением её охраны, в мозолистых, компетентных руках Сихемпера.

Мерлин был рад этому. Эдвирд Сихемпер начал ему нравиться и вызывать уважение, а преданность чизхольмского гвардейца Шарлиен была абсолютной. Мало того, тот факт, что он был её оруженосцем буквально с самого детства, так же означал, что он был единственным членом её команды, который мог усадить её и читать лекции в проверенной, изысканно вежливой поучающей манере, когда это было необходимо. К сожалению, Сихемпер был не настолько невозмутимым и безучастным, как он любил притворяться. На самом деле, его отношение к Шарлиен часто напоминало Мерлину безответно любящего, но рассерженного родителя, особенно когда она настаивала на том, чтобы сделать что-нибудь глупое, как, например, спуститься по корабельным сходням в совершенно чужое королевство, не взяв с собой при этом ни единого телохранителя.

По крайней мере, несколько членов Черисийской Королевской Гвардии думали, что Сихемпер культивирует суетливую паранойю. В конце концов, для Кайлеба вряд ли имело бы смысл приглашать Шарлиен в Черис, чтобы жениться на ней, если бы он — или его гвардейцы — собирался позволить, чтобы с ней что-то случилось, и некоторые из них действительно были склонны обижаться на явное отсутствие у него уверенности в их компетентности. Мерлин, с своей стороны, нашёл, что трудно винить его в этом, особенно, когда он задумался о том факте, что Сихемпер не имел собственного доступа к таким вещам, как СНАРКи.

Сейчас же он и Сихемпер коротко глянули друг другу в глаза, кивнули один другому, и начали, дипломатично маневрируя, выводить своих юных подопечных из дворца к ожидающей карете.

«И, конечно же», — сардонически подумал Мерлин, — «к остальной части подразделения охраны».

Короткое путешествие от дворца к собору они совершили без происшествий, что возможно могло хоть чуть-чуть быть заслугой ста пятидесяти отборных Королевских Гвардейцев «почётного караула» вокруг кареты. Однако эти гвардейцы не обеспечивали никакой защиты от оглушающих волн приветственных криков, которые, казалось, исходили со всех сторон. Флаги, одновременно в цветах Черис и Чизхольма, безумно хлопали на ветру, зрители высовывались из открытых окон, кричали приветствия и махали руками, а улица перед каретой, запряжённой превосходно подобранной четвёркой лошадей, была завалена лепестками цветов, и ещё больше лепестков падали сверху, как снег всех оттенков радуги. Учитывая дикий пыл толп людей, выстроившихся по всему маршруту от дворца до собора, меры безопасности Мерлина и Сихемпера казались довольно излишними. Хотя Мерлин не сомневался, что где-то в этом бурлящем хаосе ликующей, свистящей, кричащей людской массы должно быть немало людей, которые были возмущены и разъярены идеей этого брака и тем, что он представляет, никто из них не был достаточно глуп — или достаточно самоубийственен — чтобы о них стало известно в день свадьбы Кайлеба.

Ни он, ни Сихемпер, не собирались уменьшать количество охраны.

В соборе, король и королева были быстро и эффективно препровождены на свои места в королевской ложе. Кронпринц Жан и принцесса Жанейт уже были там, ожидая их, так же, как и герцог Даркос, в небесно-голубой форменной куртке и тёмно-синих штанах гардемарина Королевского Флота, всё-таки успевший вернуться в Теллесберг ко времени свадьбы.

Однако в этот день в королевской ложе было ещё трое человек, и Адора Диннис и её сыновья встали, когда в неё вошли Кайлеб и Шарлиен. Вдова архиепископа Эрайка была одета богаче, хотя и всё ещё достаточно мрачно, чем в ночь своего прибытия в Теллесберг, а её сыновья выглядели менее напуганными. Тем не менее, во взглядах мальчиков залегли тени… оставленные там подтверждением их матери о том, как умер их отец. И они не были единственными, кто услышал эту душераздирающую историю. По просьбе самой Адоры, Мейкел Стейнейр предоставил в её распоряжение сам собор, и, когда она описывала мучительную казнь её мужа не просто своим сыновьям, но всему королевству Черис, он был переполнен до отказа.

Эрайк Диннис не испытывал всеобъемлющей привязанности к черисийцам, но когда они узнали, как он умер — и какими были его последние слова — многие из самых резких его критиков обнаружили себя вторящими словам молитвы нового архиепископа за душу Динниса. А некоторые члены черисийского духовенства, чья поддержка новому архиепископу и новорождённой «Церкви Черис» была в лучшем случае прохладной, после зверской расправы, совершенной над их старым архиепископом, поняли, что переосмысливают свои позиции.

Но в этот день атмосфера в Теллесбергском Соборе была совершенно иной. Когда Кайлеб и Шарлиен показались у барьера королевской ложи, поток приветственных криков перекрыл глубокий голос органа и хор. Казалось, что мощное строение дрожит на своём фундаменте, и шум и крики удвоились, когда король и королева подняли руки в знак благодарности за громовое приветствие.

Потребовалось немало времени, чтобы возгласы утихли. Затем, наконец, когда переполненные скамьи вновь успокоились, орган начал играть набирающую обороты прелюдию, музыка для которая была написана специально для этой свадьбы.

Двери собора широко распахнулись, и архиепископ Мейкел Стейнейр и группа епископов Черисийской Церкви вошли в музыкальную бурю.

Если Стейнейра хоть чуть-чуть тревожили воспоминания о том, что почти случилось с ним в этом соборе, то ни выражение его лица, ни язык тела не выдали ни намёка на это. Его золочёная митра сверкала в отфильтрованном витражами солнечном свете, а рубины светились как маленькие красные полноправные солнца. Богато расшитые и украшенные облачения его высокого поста (соответственно модифицированные Сычом, хотя никто об этом и не знал) сверкали собственными нитями из золота и серебра, жемчугом и драгоценными камнями. Облачения остальных епископов были почти так же богато вышиты и украшены, как и его одежды, но как епископы, посещающие чужой собор, они надели свои традиционные священнические шапочки, а не митры. Однако была огромная разница между их обычными шапками и украшенными драгоценными камнями и великолепно вышитыми шапочками, которые они одели сегодня.

Великолепные голоса хора усилились, когда священнослужители проследовали к центральному нефу собора вслед за скипетроносцами, свеченосцами и кадильщиками. Несмотря на то, что Мерлин до глубины души ненавидел «религию», навязанную Лангхорном и Бе́дард жителям Сэйфхолда, даже он был вынужден признать всю красоту и величие её церемонии и литургии, когда смотрел на Стейнейра, прикасавшегося к головам детей в кратком благословении, когда проходил мимо.

«И то, что все эти люди действительно верят в то, чему их учили, является частью этого», — подумал он. — «В вере есть сила, даже когда эта вера используется и злоупотребляется, и я не могу поверить, что Бог не слушает этих людей, как бы им не лгали. Вся эта вера, всё это доверие… определённо, Он должен признать их силу, их страсть. Как Он может осуждать кого-либо за то, что он поклонялся Ему единственным способом, которым их когда-либо учили?»

Процессия епископов распалась, когда прелаты заняли свои места, а Стейнейр повернулся лицом ко всему многолюдному собору с подножия ступеней, ведущих к его архиепископскому трону. Он стоял там, пока музыка окончательно не смолкла в наступившем безмолвии. Тем не менее, он ничего не сказал, лишь улыбался, пока это безмолвие не разрослось до совершенного и очищенного спокойствия. Было так тихо, что казалось никто во всём этом огромном соборе не смел даже дышать, и только тогда он заговорил в ожидающую тишину.

— Дети мои, — сказал он затем, — сегодня великий и радостный день. Когда монарх женится, это всегда источник радости для людей хорошо управляемого королевства. Не только этот брак становится обещанием и гарантом будущего в престолонаследии королевства, но и любой правитель — будь то король или королева — который находит супруга для его или её сердца, чтобы он или она могли стоять рядом, объединившись против всего, что может послать им мир, становится более сильным и лучшим монархом. Король Хааральд, да улыбнутся ему Бог и Архангелы, нашёл именно такую невесту в королеве Жанейт, и теперь я могу сказать, что, насколько мне известно, король Кайлеб нашёл такую же невесту в королеве Шарлиен. Государственные браки крайне редко бывают браками по любви, дети мои. Никогда не сомневайтесь, что этот брак и то, и другое.

Он улыбнулся в сторону королевской ложи, где сидели бок о бок Кайлеб и Шарлиен, и Кайлеб потянулся — как был уверен Мерлин, почти бессознательно — к Шарлиен, чтобы взять её за руку.

— Однако этот брак — это нечто большее, чем просто союз молодого мужчины и молодой женщины, — продолжил Стейнейр. — Это даже больше, чем обычный династический брак, который обеспечивает наследование титула или короны. В этом браке мы видим союз не только мужа и жены, но Черис и Чизхольма, двух государств, которые станут единым целым. Приверженности и непримиримой решимости двух народов отстаивать истину и защищать то, что все люди, не ослеплённые алчностью, жадностью, личными амбициями, нетерпимостью или фанатизмом, считают стоящим того, чтобы умереть, но сохранить. И поэтому мы должны быть весьма благодарны за этот день, за многое, за что мы должны прочесть молитву Богу. Впереди нас ждут дни тьмы, дети мои, ведь борьба, которой мы решили отдать наши сердца, наш разум и наши руки не будет лёгкой, и не будет быстрой победы в этой битве. Но когда наступят эти дни тьмы, когда уныние навалится на вас отовсюду, и вы испытаете соблазн отчаяться, вспомните этот день. Вспомните этого Короля и эту Королеву, которые предстали сегодня перед вами, чтобы посвятить свои клятвы друг другу на виду у вас и у Господа. Помните, что они решили пообещать свою жизнь друг другу… и вам.

Теперь тишина была даже более абсолютной, чем это возможно было представить, и тогда архиепископ ещё раз улыбнулся — широкой и лучезарной улыбкой, заливая отрезвляющую тишину, которую породили произнесённые им слова, огромной волной радости и предвкушения, так как он воздел обе руки, а Кайлеб и Шарлиен поднялись. Они спустились по покрытым ковром ступенькам из королевской ложи, между душистыми лепестками шиповника, чтобы встать рука об руку перед ним. Несмотря на всю важность этой свадьбы, все надежды, страхи и обещания, связанные с ней, выбранная ими церемония была очень древней и очень простой. Любые юные жених и невеста, каким бы скромным не было их материальное положение, могли выбрать его, и в этом тоже было послание. Они встретились взглядом с примасом всея Черис, а он посмотрел за их спины, ожидая прилив лиц.

— А теперь, возлюбленные чада мои, — сказал он людям, стоящим за этими лицами, — мы собрались здесь, пред Богом и Архангелами, и перед лицом этого общества, чтобы соединить этого мужчину и эту женщину в священным браке, который является почётным наследием, учреждённым Богом и Архангелами, означающим для нас мистический союз между Богом и Его Церковью; который является святым наследием, которое архангел Лангхорн украшал и облагораживал своим присутствием в своё время здесь, на Сэйфхолде, и поощрялся Архангелом Бе́дард быть благородным среди людей, и поэтому ни в коем случае нельзя вступать в него необдуманно или беспечно, но благоговейно, благоразумно, осторожно, рассудительно и в страхе Божьем. В это святое наследие эти двое присутствующих пришли сегодня, чтобы соединиться. Если кто-нибудь может назвать достаточное основание, по которому они не могут законно быть соединены вместе, пусть он говорит сейчас, или молчит вовеки. 

— Ваши Величества, князь Нарман и княгиня Оливия.

Нарман Бейтц прошёл мимо кланяющегося камергера с выработанной всей жизнью самоуверенностью. По выражению его лица никто не смог бы предположить, что этот пухлый маленький князь шёл не в свою тронную залу. Его жена, бывшая одного роста с ним, и гораздо более стройная, и обладавшая таким же как у него пожизненным опытом аристократки и княгини-консорта, всё-таки не смогла соперничать с его обманчивым спокойствием. Никто не мог сказать, что она явно нервничает, но в то же время никто не мог сомневаться, что она предпочла бы быть где-нибудь в другом месте.

Они пересекли тот же полированный каменный пол, что до них пересёк граф Сосновой Лощины, и, когда они остановились перед той же самой парой тронов, Нарман подумал, как изменился с тех пор тронный зал — или, по крайней мере, его обитатели. На голове у Кайлеба была Черисийская Государственная Корона, которая не так давно также стала имперской Государственной Короной, в то время как на Шарлиен была корона немного меньшего размера, но без рубинов Государственной Короны. Несмотря на короны, ни один из них, по крайней мере, не был при полных дворцовых регалиях, за что Нарман был глубоко — пусть и про себя — благодарен. Оливия выглядела величественно и красиво в полных регалиях; Нарман выглядел как круглый, нечёткий мяч, который каким-то образом приобрёл голову и ноги.

Пухлые маленькие ножки.

«Я полагаю, это хорошо, что я решил сделать это, прежде чем я действительно увидел Кайлеба во плоти, так сказать, в первый раз», — подумал изумрудский князь с оттенком легкомысленности. — «Если бы у меня было время посмотреть собственными глазами, какой он высокий, широкоплечий и отвратительно красивый, и выработать должное состояние лютой ревности, возможно, в конце концов, я не смог бы этого сделать. Перспектива отрубания головы гораздо меньше раздражает, чем признание, что человек, которому ты собираешься сдаться, выглядит гораздо больше похожим на короля, чем выглядишь ты».

Эта мысль привела его к подножию ожидающих тронов, и он низко поклонился, пока Оливия присела в реверансе.

— Ваши Величества, — пробормотал он.

— Вообще-то, князь Нарман, — суховато сказал Кайлеб, — мы приняли решение немного пересмотреть протокол. Поскольку моя жена и я, —  Нарман задался вопросом, слышал ли сам Кайлеб глубокое и гордое удовлетворение тем, как он сделал акцент на слове «жена», — оба являемся правящими главами государств в своём праве, и поскольку всегда существует возможность путаницы, было решено, что хотя обращение к каждому из нас в отдельности как к «Величеству» в отсутствие другого является верным и правильным, правильный протокол теперь таков, что в Черис, когда мы одновременно присутствуем в одном месте, правильно обращаться ко мне «Ваше Величество», а к ней следует обращается «Ваша Светлость». В Чизхольме, где мы также будем проводить около полугода, к ней будут обращаться «Ваше Величество», а ко мне — «Ваша Светлость».

— Ах, я понимаю, Ваше Величество. — Нарман почувствовал, что его губы пытаются сложиться во что-то, что как он подозревал, было бы улыбкой, если бы он позволил ей проявить себя. — Я могу легко понять, где это может создать замешательство. Нечего и говорить, я вполне уверен, что, когда новость о вашем браке — не говоря уже о вашей коронации как Императора — достигнет Зиона, реакция будет значительно хуже, чем «замешательство».

— Остаётся только надеяться, — ответил Кайлеб, затем откинулся на спинку трона и склонил голову. — И раз уж мы заговорили о новостях, достигающих Зиона, я уверен, что они будут в равной степени обеспокоены новостями о вашем прибытии сюда, и причинами вашего визита. Могу ли я предположить, что ваши приготовления с коммодором Зестро и герцогом Соломоном адекватно… защитили ваш тыл, скажем так, от епископа-исполнителя Уиллиса и его реакции на ваше решение?

Нарману удалось не моргнуть и не дать своей челюсти отвиснуть от слабого изумления. Ведь, как он напомнил себе мгновением позже, замечание Кайлеба не обязательно означало, что он обладал какими-либо особыми знаниями о его недавней деятельности. У него уже было достаточно доказательств того, что Армаки были потрясающе умной и компетентной династией. Не потребовался никто, столь же сообразительный, как Кайлеб, чтобы долго рассуждать о том, что должен сделать Нарман, чтобы защитить себя от реакции Церкви. А разобравшись в том, что он сделал, можно было всего лишь за один простой и короткий шаг прийти к заключению, кого он выбрал для этой работы.

«Тем не менее, это впечатляющий разговорный гамбит», — признался он самому себе.

— Я думаю, что добрый епископ-исполнитель в настоящее время гостит в Эрейсторском Дворце, Ваше Величество, — сказал он спокойно. — Я уверен, что мой персонал обеспечивает все его потребности, и он вполне может оставаться нашим гостем до тех пор, пока мы не сможем разрешить любое… отсутствие взаимопонимания.

— Возможно, мы могли бы послать епископа Жералда, чтобы помочь ему найти путь к истине, — предложила Шарлиен.

Нарман вежливо посмотрел на неё, и она пожала плечами. — Епископ Жеральд предоставил свои услуги в распоряжение архиепископа Мейкела после убийства архиепископа Эрайка руками Инквизиции. Возможно, его собственный опыт, полученный в ситуации, аналогичной той, в которой оказался епископ-исполнитель Уиллис, позволит ему привести епископа-исполнителя к более точному пониманию того, что на самом деле означает раскол между Церковью Черис и Церковью Зиона.

— Возможно, он действительно сможет оказать благотворное влияние, Ваша Светлость. —  Нарман снова поклонился ей. —  Во всяком случае, я не вижу способа, как это может причинить вред.

— Тогда, если архиепископ пожелает отправить его в Эрейстор, мы обязательно это сделаем, — сказал Кайлеб. — Тем временем, однако, есть определенные формальности, которые нужно выполнить.

— Действительно есть, Ваше Величество, — признал Нарман.

— В таком случае, я считаю, что есть только один предварительный вопрос, который нужно задать и на который нужно получить ответ перед глазами нашего суда и наших советников, а также глазами Бога. И вопрос этот в том, понимаете ли вы, полностью принимаете, и подписываетесь без оговорок под условиями, предварительно принятыми с вашей стороны графом Сосновой Лощины?

— Да, Ваше Величество. — Нарман снова, более глубоко, поклонился. — И поскольку, как вы говорите, в настоящее время мы находимся перед глазами вашего суда и ваших советников, я также прошу позволения сказать следующее. Условия, которые Вы и Её Светлость сочли уместными предложить моим подданным, моему Дому и мне как личности, гораздо более щедрые, чем я когда-либо ожидал или мог обоснованно попросить. Из-за этой истины и моего осознания этого, я хочу выразить свою глубокую и искреннюю благодарность.

— Условия такие, какие есть, милорд, — ответил Кайлеб через мгновение. — Я не буду отрицать, что у меня было сильное искушение быть… менее великодушным. Но месть за прошлую вражду — мелочное и отравляющее дело. В мире в наши дни происходит гораздо больше вещей, чем традиционные распри и препирательства между Изумрудом и Черис. Эти вещи не оставляет времени для наших небольших местечковых споров, и я не собираюсь оставлять гноящиеся раковые опухоли отравлять всех нас, когда мы сталкиваемся с самым большим вызовом в нашей жизни. Мы с Её Величеством предложили эти условия не из-за того, что мы сильно вас любим; мы предложили их исходя из реалистичного понимания необходимости превратить бывших врагов в надёжных союзников перед лицом угрозы представляемой «Группой Четырёх».

— Тот факт, что великодушные условия также могут быть мудрыми, не делает их менее великодушными, Ваше Величество, — сказал Нарман.

— Вероятно, нет. Но похоже пришло время разобраться с этими формальностями.

— Конечно, Ваше Величество.

Нарман последний раз незаметно сжал руку своей жены, затем отпустил её и шагнул вперёд к ожидающей подушке. Расположение этой подушки было показателем того, насколько много всего изменилось. Она не была расположена прямо перед троном Кайлеба. Вместо этого она была помещена между двумя престолами, и когда он опустился на неё на колени, архиепископ Мейкел протянул ему копию Священного Писания в оправе из золота и драгоценных камней.

Князь поцеловал обложку книги, а затем, положив на неё правую руку, посмотрел в глаза Кайлебу и Шарлиен.

— Я, Нарман Хэнбил Грейм Бейтц, клянусь в верности и преданности императору Кайлебу и императрице Шарлиен, — сказал он, говоря ясно и отчётливо, — чтобы быть их истинным человеком, сердцем, волей, телом, и мечом. Сделать всё мной возможное, чтобы выполнить свои обязательства и обязанности перед ними, перед их Коронами и перед их Домом, всеми способами, какие Бог даст мне возможность и остроумие так поступать. Клянусь присягой сей без умственных или моральных оговорок, и вверяю себя суду Императора и Императрицы и Самого Бога за ту верность, с которой чту и исполняю обязательства, которые принимаю сейчас перед Богом и присутствующими.

Последовало мгновение тишины. Затем Кайлеб положил свою руку на руку Нармана на Писании, а Шарлиен положила свою на руку Кайлеба.

— И мы, Кайлеб Жан Хааральд Брайан Армак и Шарлиен Адель Элана Армак, принимаем твою клятву, — уверенно ответил Кайлеб. — Мы обеспечим защиту от всех врагов, лояльность за преданность, справедливость за справедливость, верность за верность, и наказание за нарушение клятвы. Пусть Бог судит нас и дела наши, как Он судит тебя и дела твои.

В течение бесконечного момента, все трое смотрели в глаза друг другу посреди глубокой тишины. А потом, наконец, Кайлеб криво усмехнулся.

— А теперь, милорд, вам, наверное, стоит встать. Я думаю, что у нас с вами — и Её Светлостью — есть достаточно многое, что нам нужно обсудить.

* * *

Глядя из окна роскошных апартаментов, отведённых его семье, на облака, раскинувшиеся на западе над Горами Стивина, подсвеченные малиновыми и золотыми отблесками заката, князь Нарман подумал, что это не тот день, который он когда-то хотел провести в Теллесберге. С одной стороны, это было большим облегчением. Он вышел из конфликта всё ещё с короной на голове, даже если её власть была довольно сильно ослаблена, и с близкими родственными отношениями с теми, кто обещал стать одной из самых — если не самой — могущественной династий в истории Сэйфхолда. С другой стороны, существовала, как минимум, вероятность того, что династия, о которой шла речь, и с которой теперь неразрывно была связана судьба его самого и его семьи, могла оказаться уничтоженной мстительной Церковью. И, признался он себе, была ещё мелочь о том, кто и кому, как он ожидал, будет клясться в верности.

— Думаю, они мне, пожалуй, нравятся, — произнёс голос позади него, и он отвернулся от окна к Оливии.

— Я полагаю, ты имеешь в виду наших новых суверенных лорда и леди? — спросил он, с немного кривоватой улыбкой, и она фыркнула.

— Вообще-то, я имела в виду второго и третьего помощника повара! — сказала она, и он рассмеялся.

— Я никогда не испытывал неприязни к Кайлебу или его отцу, моя дорогая. Они были противниками, и я признаюсь — но только тебе — что я находил их настойчивость в противостоянии всему, что Гектор или я пытались устроить, скорее утомляющей, чем поводом для беспокойства. Но для меня это никогда не было личным, в отличие от Гектора. Хотя, чтобы быть абсолютно справедливым, — его улыбка слегка поблекла, — учитывая моё участие в усилиях по устранению их обоих, я удивлён, что Кайлеб, похоже, лелеет так мало враждебности.

— Я не думаю, что кто-то из них «лелеет» особую враждебность, — сказала она серьёзно.

Одна из бровей Нармана поднялась, но он лишь ждал, пока она завершит свою мысль. Оливия Бейтц была очень умной женщиной. Более того, она была единственным человеком во всём мире, которому Нарман доверял без каких-либо оговорок. Как и в случае Кайлеба и Шарлиен, их брак был политическим, но с годами он вышел далеко за эти рамки, и Нарману часто хотелось, чтобы можно было назначить Оливию в его официальный Королевский Совет. К сожалению, об этом не могло быть и речи, но это не мешало ему очень внимательно слушать её в тех нечастых случаях, когда она высказывала своё мнение.

«А ведь теперь», — подумал он, — «когда у нас есть Императрица, которая, к тому же, королева в своём собственном праве, назначение женщины в совет всего-навсего князя, вероятно, стало намного более возможным, так?»

— Я не говорю, что кто-то из них уже точно тебя любит, дорогой, — продолжила она, с намёком на улыбку, и протянув руку, коснулась его щеки.— Я уверена, что как только они узнают все превосходные качества, скрывающиеся под твоей застенчивой и скромной внешностью, они полюбят тебя, ну а пока суд да дело, существуют такие мелкие проблемы, как покушения на убийства и войны.

— Покушения на убийство? — Нарман сделал всё возможное, чтобы выглядеть совершенно невинным… но особо в этом не преуспел.

— О, да не притворяйся глупым, Нарман! — раздражённо фыркнула Оливия. — Несмотря на все твои усилия, направленные на то, чтобы «защитить меня» от отвратительных реалий, я слышала все слухи о попытке покушения на Кайлеба, ты же знаешь. И хотя я люблю тебя как моего мужа и отца моих детей, я никогда не питала никаких иллюзий относительно серьёзности, с которой ты играл в «великую игру», как я думаю, ты её называл.

На этот раз глаза Нармана распахнулись от настоящего удивления. Оливия редко выражалась настолько прямолинейно. И, по крайней мере, в одном она была права. Он действительно пытался оградить её от зачастую тошнотворных и неприятных решений, которые он вынужден был принимать, как игрок в эту игру.

«Давай будем честны друг с другом, Нарман», — сказал он сам себе. — «Да, ты был «вынужден» принимать некоторые из этих решений, но настоящая причина, по которой ты играл в эту игру, заключалась в том, что тебе это очень нравилось. К сожалению, ты не смог выиграть её… хотя, полагаю, я также мог бы возразить, что я ещё не совсем проиграл».

Какие-то из его мыслей, должно быть, отразилось на его лице, потому что его жена покачала головой.

— Я не жалуюсь, Нарман. Бывали случаи, когда у меня возникал соблазн пожаловаться, это правда. На самом деле, было больше, чем несколько раз, когда я хотела сильно дать тебе ногой под зад. В целом, всё-таки, я смогла сказать себе — честно, я думаю, — что большинство из того, что ты сделал, включая то, что вызывало у меня наибольшую озабоченность состоянием твоей души, произошло в результате ситуаций, с которыми ты столкнулся. Конфликт между Изумрудом и Черис, например, был, вероятно, неизбежен, вне зависимости от твоих желаний, просто из-за географического положения.

— Но, — продолжила она очень серьёзно, глядя ему в глаза, чтобы он мог видеть правду в её, — я бы солгала, если бы сказала, что не испытала облегчения от того, как это, наконец, разрешилось. Я знаю, Нарман, что наши родители никогда не ожидали этого, но я действительно люблю тебя, ты знаешь. И я люблю наших детей. Осознание того, что Кайлеб не будет охотиться за твоей головой, или видеть в мальчиках угрозу, с которой нужно… разобраться, сняло огромный груз с моего ума и сердца.

Нарман поднял левую руку, накрывая ладонью руку, по-прежнему касавшуюся его щеки. Его правая рука легла ей на затылок и повлекла её вперёд, в то время как он наклонился навстречу ей, пока их лбы не соприкоснулись. Не часто она выражала свои чувства к нему так ясно, и он на мгновение закрыл глаза, наслаждаясь этим.

— Это ещё не конец, ты же знаешь, — сказал он ей затем, и его голос был едва слышен. — Кайлеб был прав, когда сказал Тревису, что это только начало. Выступая на стороне Кайлеба, я выступил против Храма, а Клинтан гораздо более мстительный враг, чем Кайлеб когда-либо мог быть. Не говоря уже о том, что Церковь контролирует ресурсы, богатство и рабочую силу многократно превосходящие таковые у Кайлеба, даже если к его новой «империи» добавился Чизхольм.

— Клинтан — узколобая, прелюбодействующая, эгоистичная, прожорливая, лакающая вино, ханжеская свинья с заблуждениями в отношении божественности и лицемерным чувством фанатизма, — категорично сказала Оливия, с таким ядом в голосе, которого Нарман никогда раньше от неё не слышал.

Он с удивлением моргнул, услышав его сейчас, и откинулся достаточно далеко, чтобы снова заглянуть ей в глаза. Она посмотрела на него в ответ, не моргая, и он увидел огонь, горящий в её глазах. Огонь, которого он никогда не подозревал… что было оплошностью, за которую он с трудом мог бы простить себя.

— Я не совсем слепая, знаешь ли, дорогой, — сказала она ему язвительно. — Но в данный момент я считаю, что кто-то навроде Клинтана может столкнуться со значительными трудностями противостоя лишь Кайлебу и Шарлиен. С добавлением тебя в этот расклад, у этой свиньи в Зионе такие же шансы на победу, как у меня, если я попытаюсь бороться на руках с кайлебовским капитаном Атравесом.

Вопреки себе, Нарман улыбнулся. Она мгновение смотрела на него, а затем рассмеялась и наклонилась вперёд, прижимаясь щекой к его груди.

— Я знаю, что ты никогда не думал про себя как о образце лихого князя-воина, любовь моя, — сказала она. — Ну, и я тоже. Но я всегда думала о тебе как о ком-то более ответственном, чем этот образ… как о ком-то, кто смотрит на своё будущее и свои обязанности без дрожи и самообмана. И хотя я никогда не хотела бы, чтобы ты задирал нос по этому поводу, ты ещё и один из самых умных мужчин, которых я знаю.

— Если я такой умный, тогда почему всё кончилось тем, что я поклялся в верности Кайлебу, а не наоборот? — спросил он полушутливым тоном.

— Я не говорила, что ты непогрешим, дорогой; просто умный. Кроме того, используя ту очаровательную идиому, которую твой сын подхватил из своих ужасных романов, ты можешь играть только теми картами, которые тебе сдают. А ещё, я верю, что кто-то только что предложил тебе совершенно новую колоду. И судя по тому, что я видела в тебе в этот раз, я не думаю, что ты испытываешь искушение сдать карты снизу колоды.

— Никакого, — признался он, затем покачал головой, наполовину в ироничном изумлении и наполовину в ошеломлённом недоверии. — Даже если бы я соблазнился — чего я, к моему собственному немалому удивлению, не сделал — это было бы невероятно глупо с моей стороны. Сейчас нет никаких мостов назад в Зион, любовь моя, и нет ни одного способа, которым я мог бы взять под свой контроль и поддерживать ядро оппозиции Храму, которое смог создать Кайлеб. Попытка предать его, в данный момент, была бы равносильна решению перерезать горло своему лучшему рулевому, находясь в сердце урагана. И я очень боюсь, — его улыбка стала достаточно едкой, чтобы могло скиснуть молоко, — что это путешествие будет достаточно долгим, чтобы я полностью перестал участвовать в этом, прежде чем всё станет достаточно стабильным, чтобы я мог подумать о каком-либо предательстве.

— Хорошо. — Она ещё крепче прижалась к нему. — Хорошо, — повторила она.

— Ты знаешь, — мягко сказал он, наклоняясь, чтобы поцеловать её волосы, — думаю, я согласен с тобой.

* * *

Собравшиеся предыдущим вечером облака превратились в сплошные тёмно-серые тучи. Дождь косо изливался с влажных угольных небес, стуча по крыше Теллесбергского Дворца, несясь по водосточным желобам и трубам, булькая в дренажных каналах вдоль столичных дорог. Торговля в Теллесберге, понятное дело, не прекращалась никогда. Даже во время недавней войны против марионеток «Группы Четырёх», чисто местное судоходство в Бухте Хауэлл обеспечивало достаточное количество грузов и кораблей для их перевозки. Теперь, когда океаны всего мира снова были открыты для черисийских галеонов, деятельность на набережной вернулась на свой обычный безумный уровень. Даже когда барабанил дождь, гремели молнии и гремел гром, тяжёлые грузовые фургоны — большинство которых тянулись драконами, хотя местами по более мелким, узким улицам менее крупные фургоны двигались запряжённые лошадьми или мулами — продолжали своё движение.

Принц Нарман был впечатлён. Стоя у открытого окна маленькой личной совещательной комнаты и глядя на дождь, он видел наглядное свидетельство процветания и трудолюбия, которые делали королевство Черис гораздо более опасным противником, чем можно было предположить по простому размеру его населения.

Дверь за его спиной открылась, и повернувшись от окна он увидел, как в комнату вошёл Бинжамин Райс, барон Волны Грома.

— Ваше Высочество, — сказал с поклоном начальник разведки короля — «нет», — поправил себя Нарман, — «императора» — Кайлеба.

— Милорд, — ответил Нарман, с чем-то гораздо более близким к кивку, чем к поклону.

— Во-первых, я хотел бы поблагодарить вас за то, что вы нашли время встретиться со мной, — продолжил Волна Грома, когда они вдвоём подошли к маленькому, но прекрасно отполированному совещательному столу в центре комнаты.

— Я подозреваю, что Его Величество, вероятно, настоял бы на этом, если бы я нашёл это трудным, милорд. — Нарман хмыкнул. — Я довольно хорошо знаком с процессом… «подведения итогов», как, кажется, называет это барон Шандир. И, справедливости ради, Его Величество был весьма вежлив, когда «предлагал» мне сесть и немного поболтать с вами. Очевидно, если есть что-то, что я могу рассказать вам, то я к услугам Его Величества и к вашим услугам.

— Вообще-то, Ваше Высочество, — сказал Волна Грома, дождавшись, пока Нарман усядется, а затем сам садясь в кресло на противоположной стороне стола, — вы можете быть удивлены истинной целью нашей «небольшой болтовни». Честно говоря, Его Величество — и я — меньше заинтересованы в информации, которой вы можете обладать, по сравнению с дополнительным взглядом, который вы можете предложить к нашему анализу информации, которой мы уже располагаем.

— В самом деле? — обе брови Нармана взлетели вверх, и теперь настала очередь Волны Грома хмыкнуть.

— В самом деле, — подтвердил он, когда над их головами раздался новый, более близкий раскат грома. — На самом деле, если быть совершенно откровенным, Ваше Высочество, одна из второстепенных целей этой встречи — ознакомить вас с разведывательными возможностями, которыми мы уже обладаем.

— А, понимаю. — Нарман тонко улыбнулся. —  Как определённое напоминание о способности Кайлеба… следить за моими собственными действиями, я полагаю.

— В какой-то степени, — невозмутимо согласился Волна Грома, и его улыбка стала чуть шире, чем у Нармана. — Надеюсь, вы не будете возражать, если я скажу, что, несмотря на некоторые мои первоначальные оговорки, я испытываю некоторое облегчение, имея возможность обсудить это с кем-то, кто понимает, как делаются такие вещи, Ваше Высочество.

— Я приму это как комплимент, милорд… по крайней мере, условно.

— Хотите верьте, хотите нет, но так и было задумано.

Барон открыл принесённый с собой портфель и извлёк оттуда довольно толстую стопку папок. Затем положил их на стол перед собой, и склонил голову в сторону Нармана.

— Я понимаю, Ваше Высочество, что барону Шандиру не очень-то повезло с восстановлением вашей собственной шпионской сети здесь, в Черис, — сказал он. — Я также знаю, что вы были довольно терпеливы с ним, несмотря на ваше очевидное разочарование, и что его операции за пределами Черис продолжались с обычным высоким уровнем успешности.

Брови Нарман снова взлетели вверх, от откровенности в спокойном голосе Волны Грома. Барон увидел его выражение и покачал лысой головой.

— Есть причина, по которой ему так не везло здесь, в Черис, и она не имеет ничего общего с его компетентностью или тем, как сильно он старался. Как вы сами хорошо знаете, Ваше Высочество, единственный способ сохранить тайну — это никому её не рассказывать. Я считаю, что это практика, с которой вы хорошо знакомы, ровно так же, как вы знаете, что это может иногда расстраивать ваших подчинённых. Например, несколько месяцев назад граф Сосновой Лощины был весьма удивлён, обнаружив, что вы уже вступили в контакт с первым советником короля Горжи.

На этот раз брови Нармана внезапно опустились, и он нахмурился.

— Есть две причины, по которым я использовал именно этот пример, — спокойно продолжил Волна Грома. — Во-первых, потому что это демонстрирует, как глубоко мы проникли в Изумруд, и как давно нам это удалось. Во-вторых, потому что это показывает, что вы знакомы с идеей того, что мы называем здесь, в Черис, «необходимостью знать». Одна из наших основных политик заключается в том, что информация хранится в отдельных ячейках, и только те, кому «необходимо знать» что-то для того, чтобы делать свою работу, посвящены в эту информацию. Это показывает не недоверие с нашей стороны, хотя, как вы сами знаете, определенная степень недоверия является необходимой предосторожностью, а скорее является защитой критической информации путём ограничения её распространения.

— Вы правы, милорд, — медленно произнёс Нарман, всё ещё хмурясь, хотя теперь это была нахмуренность задумчивости, а не удивления. — Я знаком с необходимостью держать вещи в секрете, хотя я никогда не использовал такое описание логики. «Необходимость знать». — Казалось, он перекатывал слова на языке, пробуя их на вкус, а потом медленно кивнул. — Думаю, я должен сказать, что это подходящий оборот речи.

— Я рад, что вы понимаете, Ваше Высочество. — Волна Грома откинулся на спинку кресла. — Одна из этих «нужных знать» вещей заключается именно в том, как наши шпионы собирают большую часть информации и знаний, которые приходят к нам сюда. Откровенно говоря, мы с большим уважением относимся к вашим аналитическим способностям и намерены использовать их наилучшим образом. Тем не менее, чаще всего — и, честно говоря, вероятно, чаще, чем наоборот — вы можете никогда не узнать, как информация, которую мы просим вас проанализировать, вообще попала в наше распоряжение.

— Надеюсь, вы простите меня за то, что я указываю на это, барон, но довольно часто источник кусочка информации оказывает огромное влияние на её надёжность, а это, в свою очередь, имеет очевидные последствия для её анализа.

— Ваше Высочество, — Волна Грома улыбнулся ещё шире, — это действительно удовольствие обсуждать эти вопросы с тем, кто понимает тонкости искусства шпионажа. Тем не менее, одна из причин, по которой я принёс вот это, — он постучал пальцем по стопке папок, — это показать вам, насколько надёжны наши шпионы.

— В каком смысле, позвольте спросить? — спросил Нарман, когда черисиец сделал паузу.

— Выбирайте день — любой день, какой хотите — начиная с третьей пятидневки мая, — предложил Волна Грома.

Глядя на него, Нарман моргнул, а затем пожал плечами.

— Очень хорошо, — сказал он. — Я выбираю четверг.

— Очень хорошо, Ваше Высочество. — Волна Грома перебирал папки, пока не нашёл ту, что искал. Он отделил её от остальных, затем осторожно положил на стол перед собой и открыл.

— В четверг, четырнадцатого мая, — сказал он, поглядывая на лежащие перед ним записи, — вы вызвали коммодора Зестро и графа Сосновой Лощины в Эрейсторский дворец. Вы встретились в Синем Салоне, где обсуждали недавний захват посыльного судна Церкви, перевозившего депеши от епископа-исполнителя Томиса епископу-исполнителю Уиллису. Коммодор Зестро сообщил вам, что в виду нашей блокады не было никакой возможности гарантировать безопасный проход в Эрейсторскую Бухту даже церковных посыльных судов. Он предположил, однако, что даже наш флот не может блокировать все мелкие порты и что церковные курьеры могут эти второстепенные порты использовать. Вы указали на то, что епископ-исполнитель может счесть использование таких мелких портов недостойным, но вы также поручили коммодору составить их список для дальнейшего использования, после чего вы отпустили его и провели очень интересную беседу с графом. В ходе этого разговора вы поделились с ним своим собственным анализом противостояния между Черис и «Группой Четырёх» и своей верой в то, что всё станет намного хуже, прежде чем всё закончится.

Волна Грома оторвал взгляд от своих записей. Несмотря на десятилетний опыт самодисциплины и самоконтроля, у Нармана отвисла челюсть, когда глава черисийской разведки продолжил своё неторопливое, убийственно-точное подведение итогов встречи, на которой присутствовали только трое мужчин.

— Тут я хотел бы сделать два замечания, Ваше Высочество, — спокойно сказал барон. — Во-первых, именно ваши слова графу Сосновой Лощины, и несколько других, подобных бесед с ним, сыграли немалую роль в тех условиях, которые император Кайлеб был готов предложить Изумруду. И, во-вторых, если вы думаете, что коммодор Зестро или граф Сосновой Лощины должны были предать ваше доверие, чтобы мы получили эту информацию, позвольте мне обратиться к более позднему моменту того же дня.

Он неторопливо перелистывал страницы, пока не нашёл того, что хотел, а затем откашлялся.

— Позднее, тем же вечером, — продолжил он, — у вас была личная встреча с бароном Шандиром. На этой встрече вы ещё раз коснулись, хотя и не так сильно, того же анализа позиции Церкви, которым вы ранее поделились с графом Сосновой Лощины. Вы также указали барону — как, впрочем, вы и указали перед этим графу — что весь план «Группы Четырёх» был столь же глуп, сколь и высокомерен. И вы указали, что князь Гектор вряд ли рискнёт собственной безопасностью, чтобы прийти на помощь Изумруду. На самом деле, ваши точные слова были «почему этот ублюдок должен рисковать хоть одним прыщом на своей драгоценной заднице ради нас?». После чего, — барон снова поглядел на Нармана, — вы поручили барону пересмотреть свои приготовления к передаче приказа о устранении, если вы простите мне выбор слов, наёмным убийцам, которые находятся в Менчире.

Когда Волна Грома спокойно закрыл папку, изумление Нармана вышло далеко за рамки простого шока.

— Как видите, Ваше Высочество, — сказал он, — для того, чтобы мы могли получить эту информацию по любому каналу, который мог быть близок к вам, и граф Сосновой Лощины, и барон Шандир должны были быть агентами Черис. Которыми, уверяю вас — и я совершенно уверен, что вы знаете, что это правда — ни один из них и не мечтал стать.

— Я…

Голос Нармана осёкся, и он встряхнулся. Затем он откашлялся и откинулся на спинку кресла, пристально глядя в глаза Волны Грома.

— Я, несомненно, ни за что не поверил бы, что кто-то из них предал меня, — сказал он наконец. —  С другой стороны, я не вижу никакого другого способа, чтобы вы узнали подробности двух отдельных приватных бесед.

— Ваше Высочество, я предложил вам выбрать день, — заметил Волна Грома. — Если вы пожелаете выбрать другой день — например, следующую пятницу, когда у вас была конфиденциальная беседа с коммодором Зестро, или, возможно, понедельник, когда епископ-исполнитель Уиллис встречался с вами, чтобы «обсудить» ваше предложение о том, чтобы «посланцы Матери-Церкви ползали, как браконьеры или контрабандисты, от одной жалкой маленькой норы к другой» — я вполне готов поделиться с вами кратким изложением событий тех дней.

— Но как…?

Нарман резко оборвал свой вопрос. Ещё несколько секунд он таращился на Волну Грома, а затем глубоко вздохнул.

— Я начинаю понимать, что вы имели в виду, говоря о «необходимости знать», милорд. Понимание этого заставит моё любопытство гореть не менее ярко, но я не собираюсь просить вас скомпрометировать ваш доступ к такой подробной информации. И, пожалуйста, поверьте мне, когда я говорю вам, что осознание того, что вы и Император имеете доступ к нему, должно довольно аккуратно подавить любое искушение с моей стороны даже подумать о том, чтобы предать мою клятву верности ему. В конце концов, — изумрудский князь коротко оскалил зубы, — чрезвычайно трудно состряпать эффективный заговор, совсем без разговоров с другими заговорщиками!

— Должен признаться, я рад это слышать, Ваше Высочество. И если уж быть до конца честным, то мы с Его Величеством на самом деле надеялись, что именно к такому выводу вы и придёте. Тем не менее, я был также полностью честен, когда сказал, что мы все будем признательны за любое понимание этой информации, которое вы могли бы помочь нам получить.

— Я буду счастлив помочь, чем смогу, — заверил его Нарман.

— Я рад. Однако, увы, есть ещё один незначительный момент, который я должен затронуть, Ваше Высочество.

— Какой именно, барон?

— Его Величество осведомлён, что вы с бароном Шандиром отдали, де-факто, приказ убить Гектора, — довольно деликатно произнёс Волна Грома. — Ну, в обычных обстоятельствах, Император не пролил бы и слезинки, если бы с Гектором случился… несовместимый с жизнью несчастный случай, скажем так. И, честно говоря, это казалось бы наиболее подходящая судьба для кого-то вроде Гектора. К сожалению, мы считаем, что любое покушение на жизнь Гектора будет иметь в лучшем случае лишь равновероятные шансы на успех. И, что возможно более важно, у нас нет сомнений в том, кого в данный момент корисандийцы обвинят в любой такой попытке. Хотя мы не питаем иллюзий относительно мнений, уже сложившихся в Корисанде в отношении Черис, мы глубоко обеспокоены пропагандистской ценностью, которую «Группа Четырёх» может быть способной извлечь из такой попытки. На самом деле, во многих отношениях, убийство Гектора — особенно если можно было бы обоснованно возложить на Черис ответственность за него — было бы более ценным для «Группы Четырёх», чем сам Гектор, в живом виде. Учитывая, что его флот нейтрализован, а его королевство открыто для вторжения в любой момент, когда бы мы ни решили нанести удар, он едва ли является военным активом, и нет никакого способа, которым «Рыцари Храмовых Земель» могли бы прийти к нему на помощь, даже если бы захотели. Так что, поскольку он больше не имеет ценности в качестве живого союзника, кто-то вроде канцлера Трайнейра, по крайней мере, мог бы быстро понять его большую ценность как мёртвого мученика, предательски убитого черисийскими наёмными убийцами.

Нарман обдумал это, затем кивнул.

— Я могу понять вашу точку зрения, милорд, — признал он, даже не пытаясь притвориться, что совсем не отдавал тех инструкций, которые отдал по словам Волна Грома. — На тот момент, по очевидным причинам, то, как смерть Гектора может повлиять на Черис, меня волновало меньше, чем то, как внезапный вакуум власти в Корисанде может привлечь внимание Черис к нему и отвлечь от меня. Очевидно, что эта часть моих расчётов требует некоторого переосмысления в соответствии с новым порядком.

— О, действительно требует, Ваше Высочество, — с улыбкой согласился Волна Грома. — И ваш комментарий о «переосмыслении» подводит меня к последнему пункту этой встречи. Понимаете, князь Нарман, император Кайлеб не верит, что вы найдёте возможным прекратить интриги и заговоры. О, — черисиец поднял руку и помахал ею туда-сюда, словно человек, отгоняющий назойливую муху, — это не значит, что он подозревает вас в каком-то преступном намерении предать клятву, которую вы только что дали. Это просто означает, что вы тот, кто вы есть, Ваше Высочество, и именно так работает ваш ум. Более того, вы очень хороши в этом — гораздо лучше, чем Гектор даже начинает подозревать — и было бы глупо со стороны Его Величества позволить такому острому и годному мечу заржаветь до бесполезности из-за того, что им не пользуются. Именно поэтому у него есть предложение, которое он хотел бы, чтобы вы рассмотрели.

— Какого рода предложение, милорд? — спросил Нарман, и его глаза задумчиво прищурились.

— Его Величество, с согласия Её Величества, желает, чтобы я остался на моём нынешнем посту старшего шпиона Королевства Черис. Это имеет особое значение в свете того факта, что я также являюсь человеком, отвечающим за нашу внутригосударственную безопасность и расследования. Учитывая потенциал внутренних волнений, которые создаёт раскол с Церковью, сейчас едва ли подходящее время для того, чтобы я убирал мой палец с этого конкретного пульса.

— К тому же, они желают, чтобы барон Шандир сохранил свой пост в Изумруде, а сэр Албер Жастин сделал то же самое в Чизхольме. Это, однако, оставляет очевидную вакантную должность, и они подумывают обратиться к вам, чтобы её заполнить.

— Вы же не серьёзно, милорд, — сказал Нарман. Волна Грома вскинул голову, приподняв одну бровь, и Нарман покачал головой. — Прошло меньше трёх дней с тех пор, как я поклялся в верности Кайлебу, и меньше трёх лет с тех пор, как я пытался убить его. Кем бы он не был, Кайлеб не является ни идиотом, ни дураком!

— Вы абсолютно правы, он ни тот, ни другой, — согласился Волна Грома. — Тем не менее он и императрица Шарлиен предлагают именно то, о чём вы подумали. Империи потребуется глава имперской разведки, а вы, Ваше Высочество, обладаете одновременно и способностями, и рангом, и властью, чтобы достойно занять этот пост.

— Но только если Кайлеб может доверять мне! — возразил Нарман.

— Во-первых, Его Величество не предложил бы вам тех условий, которые он предложил, если бы чувствовал, что вы, скорее всего, предадите его. Вы только что видели на какого рода информации он основывал эту оценку, и я уверяю вас, что это не было суждение, которое было достигнуто легко. Во-вторых, вы действительно верите, учитывая то, что вы только что узнали, что он не узнает о каких-либо действиях с вашей стороны, если вы поддадитесь искушению устроить заговор против него? И, в-третьих, Ваше Высочество, император Кайлеб и императрица Шарлиен — и я, если уж на то пошло — верят, что вы действительно имеете в виду то, что сказали, когда говорили о «Группе Четырёх», разложении Матери-Церкви и неизбежных последствиях событий, которые привели в движение Клинтан и Трайнейр. Короче говоря, мы считаем, что у вас нет никаких разумных мотивов, чтобы предать любое доверие Короны к вам, и все основания, чтобы поддержать Корону против Клинтана и его подручных. Вы можете быть уверены, что ни Император, ни Императрица не глупы настолько, чтобы забыть… присматривать за вами, пока они не убедятся, что их суждения точны. Но, как заметил Император, после стольких лет «игры в великую игру», как вы, по-моему, иногда выражаетесь, глупо думать, что вы каким-то волшебным образом сможете остановиться, какой бы искренней ни была ваша решимость сделать это. В этом случае он предпочитает направить вашу природную склонность в полезное русло вместо того, чтобы позволять ей искушать вас какого-то рода… шалостью.

— Искушать «шалостью»? — повторил Нарман, фыркнув, и Волна Грома пожал плечами.

— На самом деле, Ваше Высочество, я думаю, что в точности он сказал Императрице следующее: «Мы никогда не сможем отключить мозг этого человека, что бы мы ни делали. Поэтому, я думаю, мы либо найдём способ заставить его работать на нас, либо мы отсоединим его — и голову, в которой он живёт — от остального тела. А это так грязно».

Вопреки себе, Нарман захлебнулся от смеха. Он просто видел, как Кайлеб говорит это, даже представил блеск в карих глазах императора. — «И правда в том, что он попал в точку. Я действительно намерен вести себя хорошо, но даже я не уверен, что смогу справиться с этим. Но даже и так…»

— Милорд, — сказал он откровенно, — я совсем не уверен, что Его Величество не совершает этим очень серьёзной ошибки. И что бы я ни думал об этом, я очень сильно подозреваю, что некоторые из его собственных дворян не будут слишком увлечены идеей внезапно обнаружить меня на таком критически важном посту. Однако, несмотря на всё это, я должен признаться, что я… заинтригован такой возможностью.

— Я понимаю, что это стало для вас чем-то вроде сюрприза, — сказал Волна Грома с великодушным преуменьшением. — Очевидно, вам придётся об этом подумать, и Его Величество это понимает. На самом деле, он рекомендует вам обсудить это с вашей женой. Он и Императрица питают живейшее уважение к её уму, и она, несомненно, знает вас лучше, чем кто-либо другой в мире. В том числе, если вы простите меня за то, что я указываю на это, лучше, чем вы сами. Посмотрите, что она думает об этом, прежде чем дать Императору свой ответ.

— Вот это, милорд, — с полной искренностью сказал Нарман Бейтц, — звучит как очень хорошая идея. 

Робейр Дачарн задумался, сможет ли он когда-нибудь снова пересечь Площадь Мучеников, не вспоминая каждый раз кровавый ужас казни Эрайка Динниса. Несмотря на солнечный день, на город Зион навалился осенний озноб, но, когда он смотрел на парящую колоннаду Храма Господня и зеркально отполированный купол за ней, на героическую скульптуру архангела Лангхорна, высоко поднимающего скипетр своей святой власти, и вспоминал тот ужасный день, его дрожь не имела ничего общего с температурой.

Затем он замер на месте, закрыв глаза в безмолвной молитве, хотя он вряд ли мог точно сказать, о чём же именно он молился.

«Смутные времена», — подумал он, открывая глаза и продолжая идти через площадь к Храму. — «Смутные времена… и устрашающие».

Банальность его собственных мыслей была раздражающей, но это сделало их не менее ясными. Сила его вновь обретённой веры помогла ему, и он нашёл в Писании много отрывков, дающих огромное утешение, но ни один из этих отрывков не сказал ему, что же он должен делать.

«Ну, Робейр, это же не совсем верно, правда»? — сардонично подумал он. — «Ты точно знаешь, что должен делать. Вопрос только в том, как ты это сделаешь».

Он снова замер, холодные брызги от фонтанов, принесённые дующим в его сторону свежим ветром, немного охладили его, и он посмотрел на то самое место, где умер Диннис. Казнь павшего архиепископа была самой ужасной вещью, которую Дачарн когда-либо видел или представлял себе. Он не был шуляритом. Он читал о наказаниях, которые архангел Шуляр назначил отступникам и еретикам, но он никогда не позволял своему разуму задумываться о них. Они были одним из тех неприятных аспектов жизни, о которых говорило Писание, но которые Робейр Дачарн никогда не ожидал увидеть, а тем более помочь осуществить. Но он помог. Бывали моменты, особенно когда посреди ночи приходили сны, когда ему хотелось притвориться, что это не так. Но решение казнить Денниса было принято «Группой Четырёх», и поэтому Робейр Дачарн нёс свою долю кровавой вины. Хуже того, он полностью отдавал себе отчёт в том, что первоначальное решение о казни бывшего архиепископа Черис было принято из соображений прагматизма, как акт целесообразности. И последние слова Динниса, его вызов Великому Инквизитору с самого края могилы — всё это беспокоило Дачарна.

Этому человеку обещали лёгкую смерть — или, по крайней мере, более лёгкую — если бы только он сыграл свою роль. Предположительно Дачарн не должен был знать об этом соглашении, но он знал, и это делало вызов Динниса ещё более непонятным. Если, конечно, самое очевидное объяснение не было единственно правильным, и этот человек действительно верил в то, что сказал.

«Что, без сомнений, так и было», — сказал себе Дачарн, глядя на место, где измученному фрагменту человеческого существа наконец-то позволили умереть. — «Вот что действительно мучает тебя в этом, не так ли, Робейр? Что бы ни происходило сейчас, ты — и остальные трое — приводите это в движение. Что бы ни сделала Черис с тех пор, как ты и твои друзья организовали на неё нападение, ты был одним из тех, кто его начал. Вы толкнули Черис к этим проклятым действиям. Любое животное будет бороться за свою жизнь, за жизнь своих детёнышей, если ты загонишь его в угол, и это именно то, что вы сделали с Черис, и Диннис знал это. Он не только знал об этом, но даже имел мужество заявить об этом после того, как Инквизиция вынесла ему смертный приговор».

Это была мысль, которая часто приходила к нему в последнее время, и с силой возрождённой веры он заставил себя вновь столкнуться с ней лицом к лицу. Он молился Богу и Лангхорну, умоляя их простить его за те  злополучные решения, которые спровоцировали немыслимое, но тот факт, что он глубоко и искренне раскаялся в своей ответственности за них, не сделал ничего, чтобы освободить его от ответственности что-то с ними сделать. Его долгом было бы противостоять этой катастрофе и каким-то образом победоносно провести Церкви Господа Ожидающего через испытание, с которым она столкнулась, независимо от того, как это произошло; роль же, которую он сыграл в провоцировании этого испытания, только делала его ответственность глубже.

«И каким бы трудным ни было путешествие», — сказал он себе ещё раз, — «в конечном счёте, может быть только один пункт назначения. Это Божья Церковь, созданная самими Архангелами для спасения всех человеческих душ. Во что бы ни верили те заблудшие души в Черис, Мать-Церковь должна быть сохранена нетронутой. И поскольку она должна, она это сделает. Не может быть другого результата… пока те, кто защищает её, остаются верны ей, Писанию, Архангелам и Господу».

Он верил в это. Он знал это. Чего он не знал, так это того, простит ли его когда-нибудь Бог за поступки, к которым он уже приложил свою руку.

Он ещё раз посмотрел на то место, где Эрайк Диннис умер своей ужасной смертью, задаваясь вопросом, скольким ещё Инквизиция ниспошлёт такую же ужасную судьбу, прежде чем вызов законной власти Матери-Церкви будет рассмотрен. Затем покачал головой, спрятал руки в тёплые мягкие рукава сутаны и продолжил свой путь.

— Ну, вижу, мы все собрались… наконец-то, — колюче сказал Жаспер Клинтан, когда Дачарн вошёл в совещательный зал.

Тёплый воздух легко, без усилий струился по всему залу, поддерживая температуру на привычном уровне идеального комфорта. Нерушимый стол для переговоров — как и весь Храм, сделанный руками самих Архангелов — был так же совершенен и не запятнан следами использования, как и в самый День Творения, а свет, лучащийся с потолка, струился вниз с такой искореняющей тени яркостью, которую ни свеча, ни пламя лампы не могли даже надеяться оспорить. Как всегда, это неопровержимое доказательство того, что он действительно находится рядом с Божественным, убедило Дачарна в том, что какие бы ошибки ни совершали простые люди, Бог в конце концов способен исправить их, пока Его служители верят в это.

— Я сожалею, что опоздал, — сказал он, проходя к своему месту за мистическим столом. — У меня было несколько пасторских дел, с которыми нужно было разобраться, и я боюсь, что потерял счёт времени.

— Были «пасторские дела»? — фыркнул Клинтан. — Я думаю, что сохранение Матери-Церкви имеет приоритет почти над любым другим «пастырским делом», которое я мог бы придумать.

Замсин Трайнейр слегка пошевелился в своём кресле во главе стола. Клинтан стал ещё более едким и грубым с момента казни Динниса. Казалось, что последний предсмертный вызов бывшего архиепископа привёл Великого Инквизитора к ещё большей агрессивности и мстительности. И каким-то особенным образом, явно возрождающаяся вера Дачарна на самом деле делала Клинтана ещё более нетерпимым по отношению к Главному Казначею. Могло показаться, что он боится, что вера Дачарна ещё больше смягчит твёрдость викария, которого он с самого начала считал наименее решительным из «Группы Четырёх».

А может быть, всё было гораздо проще. Возможно, то, что случилось с Диннисом, заставило его опасаться того, что ещё Дачарн мог сделать во имя своей вновь обретённой веры.

— О чём бы ты ни говорил, Жаспер, — безмятежно сказал Дачарн, — моё прибытие сюда на пять минут раньше или на пять минут позже не будет иметь каких-либо разрушительных для мира последствий. И поскольку это так, я не видел необходимости делать короче напутствия и наставления, что требовались одному из моих епископов.

— Да как ты… — сердито начал Клинтан, но Трайнейр поднял руку.

— Он прав, Жаспер, — сказал Канцлер. Великий Инквизитор бросил свирепый взгляд теперь уже на него, но Трайнейр только спокойно посмотрел на него в ответ. — Я согласен, что определённая степень неотложности в реагировании на такого рода вещи, несомненно, в порядке вещей, но мы не можем позволить себе просто отбросить всё и прибегать сюда всякий раз, когда поступает какая-то… неприятная новость. Во-первых, потому что даже с семафором, чтобы ни явилось причиной нашего сбора, должно быть, произошло довольно давно, и наш ответ на это займёт столько же времени, когда будет отправлен из Зиона. Так что безумная спешка с нашей стороны, так или иначе, ни на что не повлияет. Однако, во-вторых, как у наместников Матери-Церкви, у нас много обязанностей, подобных тем, с которыми Робейр имел дело сегодня днём. Мы не можем позволить расколу, созданному Черис, отвлекать нас от всех других обязанностей. И, в-третьих, крайне важно, чтобы мы никому не позволяли верить, что мы отвлеклись от этих обязанностей. Никогда не забывайте, что есть те, кто просто ждёт подходящей возможности напасть на нас. Если мы позволим им поверить, что мы настолько сильно запаниковали, что кризис раскола — это единственное, о чём мы можем думать, эти более слабые братья среди викариата могут испытать искушение открыто бросить вызов нашему руководству.

Щеки Клинтана потемнели от ярости, и он открыл рот, чтобы возмущённо парировать, но медленный, спокойный, разумный тон Трайнейра остановил его. Он сердито посмотрел на Канцлера ещё несколько мгновений, затем пожал плечами.

— Что ж, очень хорошо, — прорычал он.

Дачарн просто сложил руки перед собой на столе и терпеливо ждал. Он по-прежнему остерегался власти Великого Инквизитора и его всё более вспыльчивого характера, но больше не боялся Клинтана. Что, однако, было по меньшей мере немного неразумно с его стороны, учитывая то, что Клинтан уже сделал с Эрайком Диннисом. И, как он понял, сидя в ожидании, тот факт, что он больше не боялся Великого Инквизитора, вполне вероятно, объяснял растущее нетерпение Клинтана по отношению к нему. Жасперу Клинтану не нравилась мысль о том, что его не боятся.

«Во всём этом есть что-то, что я должен обдумать более глубоко», — подумал Казначей Церкви. — «Это что-то говорит, как о нём, так и обо мне».

— Во всяком случае, мы все сейчас здесь, — продолжил Трайнейр. — А поскольку именно ты просил об этой встрече, Жаспер, почему бы тебе не рассказать нам причину?

— На самом деле две причины, — ответил Клинтан. Раздражение Великого Инквизитора оставалось очевидным, но он выпрямился в кресле, и часть раздражения постепенно исчезла с его лица. — Первая из них — сообщение от епископа-исполнителя Уиллиса, а другая — от отца Стивина из Дельфирака.

— Отец Стивин? — Аллайн Мейгвайр повторил имя, а затем поморщился. — Какой ещё «отец Стивин», Жаспер?

— Он интендант епископа Эрниста в Фирейде, — сказал Клинтан, и не только у Дачарна брови поднялись от удивления.

— И о чём именно говорится в этом сообщении от… отца Стивина, да? — Трайнейр посмотрел на Клинтана, который коротко кивнул. — Что делает сообщение от него настолько важным?

— Я вернусь к этому через мгновение. — Клинтан взмахнул правой рукой, как будто он что-то отталкивал на столе перед собой. — Оно важно, но я думаю, что нам нужно сначала рассмотреть сообщение епископа-исполнителя.

Трайнейр кивнул, и Дачарн собрался с духом. У него не было иллюзий по поводу любого сообщения, которое мог бы отправить Уиллис Грэйсин. Учитывая характер недавней переписки с изумрудским епископом-исполнителем, было очевидно, что военное положение Изумруда было настолько близко к безнадёжности, насколько могли ожидать простые смертные. А более поздний анализ Грэйсином возможностей — и предпочтений — князя Нармана обеспечил совсем не весёлое чтение перед сном.

— Ну, это ещё не официально — или, по крайней мере, не было таким, когда Грэйсин составлял своё сообщение — но больше нет сомнений, что Нарман переметнулся к противнику, — прорычал Клинтан. Все его слушатели выпрямились в своих креслах, их глаза сузились, и он пожал тучными плечами. — Я знаю, Грэйсин уже несколько месяцев твердил нам, что Изумруд долго не продержится, когда Кайлеб высадит на берег свои войска, но я не думаю, что даже он предвидел такое.

— Насколько его информации можно доверять? — спросил Мейгвайр.

— Это всегда вопрос, не так ли? — Клинтан показал зубы в скупой усмешке. — Очевидно, ни он, ни его интендант не могли подтвердить или опровергнуть слухи, циркулирующие вокруг Эрейстора, но они смогли подтвердить, что Сосновая Лощина был куда-то отослан. И большинство слухов сходятся во мнении, что у Нармана есть только одно логичное место, куда его можно отправить. А теперь, по-видимому, и сам Нарман тоже куда-то отплыл. Может быть, кто-нибудь из вас хочет заключить небольшое пари на то, в какое место он может направляться?

Лицо Дачарна окаменело от ужаса. Как сказал Клинтан, не было никаких сомнений в том, что черисийцы смогут завоевать Изумруд в любой момент, как только доберутся до него. Но завоевание Изумруда, каким бы плохим оно ни было, было совсем не такой перспективой, как добровольное присоединение Изумруда к неповиновению Дома Армак авторитету Матери-Церкви.

— Не могу поверить, что Нарман способен на такое, — сказал Мейгвайр, но его тон был тоном человека, пытающегося убедить самого себя, и Клинтан снова фыркнул.

— Ну, а я могу. — Глаза Великого Инквизитора полыхнули гневом. — Почему бы Нарману не последовать примеру Черис? Они прямо рядом друг с другом; они оба на другом конце света от Зиона, что делает их податливыми для любой появляющейся ереси; и Нарман всегда имел моральный облик портовой шлюхи.

«Это типично для Клинтана», — мрачно подумал Дачарн, — «что он может осуждать чей-то моральный облик без малейшего намёка на лицемерие».

— Боюсь, что Жаспер прав, — сказал Трайнейр. — И, в некотором смысле, вероятно трудно винить Нармана, за то, что он искал примирения с Кайлебом.

— Я чертовски легко могу обвинить его, — возразил Клинтан.

— Я не говорил, что он не должен быть осуждён за это, Жаспер, — заметил в ответ Трайнейр. — Я сказал, что, на чисто светском уровне, его трудно в этом обвинить, и это не что иное, как простая истина. На самом деле, именно это здесь и является действительно опасным.

— Я думаю, тот факт, что это так ловко разрушает отвлекающий манёвр, на который мы рассчитывали, чтобы сохранить занятость Черис, едва ли является второстепенным соображением, — вставил Мейгвайр.

— На самом деле, это так, — с прохладцей не согласился Трайнейр. Мейгвайр ощетинился, но Канцлер покачал головой. — Подумай хорошенько, Аллайн, — сказал он. — Изумруд никогда не собирался быть серьёзным «отвлечением» Черис без флота, способного предотвратить её вторжение. Не по-настоящему, или не очень долго, по крайней мере. Но сейчас Нарман — предполагая, что подозрения Грэйсина оказались точными — заключил политическое соглашение с Кайлебом. Я не уверен, насколько хорошо это сработает для него, но предполагаю, что, поскольку он послал Сосновую Лощину вперёд, а затем сам последовал за ним, то условия должны быть как минимум приемлемыми. На самом деле, если Кайлеб такой же умный, как и его отец, он, вероятно, предложит Нарману удивительно щедрые условия. — Этот новый флот у него — достаточно большая палка, и он может позволить себе предложить другой рукой очень сочную морковку. И, если он это сделает, то он будет становиться всё более заманчивым для других потенциальных Нарманов, чтобы достичь с ним понимания, а не пытаться с ним бороться.

— Замсин прав, — с сожалением сказал Дачарн. Трое остальных мужчин посмотрели на него, и он пожал плечами. — Если Нарман действительно сделал это, то это наносит удар по надёжности всех светских лордов. Он произвёл аполитичные расчёты и действовал на их основе так, что это может быть истолковано только как преднамеренное открытое неповиновение Матери-Церкви. Он ставит политику и своё личное выживание перед своим главным долгом защищать святость и авторитет Матери-Церкви. Даже не думайте, что нет других светских правителей, которые бы не чувствовали себя на его месте точно так же. И теперь у них будет пример того, кто на самом деле отказался от своей верности и ответственности перед Церковью из чисто политической целесообразности. Вы действительно думаете, предполагая, что ему это сойдёт с рук, что его пример будет забыт следующим «Нарманом» в списке Черис?

— Так и есть. — Трайнейр энергично кивнул. — Это то, что, вероятно, неизбежно должно было проявить себя, что бы ни случилось. Учитывая все причины вражды между Черис и Изумрудом, я не ожидал увидеть это так скоро, но это только делает пример ещё хуже. Если Нарман успешно сделает это, особенно когда весь мир знает, что Хааральд и Кайлеб возложили на него ответственность за попытку убийства Кайлеба, это скажет всем, что Кайлеб хочет быть «практичным». И если мы не сможем эффективно наказать Нармана за это, этот пример вызовет много соблазна сделать то же самое, когда Королевский Черисийский Флот нанесёт визит другим князьям и королям.

— Тогда останови это, — прорычал Клинтан.

— И как именно ты предлагаешь это сделать, Жаспер? — спросил Трайнейр, и его тон был гораздо более резким, чем он обычно говорил, обращаясь к Великому Инквизитору. — Если Грэйсин прав, а Нарман уже отплыл, он уже принял условия Кайлеба. Ведь вряд ли он отправился бы в Теллесберг, пока он всё ещё воюет с Черис, если он уже не принял их? И ты действительно веришь, что он не принял бы мер предосторожности против всего, что мог бы сделать Грэйсин в его отсутствие? На самом деле, я удивлён, что Грэйсин вообще смог передать нам это сообщение.

— Не слишком удивляйся, — сказал ему Клинтан. — Курьерское судно из Изумруда на Остров Молота вышло из Крепости Шалмар, а не из Эрейстора.

Великий Инквизитор поморщился, и Дачарн знал, почему. Крепость Шалмар, столица Герцогства Шалмар, находилась на самом северном конце Изумрудного острова, более чем в девятистах милях от столицы Нармана.

— И сообщение Грэйсина даже не было закончено, — продолжил Клинтан резким тоном. — Передача была прервана где-то между Эрейстором и Шалмаром… предполагая, конечно, что её не оборвали в самом Эрейсторе.

— Замечательно. — «Выражение лица Мейгвайр можно было бы использовать для брожения пива», — подумал Дачарн. — Итак, теперь ты говоришь нам, что Нарман захватил семафор в Изумруде.

— По меньшей мере, — согласился Клинтан. — И я думаю, что мы можем с уверенностью предположить, что он захватил бы не только семафорные башни, так?

— Я уверен, что и в этом ты прав, Жаспер, — сказал Трайнейр. — Что делает мою точку зрения ещё более актуальной.

— Согласен. — Дачарн кивнул. — С другой стороны, Жаспер, ты сказал, что получил два сообщения — одно из Изумруда и одно из Дельфирака. Почему бы нам не отложить Нармана на минуту в сторонку? Относительно него нам придётся принять некоторые жёсткие решения, но было бы также неплохо позволить этому горшку перекипеть в наших мозгах несколько минут. Кроме того, если эти сообщения будут оказывать влияние друг на друга, нам, вероятно, нужно услышать их оба, прежде чем мы начнём слишком глубоко разбираться, что делать с каждым из них.

— Это имеет смысл, — согласился Трайнейр и повернулась обратно к Клинтану. — Что насчёт этого сообщения из Фирейда, Жаспер?

— Я не уверен, что это имеет какое-либо отношение к Нарману и Изумруду. — В голосе Клинтана снова послышалось раздражение, словно он возмущался, когда его гнев перенаправили.

— Возможно, нет, — терпеливо сказал Трайнейр. — С другой стороны, рано или поздно, нам придётся его услышать, так что мы можем услышать его прямо сейчас.

— Ох, ну ладно. — Клинтан откинулся на спинку стула. — По словам отца Стивина, захват черисийских торговых судов в Фирейде прошёл не так гладко, как хотелось бы.

— Что именно это значит? — спросил Дачарн, чувствуя знакомое неприятное тянущее ощущение в мышцах своего живота.

— Это значит, что эти чёртовы еретики были слишком глупы, чтобы поступить разумно, — проворчал Клинтан. — Когда дельфиракские войска попытались проникнуть на их корабли, они оказали сопротивление. Что было глупо с их стороны. Безнадёжно глупо, по правде говоря.

— Ты хочешь сказать, что некоторые из них были убиты? — надавил Дачарн.

— Нет, я не имею в виду, что «некоторые из них» были убиты, — почти съехидничал Клинтан. — Я говорю о том, что они были убиты все.

— Что? — Односложный вопрос вырвался у Трайнейра, а не у Дачарна, и Клинтан посмотрел на Канцлера.

— Я имею в виду, что как только они начали убивать дельфиракцев, перчатки были сброшены[29], — сказал он и пожал плечами. — Такого рода вещи случаются, когда ты достаточно глуп, чтобы разозлить вооружённых солдат в чьём-нибудь чужом порту.

— Ты говоришь, что черисийцев не осталось в живых никого? — спросил Дачарн требовательно.

— Возможно, несколько. — Клинтан снова пожал плечами. — По словам отца Стивина, большего и быть не могло. Во всяком случае, не на борту кораблей, которые дельфиракцам удалось удержать от выхода из порта.

— Ты имеешь в виду, что некоторым из них удалось уйти? — голос Трайнейра прозвучал ещё несчастнее, чем он был минуту назад.

— С полдюжины или около того, — подтвердил Клинтан. — По-видимому, это были корабли, стоявшие на якоре слишком далеко, чтобы их можно было захватить прямо с причала. И по крайней мере один из них похоже был одним из тех проклятых черисийских капёров, предположительно замаскированным. Во всяком случае, он был тяжело вооружён новой артиллерией, и прикрывал остальных, пока они отступали к нему.

Трайнейр посмотрел на Дачарна, и Главный Казначей прекрасно понял смятение Канцлера. Все беглецы из Фирейда, к сегодняшнему дню, должно быть, уже давно были на пути в Черис, вкупе со своей версией того, что произошло. И несмотря на легкомысленное настроение Клинтана, Дачарн был болезненно уверен, что черисийцы смогут с полной точностью описать то, что произошло, как «резню». Хуже того, многие из замешанных в это кораблей были бы семейными предприятиями, а учитывая традиционную черисийскую практику, касающуюся набора экипажей таких кораблей, многие из тех мёртвых черисийцев скорее всего были женщинами и детьми.

— Неужели до этого дошло так быстро? — настойчиво спросил Дачарн. — И почему сообщение об случившемся пришло от этого отца Стивина, а не от его епископа?

Он мог придумать, по крайней мере, одну причину, по которой интендант отправил свои собственные сообщения независимо от епископа, и эта причина ему совсем не нравилась. Но если Клинтан и подозревал, что агент инквизиции в Фирейде пропихнул свой доклад раньше, пытаясь выставить под нужным ему углом катастрофу, по крайней мере частично созданную им самим, то на лице викария не отразилось никаких признаков этого. Если уж на то пошло, Клинтан, казалось, совершенно не обращал внимания на потенциально катастрофические последствия инцидента.

«И, насколько нам известно, это не единственный «инцидент», подобный этому», — подумал Дачарн. — «Это может быть просто первый, о котором мы слышали. Эдакий первый звоночек».

— Это очень серьёзные новости, — сказал Трайнейр, что Дачарн счёл про себя головокружительным преуменьшением. — Как только известия дойдут до Черис, они объявят всё это злополучное дело преднамеренной резней, совершенной по прямому приказу Инквизиции.

— Ничего подобного не было, — сказал Клинтан. — С другой стороны, я не собираюсь притворяться, что лью слёзы по кучке еретиков, которые получили именно то, что заслуживала их собственная ересь и глупость. Если уж на то пошло, они легко отделались.

— Я не прошу тебя ни в чём притворяться. — Трайнейр смог сохранить как громкость голоса, так и его тон. — Я просто указываю, что Черис собирается заявить всему миру, что мы приказали устроить преднамеренную бойню торговых моряков — и их семей, Жаспер — в рамках нашей кампании против раскольников. Они используют это, чтобы оправдать своё восстание… какие бы встречные зверства они не решат организовать.

«Клинтан посмотрел на Канцлера так, словно он говорил на совершенно неизвестном языке», — подумал Дачарн. — «И с точки зрения Великого Инквизитора, возможно, Трайнейр таким и был. В конце концов, они с самого начала были готовы обрушить огонь, бойню и опустошение на всё Королевство Черис, так почему кто-то должен особенно расстраиваться из-за гибели нескольких десятков — или нескольких сотен — черисийских моряков, их жён и детей?

— Хорошо, — сказал Клинтан через мгновение. — Если тебя так беспокоит то, как черисийцы могут использовать это, то давайте использовать это сами. Депеша отца Стивина совершенно ясно даёт понять, что именно черисийцы начали драку. И, я могу добавить, потери со стороны дельфиракцев были совсем не маленькими. Так как они это начали, я думаю, что именно это мы и должны рассказать миру. Дельфиракские власти попытались мирно секвестировать их суда, и вместо того, чтобы подчиниться указаниям законных властей, они ответили смертоносным насилием. Я уверен, что черисийцы будут сильно преувеличивать свои собственные потери, поэтому я не вижу никакой причины, почему мы должны преуменьшать потери среди дельфиракцев. На самом деле, я думаю, что мы, вероятно, должны заявить, что любой, кто был убит, пытаясь выполнить приказы Матери-Церкви по секвестру этих кораблей, должен быть объявлен страстотерпцем[30].

«Это не «Мать-Церковь» решила закрыть материковые порты для Черис», — мрачно подумал Дачарн. — «Это был ты, Жаспер. И это было сделано по твоей воле. Удивительно, как твоя новая формулировка случившегося снимает тебя с этого конкретного крючка, правда?»

Но это было ещё не самое худшее… далеко не самое худшее. Если они объявляли погибших дельфиракцев страстотерпцами, то делали огромный шаг вперёд, приближаясь к объявлению тотальной Священной Войны против Черис. Без сомнения, со временем это было неизбежно, но Робейр Дачарн не спешил в объятия этого катаклизма.

«И это просто моральная трусость с твоей стороны, Робейр? Если в этом состоит наша неизбежная цель, то к чему сомневаться? Это воля Божья, чтобы власть Его Церкви поддерживался в соответствии с Его замыслом, так как же ты можешь оправдать попытки избежать того, что требуется для достижения Его целей?»

— Я не знаю… — медленно сказал Трайнейр.

— Я думаю, что Жаспер прав, — сказал Мейгвайр. Остальные посмотрели на него, и настала его очередь пожать плечами. — Самое умное, что мы можем сделать, — это использовать семафор, чтобы убедиться, что наша версия — истинная версия, — «ему действительно удалось сказать это с серьёзным лицом», — отметил Дачарн, — достигнет всех материковых королевств прежде, чем их достигнет ложь, которую выдумает Черис. И если эти люди были убиты, выполняя приказы Матери-Церкви, то кто же они, если не страстотерпцы?

— Вот именно! — решительно согласился Клинтан.

Трайнейр снова посмотрел на Дачарна, и Главный Казначей точно знал, о чём спрашивают его глаза Канцлера. Он открыл было рот, чтобы возразить Клинтану и Мейгвайру, но затем заколебался.

— Кроме того, — продолжал Мейгвайр, в то время как Дачарн колебался, — когда вы смотрите на эту новость наряду с решением Нармана предать нас — я имею в виду, Мать-Церковь — то видна закономерность.

— Закономерность? — Трайнейр не смог полностью скрыть недоверие в своём голосе, и губы Мейгвайра сжались.

— Я имею в виду, — сказал он, — что, как ты сам указал несколько минут назад, другие светские правители будут испытывать искушение найти какое-то соглашение или понимание с Черис, если они окажутся между молотом и наковальней. Я думаю, что мы должны дать им повод долго и упорно подумать об этом. И мы должны дать ясно понять всем в Черис, на какие именно ставки они позволяют играть своему королю.

— Как? — Спросил Дачарн с отчётливым ощущением внезапной слабости.

— Я говорю, что мы официально отлучим от церкви Кайлеба, Стейнейра и всех тех, кто подписал назначение Стейнейра архиепископом, или рескрипт Кайлеба о престолонаследии, или письмо Стейнейра Великому Викарию. Мы отлучим Нармана, Сосновую Лощину и любого другого, кто достигнет «понимания» или «согласия» с Черис. И мы поместим под интердикт[31] всю Черис и весь Изумруд.

Ощущение слабости у Дачарна резко усилилось, но глаза Клинтана вспыхнули.

— Именно это мы и должны сделать, — резко согласился он. — Мы ходили вокруг на цыпочках с самого начала, пытаясь избежать «разжигания ситуации», тогда, когда мы все точно знали, где она должна закончиться! Вместо этого нам следовало бы обратить своё внимание на проклятых раскольников, сообщая им, где именно они окажутся, если они будут упорствовать в своём неповиновении. И нам нужно рассказать каждому из подданных Кайлеба, к какой катастрофе их драгоценный король прямиком ведёт их!

— Это не тот шаг, к которому можно относиться легкомысленно, — предупредил Дачарн. — И если мы его сделаем, то потом уже не сможем вернуться обратно.

Отлучение от церкви Кайлеба и всех остальных было уже достаточно плохо само по себе. Согласно церковному закону, это освобождало всех детей Божьих от необходимости повиноваться им. В действительности, это сделало бы продолжение повиновения им актом неповиновения Церкви и Богу. Предполагая, что большинство черисийцев были готовы следовать церковной доктрине, это могло бы фактически уничтожить всю законную власть в королевстве. Но интердикт, во многих отношениях, был ещё хуже. До тех пор, пока действовал интердикт, все церковные таинства, должности и функции внутри Черис приостанавливались. Не будет ни крещений, ни свадеб, ни месс, ни похорон. И это будет продолжаться до тех пор, пока интердикт не будет снят.

Как сказал Дачарн, никогда не следует легкомысленно относиться к такому суровому и тяжёлому наказанию. Его последствия для душ тех, кто оказался под ним, могли быть ужасающими.

Это было достаточно плохо, но едва ли это было всё, что могло последовать из предложенных действий Мейгвайра. Объявление отлучения и интердикта было лишь одним крошечным шагом к объявлению Священной Войны, и как только Священная Война будет открыто объявлена, не могло быть отступления от схватки не на жизнь, а на смерть между Церковью и теми, кто противостоял ей.

«Но единственное, чего он не собирается делать, это убеждать Черис добровольно вернуться в лоно Церкви», — подумал он. — «Кайлеб и Стейнейр никогда бы не зашли так далеко, как они уже зашли, если бы не были готовы пройти весь путь, а отчёты Жаспера ясно показывают, что подавляющее большинство черисийцев согласны со своим королём и своим новым «архиепископом». Так что даже если мы объявим Кайлеба отлучённым от Церкви, и вся Черис будет под интердиктом, им будет всё равно. Или, по крайней мере, они не обратят на это никакого внимания. Они будут продолжать хранить ему верность, что будет означать, что мы создали ситуацию, в которой они будут находиться в прямом, открытом неповиновении Матери-Церкви. И это не оставит нам иного выбора, кроме как объявить в конце концов Священную Войну, чего бы мы ни пожелали».

«Интересно, именно поэтому Жаспер и Аллайн так за это выступают? Потому, что это приведёт нас раз и навсегда, перед всем миром, к полному уничтожению Черис?»

— Вероятно, это не тот шаг, который нужно предпринять легкомысленно, — сказал Клинтон, — но это шаг, который нам придётся сделать, рано или поздно, Робейр, и ты это знаешь. Учитывая то, что уже сказал Замсин, я думаю, что у нас нет выбора, кроме как идти вперёд и сделать это. Перейти в наступление и предвосхитить любую искажённую версию событий, о которой Черис может заявить миру. Если, конечно, у тебя нет идеи получше?

Ледяной дождь лил с тёмного, словно уже наступила полночь, неба, хотя технически до действительного заката оставалось ещё около часа. Ветер поднимал пелену воды, обдавая ей лица тех, кто был достаточно глуп, чтобы находиться снаружи и подставиться ему, и плёл тонкие завесы танцующего тумана там, где он хлестал воду, ниспадающую с отливов крыш.

Ни у кого из посетителей, собравшихся в Церкви Святого Архангела Бе́дард, не было ни времени, ни желания останавливаться и наблюдать за погодой. Ландшафтный кустарник и декоративные деревья вокруг церкви стегали побегами, к которым всё ещё цеплялись последние разноцветные брызги листьев, или колыхали скелетными ветвями, уже обнажёнными приближающейся зимой, когда ветер хлестал по каменной кладке церкви, и это было гораздо лучшей метафорой для посетителей, чем любые причудливые видения танцующей воды.

Церковь Святого Архангела Бе́дард была достаточно старой. Предание гласило, что церковь Архангела Бе́дард была построена всего через год или два после самого Храма; хотя в отличие от Храма, она явно была делом рук смертных. И, несмотря на свою древность, в эти дни она использовась мало. Она была расположена менее чем в двух милях от Храма, и все, кто мог, предпочитали пройти дополнительные несколько тысяч ярдов, чтобы помолиться в Храме. Несмотря на это, её возраст, а так же тот факт, что бедардиты считали её материнской церковью своего ордена, это означало, что за ней, как и за любой другой церковью, тщательно ухаживали, её двери были постоянно не заперты и открыты для любого верующего в любой час, как того требовал закон.

Тем не менее близость Храма означала, что церковь, несомненно, была почти забыта подавляющим большинством верующих, и поэтому большую часть времени она была предоставлена самой себе, дремля в тени своих более крупных, новых, и более престижных братьев и сестёр. В самом деле, большую часть времени люди, казалось, забывали, что она вообще была там, что делало её подходящей для целей людей, собирающихся в ней, несмотря на стучащий дождь.

Появился последний посетитель, проскользнув через тяжёлые деревянные двери в притвор церкви. Он отдал свой плащ ожидавшему его младшему священнику, являя оранжевую сутану викария Церкви Господа Ожидающего, а затем быстро вошёл в саму церковь. Запах, оставшийся после столетий благовоний, свечного воска и типографской краски молитвенников и псалмов, встретил его как утешительная рука, несмотря на влажный осенний холод, который отчётливо ощущался даже здесь, и он втянул глубоко в лёгкие аромат Матери-Церкви.

Его ждали двадцать с лишним человек. Большинство из них были одеты в такие же оранжевые сутаны, что и он, но были и другие, в более скромных облачениях архиепископов и епископов. Было там даже парочка простых старших священников, и все они повернулись, чтобы посмотреть на него, когда он подошёл к ним.

— Прошу прощения, братья. — Глубокий, прекрасно поставленный голос викария Сэмила Уилсинна, хорошо подходивший к его священническому призванию, легко разносился сквозь шум дождя, барабанящего по шиферной крыше церкви и постукивающего в витражные окна. — Ко мне пришёл неожиданный посетитель — по сугубо обыденным церковным делам — как раз, когда я собрался уходить.

Несколько мужчин заметно напряглись при словах «нежданный гость», но расслабились с почти слышимыми вздохами облегчения, когда Уилсинн закончил свою фразу. Он криво улыбнулся их реакции, затем махнул рукой в сторону скамей в передней части церкви.

— Я полагаю, что теперь, мы можем заняться нашими делами, когда все, кто задерживался присоединились к нам, — сказал он. — Не нужно будет объяснять, что мы все здесь делаем в такую ночь, если случайно кто-то появится.

Как он и предполагал, его выбор слов вызвал новую волну нетерпения, и остальные быстро уселись на указанные им скамьи. Сам он подошёл к перилам вокруг алтаря, преклонил колени перед традиционными мозаиками архангелов Лангхорна и Бе́дард, затем встал и снова повернулся к ним лицом.

— Во-первых, — сказал он серьёзно, — позвольте мне извиниться за то, что я вызвал вас всех так срочно. И за то, что попросил вас собраться на эту внеочередную встречу. Все мы слишком хорошо осведомлены о рисках, связанных с такими импровизированными встречами, но я считаю, что очень важно, чтобы мы и все другие члены Круга были осведомлены о самых последних решениях «Группы Четырёх».

Больше никто не произнёс ни слова, и он буквально чувствовал напряжённость в их глазах, когда они смотрели на него.

— Они получили два новых сообщения, — продолжил он. — Одно из них из Изумруда, и сильно наводит на мысль, что князь Нарман решил присоединиться к королю Кайлебу и «Церкви Черис». Сделал ли он это из убеждений или из прагматической потребности выжить — это больше, чем кто-либо здесь, в Зионе, может знать в данный момент. К моему собственному удивлению, я склоняюсь к версии, что это действительно может быть вопрос убеждения или, скорее всего, сочетание того и другого. Я основываю это в немалой степени на прошлых беседах с младшим братом графа Сосновой Лощины, но я подчёркиваю, что в настоящее время это может быть только моё мнение. Тем не менее, судя по тому, что мне сообщили мои источники в офисе Клинтана, я считаю, что интерпретация действий Нармана нашим Великим Инквизитором в основном точна, каковы бы ни были мотивы князя.

— Второе послание пришло из Фирейда, в Королевстве Дельфирак. Мои источники смогли достать мне полноценную копию оригинального семафорного сообщения, которое не совсем соответствует тому, что Клинтан сообщил остальным членам группы. Согласно оригинальному сообщению, попытка захватить черисийские галеоны в порту превратилась в кровавую баню после того, как кто-то из абордажных команд выстрелил и убил женщину, вооружённую только кофель-нагелем. Согласно депеше, нет никаких сомнений в том, что дельфиракцы выстрелили первыми и что их самой первой жертвой, по-видимому, была женщина, единственным «преступлением» которой была попытка помешать им захватить корабль её мужа.

Лицо Уилсинна было мрачным, глаза бесцветными, и он чувствовал тот же самый гнев, расходящийся от его слушателей.

— Как только черисийцы поняли, что на них напали, и начали пытаться защитить себя, всё стало ещё хуже, — сказал он им. — Фактически, согласно письму отца Стивина, только четырнадцать черисийцев выжили, и были взяты под стражу Инквизицией.

— Всего четырнадцать, Ваша Светлость? — послышался голос. Потрясение в голосе архиепископа Жасина Кахнира отразилось на его лице, и Уилсинн кивнул.

— Боюсь, что так, Жасин, — тяжело сказал он. — Даже в личном послании к Клинтану этот отец Стивин не хотел быть слишком откровенным, но это не главная проблема. Дельфиракские войска перебили практически всех черисийцев, которые попали им в руки, и по тому, как тщательно «отец Стивин» подбирал слова, я совершенно уверен, что одной из причин, по которой войска «вышли из-под контроля», было то, что они были спровоцированы на это им и его собратьями-шуляритами.

Уилсинн сам носил меч-и-пламя Ордена Шуляра, и от стыда его голос звучал ещё более ровно и жёстко, чем могло бы быть в любом другом случае.

— Да помилует Господь их души, — пробормотал викарий Гейрит Тенир.

— Аминь, — тихо согласился Уилсинн, склонив голову. Наступил момент молчания, ставший каким-то более спокойным и более напряжённым от звуков осеннего шторма, бьющегося снаружи церкви. Затем Уилсинн снова поднял голову.

— Никто в Управлении Инквизиции не признает того, что произошло на самом деле. На самом деле, Клинтан даже не признался во всей правде трём остальным. Я затрудняюсь сказать почему. Может быть потому, он что боится возможной реакции Дачарна. Во всяком случае, официальная позиция Матери-Церкви будет заключаться в том, что черисийцы спровоцировали дельфиракцев, которые только пытались мирно взойти на борт и «секвестировать» их суда. Что вся вина за какие-либо военные действия лежит на черисийцах, и их сопротивление очевидно было результатом их еретического отказа от законной власти Матери-Церкви отдавать приказы о задержании их судов. Клинтан также планирует сильно преувеличить число дельфиракских жертв, занижая при этом число убитых черисийцев.

Кто-то пробормотал что-то невнятное, и Уилсинн был совершенно уверен, что это плохо сочеталось с высоким духовным саном говорившего.

— В дополнение ко всему этому, — продолжил он, — есть ещё причина, по которой они так спешат озвучить свою версию событий. Кажется, по крайней мере, некоторые из черисийцев сбежали… на самом деле, один из галеонов, должно быть, был тяжело вооружённым капёром, если судить по размеру побоища, которые он учинил, выходя из Залива Фирейд. Это означает, что пройдёт не слишком много времени, прежде чем Черис начнёт рассказывать свою версию произошедшего, и «Группа Четырёх» хочет быть уверенна в том, что у неё уже будет своя история, и она озвучит её для общественного обсуждения, прежде чем появятся какие-либо неудобные маленькие истины, чтобы её оспорить.

— Как бы я ни презирал Клинтана, я могу понять ход его мысли, Сэмил, — сказал викарий Ховерд Уилсинн. Ховерд был очень похож на своего старшего брата, с такими же каштановыми волосами и серыми глазами, хотя он был членом Ордена Лангхорна, а не шуляритом. В данный момент выражение его лица было таким же мрачным, как и у Сэмила.

— О, мы все это понимаем, Ховерд, — ответил Сэмил. — И они, несомненно, правы, что почти все жители материка, которые слышат «официальную» версию, скорее поверят ей, чем в версию черисийцев, особенно если они сначала услышат версию Церкви и она уляжется в их сознании. К сожалению, никто на другой стороне не поверит в это ни на мгновение, и тот факт, что Церковь явно лжёт, будет только ещё одним гвоздём в гроб любой надежды на примирение.

— И всё-таки, насколько реалистична эта надежда? — спросил викарий Чиянь Хисин.

Хисин родился в одной из могущественных харчонгских династий. В Империи, более чем в большинстве других королевств Сэйфхолда, дворянство и традиционные церковные династии были тождественны, и старший брат Хисина был герцогом. Несмотря на это, и несмотря на харчонгскую традицию высокомерия и крайнего консерватизма, Хисин был членом Круга с тех пор, как он был младшим священником. В доктрине реформ были пункты, по которым он и Уилсинн расходились во мнениях, но его двойной статус светского аристократа и Рыцаря Храмовых Земель давал ему часто неоценимую перспективу. И в отличие от большинства членов Круга — включая самого Уилсинна — Хисин всегда скептически относился к любой возможности мирного разрешения черисийского раскола.

— Я не знаю, была ли когда-нибудь настоящая надежда на это, — признался Уилсинн. — Однако я знаю, что, если такая надежда когда-либо и существовала, «Группа Четырёх» делает все возможное, чтобы разрушить её как можно быстрее. Они не только планируют объявить, что каждый убитый в Фирейде дельфиракец является страстотерпцем Матери-Церкви, но и намерены отлучить от церкви Кайлеба, всё духовенство «Церкви Черис», каждого черисийского аристократа, признавшего наследование власти Кайлебом и назначение Стейнейра в качестве архиепископа, а также Нармана, всю его семью и всех, кто поддержал, присоединился или даже просто пассивно принял его решение искать соглашения с Кайлебом. И просто для лучшего понимания, они намерены поместить под интердикт весь Изумруд и всю Черис.

— Они сошли с ума, Ваша Преосвященство! — выпалил Кахнир.

— Это звучит именно так, не правда ли? — согласился Уилсинн. — На самом деле, единственное, что действительно удивило меня, когда я услышал обо всём этом, это то, что они остановились в шаге от того, чтобы просто пойти напролом и объявлять Священную Войну прямо сейчас. Клинтан, например, не только считает это неизбежным, но, я думаю, на самом деле стремится к этому.

— Они ещё не объявили об этом потому, что по крайней мере Трайнейр достаточно умён, чтобы понять, что они должны сначала подготовить почву для этого, — сказал Хисин. Остальные посмотрели на него, и худощавый, тёмноволосый викарий пожал плечами. — За всю истории никогда не было настоящей Священной Войны, — заметил он. — По крайней мере, после поражения Шань-вэй. Даже самые верующие будут испытывать угрызения совести по поводу использования распоряжений Книги Шуляра, когда речь заходит о Священной Войне. Несмотря на всеобщую веру в виновность Динниса, здесь, в Зионе, когда его замучили до смерти на ступенях Храма, повергло многих в шок и отвращение, а это, на самом деле, было довольно мягко по сравнению с тем, что Шуляр утвердил для случаев крупномасштабной ереси. — Овальные глаза харчонгского викария были полны гнева и отвращения. — Если они рассчитывают подвергнуть такому же наказанию целые королевства, им придётся разжечь достаточно ненависти, достаточно гнева, чтобы повести за собой всю остальную иерархию церкви и весь простой люд. Именно это они и делают.

— И что мы можем сделать чтобы остановить их? — спросил Тенир.

— Я не знаю, — признался Уилсинн. — Мы и наши предшественники уже более двадцати лет ожидаем возможности, в котором мы нуждаемся, и она постоянно ускользает от нас. У нас есть все доказательства, которые мы собрали за эти годы, чтобы доказать коррупцию и доктринальные извращения таких людей, как «Группа Четырёх». Но у нас всё ещё нет первого клина, который нам нужен, чтобы использовать его.

Несколько голов кивнули в горьком согласии, и Уилсинн сумела подавить гримасу от ещё более горького воспоминания. Он так близко подошёл к тому, чтобы победить Клинтана в борьбе за пост Великого Инквизитора, и, если бы он это сделал, он был бы в состоянии использовать все улики, все доказательства, таких людей, как он, Анжелик Фонда, Адора Диннис, и многое другое, тщательно собранное и обоснованное. Конечно, было так же вероятно, что он кончил бы так же, как и его предок, Святой Эврихард. Но, по крайней мере, он был готов попробовать, и, в отличие от убитого Эврихарда, он тщательно создал, пусть и небольшое, ядро яростно преданных сторонников, которые бы изо всех сил постарались прикрыть его спину, пока он напоминал бы своему ордену и Управлению Инквизиции, что их высшее предназначение — поддержание порядка Матери-Церкви, а не банальное терроризирование детей Божьих от её имени.

— Сейчас у нас точно нет ни никаких подвижек, — согласился Хисин. — На данный момент, мнение в Совете сильно перекошено в сторону поддержки «Группы Четырёх».

— Неужели никто из этих идиотов не понимает, к чему всё идёт? — настойчиво спросил Ховерд Уилсинн. Все поняли, что это был риторический вопрос, рождённый горечью и разочарованием, но Хисин вновь пожал плечами.

— Испуганные люди видят только то, что даёт им шанс на выживание, Ховерд. Военные победы Черис сами по себе достаточно пугающие, даже если не добавлять к ним открытый вызов Кайлеба и Стейнейра. Где-то глубоко внутри, все они должны понимать, насколько развращены мы стали здесь, в Зионе, и особенно в Храме. Они в ужасе от того, что может случиться, если всё вскроется, и все их грязные маленькие секреты будет явлены пастве, которую они должны были направлять, а ведь черисийцы угрожают сделать именно это. Всё, что позволяет им цепляться за возможность продолжать «вести дела как обычно», обязательно получит мощную поддержку.

— До тех пор, пока они не обнаружат, что он вообще не позволит им этого сделать, — вставил викарий Эрайк Форист.

— Если они это вообще обнаружат, — ответил Хисин. — Не забывайте, как долго мы уже ждали нашей возможности. Если конфронтация с Черис превратится в полномасштабную Священную Войну, тогда Совет в целом добровольно передаст «Группе Четырёх» то, что осталось от его полномочий принимать решения, на том основании, что для борьбы и победы в таком конфликте требуется единство и централизованное управление. И это, Эрайк, именно то, на что рассчитывает Клинтан.

— Я не думаю, что это всё циничный расчёт с его стороны, — сказал викарий Люис Холдин. Остальные посмотрели на него, и он фыркнул. — Не поймите меня неправильно. Для Клинтана циничного расчёта было бы более чем достаточно, но мы были бы глупы, рискнув забыть о фанатичных чертах его характера. — Холдин скривил рот, словно только что попробовал что-то кислое. — Я думаю, что он один из тех людей, которые верят, что свирепость, с которой он заставляет других людей вести себя прилично, даёт ему определённую индульгенцию. И то, что он делает «добро», настолько сильно перевешивает его собственные грехи, что он думает, что Бог их не заметит.

— Если это то, во что он верит, он заплатит ужасную цену, — тихо заметил Сэмил Уилсинн.

— О, я ни секунды в этом не сомневался, — согласился Холдин. — Если Бог различает своих, то и Шань-вэй тоже, и ни один простой смертный — даже Великий Инквизитор Церкви Господа Ожидающего — не сможет одурачить их, когда встретится с ними лицом к лицу. Но в то же время, он в состоянии причинить колоссальный вред, и я не вижу способа, которым мы можем остановить его.

— Если только он и «Группа Четырёх» не будут продолжать терпеть неудачи, подобные Скальному Плёсу и Заливу Даркос, — заметил Тенир. — Если остальных членов Совета следовать за ними вдохновляет в основном страх — и я думаю, что ты в основном прав в этом, Чиянь — то ещё большие, столь же впечатляющие катастрофы должны поколебать доверие других викариев к Трайнейру и Клинтану. Огромное количество людей будет убито и искалечено в процессе этого, но, если Кайлеб и любые союзники, которых ему удастся заполучить, смогут отбросить Церковь назад, в оборону, я думаю, что поддержка у «Группа Четырёх» исчезнет.

— Это всё равно что сказать, что если дом сгорит, то по крайней мере вам не придётся чинить протечки в крыше, — заметил Ховерд Уилсинн.

— Я не говорил, что это идеальное решение, Ховерд. Я просто указал на то, что самонадеянность «Группы Четырёх» всё ещё может быть основой её краха.

— И, если «Группа Четырёх» падёт, — указал Сэмил Уилсинн своему брату, — тогда дверь для «Круга» будет открыта. Возможно, как только у остальной части Совета появится шанс осознать, что грубая сила не принесёт успеха, он захочет признать, по крайней мере, вероятность того, что правильно решение заключается в борьбе со злоупотреблениями, которые черисийцы так верно определили и против которых возмутились.

— Даже если это произойдёт, вы действительно верите, что так называемая «Церковь Черис» когда-нибудь добровольно вернётся к Матери-Церкви? — спросил Форист, качая головой, и Уилсинн пожал плечами.

— Если честно? Нет. — Он тоже покачал головой. — Боюсь, я начинаю приходить к взгляду Чияня на будущее. К тому времени, когда мы сможем убедить Совет в том, что «Группа Четырёх» ведёт всех нас к катастрофе — если нам когда-нибудь удастся убедить в этом других — будет пролито слишком много крови, и будет порождено слишком много ненависти. Я очень боюсь, что, что бы ни случилось, раскол между Черис и Храмом неизлечим.

Когда лидер Круга наконец признал это, молчание в залитой дождём церкви было абсолютным.

— В таком случае, действительно ли ошибочна решимость Клинтана принудительно подавить раскольников? — спросил Холдин. Все посмотрели на него, и он помахал рукой перед лицом. — Я не говорю, что этот человек не чудовище, и не пытаюсь предположить, что его первоначальное решение «черисийской проблемы» не было отвратительным в глазах Бога. Но если мы пришли к тому, что черисийцы никогда добровольно не вернутся в Мать-Церковь, то какие ещё варианты, кроме как заставить их вернуться силой, будут открыты для нас, как викариев Божьей Церкви?

— Я не уверен, что принуждение их к возвращению, каким бы то ни было образом — это правильный курс, — ответил Уилсинн, глядя прямо на спросившего. — При всём уважении к традициям Матери-Церкви, возможно, для нас пришло время просто принять, что народ Черис больше не собирается мириться с тем, что в их собственной церкви заправляют иностранцы.

Он оглядел встревоженные лица вокруг и задался вопросом, сколько из них думали о том же, что и он. Церковные «традиции» не всегда в полной мере отражали историческую правду. Это была одна из причин, которая сделала назначение Мейкела Стейнейра архиепископом Черис — и его письма в Храм — таким опасным. Было чрезвычайно иронично, что мятежный архиепископ решил основывать так много своих аргументов на труде Великого Викария Томиса «О Послушании и Вере». Истинная цель этого наставления состояла в том, чтобы утвердить учение о непогрешимости Великого Викария, когда он говорил от имени Бога. Что, как прекрасно знал Уилсинн, было новой и радикально иной формулировкой доктрины, берущей в своей основе «необходимые изменения». И то же самое наставление переместило церковное утверждение епископов и архиепископов с архиепископского уровня на уровень самого викариата.

Это было в 407 году, и в течение пяти столетий, прошедших с тех пор, церковные традиции стали считать, что так было всегда. Более того, большинство людей — включая многих духовных лиц, которые должны были знать больше других — действительно верили, что так оно и было. Именно это и сделало тот факт, что Стейнейр использовал разрешение того же самого автора на каноническое изменение, когда события в мире сделали это необходимым, настолько чертовски ироничным… и опасным. Для Церкви отрицать авторитет писания Томиса в случае с Черис означало отрицать его авторитет и во всех остальных случаях. Включая, в первую очередь, то, что, в конечном счёте, оно сделало викариат бесспорным хозяином Церкви.

С точки зрения Уилсинна, это было бы почти наверняка очень хорошо. С точки зрения «Группы Четырёх» и им подобных, это была анафема, полная и абсолютная.

— Все вы знаете, что мой сын был интендантом Динниса, — продолжил он. — В действительности, он с самого начала понимал причины, по которым я на самом деле помог Клинтану устроить его «изгнание» в Теллесберг, а не пытался бороться с ним. Я поделился большинством его личных писем с другими членами Круга. Он убеждён — и я очень верю в его суждение — что какими бы ни были черисийцы, они не слуги Шань-вэй, и что их общая враждебность по отношению к Матери-Церкви направлена ​​на её иерархию — на «Группу Четырёх»… и на остальной Викариат из-за нашей неспособности сдерживать таких людей, как Клинтан. Поэтому я считаю, что мы должны задать себе фундаментальный вопрос, братья. Что важнее? Внешнее единство Матери-Церкви, усиленное мечами и пиками против желаний детей Божьих? Или продолжающееся, радостное общение этих детей с Богом и Архангелами, даже если оно происходит через иерархию, отличную от нашей? Если единственная причина истинных доктринальных разногласий заключается в непогрешимости Великого Викария и главенствующей власти Викариата, разве не пришло время подумать о том, чтобы сказать нашим братьям и сёстрам в Черис, что они по-прежнему являются нашими братьями и сёстрами, даже если они откажутся подчиниться власти Храма? Если мы позволим им идти своим путём к Богу, с нашим благословением и непрестанными молитвами за их спасение, вместо того, чтобы пытаться заставить их действовать в нарушение их собственной совести, возможно, мы сможем хотя бы притупить ненависть между Теллесбергом и Храмом.

— Ты имеешь в виду, смириться, что этот раскол навсегда? — спросил Хисин. Харчонгский викарий, казалось, был удивлён услышать такие слова от любого шулярита, тем более от Уилсинна.

— До тех пор, пока это только раскол, а не истинная ересь, да, — согласился Уилсинн.

— Сейчас мы забегаем слишком далеко вперёд, — сказал Тенир после некоторой паузы. — Во-первых, мы должны выжить, и, каким-то образом, Клинтан и все прочие должны быть выведены с должностей Матери-Церкви, обладающих правом принимающих решения. — Он улыбнулся без тени юмора. — Я думаю, что для меня этого пока вполне достаточно.

— Конечно. — Уилсинн кивнул.

— На самом деле, в некотором смысле, я нахожу, что, в данный момент, Дачарн более тревожится, чем Клинтан, — сказал Хисин. Некоторые вопросительно посмотрели на него, и он нахмурился. — В отличие от остальной части «Группы Четырёх», я думаю, Дачарн на самом деле заново открыл для себя «Писание». Всё, что я видел, говорит о подлинном возрождении в нём веры, но он всё ещё предан остальной части «Группы». Странным способом, который в некотором смысле служит для оправдания политики «Группы Четырёх», а не Клинтана… и нет, не знаю.

— Вы имеете в виду, это потому, что, очевидно, в отличие от Клинтана, он не делает циничных расчётов — по крайней мере, больше?

— Именно это я и имею в виду, Ховерд. — Хисин кивнул. — Хуже того, я думаю, что он вполне может оказаться объединяющим фактором для викариев, которые в противном случае могли бы поддержать «Круг». Викарии, которые искренне устали и опечалены злоупотреблениями Церкви, могут видеть в нём и в его возрождённой вере образец для своего собственного возрождения. И я очень боюсь, что независимо от того, что мы можем думать о приемлемости постоянного раскола, Дачарн вообще не готов принять эту концепцию.

— Возможно, нам пришло время подумать о его вступлении в Круг, — предположил Форист.

— Возможно, ты и прав, — сказал Сэмил Уилсинн после нескольких секунд тщательных раздумий. — Но даже если окажется возможным завербовать его, мы должны быть очень, очень осторожны в своих подходах к нему. Во-первых, потому что мы можем ошибаться — он может рассматривать нас как предателей, как внутреннюю угрозу единству Матери-Церкви в момент величайшего кризиса в её истории. Но, во-вторых, потому что он так близко к Клинтану. И к Трайнейру, конечно; не будем забывать, что наш добрый Канцлер едва ли является идиотом, как бы он ни вёл себя при случае. И я был бы очень удивлён, узнав, что Клинтан не использует Инквизицию, чтобы следить за тремя своими «союзниками». Если это так, и, если мы приблизимся к Дачарну хоть в чём-то неуклюже, это может стать катастрофой для всех.

— Согласен, — сказал Форист. — И я не предлагаю, чтобы мы прямо сейчас побежали и пригласили его на нашу следующую встречу. Но я действительно думаю, что пришло время серьёзно рассмотреть эту возможность и подумать о путях, которыми мы могли бы приблизиться к нему, если придёт время, когда это будет уместно. Аргументах, чтобы убедить его в том, что мы правы, и способах представления тех аргументов, которые не вызовут какой-либо тревоги у Клинтана.

— Я вижу, ты не утратил свой вкус к сложным вызовам, Эрайк, — сухо сказал Хисин, и сидящие вокруг викарии и епископы разразились смешками.

— Очень хорошо, — сказал Сэмил Уилсинн после того, как смешки прекратились. — Мы все были в курсе событий, и у всех нас была возможность обсудить наше текущие мысли в отношении раскола — и «Группы Четырёх». Я не думаю, что, на данный момент, мы в состоянии принять решение о какой-либо политике или стратегии. По крайней мере, до тех пор, пока у нас не будет возможности увидеть, как разыгрывается версия «Группы Четырёх» о событиях в Фирейде, Черис и Изумруде, когда она будет наконец представлена остальной части Совета. Между тем, я думаю, что все мы должны молиться и размышлять в надежде, что Бог покажет нам наш истинный путь.

Головы кивнули с серьёзным видом, и он улыбнулся более естественно и открыто, чем когда-либо с момента их прибытия.

— В таком случае, братья, — сказал он, — не присоединитесь ли вы ко мне в минуту молитвы, прежде чем мы решимся выйти обратно ко всему этому ветру и дождю. 

Активированный датчик СНАРКа был закреплён на правом плече Гектора Корисандийского, где он предоставлял Мерлину, среди прочего, изысканно подробный обзор волос уха князя. Бывали моменты — множество раз — когда Мерлин испытывал сильное искушение использовать способность датчика к самоуничтожению, чтобы удалить Гектора из уравнения раз и навсегда. Сенсоры были сконструированы способными работать в связке со своими клонами, уничтожая конкретные указанные схемы во вражеском оборудовании своими зажигательными или кумулятивными «самоубийственными таблетками», и ему не составило бы особого труда провести несколько из них глубоко в ушной канал корисандийца и использовать объединённую силу их зарядов, чтобы уничтожить его, пока он спит.

К сожалению, он не смог бы скрыть того, что произошло, и даже если бы сэйфхолдийские целители механически заучивали знания в соответствии с Книгой Паскуаля, а не на какой-либо научной основе, последствия вспышки и взрыва, достаточного чтобы прожечь дыру в закалённой стальной пластине, не говоря уже о слуховом проходе, было бы трудно пропустить при любом посмертном вскрытии. Вопросы, которые возникли бы при этом — включая неизбежное утверждение, что черисийцы, должно быть, сделали это с помощью чёрной магии, предоставленной им их истинной госпожой, Шань-вэй (что, в конце концов, было бы неприятно близко к истине) — вряд ли нашли бы ответы.

«Достаточно плохо, что все в Корисанде уже и так думают, что мы пытались его убить», — отметил про себя Мерлин, поворачивая поле зрения сенсора от волосатой мочки уха князя и обратно через травянистый склон холма, на котором Гектор, его дочь, и граф Корис сидели на своих лошадях рядом с графом Каменной Наковальни. — «Добавление в эту смесь ещё и обвинений в колдовстве вряд ли поможет улучшить ситуацию!»

Эта мысль вызвала лёгкую улыбку на его губах, но его веселье исчезло, когда он подумал о том, что Гектор пришёл сюда посмотреть.

Часовой пояс Менчира был на шесть часов впереди Теллесберга. Хотя до восхода солнца над столицей Кайлеба оставалось ещё несколько часов, в Корисанде уже наступило утро, и войска, которым было поручено продемонстрировать Гектору своё новое оружие, ждали его и принцессу почти час.

— Хорошо, Ризел, — сказал Гектор. — Твои отчёты были достаточно интересны. Я с нетерпением жду возможность увидеть действующие орудия.

— Думаю, вы не будете разочарованы, мой князь, — сказал ему Каменная Наковальня.

— Я и не ожидаю этого, — заверил Гектор графа.

Каменная Наковальня ухмыльнулся ему, затем кивнул молодому офицеру, стоявшему рядом с ним. Молодой человек поднял с травы у своих ног флаг и энергично замахал им над головой. Кто-то внизу, у развёрнутой батареи орудий, увидел это и помахал в ответ другим флагом, и ожидающие орудийные расчёты перешли к действиям.

Сами орудия выглядели странно, особенно по сравнению с пушками, которые Подводная Гора готовил для Черис. Стволы были короткими и толстыми, что имело смысл только потому, предположил Мерлин, что они были скопированы непосредственно с эскизов, которые капитан Мирджин отправил домой. Мирджин набросал только эскизы карронад, которые были установлены по бортам черисийских галер, а не длинных пушек, которые они несли в качестве погонных орудий, и большая часть новой корисандийской артиллерии была сделана именно по этому образцу.

Граф Тартарян осознал последствия более короткой дальности выстрела, свойственной карронадам, как только флот начал тестовые стрельбы, и третьи партия корабельных пушек получила более длинные стволы, чтобы увеличить дальность выстрела орудия. Каменная Наковальня и его сын были знакомы с модифицированными, более длинными корабельными образцами, но они решили придерживаться этой модели карронады для своей новой полевой артиллерии. Это позволяло им ставить на поле боя значительно более тяжёлые орудия при том же весе металла, и «полевые карронады», как решил их называть Мерлин, чтобы иметь возможность отделять их от настоящих полевых орудий, имели в несколько раз большую дальность выстрела, чем гладкоствольные мушкеты фитильным замком. Против такого пехотного оружия, разработанная Каменной Наковальней артиллерия имела смысл. К сожалению — или, возможно, к счастью, с точки зрения Мерлина — Каменная Наковальня не был осведомлён о том факте, что черисийские морские пехотинцы теперь были вооружены ружьями, а не гладкоствольными мушкетами.

«Не то чтобы эти карронады не были достаточно большой занозой в заднице, чтобы продолжать», — мрачно подумал Мерлин. — «И он, и его сын, безусловно, были правы в том, что касалось веса орудий. Они собираются установить двадцатичетырёхфунтовые орудия на лафетах подобных тем, на которые мы устанавливаем двенадцатифунтовые орудия, и будет множество случаев, когда мы не сможем использовать против них максимальную дальность стрельбы наших винтовок. И это доставит неприятности. Много неприятностей».

«И если они пока всё ещё не разобрались с винтовками, то слишком умный, заноза-в-заднице, сын Каменной Наковальни без сомнений понял, в чём смысл кремниевых замков, которые наша артиллерия использует вместо фитилей».

Новые, имевшие размер мушкета, ружья с кремниевыми замками, уже выдаваемые Корисандийской Армии, возможно всё ещё были гладкоствольными, но они всё равно были способны стрелять намного быстрее и были намного удобнее старых фитильных мушкетов. К счастью, корисандийцы наткнулись на узкое место в производстве более маленьких, более лёгких деревянные лож для переоснащённого оружия, но они всё равно собирались получить гораздо больше, чем надеялись Мерлин и Кайлеб.

Пока он размышлял о невесёлых последствиях существования полевых карронад и новых мушкетов, орудийные расчёты были заняты. Он заметил, что они также в полной мере использовали концепцию упакованных зарядов. Они всё ещё продолжали использовать молотый порох — в записях Мирджина не было явных указаний как делается зернистый порох — что означало, что вес к весу, он был слабее, и что отдельные, уже упакованные заряды, имели тенденцию к разделению на составляющие их компоненты, если их перевозили на большие расстояния. Но всё это было полезно и хорошо, и они всё же значительно повысили скорострельность своей артиллерии.

«И это ещё одно место, где им помогут их короткие стволы орудий», — подумал Мерлин. — «Их артиллеристы смогут стрелять быстрее, чем наши, а это значит, что ботинок, по крайней мере, будет на другой ноге… и при этом чертовски прищемит нам пальцы».

Далёкий флаг рядом с пушками снова взлетел, а затем прогремели выстрелы. Плоское, тяжёлое, глухое сотрясение ударило по ушам наблюдателей, их лошади дёрнулись под ними от незнакомого шума, а короткие стволы орудий сделали вспышки выстрелов ещё более впечатляющими. Идеально круглые, грязно-белые кольца дыма унеслись прочь лёгким ветерком, и выпущенные пушками ядра врезались в ждущие их цели с ужасающей силой.

Барон Подводной Горы предпочитал в качестве демонстрационных мишеней набитые соломой манекены, и Мерлин всегда находил облака летящего золотистого сена весьма — даже отвратительно — эффективными для того, чтобы донести свою точку зрения. С другой стороны, граф Каменной Наковальни предпочитал бочки с водой, и огромные, подсвеченные солнцем брызги, разлетавшиеся, когда пушечное ядро пробивало бочку, были впечатляющими. Как и скорость стрельбы, которую демонстрировали артиллеристы, когда они выполняли перезарядку своих орудий, двигаясь столь же ровно и эффективно, как любой черисийский орудийный расчёт.

«Хотел бы я, чтобы другая сторона состояла исключительно из идиотов», — мрачно подумал Мерлин, наблюдая, как зарождающаяся корисандийская полевая артиллерия демонстрирует князю Гектору свои успехи. — «Эти орудия будут омеднёнными, что сделает их жутко неудобными, особенно в тёплой и влажной местности. Но учитывая, насколько меньше металла в каждой карронаде, их литейные заводы могут выпускать их больше — и быстрее — за то время, которое у них есть».

В долгосрочной перспективе, он был уверен, что более длинноствольные полевые орудия Подводной Горы должны быть в состоянии справиться со своими менее далеко стреляющими корисандийскими аналогами. Но «долгосрочная перспектива» не была тем, на что он особенно хотел полагаться, не тогда, когда «краткосрочная перспектива» будет перемежаться с телами черисийцев. По крайней мере, отсутствие каких-либо корисандийских экспериментов с ружьями означало, что черисийская пехота сохранит главное преимущество в любом виде дальнего боя. Это само по себе должно было в значительной степени гарантировать тактическое превосходство на поле боя.

«С другой стороны, французские винтовки превосходили прусские во франко-прусской войне, и это не помешало прусской артиллерии надрать задницу французской армии. Вот это весёлая мысль, Мерлин!»

Он поморщился, продолжая наблюдать за демонстрацией, разыгравшейся под его веками, в то время как сам он сидел в своей затемнённой комнате. Кайлеб вряд ли обрадуется, узнав об этом, решил он, но в этом есть и свои плюсы. Теперь, когда Нарман больше не был врагом, вопрос о том, что представляет собой следующая естественная стратегическая цель для Черис, был драматически упрощён. Сейчас, наблюдая за новым оружием, которое Гектор вводил в бой, Мерлину было ясно, что пришло время ускорить их график вторжения в Корисанд.

«Я лишь надеюсь, что мы сможем ускориться в достаточной мере», — подумал он.

— Это было действительно впечатляюще, Ризел, — сказал князь Гектор Каменной Наковальне с однозначной искренностью, когда расчёты пушек чистили стволы своих орудий.

— За большинство из этого вы можете благодарить Корина, — улыбнулся Каменная Наковальня, с очевидной гордостью за сына. — Ну, его и Чарльза Дойла. К концу следующей пятидневки у нас будет три полных батареи, и сейчас они задумались над использования картечи и картечных зарядов в полевых условиях. Не думаю, что в ближайшее время нам придётся ломать стены.

— Не могу такого представить. — Гектор слабо улыбнулся. — На самом деле, я вполне уверен, что Кайлеб рассчитывает на то, что ему придётся наносить удары по стенам. Я рассчитываю на то, что вы и Корин позаботитесь о том, чтобы он разочаровался в этом отношении.

— Мы сделаем всё возможное, мой князь. — Каменная Наковальня коснулся в торжественном салюте своего нагрудника, наполовину кланяясь в седле, и Гектор кивнул.

— Я знаю, что так и будет, Ризел. Я уверен.

Каменная Наковальня выпрямился, затем поглядел вниз по склону, где артиллеристы почти закончили с чисткой после демонстрации.

— Мой князь, если бы вы смогли сказать пару слов этим людям, это бы хорошо сказалось на моральном духе.

— С удовольствием, — с улыбкой ответил Гектор. — Как ты думаешь, если Айрис тоже скажет что-нибудь, это как-то поможет?

— Мой князь, — Каменная Наковальня улыбнулся принцессе, — большинство из них молодые, впечатлительные и впервые в жизни далеко от дома. Если прекрасная молодая принцесса скажет им, какие они замечательные, и очень укрепит их дух! Но, мне кажется, что было бы хорошей идеей пойти и предупредить их, что их собирается посетить королевская особа, прежде чем вы неожиданно появитесь.

— Прекрасно! — Айрис фыркнула и улыбнулась дяде. — Ты имеешь в виду, пойти и предупредить их, чтобы они были должным образом поражены моей несравненной красотой, не так ли, дядя Ризел?

— На самом деле, — сказал Каменная Наковальня с необычной рассудительностью, — тебе нужно проводить немного больше времени, глядя в зеркало, Айрис. С тех пор, как все эти угловатые коленки и ободранные, как у сорванца, локти стали достоянием прошлого, ты стала очень похожа на свою мать. И, по правде говоря, твоя мать была единственной причиной, из-за которой я по-настоящему завидовал твоему отцу. — Его глаза на мгновение смягчились, а затем вспыхнули весёлым блеском. — Конечно же, это был брак по договорённости. В противном случае, я уверен, она бы выбрала мою несравненную мужскую грацию и обаяние. Я, конечно, очень старался убедить её сбежать со мной, но она всегда была рабыней семейного долга.

— Без сомнения, — сухо сказал Гектор, а затем и сам улыбнулся. — Я думаю, тебе пора поторопиться и предупредить ваших артиллеристов о нашем приближении. Мне бы очень не хотелось лишиться своего лучшего полевого командира, обезглавив тебя за lèse-majesté[32] в самый канун вторжения.

— Конечно, мой князь! — Каменная Наковальня снова хлопнул себя по нагруднику, развернул коня и поскакал вниз по пологому склону, разбрызгивая влажные комья земли.

— Дядя Ризел действительно хотел жениться на маме? — тихо спросила отца Айрис, когда граф уехал.

— Нет. — Гектор покачал головой, слабо улыбаясь вслед Каменной Наковальне. — Но он, без сомнения, обожал её. Но он был уже вполне счастлив в браке, и он так же любит свою супругу. На самом деле, — он повернулся, чтобы посмотреть на свою дочь, — я иногда думаю, что все обожали твою мать. И Ризел прав. Ты с каждым днём всё больше и больше походишь на неё, несмотря на твои волосы. Он была более рыжей. Твоему брату достался цвет её волос. Жаль, что он больше ничего не получил.

— Отец… — начала Айрис, и Гектор поморщился.

— Я обещаю, что не буду браться за него снова. И ты права. Он молод, но у него ещё есть время, чтобы дорасти до короны. Или, во всяком случае, так должно быть. Но как бы сильно ты его не любила, я не могу не желать, чтобы он почувствовал хоть немного той тревоги, которой чувствуешь ты по поводу неминуемого вторжения Черис.  Я бы чувствовал себя намного счастливее после перехода власти, если бы он это сделал.

Выражение Айрис было явно несчастным, но она только кивнула.

— И возвращаясь к разговору о престолонаследии, — продолжил Гектор, намеренно смягчая тон, когда повернулся к графу Корису, который сидел на лошади рядом, пока они с Айрис разговаривали, — есть ли ещё какие-нибудь намёки на то, кто стоял за покушением?

— Нет, мой князь, — признался Корис. — Мои агенты опросили каждого владельца магазина, уличного торговца и нищего в Менчире в поисках свидетелей, которые могли бы опознать убийц или рассказать нам, куда они отправились после нападения. Мы даже пытались — без успеха — найти создателя арбалетов на случай, что он сможет вспомнить, кто их у него купил. Единственное, что я могу вам сказать наверняка, это то, что их клейма не корисандийские.

— Даже так? — Гектор задумчиво потёр подбородок. — Это интересно. Есть ли у нас хоть малейшее представление о том, чьи это клейма, если они не наши?

— Я подозреваю, что они харчонгские, мой князь. К сожалению, Харчонг находится за пределами нашей обычной области интересов. Я пытаюсь получить подтверждение этого, но пока без особого успеха.

— Но они не корисандийские, и они были сделаны так далеко отсюда — где бы это ни было на самом деле — что вам трудно даже понять, кто является производителем, — сказала Айрис, её карие глаза были такими же задумчивыми, как и у её отца. — Это само по себе важно, разве нет?

— Возможно. — Корис кивнул. — Эта мысль приходила мне в голову, Ваше Высочество. Иностранное оружие, которое трудно отследить, вполне может навести на мысль, что это была акция, тщательно спланированная иностранцами. Однако я не думаю, что нам следует делать поспешные выводы в этом отношении. Это не значит, что я не сильно склонен думать о том же, о что думаете вы, разве только, что я пытаюсь держать свой ум открытым для всех возможных вариантов.

— Я понимаю, милорд. — Айрис улыбнулась ему. — И я благодарна вам за то, что вы напомнили мне о необходимости рассмотреть других возможных виновников, помимо Кайлеба.

— Если кто-то, во всём княжестве, кроме вас двоих, и обвиняет в этом кого-то, кроме Кайлеба, то я ничего об этом не слышал, — криво усмехнулся Гектор.

— Вот и хорошо! — Айрис отвернулась от Кориса и оскалила зубы. — Если бы это был не Кайлеб, я бы все равно не пролила ни слезинки, видя, как его обвиняют в этом. И судя по той реакции, которую я вижу, мысль о том, что он пытался убить тебя, действительно привела в ярость многих из твоих подданных, отец!

— Удивительно, как попытка убийства, осуществлённая иностранцами, может заставить людей забыть все причины, по которым они… раздражены своим собственным князем, не так ли? — заметил Гектор со смехом.

Его дочь нахмурилась, и он снова усмехнулся, в этот раз ещё сильнее.

— Айрис, каким бы хорошим ни был князь — а я никогда не претендовал на святость, моя дорогая — по крайней мере, некоторые из его подданных будут всегда недовольны им. Так бывает. Я не смог бы сделать всех счастливыми, даже если бы попытался, и это не вина тех, кого я делаю несчастными, что они не очень меня любят. Это одна из причин, по которой я стараюсь не давить слишком сильно на какую-либо оппозицию — по крайней мере, здесь, дома — и одна из причин, чтобы уравновесить требования и желания палаты лордов с требованиями и желаниями палаты общин. Я не теряю сна из-за того, что никогда не смогу осчастливить всех, но правитель, который забывает, что по крайней мере некоторые из его подданных имеют законные причины быть недовольными им, вряд ли будет продолжать править очень долго.

Она очень серьёзно кивнула, и он улыбнулся ей.

«Ризел даже не понимает, насколько он прав», — подумал он. — «Ты так похожа на свою мать. А Гектор так мало похож на меня… или твою мать. Но, по крайней мере, у него будешь ты, не так ли, Айрис? И может быть, он действительно будет достаточно умён, чтобы выслушать тебя. Я уверен, что за всю историю случались более маловероятные чудеса… даже если я не могу вспомнить навскидку ни одного».

— Граф Каменной Наковальни снова машет своим флагом, мой князь, — заметил Корис.

— Тогда давай спустимся вниз и немного поднимем немного боевой дух, хорошо, Айрис? —  спокойно сказал Гектор и повернул коня в направлении ожидавших артиллеристов.

— Ненавижу полагаться на кого-то из Сиддармарка, — с несчастным видом сказал епископ-исполнитель Томис Шилейр.

— Как и я, милорд, — согласился отец Эйдрин Веймин, интендант епископа-исполнителя Томиса. — Однако, в данный момент, у нас нет другого выбора, не так ли?

К сожалению, в данный момент, у них не было большого выбора. Было мучительно ясно, что Королевский Черисийский Флот — и насколько знал Веймин, настоящие стаи черисийских капёров — с радостью захватит, потопит или уничтожит каждое курьерское судно Церкви, с которым столкнётся.  С другой стороны, у проклятых еретиков были все основания не раздражать Республику Сиддармарк. Это означало, как ни досадно было это признавать, что депеши Шилейра Совету Викариев и Управлению Инквизиции в Зионе имели гораздо больше шансов добраться до места назначения на борту сиддармарксого торгового судна, чем на борту одного из собственных судов Матери-Церкви. Шилейр покачал головой, но выражение его лица не стало счастливее, и Веймин едва ли был удивлён.

— Боюсь, архиепископ Борис и Канцлер не будут очень рады прочесть наши послания, даже когда — и если — они получат их, — продолжил епископ-исполнитель.  — И я весьма сомневаюсь, что викарий Жаспер будет рад услышать, что Гектор проявляет интерес к тем же «улучшениями», что и черисийцы!

— Я тоже сомневаюсь, что будет, — согласился Веймин.

«С другой стороны», — подумал интендант, — «у Гектора тоже нет большого выбора. И какой бы указ не решил издать в Зионе Великий Инквизитор, правда в том, что я не могу разглядеть в новой артиллерии ничего, что хоть как-то приблизилось бы к нарушению Запретов».

Это не было той точкой зрения, которую он намеревался отразить в своих сообщениях. Он понимал, что в глазах Клинтана любая вещь черисийского происхождения будет подозрительной. Вообще, до некоторой степени, в этом отношении он был искренне согласен с главой своего собственного ордена. И независимо от того, было ли что-то недопустимое в новой артиллерии, факт оставался фактом: её введение было симптомом адского увлечения Черис новыми и опасными вещами. Веймин часто думал, что черисийцы были влюблены в перемены ради самих перемен, как бы громогласно они не возражали, что стремятся только к повышению эффективности в пределах границ, разрешённых Запретами. А тот факт, что они были так далеко от Зиона и Храма, порождал свои собственные тенденции к опасной независимости мыслей, как знал Веймин из своего собственного опыта здесь, в Корисанде. Корисандийцы и близко не были так демонически одержимы ниспровержением установленного порядка, где бы они его не видели, но даже они были гораздо более… свободномыслящими, чем любой слуга Инквизиции мог бы найти по-настоящему удобным.

Однако, несмотря на всё это, Веймин твёрдо верил, что, в конце концов, Матери-Церкви — и, да, даже викарию Жасперу, если на-то пошло!  — пришлось бы перенимать хоть какие-то черисийские новшества. Например, новую артиллерию, и понятие превосходства галеона, вооружённого пушками, над традиционной галерой. Преимущества, которые подобные вещи давали Черис, были просто слишком значительны, чтобы их можно было преодолеть, не повторяя их.

«И разве это не сделает Великого Инквизитора счастливым»? — язвительно подумал Веймин.

— Хотел бы я, что мы могли хотя бы рассказать им о том, кто пытался убить Гектора, — сказал епископ-исполнитель Томис.

— Я думаю, весь мир знает, что это был Кайлеб, милорд, — сказал Веймин со смешком, и Шилейр фыркнул.

— Если ты действительно веришь в это, Эйдрин, у меня есть неплохая недвижимость на дне Храмовой Бухты, которую я готов продать тебе!

— О, я не верю в это, милорд, но это, вероятно, делает нас единственными людьми во всей лиге Корисанда — за исключением князя Гектора и графа Кориса, конечно — которые не верят. И вы должны признать, что это оказало благотворное влияние на поддержку князя здесь, в Корисанде.

— Да, так и есть, — признался Шилейр. — На самом деле, хотя я и не должен этого признавать, иногда я почти жалею, что это не удалось тому, кто это сделал.

Глаза Веймина сузились, и епископ-исполнитель быстро покачал головой.

— Я сказал почти, Эйдрин. Тем не менее, правда заключается в том, что, если Кайлеб не сильно более некомпетентен, чем даёт нам думать его, продемонстрированная на текущий момент, результативность, то он собирается победить Гектора. Несмотря на любые черисийские «инновации», которые Гектор может решить перенять, он, в конце концов, проиграет. Когда это случится, это будет ещё один удар по позиции Матери-Церкви, и, зная Гектора, всегда есть шанс, что он, в итоге, по крайней мере попытается достичь какого-то сделанного в последнюю минуту соглашения с Кайлебом, если единственной альтернативой будет полное поражение.  И это, Эйдрин, будет даже более разрушительным для Матери-Церкви. Гектор, погибший от рук черисийцев и ставший мучеником во имя Божьего дела, хотя бы мог стать объединяющим фактором. Гектор живой, и ставший пленником Черис, томящийся где-то в зловонной темнице, может быть даже полезен для нас. Но Гектор живой и ведущий переговоры с Черис, будет чем угодно, но только не ценным активом.

— Совершенно верно, милорд, — согласился Веймин, но при этом покачал головой. — Но почему-то я сомневаюсь, что так когда-нибудь случится. Если и есть хоть один человек на лице Сэйфхолда, которого Кайлеб Черисийский ненавидит каждой частичкой своего существа, то это Гектор Корисандийский, особенно после смерти его отца. Если я не сильно ошибаюсь, единственным подарком, который Кайлеб хотел бы получить от Гектора после переговоров, было бы его собственное бьющееся сердце.

— Да знаю я. Знаю! — Шилейр махнул рукой. — Я и не говорил, что это возможно, Эйдрин. Но это не мешает мне время от времени просыпаться по ночам.

Веймин понимающе кивнул. Епископ-исполнитель ему в общем нравился, хотя он всегда думал о Шилейре как о недалёком и не очень умном человеке. Но если бы это было так, то, в конечном итоге, он вряд ли попал в такое место как Корисанд или к архиепископу Борису Бармину. Но Бог свидетель, этот человек находился под таким давлением, что его хватило бы на троих епископов-исполнителей. Неудивительно, что его воображение разыгрывало такие невероятные сценарии.

«И, тем не менее», — подумал интендант, — «если и есть во всём мире одна вещь, в которой я уверен, так это то, что даже сам Лангхорн не смог бы достичь какого-либо «соглашения путём переговоров» между Гектором Корисандийским и Кайлебом Черисийским!» 

Настроение в тронном зале было скверным.

Хотя официальный отчёт ещё не был доставлен, слухи о его содержании, с тех пор, как «Кракен» и торговые суда, бывшие под его защитой, двумя часами ранее, прибыли в Теллесберг, распространились как лесной пожар. Капитан Фишир отправил во дворец срочное письмо, в котором объявил о своём возвращении и предупредил своего короля (хотя Кайлеб технически теперь был «императором») и королеву (которая так же была императрицей, и, когда он отплывал, он даже понятия не имел, что она у него появится), что у него есть жизненно важные новости. Теперь Фишир шёл по полированному каменному полу к двум тронам, и мрачное выражение его лица предупреждало всех, что слухи были слишком точны.

Это был первый раз, когда капитан посетил дворец или лично встретился со своим королём, и было ясно, что он нервничает. С другой стороны, важность его миссии, казалось, обеспечивала противоядие от любой дрожи, которую он мог испытывать. Сопровождавший его камергер коснулся его локтя и что-то прошептал ему на ухо, остановив его на должном расстоянии от тронов, и Фишир отвесил несколько неуклюжий, но глубоко почтительный поклон своему суверену.

— Ваше Величество, — сказал он, а затем поспешно добавил, — и Ваша Светлость, — в направлении Шарлиен, поскольку он, очевидно, вспомнил наставления, сделанные ему в последнюю минуту.

— Капитан Фишир, — ответил Кайлеб. Капитан выпрямился, и император посмотрел ему прямо в глаза. — Я с большим беспокойством прочитал ваше письмо, капитан. Я понимаю, что в нём вы смогли сообщить мне лишь самые незначительные подробности, но, прежде чем вы скажете что-нибудь ещё, я хочу подтвердить перед этими свидетелями, — он махнул рукой в сторону придворных чиновников и различных аристократов вокруг них, — как вам благодарна Корона и я лично. Вы хорошо справились, капитан. Очень хорошо. Как раз так, — на этот раз Кайлеб отвёл взгляд, окинув взглядом людей, на которых уже указывала его рука, — как я мог бы ожидать от черисийского моряка.

Фишир покраснел от удовольствия, что, впрочем, не отразилось на его мрачности, и Кайлеб откинулся на спинку своего трона.

— А теперь, капитан, — сказал он, — боюсь, вам пора рассказать нам, что вы пришли сюда сказать. Я хочу, чтобы все услышали это непосредственно от вас.

— Да, Ваше Величество. — Фишир глубоко вздохнул, заметно встряхнулся и начал говорить. — Мы стояли на якоре в Заливе Фирейд, Ваше Величество. Было некоторое напряжение, но до той ночи у нас не было никакой реальной причины ожидать, что…

…и, после того как мы подобрали выживших с «Наконечника», я сразу же поплыл домой в Теллесберг, — закончил капитан Фишир чуть более часа спустя. — Я велел моему писарю опросить всех черисийцев, которых мы выловили, пока выбирались из гавани, и я привёл их с собой во дворец, чтобы вы могли лично поговорить с ними, если хотите. Они в распоряжении вашего камергера.

Когда Фишир прибыл, настроение в тронном зале было скверным; теперь же оно было на грани раскалённой ярости. Было даже несколько восклицаний — по большей части очень нецензурных, настолько все были злы — пока капитан рассказывал о случившемся. Особенно после того, как единственный выживший, которого они подобрали с галеона «Волна», рассказал о том, как началась резня.

Императрица Шарлиен едва ли была сильно удивлена. Хотя она, благодаря замужеству, лишь недавно стала черисийкой, люди Черис не так уж отличались от чизхольмцев, и ярость, пока она слушала, поднялась в ней с силой настоящего вулкана. Один взгляд на профиль Кайлеба показал и его гнев, и суровую выдержку, которая сдерживала его, но в выражении его лица было так же что-то ещё. Что-то, что озадачило её. Не его ярость или дисциплина, но его… готовность. Конечно, у него было время прочитать письмо, заранее посланное Фиширом. На самом деле, Шарлиен читала его вместе с ним. Так что, очевидно, всё это не было для него полной неожиданностью. Но это было так же верно, если говорить про неё, и всё же у неё было отчётливое впечатление, что он уже догадался о гораздо большем количестве деталей, которые они собирались услышать, чем она.

«Не говори глупостей», — отругала она себя. — «Ты всё ещё узнаешь его, дурочка! Ты же знала, что он является одним из самых дисциплинированных людей, которых ты когда-либо встречала, так почему ты должна удивляться, когда он демонстрирует это?»

Что, очевидно, было правдой, но всё же не исключало чувства лёгкого недоумения.

— Как я уже сказал, вы хорошо справились, капитан. — Голос Кайлеба снова отвлёк её от мыслей. — Теперь я хочу повторить это. На самом деле, вы сделали всё великолепно. — Он посмотрел на графа Серой Гавани. — Милорд, я хочу, чтобы этот человек был представлен к Ордену Королевы Жессики. Проследите за этим.

— Конечно, Ваше Величество. — Серая Гавань слегка поклонился, и Фишир снова покраснел от смущения. Рыцарский Орден Королевы Жессики был учреждён Домом Армак почти два столетия назад. Он мог быть вручён только тем, кто отличился в битве на благо Черис, и так просто им не награждали.

«Но не в этом случае» — подумал Мерлин, стоя на своём месте, за троном Кайлеба. — «Если он и был когда-либо заслужен, то точно в этот раз».

— Уверяю вас, вы скоро получите дополнительные доказательства благодарности Короны, капитан, — продолжил Кайлеб, снова обращаюсь к Фиширу. — Когда вы вернётесь на свой корабль, скажите, пожалуйста, остальной команде вашего корабля, что они так же не будут забыты.

— Спасибо, Ваше Величество, — выдавил Фишир, говоря намного более неловко, чем когда он ограничивал свои замечания простыми вопросами жизни, смерти и расправы.

— Так же сообщите им, — мрачно продолжил Кайлеб, — что король Жамис и Церковь в Дельфираке скоро получат послание совершенно другого рода, от меня и от всей Черис.

— Спасибо, Ваше Величество, — повторил Фишир, и на этот раз в его резком ответе не было никакой неловкости.

— А теперь, если позволите, капитан, — продолжил Кайлеб, вставая и кивая камергеру, который терпеливо ожидал всё время, пока длился долгий отчёт капитана, — пожалуйста, пройдите с нашим камергером. Здесь, во дворце, для вас приготовлены комнаты. Идите и освежитесь, но, пожалуйста, будьте готовы к тому, что я могу прислать за вами.

— Конечно, Ваше Величество. Ваша Светлость. — На этот раз Фишир вспомнил о Шарлиен, и она почувствовала, что её губы дёрнулись в неуместной улыбке, несмотря всю на серьёзность ситуации.

Фишир снова поклонился им, и на этот раз Кайлеб ответил ему официальным кивком головы. Он стоял там, ожидая, пока Фишир проследует из тронного зала вслед за камергером, после чего повернулся к Серой Гавани.

— Милорд, я полагаю, Совету пришло время обсудить этот… инцидент.

…и сжечь этот ублюдочный город дотла!

— Да, вместе с ними!

Первый говорящий повернул голову, вглядываясь в густой туман табачного дыма, окутывающий главный пивной бар «Матросской Леди». Таверна была одной из двух или трёх самых больших на всей набережной Теллесберга. У «Красного дракона» и «Золотого бочонка» были свои приверженцы, которых были больше, чем у «Леди», но не было никаких сомнений, кто был королевой питейных заведений у моряков. Тот факт, что владелец «Леди» всегда старался накрыть превосходный стол, а также то, что тут каждый, даже после самого долго путешествия, всегда мог рассчитывать найти ожидающие его свежие овощи, имел к этому более чем не малое отношение.

Но атмосфера счастливого возвращения домой, которая так часто наполняла пивной и трапезные залы «Леди», сегодня явно отсутствовала.

— Посмотрим, как это понравится их женщинам и детям! — проворчал кто-то.

— Слушай сюда! — резко сказал крупный широкоплечий моряк с седыми волосами, заплетёнными в длинный косичку. — Там не было женщин, пытающихся попасть на наши корабли. Так же, как и детей!

— Нет, но они начали…

— Закрой свой чёртов рот! — рявкнул моряк, вскакивая с табурета у стойки, как галера, разбивающая вражескую колонну. Он пробрался сквозь толпу, как разъярённый думвал, и она расступилась перед ним, как косяк трески, в то время как человек, который кричал — и который больше походил на какого-то писца из бухгалтерской конторы, чем на моряка — быстро отступил назад. Он пытался отступить назад до тех пор, пока не упёрся в твёрдую стену, и замер, когда моряк уставился на него.

— Да, я хочу, чтобы наши взяли реванш, — сказал он несчастному клерку, пригвоздив его к полу горящими глазами. — Но что бы они ни собирались делать и что бы ни думали эти долбанные инквизиторские ублюдки, на моих руках не будет крови женщин и детей! Как и на руках моего королевства!

— Эй, — успокаивающе сказал бармен. — Сейчас все раздражены, и будет только хуже. Давайте не будем гоняться друг за другом.

— Да! — сказал кто-то ещё. — Садись. Позволь мне купить тебе ещё один стаканчик.

Матрос уселся обратно, а писарь исчез. Обмен репликами прервал, хотя и ненадолго, неуклонно нарастающий огненный шторм возмущения, охвативший «Матросскую Леди» с тех пор, как мореходная община Теллесберга обнаружила, что правда была ещё ужаснее слухов.

Человек, который только что ушёл, был очень неуместен в этом баре в это время. Мужчины — и женщины — в ней в подавляющем большинстве были профессиональными моряками и их жёнами. Каждый из них знал кого-то, кто был в Фирейде, и каждый из них знал, что это могло так же легко случиться с ними или с их мужьями, братьями, сёстрами.

Или детьми.

Ярость, кипящая чуть ниже поверхности, была горькой и уродливой. Большинство присутствующих могли бы согласиться с седым моряком, но по крайней мере некоторые из них, очевидно, согласились и с клерком. И даже те, кто был с ним не согласен, хотели мести, а также и справедливости. Давний гнев против Корисанда и «Группы Четырёх» никуда не исчез и не утих. Но сейчас всё было по-другому. Это было что-то новое, уродливое, личное… и это напрямую было делом рук Церкви.

Ни о чём таком не было и речи в умах мужчин и женщин, собравшихся в «Матросской Леди». Каждый из горстки оставшихся в живых с кораблей, которые были пришвартованы у причалов Фирейда, рассказывал об одном и том же. Говорил о присутствии в абордажных командах священников-шуляритов. Сообщали о криках, призывающих «Убить еретиков!». Даже некоторые из тех, кто вошёл в таверну в качестве Храмовых Лоялистов, теперь разделяли глубокую ненависть, которая пробудилась, и яростная реакция уже распространилась за пределы района набережной и на Теллесберг в целом.

— Я всё ещё говорю сжечь этот ублюдочный город!

— Ну, что касается этого, — прорычал седой моряк, поднимая глаза от кружки с пивом, — я с тобой! И готов отправиться прямо сегодня вечером, чтобы сделать это!

Общий гул согласия пронёсся по пивной, и хозяин просунул голову через арку ведущую в трапезную.

— Вы не жадные, ребята — как и вы тоже, девочки, — но следующий раунд за счёт заведения! — объявил он.

— Тогда тост! — закричал кто-то. — Смерть Инквизиции!

Настроение в зале Совета было более спокойным, чем в пивной «Матросской Леди», но не менее напряжённым.

Князь Нарман присутствовал в своей новой должности Советника Имперской Разведки. Нововведённый титул всё ещё звучал более чем странно, но было не менее странно видеть человека, который до недавнего времени был одним из смертельных врагов Черис, сидящим за одним столом с Королевским Советом Черис.

Собственно, с остальной частью Королевского Совета Черис.

«По крайней мере, новости от Дельфирака отвлекли «старую гвардию» от подозрений насчёт Нармана», — подумал Мерлин со своего места перед дверью в зал Совета. — «Сейчас, по крайней мере».

— …подданные будут ожидать быстрых, суровых действий, Ваше Величество, — сказал Алвино Павелсин. — И их тоже трудно винить. Если уж на то пошло, если это останется без ответа, то гораздо более вероятно, что «Группа Четырёх» действительно преуспеет в закрытии материковых портов против нас и удержании их таким образом.

— Но если мы предпримем решительные действия против Дельфирака, тогда мы повысим ставки, не так ли, милорд? —  Пейтир Селлирс, барон Белой Церкви и Хранитель Печати, казался почти настолько же взволнованным, насколько он был злым. — «Что, судя по всему, неудивительно», — сухо подумал Мерлин, — «учитывая, какой большой процент его личного богатства был связан с торговыми кораблями, которыми он владел». — Большинство других советников посмотрели на него, и он пожал плечами.

— Я не говорю, что этого не нужно делать, Алвино! — сказал он, старательно обращаясь только к барону Железного Холма вместо того, чтобы смотреть в сторону своего монарха. — Очевидно, так оно и есть. Я только говорю, что, когда мы уже воюем с Корисандом и Таро, а Церковь, кажется, собирается объявить нам Священную Войну, нам не нужно добавлять ещё одну войну ко всему этому.

— При всём уважении, милорд, — сказала Шарлиен, — это не «ещё одна война»; это та же самая война, в которой мы уже сражаемся… с людьми в Зионе. Они просто решили открыть ещё один фронт.

— Её Светлость права, — твёрдо сказал Серая Гавань. — Здесь всё написано прикосновением Клинтана.

— Ты думаешь, что резня была преднамеренной, Рейджис? — спросил адмирал Остров Замка́.

— В любом случае, я не совсем готов принять решение об этом, — ответил Серая Гавань, даже не моргнув глазом в сторону капитана Атравеса. — С одной стороны, для них было бы особенно глупо поступать так специально. С другой стороны, это может не видится им в таком свете. Особенно Клинтану и Мейгвайру. Эти двое, вероятно, предпочли бы всё, что вбивает более глубокий клин между нами и любым проявлением благоразумия.

— Вы хотите сказать, что они могли намеренно устроить резню, чтобы спровоцировать нас на непропорциональную ответную реакцию? — сказала Шарлиен задумчиво. — Такую, которую они могли бы использовать с пользой, изображая нас злодеями с руками по локоть в крови, пытающимися разрушить Божью Церковь?

— Я говорю, что они могли бы так подумать, Ваша Светлость. — Серая Гавань слегка пожал плечами. — В то же время помните, что вы никогда не должны приписывать злобе то, что может быть отнесено к некомпетентности. Пока что это единственный порт, где произошло что-то подобное. Конечно, это также первый порт, о котором мы знаем, что наши корабли вообще была захвачены. Однако я очень сомневаюсь в том, что король Жамис сам по себе мог бы так обезуметь, и присутствие шуляритов в абордажных командах, очевидно, свидетельствует против этого. Но если мы предположим, что это было частью общего наступления против наших торговых судов и команд, то тоже самое могло произойти в десятках других портов. Или, наоборот, корабли могли быть захвачены в других местах с минимальным насилием. Если окажется, что это единственное место, где произошла бойня, то я думаю, что это указывает на то, что не было прямого приказа от Храма на кровопролитие.

— Бог знает, что это будет не первый раз, когда войска выходят из-под контроля, неправильно понимают свои приказы или просто-напросто выполняют их недобросовестно, Ваша Милость. — Генерал Ховил Чермин официально не был членом Совета, но его роль в качестве старшего офицера Королевской Черисийской Морской Пехоты (а так же тот факт, что он оказался в Теллесберге на совершенно отдельной череде встреч с Островом Замка́ и Кайлебом) привела его в зал заседаний. Было очевидно, что он не привык к своему нынешнему положению, о чем свидетельствовал его огненный румянец, так как он прервал Шарлиен на полуслове, но в нём не было ни капли дрожи, и он храбро продолжил. — Если не было никаких «предполагаемых» боёв, то, если бы кто-то из наших людей оказал сопротивление, войска вполне могли выйти за рамки их приказов. Я не говорю, что это оправдало бы всё, что они сделали. Я только говорю, что так могло произойти, и что на этот раз не потребовалось бы приказа Великого Инквизитора, чтобы это произошло.

— Я склонен согласиться с замечаниями генерала, Ваше Величество. На самом деле, его соображения хорошо согласуются с моей собственной оценкой того, что произошло, — сказал Нарман. Если маленький пухлый изумрудец и чувствовал себя не в своей тарелке, сидя за столом совета, то ни в выражении его лица, ни в манерах не было и намёка на это. Один или два человека нахмурились, но это был не более чем автоматический рефлекс. Даже те, кто меньше всех смирился со странной и неестественной мыслью о князе Изумруда, как о тесте (пока по помолвке) черисийского кронпринца, быстро поняли, что «толстый маленький подонок», как обычно называл его король Хааральд, имеет гораздо более проворный ум, чем большинство из них когда-либо подозревали.

— И что это за оценка, Ваше Высочество? — спросил Кайлеб.

— Моё личное убеждение, которое, я спешу добавить, основано исключительно на моём собственном анализе вероятных мотивов «Группы Четырёх», а не на каких-либо конкретных доказательствах, состоит в том, что произошедшее в Фирейде не подразумевалось в тот момент, когда отдавались первоначальные приказы о секвестировании нашего торгового флота. — Мерлин задумался, казалось ли Нарману столь же странным называть черисийские торговые суда «нашим торговым флотом», как было странным слышать это от него для всех остальных. — Или, по крайней мере, специально не приказывалось. Хотя, вероятно, это правда, что Клинтан почувствовал бы определённое удовлетворение, да и Мейгвайр точно не стал бы возражать против того, что это произошло, но ни Трайнейр, ни Дачарн не хотели бы этого.

— Это имеет смысл, — признал Железный Холм после некоторой паузы. — Дачарн, конечно же, не хотел бы, чтобы кто-то, с кем мы ещё не воюем, сделал что-то, что заставило бы нас принять ответные меры против их собственного судоходства в больших масштабах. И совершенно очевидно, что Трайнейр делает всё возможное, чтобы отложить следующее крупное столкновение, пока Храм не закончит строить свой военно-морской флот.

— Который до сих пор, похоже, полностью состоит из галер, — с глубоким удовлетворением отметил Остров Замка́.

— Ну, мне всё равно, почему так произошло, — прорычал сэр Ранилд Морской Ловец, барон Мандолин. — Дело в том, что это произошло, Ваше Величество. И это произошло потому, что эти ублюдки в Зионе — извините Ваша Светлость, приказали это, независимо от того, хотели они специально устроить резню или нет. Поэтому, насколько я понимаю, пришло время преподавать урок каждому, кто захватывает наши суда и убивает наших моряков!

В ответ раздался общий почти рык одобрения. Шарлиен заметила, что Кайлеб не присоединился к нему. Как и граф Серой Гавани, архиепископ Мейкел и барон Волна Грома. Она быстро обнаружила, что эти трое были наиболее точным барометром, отражающим то, о чём мог думать Кайлеб, и она мысленно нахмурилась, обдумывая аргументы барона Мандолина.

Часть её яростно согласилась. На самом деле, она была просто немного удивлена, обнаружив, насколько она стала чувствовать себя «черисийкой» за последние несколько пятидневок. Она сказала себе, что чувствовала бы то же самое, если бы это были чизхольмские торговые суда, моряки и их семьи, и это было правдой. Но она всё ещё была немного озадачена, обнаружив, что отождествляет себя с подданными своего нового мужа настолько же сильно, как со своими собственными.

Другая её часть думала исключительно на основе холодного политического и военного расчёта. Была ли резня преднамеренной или нет, она, как указал Мандолин, произошла. Позволить этому остаться без отмщения по любой причине было бы расценено как признак слабости как врагами, так и потенциальными друзьями Черис.

И всё же, несмотря на это, другая часть её боялась расширения военных действий, которые, казалось, в позиции Мандолина были обязательными. Не только потому, что это означало бы гибель большего числа людей, но и потому, что это ослабило бы боевую мощь новой Черисийский Империи.

«Прямо сейчас нам нужно не отвлекаться от Гектора», — подумала она и, с чем-то, очень похожим на удивление, поняла, что Кайлеб, должно быть, уже пришёл к тому же выводу. На самом деле, казалось, что его ближайшие союзники в Совете видели это точно так же, и она задалась вопросом, когда и как они смогли найти время, чтобы обсудить это.

«Ты опять делаешь тайны на пустом месте», — сказала она себе. — «Они знают Кайлеба с тех пор, как он был мальчишкой. Конечно, они понимают, как работает его мозг, и ему не нужно говорить им об этом. Бог знает, что Марек делает это для тебя так же часто!»

Всё это было совершенно логично… но не отменяло постоянного грызущего чувства, что здесь замешано чем-то большее.

— Вы совершенно правы, сэр Ранилд, — сказал Кайлеб. — Но, однако, я хотел бы напомнить всем, что у нас есть довольно насущная проблема и на востоке. Кто-нибудь за этим столом действительно хочет подумать о том, что Гектор может сделать, если мы дадим ему больше времени для его стараний, чем нам нужно?

«Вдумчивая тишина, которая ответила ему, была глубокомысленной», — сухо подумал про себя Мерлин.

— Очевидно, мы не можем знать всё, что может делать Гектор, — сказал Серая Гавань — «…не очень точно», — подумал Мерлин. — С другой стороны, мы все знаем, что он, к сожалению, совсем не слюнявый идиот. Мы должны предположить, что он готовится к вторжению, о котором он знает так же хорошо, как и мы.

— Вообще-то, мы с князем Нарманом можем получить отчёт о его приготовлениях в течение ближайших дней, Рейджис, — сказал Волна Грома. — Я ожидаю известий от некоторых моих агентов в самое ближайшее время.

Нарман просто кивнул, с безмятежным выражение лица, как будто он имел хоть какое-то представление о чём говорит Волна Грома, и Мерлин почувствовал, как улыбка поднимает уголки его рта.

— Это будет очень кстати, Бинжамин, — сказал Серая Гавань, тоже кивая. — Тем не менее, прямо сейчас мы все должны иметь в виду именно тот момент, который уже упомянул Его Величество. Если мы позволим этой бойне отвлечь нас от нашего внимания к Гектору, это может дорого нам обойтись.

— Я согласна. — Шарлиен была немного удивлена тем, как твёрдо прозвучала её собственная фраза из двух слов, но она не позволила этому отвлечь себя. — Конечно, у меня есть свои причины желать, чтобы с Гектором разобрались. Тем не менее, я думаю, что всем нам должно быть ясно, что он представляет для нас гораздо большую потенциальную опасность, чем когда-либо сможет Дельфирак. Мы не только уже знаем, что он наш враг, даже без подсказки Церкви, но он также ближе к нам. И, как только что заметил граф Остров Замка́, всё указывает на то, что «Группа Четырёх» строит только новые галеры, в то время как я думаю, что все мы согласимся, что Гектор слишком умён — и слишком хорошо осведомлён о том, что только что произошло с его флотом — чтобы совершить такую же ошибку.

— Точно. — Кайлеб кивнул и улыбнулся ей.

— Я тоже должен согласиться, — сказал Остров Замка́ с гораздо большей неохотой. — В то же время, однако, Ваша Светлость, точка зрения барона Мандолина очень хорошо понятна. Мы должны ответить на это.

— О, я согласен, Брайан, — сказал Кайлеб. — Я просто хочу, чтобы все держали в голове, что характер наших довольно неотложных обязательств означает, что некоторые из вещей, которые мы хотели бы сделать, являются взаимоисключающими.

— Хорошо, Ваше Величество, мы все это учтём, — сказал Остров Замка́, задумчиво глядя на своего юного монарха. — Может быть теперь вы расскажете нам, что вы уже решили, что мы собираемся с этим делать?

Шарлиен всё ещё чувствовала себя несколько удивлённой, когда один из советников Кайлеба проявлял смелость говорить с ним подобным образом. Очень мало кто из монархов мог бы снести такое, но Кайлеб, казалось, действительно поощрял это, по крайней мере, со своими ближайшими советниками.

И тот факт, что они чувствуют себя с ним достаточно комфортно — и достаточно в нём уверены — чтобы действительно так поступать, вероятно, объясняет, почему он так много от них добивается.

— Вообще-то, у меня была одна или две мысли на эту тему, — мягко признался Кайлеб, и, несмотря на всю серьёзность событий, которые заставили их собраться вместе, многие из его советников подняли руки, чтобы скрыть улыбку.

— Проще говоря, нам действительно нужно ответить, но мы также должны сохранить большую часть нашей боевой мощи для использования против Гектора и Корисанда. Кроме того, я считаю, что важно, чтобы любой ответ, который мы предпримем, явно соответствовал уровню провокации. Мы будем бороться за то, чтобы заставить каждого принять — или, по крайней мере, открыто признать, что они это допускают — что правдой является наша версия событий, а не та ложь, которую, как мы все знаем, «Группа Четырёх» собирается выдумать, чтобы оправдать свои действия и очернить наши. Нам не нужно облегчать задачу их глашатаям.

Даже Мандолин кивнул, и император продолжил.

— Насколько мы сейчас знаем, единственное место, где это произошло, это Фирейд. Возможно, мы узнаем что-то ещё, и в этом случае нам, возможно, придётся пересмотреть приоритеты. Если, однако, окажется, что это произошло только в Фирейде, тогда наша законный спор будет с королём Жамисом и его королевством. Мы можем протестовать против захвата наших кораблей другими государствами, но в соответствии с принятым законом наций, на этом этапе протест является подходящим ответом, если только не было умышленных человеческих жертв, которые можно было предотвратить. Именно это, по-видимому, и произошло в Фирейде.

— Кроме того, есть… осложнение, заключающееся в том, что все свидетели согласны с тем, что Инквизиция принимала в этом непосредственное участие. Фактически, инквизиторы преднамеренно спровоцировали бойню. — Лицо юного императора стало суровым, а глаза превратились в карий кремень. — Что бы не заявляли Клинтан и «Группа Четырёх», инквизиторы знали, что они подталкивают войска короля Жамиса к убийству женщин и детей на этих кораблях. Мне как-то трудно поверить, что ребёнок может быть виновен в ереси, что бы ни делали его родители, и я думаю, что пришло время нам напомнить Инквизиции о том, что Писание говорит об убийстве невинных. — Эти твёрдые как скала глаза устремились к лицу Мейкела Стейнейра. — Я полагаю, что соответствующий текст есть в «Книге Лангхорна», не так ли, Мейкел? Глава двадцать третья, если я правильно помню?

Архиепископ бросил на него короткий взгляд, затем медленно кивнул.

— Я полагаю, что вы думаете о стихе пятьдесят шестом, Ваше Величество, — сказал он, — Горе убийцам невинных, потому что кровь невинных взывает к уху и сердцу Господа, и Он не будет простирать длань Свою над пролившими кровь. Лучше бы, чтобы они никогда не родились, потому, что падёт проклятие Его на них, гнев Его найдёт их, и Он использует руку праведников, чтобы уничтожить их полностью.

— Да, именно этот отрывок я и имел в виду, — мрачно согласился Кайлеб.

— Извините, Ваше Величество, — сказал барон Белой Церкви очень осторожным тоном, — но…

— Я не планирую возложить ответственность за эти смерти на весь город Фирейд и вешать главу каждой семьи в черте города, милорд, — перебил Кайлеб Хранителя Печати. — Но я призываю призвать виновных к ответу. Кем бы они ни были.

На несколько секунд в зале Совета воцарилась мёртвая тишина. Шарлиен оглядела лица мужчин, сидевших за совещательным столом, и почувствовала, что тишина отдаётся в её костях. Белая Церковь выглядел глубоко несчастным, а один или двое других определённо выглядели… менее чем нетерпеливыми, но всё же она была практически удивлена тем, как мало она чувствовала настоящего сопротивления.

«И почему я должна быть удивлена?» — Она мысленно покачала головой. — «Как указывал Белая Церковь, мы уже воюем с Церковью, и правды у нас хватит на двадцать королевств!»

— И как вы установите эту степень этой вины, Ваше Величество? — наконец тихо спросил Стейнейр.

— Мейкел, я не предлагаю выбрать случайным образом две или три дюжины священников из числа Храмовых Лоялистов и вздёрнуть их в качестве примера или ответной меры. — Лицо Кайлеба чуть посветлело, и он фыркнул. — Имей в виду, бывают моменты, когда я испытываю соблазн поступить именно так, сильнее, чем других случаях. Однако, если мы не можем действовать без доказательств здесь, в Черис, мы не можем поступать так же и где-нибудь ещё. Но если только мы не хотим, чтобы нас могли заслуженно обвинить в том, что наши действия столь же своенравны и предосудительны, как и действия самого Клинтана, и как бы я не был зол, я отказываюсь относить себя в одну категорию с Жаспером и Клинтаном! С другой стороны, я не думаю, что кто-то в Фирейде — и уж тем более кто-то в Управлении Инквизиции — слишком уж обеспокоен любыми возможными последствиями, вытекающими из их действий в данном случае. Что, вероятно означает, что там ещё не было никаких действий по сокрытию информации. Или, во всяком случае, никаких эффективных действий. А если их нет, то я думаю, что пришло время им и Великому Инквизитору понять, что они ошибаются в отношении последствий всего этого. Никто не будет действовать без доказательств. Однако, если такие доказательства существуют и если они могут быть найдены, то люди, которые подстрекали к убийству черисийских детей на глазах их матерей и отцов, предстанут перед судом, который положен любому убийце детей. Мне всё равно, кто они, мне всё равно, как их зовут, и мне нет дела до того, во что и как они одеты. Это всем понятно за этим столом?

Он обвёл взглядом стол. Белая Церковь всё ещё выглядел глубоко несчастным, но даже он встретил взгляд ледяных карих глаз, не вздрогнув, и Кайлеб кивнул.

— Хорошо, — сказал он тихо. Затем он глубоко вдохнул.

— Однако, — продолжил он нарочито спокойным тоном, — чтобы вы все не решили, что я становлюсь всё более безумным, настаивая на доказательствах, я считаю, мы должны дать по рукам королю Жамису, Фирейду и Дельфираку в целом. Просто как лёгкое напоминание, что мы не слишком довольны ими. И поскольку мы хотели бы, чтобы другие извлекли выгоду из их примера, я хочу, чтобы этот шлепок был нанесён твёрдо. Очень твёрдо.

— Как именно, Ваше Величество? — немного осторожно спросил Остров Замка́.

— Нам не нужен весь Флот для вторжения на Корисанд, — ответил Кайлеб. — Лишь часть, достаточная чтобы обеспечить безопасность транспортов вторжения, конечно. И достаточно лёгких боевых единиц, чтобы обеспечить нужную нам безопасность на флангах, и блокировать порты Гектора. Но как бы сильно он ни старался заменить свой флот, у него не может быть больше горстки кораблей… пока. Отчасти из-за необходимости не дать изменить это положение вещей, я отказываюсь в данный момент отвлекаться от Корисанда.

— С другой стороны, к настоящему времени у нас введено в строй более пятидесяти галеонов.  Я полагаю, что мы могли позволить тебе выделить двадцать или тридцать из них на что-то кроме вторжения в Корисанд, Брайан. Я думаю, что мы должны передать их адмиралу Каменного Пика и сказать ему, чтобы он пошёл… высказать Фирейду упрёк. Он так же может взять с собой нескольких морских пехотинцев. Столько, сколько нужно для того, чтобы, скажем так, сжечь почти дотла весь портовый район Фирейда.

С последней фразой голос Кайлеба снова стал твёрдым, как железо. Тем не менее, он был теплее, чем карие глаза, пристально смотревшие на Острова Замка́.

— Я не хочу никакой ответной резни, Брайан. Убедись, что все твои капитаны это понимают. Да, должно быть правосудие в отношение тех, кого мы знаем, что он виновен, но я не хочу, чтобы наши люди спровоцировали что-то, что можно было бы назвать ответной бойней. Я не сомневаюсь, что даже если нам удастся не причинить вреда ни одной душе, «Группа Четырёх» объявит, что мы изнасиловали и убили половину города. Правда, в конце концов, выйдет наружу. Когда это произойдёт, я хочу, чтобы она кусала за задницу Клинтана, а не нас. Но, сказав это, я также не хочу, чтобы в этой гавани осталось на плаву хоть одно несожжённое судно, или здание, стоящее на расстоянии двух миль от набережной. Это понятно?

— Да, Ваше Величество, — официально заявил Остров Замка́, даже без намёка на легкомыслие.

— Хорошо. Я также хочу, чтобы все наши капитаны и все наши капёры поняли, что сейчас сезон охоты на всё, что плавает под флагом Дельфирака. Опять же, дайте им понять, что я не потерплю ненужной жестокости или убийства из мести. Но через два месяца, начиная с сегодняшнего дня, мне нужны моря Сэйфхолда очищенные от торговых кораблей под флагом Дельфирака.

— Да, Ваше Величество, — повторил Остров Замка́.

— Если выяснится, что кто-то из других государств обошёлся с нашими людьми так же, как Дельфирак, они получат такое же обращение, по одному портовому городу за раз. Тем временем, однако, мы должны сконцентрировать наши основные усилия на Корисанде и Гекторе. Итак, поскольку ты и генерал Чермин оба здесь, что вы можете нам рассказать?

— В основном, пока мы идём по графику, Ваше Величество. Транспорты сейчас накапливаются, хотя если из-за новых действий «Группы Четырёх» мы потеряли столько торговцев, сколько у нас может быть, то это может помешать нашим планам. Кроме этого, я не вижу никаких существенных проблем. Во всяком случае, численность войск должна быть доведена до требуемого уровня в установленные сроки.

— Ах, вы позволите мне, Ваше Величество? — князь Нарман поднял свою пухлую руку, вежливо привлекая внимание.

— Да, Ваше Высочество? — ответил Кайлеб.

— Я просто хотел сказать, во-первых, что я полностью согласен с приоритетами, которые вы только что установили. А, во-вторых, у меня была определённая переписка с Великим Князем Томасом.

— Какого плана «переписка»? — спросил Кайлеб, и его глаза хищно сузились.

— Она носила чисто исследовательский характер, если вы понимаете, о чём я, между мной, как князем Изумруда, и им, как Великим Герцогом Зебедайи, — сказал Нарман самоуничижительным тоном. — Таким образом, это, конечно, было задолго до того, как Изумруд стал частью территории Империи. На самом деле, это началось задолго до недавней… неприятности, которую «Рыцари Храмовых Земель» потребовали от Её Светлости и от меня. Однако, с тех пор она продолжалась. До, эээ, почти настоящего момента, на самом деле.

— Понимаю. — Кайлеб, как заметила Шарлиен, не спускал глаз с Нармана. Граф Серой Гавани, напротив, смотрел на Кайлеба, а не на Изумрудского князя. А может, и нет. На какое-то мгновение взгляд первого советника, казалось, проскользнул мимо императора.

— И природа этой переписки была…? — продолжил Кайлеб, прежде чем она смогла подумать об этой возможности, и вопрос быстро переключил её собственное внимание полностью на Нармана.

— Как я уже сказал, она носила исследовательский характер, — повторил Нарман. — Тем не менее, судя по некоторым моментам, которые мы обсуждали, я подозреваю, что он вполне может готов быть… гораздо более разумным, чем вы и ваши советники могли предположить. На самом деле, я полагаю, вполне возможно, что он может быть открыт предложению предоставить адмиралу Острова Замка́ и генералу Чермину передовую базу, находящуюся гораздо ближе к Корисанду, чем, скажем, Чизхольм.

— Понятно, — медленно произнёс Кайлеб. Он наклонил голову, задумчиво глядя на возможного будущего свёкра своего младшего брата. Затем он кивнул. — Я бы хотел быть более информированным о вашей предыдущей переписке, Ваше Высочество. Однако я считаю, что, если предложенная вами возможность действительно существует, она может оказаться весьма полезной.

Нарман ничего не сказал. Вместо этого он чуть склонил голову в согласии.

— Очень хорошо, — сказал Кайлеб с усталым видом, положив ладони на стол совета и отодвигая от него кресло. — Я полагаю, что на сегодня наши дела подошли к концу, господа?

Раздался общий гул согласия. — «Как и всегда, конечно», — подумал Мерлин, и задался вопросом, что произойдёт, если однажды один из советников Кайлеба выразит несогласие с этим.

— В таком случае, — продолжил император, — я прошу вас всех извинить Её Светлость и Меня. У нас назначена встреча с выжившими в Фирейде. — Его губы на мгновение сжались, а ноздри раздулись, когда он встал, протягивая руку Шарлиен, чтобы помочь ей встать.  — Я надеюсь, что они получат некоторое утешение, узнав, что Дельфирак и Фирейд скоро поймут ошибочность своего пути. Во всяком случае, я буду очень рад сказать им об этом. 

Когда императрица Шарлиен вышла на зубчатые стены Цитадели, свежий ветерок гнал по поверхности Королевской Гавани белые барашки. — «Это очень впечатляющее зрелище», — подумала она, глядя вниз на крошечные модельки кораблей, стоящие на якорях под сверкающим солнцем среди бело-голубого мрамора. Прохладный ветерок приносил хорошее облегчение от дневной жары, а флаги и знамёна вдоль зубчатых стен трепетали и яростно хлопали под его напором, словно аплодируя раскинувшейся перед ней сцене. С другой стороны, Эдвирд Сихемпер, казалось, был впечатлён не столько открывшейся перед ним перспективой, сколько чувством облегчения от того, что здесь, на крепостной стене, она была в безопасности от любых таящихся убийц.

— Я действительно не верю, что тебе придётся дорого продать свою жизнь на службе мне, Эдвирд, — сказала она человеку, который всю свою жизнь оберегал её с тех пор, как она была маленькой девочкой.

— При всём уважении, Ваше Величество, я тоже так не думаю. Во всяком случае, не сегодня.

Она повернула голову, глядя на него с нежной улыбкой. Затем улыбка немного померкла, она протянула руку и положила её ему на плечо.

— Ты всё ещё думаешь, что это была ужасная ошибка, Эдвирд? — спросила она, и её тихий голос почти затерялся в пульсирующем шуме развевающихся по ветру флагов.

— Ваше Величество, в мои обязанности никогда не входило говорить что-ниб…

— Не говори глупостей, Эдвирд. — Она сжала его руку, покрытую кольчугой. — Я не верю, что тебе вообще нужно было что-то говорить с тех пор, как мне исполнилось одиннадцать!

Вопреки усилиям, губы гвардейца дёрнулись в слабом подобии улыбки, и она рассмеялась.

— Эдвирд, Эдвирд! — Она мягко пожала его руку. — Какая жалость, что ты потратил столько времени, работая над своим бесстрастным лицом, когда единственный человек, которого ты действительно хочешь одурачить, может читать тебя как книгу!

— Что же, это вряд ли моя вина, что вы настолько умны, Ваше Величество, — ответил он.

— Нет, не твоя. И ты до сих пор не ответил на мой вопрос. Ты всё ещё думаешь, что это была ужасная идея?

Сихемпер мгновение смотрел на неё, потом повернулся и посмотрел на гавань. В последнее время они с королевой — «Императрицей, болван!» — поправил он сам себя — нечасто оказывались один на один, как сейчас. На самом деле, сейчас у неё было ещё меньше личной жизни, чем когда она была «всего лишь» Королевой Чизхольма.

— Ваше Величество, — сказал он наконец, всё ещё глядя на галеоны, стоящие на якоре так далеко под ними, — я не знаю. Должен признать, Император наилучший мужчина — наилучший муж для вас — чем я когда-либо искренне надеялся, вы сможете найти. Хорошо, что вы нашли кого-то, кого, я думаю, вы действительно можете любить, и который может любить вас в ответ. — Он наконец посмотрел на неё. — Не многие короли и королевы могут так сказать, когда всё сказано и сделано. Но является ли «Империя Черис» хорошей идеей или плохой… Это больше, чем я могу сказать.

— Это только вопрос времени, Эдвирд, — мягко сказала она. Настала её очередь смотреть на якорную стоянку, её глаза были рассеяны, когда они смотрели на голубую гладь залива Хауэлл, простиравшегося до алмазно-твёрдого горизонта за волнорезом гавани. — Чего бы я ни хотела, чтобы ни предпочитала, приближался день, когда у меня не было бы иного выбора, кроме как бросить свой собственный вызов Совету Викариев. Я всегда этого боялась. Когда Клинтан и остальная часть «Группы Четырёх» решили уничтожить Черис, и использовать нас для этого, я поняла, что мои опасения оправдываются.

Сихемпер сложил руки за спиной в позе «вольно», глядя на её прямой, как меч, позвоночник.

— А потом, Черис каким-то образом выжила. Не просто выжила, но и разгромила флоты, посланные против неё… в том числе и наш собственный. И пока я продолжала размышлять, что же мне делать, как Чизхольм и всё, что мне дорого, могут найти способ выжить, Кайлеб сделал мне предложение.

Она покачала головой, глубоко вдыхая тропический воздух. Для её северных пристрастий, в Черис часто бывало невыносимо жарко, а свет солнца нужно было испытать на себе, чтобы не относиться к нему легкомысленно. Она была рада, что целители посоветовали ей быть осторожной, и не подвергать себя опасности; несколько членов её свиты, включая Мейру Люкис, были менее осторожны, и в результате получили мучительные солнечные ожоги.

Но эти вещи были такой частью экзотической красоты, которой королевство Кайлеба очаровало её, как и свежие фрукты круглый год, кокосы, вкусная и разнообразная кухня и впечатляющие леса, ползущие по склонам черисийских гор подобно тропическому зелёному меху. Всё это так отличалось от всего, среди чего она выросла, словно было в волшебной сказочной стране, и всё же между черисийцами и её собственными чизхольмцами было так много общего. Различия, конечно, тоже были. Их, возможно, было даже больше, чем сходства. Но если различия были более многочисленными, то сходство было гораздо более важным, потому что под кожей, где жили их сердца и души, они были очень похожи.

— Ваше Величество, герцог не одобряет этого, — очень тихо произнёс Сихемпер, когда молчание Шарлиен затянулось, а она глубоко и печально вздохнула.

— Нет, не одобряет, — призналась она.

Халбрукская Лощина предельно ясно выразил своё неприятие — и негодование — её брака с Кайлебом. Конечно, не публично. Даже дядя королевы — или императрицы — должен был остерегаться публично оспаривать её политику, и как бы он её ни осуждал, он, по целому ряду причин, никогда не позволил бы себе продемонстрировать открытое несогласие. Но Шарлиен знала. Как и большинство её советников, и, хотя он, возможно, не высказывал открытого несогласия, его позиция абсолютно ясно давала понять, что его искренние симпатии лежат на стороне Храмовых Лоялистов, а не Церкви Черис. К несчастью, это становилось очевидным почти для всех.

«Включая Кайлеба», — грустно подумала она. Её муж никогда открыто не упоминал о чувствах её дяди, но то, что он не упоминал о них, говорило о многом такому проницательному человеку, как Шарлиен.

— И не только он один, — сказал Сихемпер, наконец-то позволив самому себе озвучить хотя бы часть того, что его беспокоило. — Я не лорд, Ваше Величество, и вряд ли им буду. Бог знает, я и офицером никогда не хотел быть! Но я охраняю вас с тех пор, как вы были маленькой девочкой, и, возможно, я узнал кое-что по пути, хотел я этого или нет. И в Чизхольме есть люди, которым нисколько не нравится ни этот брак, ни эта новая «Империя». Им всё это не понравится, в какую бы стороны они не пошли.

— Я знаю, что есть. — Она сложила руки под грудью и повернулась к нему. — Думаю, их больше среди знати, чем среди простых людей.

— При всём моём уважении, Ваше Величество, как раз знать беспокоит меня больше всего, — откровенно сказал Сихемпер.

— И, я полагаю, это правильно. Видит Бог, мы гораздо чаще видим интригующих дворян, чем какой-либо стихийный народный бунт. По крайней мере, против Короны. Но даже если чизхольмцы не такие «наглые», как черисийцы — пока! — они гораздо меньше стесняются выражать свои чувства, чем подданные многих других королевств. Эту мысль дядя Биртрим сам помог донести до дворян, чтобы они держали её в уме.

Сихемпер медленно кивнул, хотя выражение его лица всё ещё было обеспокоенным. Она была права. Простой народ Чизхольма тепло отнёсся к своей «девочке-королеве», когда умер её отец. Тот факт, что королева-мать Элана пользовалась огромной популярностью, конечно, не повредил, но по-настоящему покорила их та бестрепетная храбрость, которую они ощутили в «простой худенькой девочке», на которую так неожиданно и внезапно снизошла корона. И эта магия никуда не исчезла. Даже сейчас, когда он знал, что многие из них лелеяли сомнения по поводу её открытого противостояния Церкви, этот глубокий резервуар любви был рядом с ней.

«Но даже у океана есть дно», — сказал он самому себе, стараясь чтобы ощущаемое им беспокойство не отразилось на его лице.

— Я просто… не рад тому, что так долго не был дома, Ваше Величество, — сказал он.

— Что? Не боишься фанатичных черисийских убийц, преданных Церкви? — поддразнила она.

— Если говорить об этом, то у меня меньше забот на этот счёт, чем было до нашего приезда, и это не ложь. — Он покачал головой, печально улыбаясь. — Признаюсь, Ваше Величество, я не знаю, как вы это делаете, но черисийцы тоже едят из ваших рук!

— Чепуха. — Настала её очередь покачать головой, что она и сделала, причём гораздо сильнее, чем он. — О, я не стану отрицать, что они приняли меня близко к сердцу, но, я думаю, ко мне это имеет меньше отношения, чем к Кайлебу. Они действительно любят его, ты знаешь. Я думаю, они были бы готовы принять любую, если бы думали, что она сделает его счастливым.

— Правда? — Сихемпер сардонически изогнул бровь. — А тот факт, что красивая молодая независимая королева другого королевства, находящегося за тысячи миль отсюда, решила поссориться при этом с Церковью, не имеет к этому никакого отношения?

— Я этого не говорила.

— Да, не говорили, — фыркнул Сихемпер. — И всё-таки я волнуюсь меньше, чем раньше, и это факт. Конечно, никому не повредит, что Королевская — я имел в виду Имперская — Гвардия точно знает, какой ужасной катастрофой это станет для Черис, если они позволят чему-нибудь случится с вами! Я не думаю, что ваш народ дома отнесётся к этому благосклонно.

— Нет, не могу представить, что они смогли бы, — согласилась она с лукавой улыбкой.

— И не без причины, — прорычал Сихемпер, и его лицо снова стало серьёзным. Потом он склонил голову набок. — И всё же, — признал он, — я не стану отрицать, что испытал облегчение, когда смог оценить их.

— Ты признаёшь, что на тебя произвели впечатление чужие оруженосцы? — Она отступила назад, драматически прислонившись к зубчатой стене для поддержки, прижав одну руку к сердцу и широко раскрыв глаза, и, вопреки себе, он усмехнулся. Но при этом укоризненно покачал головой.

— Это не шутка, Ваше Величество, и вы хорошо это знаете. А если нет, Барон Зелёной Горы знает! Хотели бы вы услышать, что барон сказал мне, перед тем как мы отправились в Теллесберг?

— На самом деле, нет. — Она поморщилась. — Думаю, что он говорил мне то же самое, хотя и не так настойчиво. Как ты знаешь, настоящая причина, по которой он был так… капризен, заключалась в том, что я решила оставить его дома, в Черайасе.

— Он был «капризен», Ваше Величество? — Сихемпер снова фыркнул.

— Кроме всего прочего. Но он также признал, что я была права, наконец. Мне пришлось оставить его, чтобы следить за делами.

— Вы хотите сказать, Ваше Величество, — немного мрачно произнёс Сихемпер, — что он единственный человек, которому вы можете доверять, не видя его на протяжении четырёх или пяти месяцев.

— Ну да, — согласилась Шарлиен.

— Я думаю, что именно это беспокоит меня больше всего, Ваше Величество, — откровенно сказал Сихемпер. — Я вовсе не беспокоюсь о вашей безопасности здесь, в Черис. Если бы я был склонен пойти по этому пути, капитан Атравес уже вылечил бы меня. В некотором смысле, этот человек даже более впечатляющий, чем рассказы о нём. Но меня беспокоит то, что происходит в Чизхольме, пока мы здесь.

—  Честно говоря, это тоже беспокоит меня больше всего. — Она оглянулась на гавань. — Но это тот шанс, которым мы должны воспользоваться, и, по крайней мере, у меня есть мать и Марек, чтобы управлять всем за меня, пока я нахожусь в Черис. И, честно говоря, я думаю, что Кайлеб прав. Кто-то из нас должен первым провести время в королевстве другого, а учитывая решения, которые должны быть приняты — и тот факт, что даже самый тупой дворянин в Черайасе должен знать, что в данный момент Черис является ключевым военным элементом — это должна быть я в Черис, а не он в Чизхольме.

— Я знаю это, Ваше Величество. — Он немного удивил её, отвесив ей поклон. — Я только надеюсь, что Вы правы насчёт способности барона жонглировать всеми драконьими яйцами, которые мы оставили позади.

— Я тоже, Эдвирд, — тихо сказала она, снова глядя на галеоны, стоящие на якорях далеко внизу. — Я тоже.

— Можно вас на минутку, Мерлин?

Мерлин обернулся на вопрос и обнаружил, что стоит перед коммодором Подводной Горы. Довольно тучный офицер — Мерлин отменил про себя, что Подводная Гора чем-то напоминает ему князя Нармана — держал под левой рукой толстую папку, а правый рукав его форменной куртки был густо покрыт меловой пылью, что было верным признаком того, что он был в своём кабинете над главным пороховым складом Цитадели, рисуя диаграммы, вопросы и заметки на его покрытых грифельными досками стенах.

— Конечно, милорд. — Мерлин слегка поклонился, и Подводная Гора фыркнул.

— За нами сейчас никто не наблюдает, — заметил он. Мерлин выпрямился и выгнул одну бровь, а Подводная Гора пожал плечами. — Я ценю вашу любезность, сейджин Мерлин, но разве у нас с вами нет более важных дел, чем тратить время на поклоны и расшаркивания?

— Вежливость, милорд, никогда не пропадает даром, — ответил Мерлин немного уклончиво.

— Гладко стелите, сейджин, — хмыкнул Подводная Гора. Мерлин ещё секунду смотрел на него, после чего сдался.

— Ну хорошо, милорд. Что я могу сделать для вас сегодня?

— Так-то лучше! — Подводная Гора усмехнулся, затем вытащил папку из-под руки и помахал ею в направлении носа Мерлина.

— Я так понимаю, в папке что-то есть? — вежливо спросил Мерлин.

— Да, есть. Это мои последние заметки по артиллерийскому проекту.

— Понятно. — Губы Мерлина дрогнули, и он потянул себя за вощёные усы. — А, что же это за артиллерийский проект, милорд?

— Всё это! — нетерпеливо сказал Подводная Гора, и Мерлин покачал головой.

Официальная причина визита Кайлеба и Шарлиен на остров Хелен состояла в том, чтобы встретиться с Брайаном Островом Замка́, генералом Чермином, их старшими офицерами и штабами, чтобы завершить свои планы вторжения на Корисанд и официально запустить этот проект. Или, скорее, обсудить изменения, которые эти планы потребуют после Фирейдской Резни, как это уже стали называть. Они ещё довольно долго не будут брать никакие войска для абордажа, после того как карательная экспедиция адмирала Каменного Пика получила приоритет над всем остальным, и в каком-то смысле это было хорошо. Во всяком случае, это давало им больше времени, чтобы справиться с неизбежной неразберихой в последнюю минуту.

Однако настоящая причина поездки на остров Хелен во многом заключалась в том, что Шарлиен хотела увидеть место, где появилось так много инноваций, которые означали выживание Черис. Ну и, конечно, тот факт, что Кайлеб никогда не стеснялся использовать любую возможность, чтобы сбежать из дворца.

Фактически встречи с Островом Замка́, Чермином и их офицерами прошли более гладко, чем Мерлин позволял себе надеяться. Никто в Черис (или где-либо ещё на Сэйфхолде) никогда не пытался спланировать вторжение пятидесятитысячной армии через тысячи и тысячи морских миль. С другой стороны, Королевский Черисийский Флот накопил огромный опыт, когда дело касалось чисто морской логистики. Помогла и неизбежная задержка, связанная с Фирейдом. Она не только дала им больше времени, чтобы закончить производство оружия для сил вторжения — от кремнёвых винтовок до нагрудников, седел, уздечек и полевой артиллерии Подводной Горы — но и дала тем, кто планировал вторжение дополнительное время, чтобы снова и снова пересчитать все цифры (используя новые арабские цифры и абаки, которые Мерлин внедрил через Королевский Колледж). В результате, ни одна крупномасштабная операция, в которой когда-либо участвовала Нимуэ Албан — включая «Операцию Ковчег» — не была спланирована более тщательно.

«Это, конечно, не гарантирует, что планы сработают», — отметил он про себя. — «Но, по крайней мере, если они этого не сделают, это будет не потому, что не было времени расставить все точки над i и перечеркнуть все буквы t!»

Из-за этого, во многих отношениях, конкретно эти встречи были почти что формальностью. Но они были полезной формальностью, особенно когда дело дошло до того, чтобы ввести Шарлиен в курс дела. По мнению Мерлина, только это само по себе сделало бы эту поездку вполне стоящей.

«И я хочу, чтобы Братство перестало… топтаться на месте и решило, что мы можем посвятить её полностью во всё! Чёрт побери, эта женщина даже умнее, чем я думал! Нам нужны её мозги и её проницательность, и они нужны нам сейчас, а не через четыре или пять проклятых лет»!

На его лице не отразилось ни малейшего признака разочарования, и он — снова — напомнил себе, что Шарлиен была Императрицей Черис меньше месяца. Иногда это было трудно осознать, учитывая, насколько полно она участвовала в планировании и проектах, которые Кайлеб уже начал реализовывать. Некоторые из её предложений, особенно на дипломатическом фронте, представляли собой значительные улучшения, и Кайлеб обнаружил, что она, вероятно, была лучшим источником объективной критики, который он когда-либо имел. Что, конечно, только усилило его собственное разочарование от осторожности братьев Святого Жерно.

«Я бы сказал, от их ледяной осторожности, за исключением того, что никто в Черис никогда не видел ледника», — язвительно подумал Мерлин, затем мысленно встряхнулся и снова сосредоточился на Подводной Горе.

— Всё это занимает довольно много места, милорд, — заметил он. — Не могли бы мы быть немного точнее?

— Ну, хорошо, — сказал Подводная Гора. — Вы хотите обсудить их здесь, в коридоре, или пройдёте в мой кабинет?

Мерлин заметил, что стены кабинета Подводной Горы были действительно покрыты свежими диаграммами. Некоторые из них были довольно интересными. Было очевидно, что Подводная Гора сконцентрировался на способах разработки разрывных снарядов для гладкоствольных стволов, что имело смысл, учитывая количество артиллерийских орудий гладкоствольного типа, уже находящихся в эксплуатации. Не говоря уже о том незначительном факте, что нигде в мире не было нарезной артиллерии.

— Самая большая проблема со разрывным выстрелом — я думаю назвать их «снарядами», поскольку это в основном полые оболочки, наполненные порохом — это заставить их взорваться, когда и где они должны, — сказал барон.

— Да? — спросил Мерлин поощряюще нейтральным тоном, тщательно подобранным, чтобы подразнить Подводную Гору. Черисиец тоже понял это, и его глаза блеснули.

— Ну, это небольшая трудность, — сказал он. — Проще говоря, для этого нужен запал. Одна из возможностей, я полагаю, могла бы заключаться в том, чтобы использовать короткоствольное оружие — что-то даже короче, чем карронаду, которая, вероятно, могла бы метать снаряды так же, как катапульта метает камни. В любом случае, что-то с стволом, достаточно коротким, чтобы один из канониров мог достать до него и поджечь запал на снаряде после того, как его загрузили в ствол. Конечно, я полагаю, что большинство людей было бы несколько встревожено, стоя рядом с зажжённым запалом на снаряде, находящимся внутри орудия, которое может выбрать именно этот конкретный момент, чтобы дать осечку. — Барон покачал головой. — Я подозреваю, что ожидание детонации может быть немного нервным.

— Могу себе представить, — согласился Мерлин, мужественно сопротивляясь сильному искушению улыбнуться.

— Я уже зашёл так далеко, — продолжил Подводная Гора более серьёзно, — когда мне пришло в голову, что нет необходимости поджигать запал вручную, если я могу использовать вспышку в стволе орудия для той же цели, поэтому я начал пытаться придумать запал, который мог бы быть «самовоспламеняющимся» и давать достаточно надёжное и прогнозируемое время горения. Я пробовал фитили и огнепроводные шнуры, ну и всякие другие способы. Лучше всего работает, как мне кажется, по крайней мере на тестах, тот, что представляет собой полую деревянную запальную трубку, заполненную мелкозернистым порохом. Нам наконец-то удалось придумать состав, который горит действительно с предсказуемой, постоянной скоростью, и, с помощью относительно тонкостенной трубки, мы действительно можем выбирать разное время горения. Мы также обнаружили, что если мы сделаем отметки на запальной трубке с равными интервалами, и пробьём отверстие на одной из них так, чтобы пороховой заряд воспламенялся в определённой точке запального канала, то мы можем с удивительной точностью регулировать интервал между выстрелом и детонацией снаряда.

Мерлин знал, что, в данном случае, «мы» на самом деле означает «я», и сложил руки на груди, позволяя своему собственному выражению соответствовать возросшей серьёзности черисийца.

— Как я понимаю, это было отнюдь не просто, — сказал он. — Однако, из того, что вы уже сказали, я подозреваю, что это не главная проблема.

— Нет, не главная, — сказал Подводная Гора с выражением, которое Мерлин распознал как огромную сдержанность. — Проблема, сейджин Мерлин, заключается в том, что не имеет значения, насколько надёжно может быть рассчитан запал, если метательный заряд просто вдувает проклятый запал внутрь снаряда и гасит его ещё внутри ствола пушки!

— О! — Мерлин кивнул, снова подёргивая себя за ус. Он нахмурился в явной задумчивости, хотя и не думал о том, о чём мог бы думать по мнению Подводной Горы. Трудность заключалась не столько в решении проблемы Подводной Горы, сколько в том, чтобы избежать её слишком быстрого решения.

— Посмотрим, правильно ли я всё понял, — сказал он спустя несколько секунд. — Вы не хотите, чтобы канонир должен был физически поджигать запал на ваших «снарядах» при каждом выстреле, поэтому разработали такой, который поджигается воспламенением метательного заряда. Далее вы сказали, что запал, который вы придумали, позволяет вам определять время с достаточно надёжной точностью… когда он вообще работает. Но когда порох позади снаряда взрывается, запал является слабым местом в стенке снаряда, и он срабатывает преждевременно?

— В общем, да. — Подводная Гора пожал плечами. — В течение довольно долгого времени я не был уверен, разрушается ли оболочка снаряда вокруг запала, или сам запал просто целиком вдувается внутрь снаряда. Я подозревал, что имело место последнее, но поскольку никто раньше не имел опыта работы со снарядами такого типа, я не мог исключить возможность того, что снаряды, которые я разработал, просто имели стенки слишком тонкие, чтобы выдержать давление от выстрела. По тому, что оставалось после взрыва снаряда, ничего нельзя было сказать наверняка, поэтому я попробовал выпустить пару сотен снарядов с твёрдыми запальными трубками вместо запалов. Количество преждевременных взрывов значительно снизилось, но они всё ещё происходили, поэтому я сел и некоторое время думал об этом.

— В конце концов, я понял, что по крайней мере часть того, что происходило, состояла в том, что пороховая начинка двигалась внутри полости снаряда, когда был произведён выстрел, а выделяемое от трения тепло вызывало преждевременные детонации. Поэтому я попытался стабилизировать заряд, наливая горячую смолу, чтобы удержать всё на месте. Я должен был действовать осторожно, чтобы сохранить канал открытым так, чтобы пламя от запала достигло основного заряда, но это оказалось не слишком сложно.

— После того, как я начал использовать смолу, у нас больше не было преждевременных взрывов… до тех пор, пока мы использовали твёрдые запальные трубки, вместо огнепроводного шнура. Это казалось довольно убедительным доказательством того, что стенка корпуса была достаточно прочной, но я хотел быть уверен. Поэтому я снарядил несколько десятков снарядов мукой вместо пороха, вставил в них огнепроводный шнур и выстрелил в неглубокую воду, чтобы ныряльщики смогли их достать. Когда я осмотрел их, стало очевидно, что сам запал — или, во всяком случае, некоторое его количество, достаточное чтобы выполнить его работу — вдувается в оболочку, но стенки под давлением выстрела не трескаются, что подтвердило мои подозрения о причинах.

Он помолчал с выражением лица человека, разрывающегося между убеждением, что по крайней мере часть его замысла оказалась работоспособной, и что он изобрёл метод для доказательства этого, с одной стороны, и разочарованием из-за своей неспособности исправить ту часть замысла, которая, с другой стороны, работоспособной не оказалась.

— Так, конечно, происходит не каждый раз, — сказал он после этого. — Но так случается достаточно часто, и заставить артиллеристов принять что-то новомодное будет достаточно сложно, даже если они не будут бояться, что каждый снаряд взорвётся внутри орудия, либо сразу в тот момент, когда он покидает ствол. Знаете, им просто немного сложно чувствовать теплоту и счастье по отношению к чему-то, что может их убить.

— Да, пожалуй, я это понимаю. — Мерлин слегка улыбнулся. Затем он снова подёргал себя за ус, и его улыбка превратилась в хмурое выражение, когда он задумался.

— Скажите мне, — сказал он наконец, — основываясь на том, что вы только что сказали, создаётся впечатление, что вы заряжали орудия плотно прижимая запал к метательным заряду.

Подводная Гора кивнул, и Мерлин поднял одну бровь.

— А вы не думали снарядить свой «снаряд», чтобы запал был обращён в сторону от метательного заряда?

— Что? — нахмурился Подводная Гора.

— Я спросил, не хотите ли вы…

— Минуту! — Поднятая рука Подводной Горы прервала его, а глаза коренастого коммодора сузились, когда он напряжённо задумался. Потом он начал кивать. Сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее.

— Конечно! Я должен был додуматься об этом сам! Пламя от метательного заряда распространится вокруг всей оболочки, так же?

— Во всяком случае, я так думаю, — согласился Мерлин.

— Конечно, распространится! И если он пройдёт вокруг и подожжёт запал спереди, вместо того чтобы вбить его в полость снаряда сзади…

Подводная Гора подошёл к одной из покрытых сланцем стен, схватил кусок мела и начал делать для себя какие-то пометки. Он перечитал их, нетерпеливо покачал головой, стёр одну строчку и сделал мелом поправку, потом кивнул и оглянулся через плечо на Мерлина.

— Вы очень полезны, когда приходите с визитом, сейджин Мерлин, — сухо сказал он. — Почему-то вам всегда удаётся указать мне правильное направление, не так ли?

— Старался один такой, — пробормотал Мерлин.

— О, конечно, так и есть, — согласился Подводная Гора.

— Могу ли я ещё чем-нибудь помочь вам, милорд? — поинтересовался Мерлин таким нейтральным тоном, как будто он уже сменил тему, о которой думал.

— На самом деле, есть ещё две проблемы, о которых я хотел узнать ваше мнение.

— Конечно, милорд.

— Оба они имеют отношение к новым нарезным орудиям, — начал Подводная Гора. — Я испробовал несколько подходов, стараясь заставить снаряды для них попадать в нарезы. Один из них казался многообещающим, и заключался в том, чтобы обрамить метаемый снаряд оболочкой из мягкого металла, типа свинца, который можно было бы вдавливать в нарезы, как мы делаем с новыми винтовочными пулями. К сожалению, свинец продолжает отрываться, и снаряды не всегда идут по нарезам.

— Один из моих блестящих молодых помощников предположил, что мы могли бы нарезать ствол пушки наподобие спирали, чтобы он тоже был закрученным. Не круглое отверстие, как вы понимаете, а нечто более трапециевидное, но закрученное вокруг своей центральной оси, чтобы заставить выстрел вращаться, без участия нарезов вообще. Честно говоря, я думаю, что это, вероятно, сработает, но я обеспокоен разрушением канала ствола. Вот почему я всё ещё убеждён, что ответом является некоторая форма рифлёной нарезки; это просто вопрос выяснения того, как заставить выстрел физически зацепиться за пазы.

— До сих пор самая многообещающая вещь, которую я пробовал, — это отлить выстрел с металлическими шипами. — Мел треснул, как взрыв стаккато, когда он постучал по одной из диаграмм на стене. — Как вы можете видеть, идея заключается в том, что, когда артиллеристы вставляют выстрел в ствол, они соединяют нарезы с шипами. Затем выстрел съезжает вниз, вращаясь по ходу движения, пока не упирается в метательный заряд. Когда происходит выстрел, шипы поднимаются обратно по канавкам, что придаёт выстрелу быстрое вращение, и он отправляется в плавание к своей цели.

Он отвернулся от стены, чтобы свирепо улыбнуться Мерлину, и тот улыбнулся в ответ.

— Проблема вот в чём, — продолжил Подводная Гора, и его улыбка слегка померкла. — Во-первых, как мы и ожидали с самого начала, бронза слишком мягкая, особенно при использовании системы «шип-и-паз». Внутренности стволов просто разлетаются в клочья всего лишь после нескольких выстрелов. Во-вторых, я так же обнаружил, что, даже в случае подхода "шип-и-паз", давление в стволе опасно возрастает.

— Что вы имеете в виду, говоря «даже в случае подхода шип-и-паз»?

— Я ожидал, что давление в стволе резко возрастёт, когда я попробую свинцовое покрытие. В конце концов, выстрел запечатывает канал ствола намного более тщательнее, поэтому было неизбежно, что давление будет расти так же, как оно выросло в винтовках, когда мы начали использовать в них пули с полым основанием. Но я скорее надеялся, что достаточное количество метательных газов сможет уйти вокруг снаряда, который меньше по диаметру, чем канал ствола, используя систему нарезов. Что, кстати, — мимоходом добавил он, — является одной из причин, по которой я злюсь на себя за то, что не понял, что те же самые газы могут поджечь запал проходя мимо снаряда. Во всяком случае, я надеялся, что давление газов между корпусом снаряда и стенкой канала ствола позволит газам выйти и уменьшить давление.

— Это я могу понять, — признал Мерлин.

— Ну, я полагаю, что, по крайней мере, часть газов делают именно это, — сказал ему Подводная Гора. — К сожалению, я не думаю, что этого достаточно. И есть ещё фактор, о котором я изначально вообще не думал. Снаряды, которые мы разрабатываем для существующих гладкоствольных орудий, имеют тот же размер, что и ядра, которыми они уже стреляют, и поскольку они заполнены порохом, а не твёрдым железом, снаряды на самом деле легче, чем выстрелы, сделанные первоначально для этих пушек. Но в нарезном стволе снаряд не должен иметь сферическую форму. На самом деле, вам не нужна такая форма. Поскольку объект цилиндрической формы в любом случае более удобен для нарезки, то в итоге мы получим вытянутый снаряд. В случае разрывного снаряда, это даёт мне большую внутреннюю полость, что означает, что я смогу упаковать туда больше взрывчатки, а тот факт, что снаряд полый, в какой то степени, послужит тому, что его вес будет «внизу». Однако, для цельного выстрела, общий вес резко возрастает, и даже с начинкой из пороха, и правильно спроектированный снаряд, достаточно прочный, чтобы выдержать давление газов при выстреле, и при этом не разрушиться, будет иметь полость с достаточно толстыми стенками, и будет весить больше, чем ядро для этого же орудия. И этот больший вес означает, что пушка должна работать в более сложных условиях, чтобы бросать снаряды с той же скоростью, с какой она бросает ядро, и это так же увеличивает давление в канале ствола.

— Всё так, — сказал Мерлин, кивая, чтобы показать, что он следит за мыслью.

— Мы можем отлить пушки из чугуна, а затем сделать им нарезные канавки, — сказал Подводная Гора. — С другой стороны, у нас уже есть сотни — на самом деле, тысячи — новых бронзовых орудий. Я уверен, что мы могли бы придумать что ещё, куда можно пустить всю эту бронзу, но после того, как мы пошли на все эти трудности, с литьём, в первую очередь, кажется ужасно жалко просто выбросить их — по крайней мере как артиллерийские орудия, я имею в виду. Это одна проблема. Другая проблема, откровенно говоря, заключается в том, что чугун намного более хрупок, чем бронза. Я не уверен, что он будет соответствовать тем нагрузкам, которые будут на него оказываться после того, как мы начнём производить нарезные орудия больших калибров. А нам не обойтись без поистине огромных частей… вероятно, таких же больших или ещё больших, чем у старого «великого думвала».

«Который», — подумал Мерлин, — «весил почти шесть тонн».

— Но что бы вы использовали вместо этого? — спросил он вслух.

— В данный момент, я думаю в терминах ковкого железа, — ответил Подводная Гора, не слишком удивив Мерлина. — Это будет дорого — даже дороже бронзы — но мастер Хоусмин сказал, что его мастера по железу справятся с этой задачей. Я думаю, что он, вероятно, прав в этом отношении, но производство качественных оружейных стволов из ковкого железа будет так же дорогостоящим с точки зрения времени изготовления.

Мерлин снова кивнул. Он не был удивлён трудностями, с которыми столкнулся Подводная Гора. На самом деле, если он и был удивлён, то только тем, как быстро черисиец столкнулся с ними. — «Что было очень глупо с его стороны», — подумал он. Если сэр Альфрид Хиндрик и продемонстрировал что-то, так это то, что его ум был таким же острым и сосредоточенным, как и у принца Нармана, хотя и совершенно в другом направлении.

Проблема, как только что указал Подводная Гора, заключалась в том, что чугун был хрупким. Сэйфхолдийские технологии литейного производства были удивительно развитыми для культуры, где энергия пара была под запретом, но они всё ещё были довольно далеки от готовности к массовому производству стали. Сама технология была на руках, но всё ещё оставались препятствия, которые нужно было преодолеть.

Тот факт, что сэйфхолдийские литейные заводы в течение столетий использовали водяные колеса, помогал, но только в последние несколько десятилетий такие люди, как Эдвирд Хоусмин и его «механики», начали применять механизацию к этому процессу в более широком смысле. Первоначально единственной настоящей функцией водяных колёс было приведение в движение воздуходувки для повышения температуры в сэйфхолдийских доменных печах и кричных горнах. Процессы превращения доменного чугуна в ковкое железо и сталь были не технологичнее, чем, возможно, в 1700 году в Европе.

Хоусмин был одним из пионеров — и все они дислоцировались прямо здесь, в Черис — который выступал за замену древесного угля коксом[34], сделанным из богатых запасов угля в королевстве. Он также взял на себя инициативу в разработке процесса, который на старой Земле назывался «пудлинговым»[33], в результате чего его литейные заводы производили ковкое железо — на самом деле, очень высококачественное ковкое железо — в количестве в несколько раз большем, чем любые другие литейные заводы на Сэйфхолде. Но даже несмотря на это, ковкое железо, было всё ещё было дороже чугуна, прежде всего из-за большего количества труда, процессов и времени, нужных для его производства.

В его нынешних, довольно грубых методах, было достаточно места для улучшения, но то, что он сделал до сих пор, не требовало истинного одобрения Церкви, поскольку оно полностью основывалось на новых применениях техник, которые уже были одобрены. С другой стороны, все они были в основном эмпирическими. Они были разработаны людьми с многолетним практическим опытом ковки железа и стали, но без теоретического понимания того, почему придуманные ими улучшения сработали. Любые систематические усилия, направленные на изменение нынешних возможностей Хоусмина, должны были потребовать развития этого теоретического понимания, и это должно было стать проблемой перед лицом «Запретов Чжо-чжэн».

Корень текущей проблемы Подводной Горы однако был в том, что единственной альтернативой при производстве артиллерийских орудий была бронза, чугун или ковкое железо. Бронза была превосходным материалом для гладкоствольных дульнозарядных орудий, но, как только что пожаловался Подводная Гора, она была одновременно дорогой, и слишком мягкой, чтобы долго противостоять деформации нарезов. Чугун был относительно дешёвым, и методы работы с ним на литейном производстве были хорошо отработаны, но даже с использованием пескоструйной обработки для уменьшения пористости, пушки из чугуна получались гораздо более хрупкими, чем бронзовые, и могли лопнуть или треснуть под тем давлением в стволе, что прогнозировал Подводная Гора. Так что реально оставалось только ковкое железо. Если Эдвирд Хоусмин сказал, что его литейные заводы смогут производить столь необходимые пушки из ковкого железа, у Мерлина не было причин сомневаться в этом, но и Подводная Гора был прав, что дёшево это тоже не будет.

— Хорошо, — наконец сказал он, — у меня есть пара мыслей.

— Во-первых, в том, что касается существующих орудий и давления в стволе. Если я правильно вас понимаю, вы говорите, что, если мы готовы принять более низкую скорость снаряда, мы, вероятно, могли бы поддерживать давление в допустимых пределах для имеющихся орудийных стволов, даже с более тяжёлым весом снарядов. Это достаточно верно?

Подводная Гора кивнул, а Мерлин пожал плечами.

— В таком случае, почему бы вам не спросить мастера Хоусмина, можно ли изготовить относительно тонкостенную трубку с нарезами, типа внутренней гильзы из ковкого железа, которая будет помещена в ствол уже имеющегося гладкоствольного орудия? Я думаю, что если мы сможем сделать такую гильзу, нарезать внутреннюю резьбу на срезе ствола, буквально привинтив начало гильзы к стволу, а потом сделаем достаточно мощный выстрел из орудия, разве это не разопрёт внутреннюю гильзу и не приварит её более или менее на место в качестве постоянного вкладыша, который будет защищать бронзу от износа?

— Я… не знаю, — медленно сказал Подводная Гора. — Похоже, это должно иметь смысл. Во всяком случае, это, безусловно, то, о чём нужно спросить Хоусмина.

Мел загрохотал, пока он делал дополнительные заметки. Он отступил на шаг, чтобы перечитать их, и задумчиво нахмурился.

— Прочность имеющихся орудийных стволов всё равно будет ограничивать вес и скорость выстрела, — сказал он. — В этом вы правы. Но, я думаю, у нас достаточный запас, чтобы справляться с более тяжёлыми снарядами, чем сейчас. И повышение прочности, не говоря уже об использовании взрывчатого наполнителя, сделало бы идею более чем стоящей, если бы мы смогли понять, как это сделать.

— Я тоже так думаю, — согласился Мерлин. — С другой стороны, у меня появилась ещё одна мысль, пока вы говорили о том, почему ковкое железо лучше чугуна.

— Вот как? — Подводная Гора отвернулся от стены с грифельной доской, и его брови пошли вверх.

— Да. Вы сказали, что чугун слишком хрупок, чтобы противостоять ожидаемому вами давлению в стволе.

Подводная Гора немного нетерпеливо кивнул, а Мерлин пожал плечами.

— Ну, мне пришло в голову, что хотя вы правы, говоря, что ковкое железо менее хрупкое, это возможно, не единственный способ получить ту прочность, которую вы ищете.

Подводная Гора выглядел озадаченным, а Мерлин махнул рукой, словно человек, пытающийся найти в воздухе точное слово, которое ему было нужно.

— Я хочу сказать, что вы мыслите в терминах сплошной массы металла, достаточно прочной, чтобы выдержать залп этих ваших новых нарезных пушек.

— Конечно. Вы же не предлагаете сделать их из дерева?

— Не совсем. — Мерлин ухмыльнулся резкости, которая проскользнула в тоне Подводной Горы. — Мне пришло в голову, что, возможно, мастер Хоусмин должен поискать другой подход. Что если вместо того, чтобы пытаться отлить пушку в виде единого массивного куска металла, а затем рассверливать и нарезать канал ствола, он бы использовал для ствола относительно тонкую трубку из ковкого железа, подобную «втулке», о которой мы говорили несколько минут назад. Но что будет, если вместо того, чтобы засовывать её внутрь бронзового пушечного ствола и расширять её там, он очень плотно обмотает её проволокой?

Подводная Гора открыл было рот, как бы автоматически отметая эту мысль, но тут же замер. Его глаза расширились от внезапной догадки.

— Вы хотите сказать, что мы могли бы обернуть элемент жёсткости вокруг довольно лёгкой трубки, — медленно произнёс он. — Я не вижу никаких причин, по которые это могло бы не сработать, если мы обернём его достаточно крепко и плотно.

— Я думаю, что проволока будет намного менее хрупкой, чем чугун или даже ковкое железо, — согласился Мерлин. — Конечно, отдельные проволочки будут иметь тенденцию к изгибу и растяжению, но не будут рваться и трескаться, как твёрдый металл при таком же давлении.

— Но, кроме этого, — со всё возрастающим энтузиазмом сказал Подводная Гора, — нам не придётся гадать, есть ли здесь дефекты металла, как это бывает с чугуном. Мы сможем проверить каждый дюйм проволоки по отдельности, прежде чем она попадёт в орудие!

— Да, конечно. — Одобрительное удивление Мерлина вовсе не было притворным. В очередной раз, гибкий ум Подводной Горы снова рванулся вперёд, как только ему указали на возможные варианты.

— Я не знаю, практично ли это, по крайней мере, на существующем оборудовании мастера Хоусмина, — сказал черисиец, почти подпрыгивая на кончиках пальцев ног, пока его ум продирался сквозь призму возможностей и сопутствующих производственных проблем, которые они должны будут преодолеть. — Во-первых, мы говорим о большом количестве проволоки, и я понятия не имею, каковы его возможности по её производству. И я в достаточной мере уверен, что обмотка должна быть действительно плотной, плотнее, чем мы можем сделать с помощью мускульной силы, что потребует от его механиков выяснить, как это можно сделать с помощью энергии воды. Если они не могут это сделать с тем, что у них есть сейчас, я уверен, что они могут понять, как построить всё, что им нужно, чтобы построить всё что им требуется, чтобы сделать это!

Он повернулся к стене с грифельной доской, яростно грохоча мелом во время письма. Затем он так же быстро повернулся к Мерлину, указывая на него куском мела.

— Я ни на минуту не поверю, что вы «случайно» подумали об этом, сейджин Мерлин. — «Это могло бы быть обвинением, хотя и не было». — С другой стороны, сегодня я не буду больше задавать вопросов. У меня есть странное чувство, что если я продолжу так делать, то мы подойдём к объяснениям, которые вы в действительности не хотели бы давать.

Мерлин сумел удержать выражение своего лица под контролем. Это был не первый раз, когда один из комментариев Подводной Горы указывал в этом направлении, но этот был более явным, чем большинство других, и он решил не упоминать о третьей проблеме, связанной с нарезными пушками, с которой должен был столкнуться маленький коммодор. Запальная система, которую он разработал для своих гладкоствольных снарядов, будет работать отлично, полагаясь на вспышку от первоначального поджига. Но расположение такого типа запалов на носу нарезного снаряда, вероятно, окажется более проблематичным. Так как нарезной снаряд должен приземлиться носом вперёд, установленный на носу запал, в большинстве случаев, будет расплющен при ударе о цель или же вдавлен внутрь снаряда. В первом случае, снаряд, скорее всего, вообще не взорвётся, во втором он взорвётся настолько быстро, что не сумеет достаточно глубоко проникнуть в цель.

«Я просто позволю решить эту маленькую проблему вам самому, милорд», — сухо подумал он.  — «Я уверен, что решение придёт вам в голову достаточно быстро. Пусть, вероятно, это и не принесёт много пользы, но я могу, по крайней мере, притвориться, что у меня нет ответов на всё. Кроме того, я хочу посмотреть, как вы подойдёте к проблеме. В одном я уверен — это будет интересно».

— Не волнуйтесь, Мерлин, — продолжил Подводная Гора, чьи глаза заблестели так, словно он только что прочитал мысли Мерлина. — Я обещаю быть хорошим. Но мне будет интересно увидеть реакцию Хоусмина на «мои» предложения о том, как подойти ко всему этому. Вы же понимаете, что собираетесь начать ещё один раунд «адских инноваций», не так ли?

— Эта мысль как-то не приходила мне в голову, — сказал Мерлин с безграничной — и абсолютно фальшивой — искренностью.

— О, конечно, не приходила! — хихикнул Подводная Гора, покачав головой, и снова повернулся к своим меловым записям. — Я рад, что отец Пейтир вернулся на борт архиепископа Мейкела, потому что это будет по меньшей мере столь же огорчительно для некоторых людей, о которых я могу думать, как и первая партия улучшений артиллерии.

«О, я надеюсь, сэр Альфрид», — подумал Мерлин, наблюдая, как коммодор обдумывает свои записи. — «Я очень на это надеюсь»!

Ларис Шейкир, первый после Бога на галеоне «Раптор», оторвался от разговора с Хэлом Арбаном, своим первым помощником, когда новый орудийный залп загромыхал подобно грому самого Лангхорна. Шхуна «Хлещущая Ящерица» снова неслась с наветренной стороны, молотя по флагманскому кораблю сопровождения конвоя, и Шейкир раздражённо покачал головой. Искалеченная галера осталась далеко за кормой остальной части конвоя, продолжая ползти на остатках искалеченных вёсел, в то время как вспененная вода струями извергалась из её помп, в явном доказательстве повреждений ниже ватерлинии.

— Передать на «Хлещущую ящерицу» сигнал выйти из боя! — резко сказал Шейкир команде своих сигнальщиков.

— Слушаюсь, сэр, — подтвердил старший сигнальщик, и Шейкир оглянулся на Арбана.

— Мы всегда можем прикончить его позже, если он, конечно, не утонет сам, — прорычал он.

— Да, сэр. — Арбан кивнул, криво усмехнувшись. — Я думаю, что некоторые из наших шкиперов начинают забывать, что значит думать, как капёры!

— Тогда им лучше вспомнить. — Шейкир покачал головой. — Я так же полон решимости выполнить поручения Короля — я имел в виду, Императора — как и любой другой. Но во всём есть причина, Хэл. И даже если бы я совсем не беспокоился о деньгах, тратить время на атаку галер, которые уже покалечены — это лучший способ, который я могу придумать, чтобы позволить настоящим призам ускользнуть!

Арбан кивнул, и они оба вернулись к созерцанию убегающих галеонов перед ними… и трёх дельфиракских военных галер, которые всё ещё оставались более или менее целыми и отчаянно пытались прикрыть бегство торговых кораблей.

«Их капитаны — отчаянные», — признался сам себе Шейкир, пристально глядя на оставшиеся галеры. — «Они уже видели, что случилось с остальным эскортом, и всё равно пытаются задержать нас».

При текущем относительно лёгком ветре эти галеры могли бы помахать хвостом большинству атакующих черисийских капёров, если бы они решили сбежать. Некоторые из самых быстрых шхун, таких как «Хлещущая Ящерица» или «Кулак Черис», вероятно, были способны догнать их в любом случае, но большие, более медленные галеоны, такие как «Раптор», никогда не могли надеяться настичь их.

К счастью, дельфиракские галеоны, которые в действительности и были нужны капёрам, были значительно медленнее и менее мореходными, чем «Раптор» или три других галеона Шейкира. С их старомодными парусным вооружением и высоченными надводными бортами, они с таким же успехом могли быть морскими якорями, с точки зрения галер. Вся отвага мира не могла изменить того, что должно было случиться с этим конвоем, и командиры галер должны были понимать это, но всё же они упрямо оставались между капёрами и их добычей.

«Боевой Молот», лидирующий галеон «эскадры» Шейкира, был уже достаточно близко, чтобы начать атаку на самую заднюю галеру своими погонными орудиями. Ещё двадцать-тридцать минут, и он сможет перенести огонь и на галеоны. А шхуны «Гребень Ветра» и «Морской Поцелуй» уже обогнали торговые суда, держась ближе к наветренной стороне от галерного эскорта и находясь вне досягаемости их бортовых орудий. «Гребень Ветра», на самом деле, уже шёл наискось вниз по курсу на перехват лидирующего дельфиракского галеона, и галеры ничего не могли с этим поделать.

Панорама, как отметил Шейкир, могла бы составить великолепную картину. Хотя он никогда не проходил никакого формального обучения, у него была самостоятельно изученная, неафишируемая страсть к холсту и масляным краскам, и дальний уголок его сознания был занят зарисовкой всех деталей на будущее. Зелень океанской воды, постепенно переходящая в более глубокий и тёмный кобальт, тянулась по направлению к горизонту. Высокие белые облака плыли, как бесконечно высокие, бесконечно огромные галеоны, по ещё более глубокому морю синевы. Солнечный свет падал вниз, отражаясь от зелёно-голубого зеркала воды, касаясь грязно-белых струек порохового дыма, сверкая на шлемах, копьях, мечах и абордажных топорах. Сложные узоры из выветрившихся полотнищ парусов и вант, кильватерные следы и длинные паучьи ноги галер, баламутивших море, когда гребцы яростно налегали на вёсла. Явное визуальное воздействие моментов, подобных этому, затрагивало что-то глубоко внутри Лариса Шейкира.

Но какой бы впечатляющей ни была панорама, были практические вещи, требующие обдумывания, и он улыбнулся с холодным удовлетворением, когда пушечные ядра с «Боевого Молота» начали врезаться в лёгкую галеру.

Даже без своей подзорной трубы, он мог видеть, как весла по правому борту галеры замолотили во внезапном смятении, когда черисийский огонь начал рвать корабельную палубу. Более близкий звук артиллерии галеона поглотил отдалённый грохот орудий «Гребня Ветра», но клубы пушечного дыма, внезапно поднявшиеся над шхуной, сказали ему, что она также подошла к своей цели как минимум на дистанцию досягаемости орудий.

«А может, и нет», — сказал он себе. — «Мы же не хотим разбивать больше яиц, чем необходимо, поэтому она может просто хотеть многозначительно предложить, что пришло время лечь в дрейф, прежде чем она подойдёт к ублюдкам на расстояние стрельбы».

Честно говоря, Лариса Шейкира это бы вполне устроило. Он был взбешён так же, как и все остальные из-за Фирейдской Резни, но ещё он был прагматичным бизнесменом… и владельцем пятнадцатипроцентной доли в «Рапторе». Месть за хладнокровное убийство была прекрасной вещью, и он не стал бы притворяться, даже перед самим собой, что это не совсем то, чего бы он хотел. Но месть уже была на пути к Фирейду, приняв форму адмирала Рок-Айленда и его флота. Она прибудет достаточно скоро, а пока что были ещё и неоплаченные счета.

Цель «Боевого Молота» начала отставать от своих спутников, а её весла болтались всё сильнее и сильнее невпопад. — «Это всегда было одной из проблем с галерами», — подумал он с мрачным удовлетворением. Потеря паруса или, что ещё хуже, мачты могла повлечь за собой серьёзные последствия для любого галеона, но галера, идущая под вёслами, зависела от синхронизированных, тщательно контролируемых усилий буквально сотен гребцов. На борту корабля, подобного нынешней добыче «Боевого Молота», на каждом весле могло сидеть по четыре-пять гребцов, в то время как на самых больших галерах Черисийского Флота на каждой лопасти могло быть по десять человек, половина из которых смотрела в сторону кормы и толкала, а другая половина смотрела вперёд и тянула. Поддержание слаженной работы такого количества людей, как единой команды, даже в идеальных условиях могло быть задачей, приводящей в уныние.

Когда же между гребцов падало пятидюймовое ядро, калеча их, раскидывая между ними острые, как ножи, облака щепок, забрызгивая даже непострадавших людей кровью тех, кто всего лишь удар сердца до этого тянул рядом с ними то же самое весло, ни о каком организованном движении не могло быть и речи.

Загремели ещё пушки, так как «Морской Поцелуй» подошёл к торговым судам в кильватере «Гребня Ветра», и он оскалил зубы, когда один из галеонов — который, насколько он мог видеть, ещё даже не подвергся опасности обстрела — вдруг вытравил шкоты, обезветрив паруса в знак капитуляции.

— Я думаю, что мы почти в пределах досягаемости, чтобы помочь «Боевому Молоту», Хэл, — заметил он.

— Полагаю, вы правы, сэр. — Арбан вернул ему тонкую улыбку и коснулся левого плеча в салюте. — Я только пойду поговорю с артиллеристом и доведу это до его сведения, хорошо, сэр?

— Я думаю, что это была бы отличная идея, — согласился Шейкир, наблюдая, как первый офицер направляется вперёд, туда, где канонир «Раптора» суетился над погонными пушками на баке галеона.

Затем он снова обратил своё внимание на конвой, который был его призом. Всего в нём было шесть галеонов, а это означало, что у него было достаточно капёров, чтобы догнать каждого из них, и оставалось ещё два, чтобы прикончить галеры. Обычно Шейкир, как и любой благоразумный капёр, предпочитал оставлять галеры за кормой, как только они становились слишком искалечены, чтобы вмешиваться в его операции. В конце концов, в эти дни галеры стоили не так уж много. Они не перевозили ценных грузов, и ни один здравомыслящий черисийский адмирал даже не подумал бы о том, чтобы включить захваченную галеру в состав своего флота. Это означало, что возможности получить вознаграждение за приз практически отсутствовала, при том, что даже дельфиракская артиллерия могла привести к какому-то урону и — особенно — к жертвам.

В данном случае, однако, у него было полное намерение покончить с этими галерами… и получить от этого огромное удовлетворение. Он был бы склонен к этому при любых обстоятельствах, после того, что произошло в Фирейде. Тот факт, что император Кайлеб пообещал выделить ресурсы Короны для поддержки операций против Дельфирака, и тот факт, что Корона будет платить капёрам «призовые»[36] за экипажи захваченных или уничтоженных военных кораблей, точно так же, как это делалось с кадровыми экипажами Флота, означали, что они действительно получат прибыль. Конечно, капёры, о которых шла речь, также должны были принять правила Короны по присуждению призовых денег. По этим правилам корабли, доставлявшие призы, имели право на четвёртую часть их реальной стоимости, а остальная часть шла Короне, но это было совсем не плохо. Далеко не один капёр вернулся из плавания вообще без всяких призов. В конце концов, иногда фортуна просто бросала охотника, и дичь начинала становиться всё более редкой для всех. Но до тех пор, пока они будут курсировать в дельфиракских водах, Корона будет покрывать их операционные расходы и, по крайней мере, минимальную единовременную выплату командам их кораблей. При таких обстоятельствах сумма, которую они получали от призового суда[35], была бы чистой прибылью.

А это означало, что Шейкир мог исполнять свой патриотический долг, наказывая Дельфирак, а не гоняясь за обычно более богатыми призами из доларского или таросского торгового флота и всё же показывать спонсорам «Раптора» прибыль. Не такую большую, какую они могли бы получить с того же числа доларских призов, но, по крайней мере, надёжную.

Погонные орудия «Раптора» начали громыхать. Пороховой дым размеренно стелился по направлению, куда дул лёгкий ветерок, и ядра начали усеивать воду вокруг его цели белыми бурунами.

«Осталось недолго, друг», — злобно подумал Шейкир. — «И ты должен быть благодарен, что мы плывём по приказу Короны. Я, во всяком случае. Потому что если бы я плыл сам по себе, если бы это зависело от меня, не было бы никаких пленных. Но Император, слава Богу — человек, лучший, чем я. А это значит, что, когда придёт время, я не предстану перед судом Божьим с кровью от резни на руках».

Он ещё раз окинул взглядом художника небо, солнце, воду и корабли, потом отбросил эту мысль и повернулся к своему второму помощнику.

— Батарее левого борта, приготовиться, — холодно сказал он. — Думаю, через несколько минут у нас будет для них кое-какая работёнка.

— Капитан?

Шейкир поднял глаза, когда в дверях штурманской рубки появился Данкин Хиндирс, казначей «Раптора». Капитан изучал местные карты, прикидывая, куда бы ему направить свою охотничью свору, и заморгал от яркого солнечного света, освещавшего казначея, вставшего в открытой двери.

— Да?

— Капитан, я думаю, что может быть лучше вам выйти на палубу.

— Что? — Шейкир выпрямился. — Что-то не так?

— Всё в порядке, сэр, — сказал Хиндирс очень осторожным тоном. — Я просто боюсь, что сейчас будет немного шумно, и я подумал, что вы предпочтёте быть там, когда это произойдёт.

— Шумно? — Глаза Шейкира начали привыкать к яркому ореолу Хиндирса, и он нахмурился, когда заметил выражение лица казначея. Он выглядел, как немного неодобрительно подумал капитан, как человек, который проглотил паука и был не до конца уверен, что тот останется проглоченным. — Что происходит, Данкин?

— Только что к борту пристала шлюпка с «Гребня Ветра», — ответил Хиндирс. — Она принесла записку от капитана Жерека. Вместе с накладными на груз с одного из призов.

— И? — несколько нетерпеливо прорычал Шейкир.

— И есть причина, по которой эти галеры были так упрямы, сэр, — сказал ему Хиндирс. — Весь конвой был зафрахтован для дельфиракской Короны. Четыре галеона были загружены в основном припасами для кораблестроительного проекта Храма. Ещё один везёт несколько сот тонн медных и оловянных слитков, видимо, для отливки артиллерии, тоже для их нового флота. Я уверен, что Император и Флот будут очень рады увидеть все эти грузы. Но шестой вообще не был зафрахтован Дельфираком. Не по-настоящему. Он был зафрахтован «Рыцарями Храмовых Земель».

Нетерпение Шейкира внезапно испарилось, и он встал на пятки.

— Номер шесть не перевозил ни корабельных запасов, ни меди, ни олова, сэр. — Хиндирс покачали головой. — Он нагружен золотыми и серебряными слитками. Я ещё не знаю, сколько их, но то, что я могу оценить прямо сейчас, я думаю, почти наверняка будет заниженной оценкой. Он перевозил более чем шестимесячные платежи Храма для верфей, строящих новые галеры для Церкви в Фирейде. И, кроме того, Совет Викариев, по-видимому, санкционировал выплату субсидий портам, которые теряют больше всех денег из-за того, что они были закрыты для нашего судоходства. И, по словам шкипера галеона — который в эту минуту является очень несчастным человеком, капитан — есть также значительная сумма денег, которая предназначалась для выплаты пенсий членам семей тех храбрых дельфиракцев, которые были убиты этими мерзкими черисийцами.

— Лангхорн! — пробормотал Шейкир. Приз, подобный тому, что описал Хиндирс, доставался капёру, возможно, один раз в жизни, и он почувствовал внезапное покалывание богатства, пробежавшее по его нервам. Но потом выражение его лица резко изменилось.

— Лангхорн! — повторил он совсем другим тоном, и Хиндирс резко хмыкнул.

— Да, сэр. Это одна из причин, по которым, как я ожидаю, будет шумно, когда я скажу людям.

— Слово «шумный» может и не описать этого, — кисло сказал Шейкир, когда его более ранние мысли вернулись к нему. «Раптор» и другие корабли, действовавшие вместе с ним, действовали под патентом Короны. Это означало, что Корона собиралась прикарманить три четверти стоимости корабля с сокровищами, в то время как капёры, которые фактически захватили его, получат только четверть, чтобы разделить между собой.

«Знаешь, Ларис», — сказал он себе, — «это просто удивительно, насколько лучше эти условия звучали для тебя час назад?»

— Ну что ж, — сказал он наконец, кладя свой пропорциональный циркуль[37] на раскрытую карту, — полагаю, мне лучше пойти. — Он уловил некоторое отсутствие энтузиазма в собственном голосе и криво улыбнулся Хиндирсу. — Вряд ли люди будут громко петь осанну, когда мы напомним им о призовом суде, не так ли?

— Да, сэр, я бы сказал, что это довольно благоразумное предсказание, — согласился Хиндирс.

— На самом деле я их не виню, — признался Шейкир. —  С другой стороны, судя по тому, как ты всё описал, даже четверть от общей суммы, распределённой между каждым матросом и корабельным юнгой, все равно составит для большинства из них по меньшей мере четырёх или пятилетний заработок.

— Я понимаю это, сэр, — сказал Хиндирс и ободряюще улыбнулся. — Вы просто продолжайте говорить им об этом. Я уверен, что к тому времени, когда этим корабельным юнгам исполнится пятьдесят или шестьдесят лет, они согласятся с этим, не жалуясь. 

Во многих отношениях, сэйфхолдийская музыка не сильно отличалась от музыки, которую Нимуэ Албан знала во время своей биологической жизни. С другой стороны, она была… странной.

«Да, определенно странной», — подумал Мерлин, снова стоя на своём посту, чтобы присматривать за королём — «Нет, дурачок», — напомнил себе он ещё раз, — «за императором» — и его женой.

Знакомая часть включала целый ряд струнных инструментов из прошлого человечества: гитары, скрипки, виолончели, альты, даже балалайки и (по крайней мере, здесь, в Черис) банджо. Лично Мерлин прекрасно мог обойтись без банджо. Большая часть традиционных медных и духовых инструментов всё ещё была в ходу, хотя были добавлены несколько новых. Или, как подозревал Мерлин, возможно более правильнее было бы сказать, что были воскрешены некоторые очень древние. В конце концов, казалось маловероятным, чтобы жители Сэйфхолда всего за восемь с половиной веков смогли возродить все музыкальные разновидности, которые человечество укрощало на Терре более пятидесяти тысяч лет. Один из инструментов, с которым Мерлин не был знаком, был медным, его труба была такой длинной, что для марширующего варианта требовался второй музыкант, чтобы помочь нести её, но играли на нём с использованием всё того же языка и контроля дыхания, что и на горне Старой Земли[38]. Был ещё один, похожий на валторну, скрещённую с тубой. Затем шли деревянные духовые — пикколо, флейты и дудки — не говоря уже о пианино, органах различных церквей и соборов, и даже клавесинах. Хорошо были представлены и ударные инструменты: барабаны, тарелки, ксилофоны (особенно в Чизхольме) и всё, что было между ними.

А ещё были волынки. На самом деле было несколько их вариантов, начиная с многотрубной версии, с которой Нимуэ была знакома, и кончая весьма своеобразным изящным изделием, в котором мешок с традиционными волынками был скомбинирован с чем-то очень похожим на тромбон.

Но особенно Мерлина поразили не столько сами инструменты, сколько комбинации инструментов, которые предпочитали сэйфхолдийцы. Например, Нимуэ Албан никогда не представляла себе концерт, написанный для гитары, банджо, дудки, барабанов и волынок. Мерлину, к сожалению, больше не нужно было это представлять.

Было ещё несколько сочетаний и комбинаций, которые иногда заставляли его задуматься, не повлияла ли какая-то причудливая генетическая девиация на слух сэйфхолдийцев. Это был единственный ответ, который он мог придумать для теоретически мелодичных смесей, которые они придумали.

К счастью, музыка, предпочитаемая для официальных танцев, подобных тому, что танцевали в данный момент, стремилась быть несколько более сдержанной и обычно основывалась на комбинации инструментов, которые не оставляли Мерлину ощущения, будто его искусственный слух подвергся нападению тупого музыкального инструмента. На самом деле, музыка, которую играл в данный момент оркестр, рассевшийся вдоль одной из стен большого бального зала Теллесбергского дворца, была почти успокаивающей. Она немного напоминала Мерлину музыку вальса, хотя она также включала то, что Нимуэ назвала бы «свинг-бит»[39].

Мерлин был так же рад, что ему не нужно было танцевать с остальными. Нимуэ была превосходной танцовщицей, и она всегда наслаждалась возможностью потанцевать, когда та выпадала на её долю. Мерлин, с другой стороны, никогда не обучался техникам сэйфхолдийских танцев… которые, казалось, включали в себя как танцы похожие на вальс, так и что-то вроде кадрили[40] на стероидах, смешанной с танго и чем-то, что напоминало ему о том, что когда-то называлось «Чарльстон»[41]. Как танцоры из плоти и крови выживали в климате Теллесберга, было одной из тех загадок, которые не поддавались рациональному объяснению.

Некоторые из его товарищей-гвардейцев иногда возмущались — или, возможно, лучше было сказать сожалели — обязанностями, которые заставляли их стоять на страже во время празднеств, подобных сегодняшнему. Мерлин этого не делал. Если бы на него надавили, он бы признался, что не понимал, несмотря на свой опыт как одного из личных телохранителей кронпринца Кайлеба, что личный оруженосец короля Черис проведёт такую большую часть своей жизни, просто стоя рядом и выглядя достаточно угрожающе, чтобы предотвратить любую мысль о нападении на королевскую персону. Превращение Кайлеба из короля в императора так же не облегчило эти конкретные требования.

Но, в то время как ноги его товарищей-гвардейцев могли болеть, искусственные сухожилия Мерлина Атравеса никогда не чувствовали усталости, если только он сам этого не хотел. И в то время, как те же самые товарищи-гвардейцы могли иногда думать о чём-то ещё, что они могли бы делать в то же самое время, Мерлин был фактически благодарен за иногда бесконечные периоды, которые он проводил, стоя перед дверью залы или у стены позади кресла или трона Кайлеба. В конце концов, у него никогда не было достаточно времени, чтобы адекватно просмотреть записи от буквально сотен дистанционных датчиков, которые развернули его СНАРКи. Быть одарённым большими промежутками времени, когда он мог просто стоять на одном месте и просматривать лакомые кусочки разведданных, отмеченные Сычом для оценки человеком (или, по крайней мере, Мерлином), было приятно. Тот факт, что Нимуэ всегда была способна к многозадачности и что Мерлин мог делать то же самое, означал, что он мог просматривать записи, одновременно следя за Кайлебом. При других обстоятельствах у него даже не возникло бы искушения сделать это, но, будучи всего лишь одним из четырёх или пяти человек подразделения охраны Теллесбергского дворца, он был готов рискнуть, работая на несколько процентов меньше своих возможностей, пока изучал передачи от Сыча. Особенно когда эта «полная способность» включала в себя многократно увеличенную человеческую силу, усиленный слух и скорость реакции, возможную для того, чьи нервные импульсы двигались в сотни раз быстрее, чем у любого органического человека.

В данный момент, учитывая плотную, сверкающую толпу, которая заполнила большой бальный зал до отказа, просмотр отчётов с жучков был последней вещью, о которой он думал. Он действительно не ожидал отчаянного нападения на Кайлеба или Шарлиен, но огромное количество людей, собравшихся вместе, могло обеспечить очень эффективное прикрытие для убийцы с ножом, поскольку покушение на архиепископа Мейкела сделало это слишком ясным. В данном случае это не обязательно должен был быть какой-то фанатик-самоубийца из Храмовых Лоялистов. Размер толпы сам по себе мог обеспечить достаточное прикрытие для любого убийцы, достаточно хладнокровного, чтобы смешаться с ней, как только он нанесёт смертельный удар.

«Ты ведь знаешь», — довольно сурово сказал Мерлин сам себе, — «что у тебя есть склонность смотреть на эти праздники с тёмной стороны?»

В этом вопросе к самому себе была несомненная доля правды. При жизни Нимуэ, вечера подобные этому обладали почти неистовой аурой.

Все присутствующие на них знали, что Гбаба где-то там, снаружи, и что человечество проигрывает. Что каждый официальный бал, на котором они присутствовали, был одним из немногих последних балов, на которых когда-либо сможет побывать любой человек. Это, мягко говоря, угнетающе влияло на праздник.

По крайней мере, для Нимуэ. Хотя возможно это было так только потому, что она была достаточно чувствительна к настроениям других и толпы людей вокруг заставляли её чувствовать это угнетающее чувство смертности. Мерлин иногда думал, что так оно и было, учитывая, что Нимуэ предпочитала сольные формы развлечений. Парусный спорт, например. Скалолазание, дельтапланеризм, походы. Чтение, или разбрызгивание краски по холсту. Словно она провела ограниченное количество лет, доступных ей, впитывая естественную вселенную через самые её поры.

На самом деле слабый призрак некоторых из тех веяний напряжённости, порождённой Гбаба, присутствовал в эти дни в Черис. Даже самые ярые сторонники Кайлеба должны были иногда испытывать чувство страха, когда он или она размышляли о шансах на выживание Черис. Вхождение Чизхольма и Изумруда в состав новорождённой Черисийской Империи, очевидно, увеличило их, но, учитывая тот факт, что по меньшей мере восемьдесят процентов человеческой расы жили на одном из материковых континентов под прямым контролем Церкви Господа Ожидающего, удвоение черисийского населения на самом деле не сильно изменило общие шансы.

Однако сегодня вечером никто, казалось, не думал о плохом. Полированный пол бального зала, выложенный чёрным мрамором и инкрустированный мотивом геральдического кракена Королевства Черис из тёплого, медово-золотого мрамора с Хребта Ящерицы в герцогстве Армак, мерцал в свете огней бесчисленных канделябров. Мрамор был подобен глубокому, тёмному бассейну, чья поверхность отражала танцующих на нём, и эти танцоры сверкали и переливались в этом свете своими собственными нарядами, отбрасывая красные, синие и золотые отблески рубинов, сапфиров и топазов. Золотые и серебряные цепочки, золотая вышивка, шелестящий хлопковый шёлк и ещё более дорогой шёлк из стального чертополоха…

Ухо, ориентированное на получение прибыли — а ухо какого черисийца не было ориентированно таким образом? — могло буквально услышать сладкий, музыкальный перезвон всех тех монет, которые перешли из рук в руки, чтобы создать это великолепное, кружащееся взаимосочетание ткани, драгоценных металлов и камней.

Например, шёлк из стального чертополоха, который до недавнего времени был почти недосягаем за пределами Империи Харчонг, сегодня вечером был представлен в заметном количестве. Технология хлопкоочистительной машины, которую Мерлин предложил Эдвирду Хоусмину и Рейяну Мичейлу, действительно оказалась способной извлекать крошечные, колючие, ядовитые семена из сырых волокон стального чертополоха. В отличие от хлопкового шёлка, стальной чертополох должен был проходить через процесс очистки несколько раз, каждый раз используя всё более тонкий гребень, чтобы извлечь все семена, так что, казалось, он останется более дорогим из них, несмотря на то, что стальной чертополох рос быстрее, чем хлопковый шёлк, и в гораздо большем диапазоне климатических условий. Но его цена уже начала падать, несмотря на все усилия Мичейла увеличить предложение только постепенно. На самом деле, Мичейл даже предположил, что стоимость материала может упасть достаточно далеко, чтобы его можно было рассматривать как основу для парусины.

Сама мысль об этом показалась Кайлебу и графу Острова Замка нелепой, но они пришли к выводу, что на самом деле в пользу этого говорило многое. Во-первых, стальной чертополох был почти неразрушим и обладал замечательной устойчивостью к гниению и фактическим иммунитетом к плесени, поэтому даже если первоначальные затраты на покупку и могли быть высокими, затраты на замену могли быть намного ниже. Кроме того, он был невероятно прочен, прочнее всего, что появившееся на Терре человечество смогло создать до появления искусственных волокон. В сочетании с его необычайно тонким переплетением[42], которое давало бы ему значительное преимущество в движущей силе по сравнению с парусом сделанным на основе любого другого органического материала, который когда-либо производился на Земле, это было хорошим аргументом за эту «нелепую» идею.

Однако сегодня вечером, любое предположение о том, что самая благородная и дорогая ткань, когда-либо известная на Сэйфхолде, может быть использована в таких плебейских целях, было бы встречено со смешанным недоверием и ужасом гостями, демонстрирующими своё богатство и изысканность гардероба тем, что они одели наряды из неё на самое важное, после коронации Кайлеба и его свадьбы с Шарлиен, светское событие года.

Однако виновники торжества в данный момент не танцевали, и губы Мерлина искривились от ироничного сочувствия, когда он посмотрел в их сторону. Кронпринц Жан и его будущая жена, принцесса Мария, сидели рядышком, наблюдая за танцующими. Тот факт, что Жану было пока меньше одиннадцати сэйфхолдийских лет от роду — чуть больше десяти стандартных лет — в то время как Марии было почти девятнадцать сэйфхолдийских, делал их плохо подходящей для танцпола парой. Мария была не особенно высокой для своего возраста (что, как подумал Мерлин, было неудивительно, учитывая её происхождение), но всё же она была на добрую часть фута выше Жана, хотя он уже демонстрировал обещание соответствовать дюймам Кайлеба.

Тем не менее, они с удивительной грацией станцевали первый танец этого вечера. На самом деле Мерлин был поражён тем, как спокойно они оба сумели выглядеть под пристальными взглядами всего королевского и императорского двора. Без сомнения, помог тот факт, что они были воспитаны и обучены буквально с колыбели для моментов подобных сегодняшнему вечеру, но он всё равно был удивлён их очевидным самообладанием, когда они кружились во вступительном танце бала в честь их официальной помолвки.

Только позже он понял, что Мария намеренно (и удивительно умело) отвлекала мысли своего более юного наречённого от главного напряжения вечера. Несмотря на разницу в их возрасте, она казалась искренне довольной помолвкой, и не только потому, что ей предстояло выйти замуж за нынешнего наследника Черисийского трона. Мерлин искренне сомневался, что она лелеет какие-то знойные романтические мысли к одиннадцатилетнему мальчику, но Жан ей явно нравился. И, как заметил Кайлеб, разница в их возрасте — всего шесть с половиной стандартных лет — была далеко не редкостью, когда речь шла о государственных браках по договорённости.

Жан, со своей стороны, собрался серьёзно надуться, когда ему сообщили, что старший брат собирается женить его на самой старшей дочери Нармана Изумрудского. Жан не был расположен благосклонно смотреть на всё, что происходило из Изумруда или Корисанда, даже до смерти отца. Со времени Битвы в Заливе Даркос эта ненависть довольно тревожно усилилась. Но то, что Мария была намного старше его, и обладала фигурой, созревающей в чрезвычайно интригующие контуры, помогло обесцветить, по крайней мере, часть изумрудского пятна, прилипшего к ней. Открытие же, что она разделяет его любовь к книгам и что, несмотря на разницу в возрасте и свой несомненный (и очевидный) интеллект, она не проявляет абсолютно никакой склонности говорить с ним свысока, ещё больше устранило это пятно в глазах Жана. Княгиня Оливия, мать Марии, была ещё одним фактором в пользу помолвки. Она была темнее, чем покойная мать Жана, но в ней было много такого, что напоминало осиротевшему кронпринцу королеву Жанейт.

«Реакция, которую Мария вызвала у старших подростков мужского пола королевского двора, окончательно утвердила одобрение Жаном этого соглашения», — подумал Мерлин, и его губы снова изогнулись в улыбке. К счастью, принцесса унаследовала свою фигуру и цвет лица от матери, а не от отца. Ей предстояло стать такой же стройной, как и княгиня Оливия, но она уже давно миновала эту жеребячью, неуклюжую стадию юности, и, если Мерлин не ошибся, она, скорее всего, могла оказаться ещё более соблазнительно сложенной, чем её мать. По крайней мере, несколько благороднорожденных черисийских подростков, казалось, испытывали некоторые трудности, сдерживая слюни всякий раз, когда она грациозно проходила мимо них. На самом деле она, казалось, без особых усилий вызывала у самца своего вида отклик, которому Нимуэ Албан в свои семнадцать лет позавидовала бы каждой гормонально активированной косточкой в своём теле. Жан быстро заметил, как его предполагаемая помолвка с ней подняла его акции среди старших сверстников, чего не смог сделать даже его новообретённый статус кронпринца Черис.

«Я думаю, это ещё одна из идей Кайлеба, которая очень хорошо сработает», — сказал сам себе Мерлин, чьи сапфировые глаза наблюдали за императором Кайлебом и императрицей Шарлиен, грациозно кружащимися на танцполе. — «Хотя я очень сомневаюсь, что Жан действительно осознаёт все политические последствия этой помолвки. И даже если осознаёт, я не думаю, что они имели бы для него большое значение… уж точно, не такое большое, какое имеют эти его возбуждающие гормоны! Но вот все остальные понимают эти последствия слишком хорошо. Учитывая формальные положения договоров, на которых основывается Империя, маловероятно, что внук или внучка Нармана когда-нибудь унаследуют имперскую корону, даже если что-то случится с Кайлебом в предстоящей военной компании. Но независимо от того, произойдёт это или нет, этот брак гарантирует его тесную связь с домом Армак, и многие люди, которые больше всего беспокоились об Изумруде как об угрозе Черис, просто в восторге от того, что вместо этого Нарман работает на Черис».

Такие, как сам Мерлин. Возможно, он был немного меньше других удивлён преимуществами, которые Нарман привнёс в совет Кайлеба и Шарлиен, но то, что Нарман работал на Кайлеба, а не пытался убить его, лишь сделало его ещё более счастливым. Отвлечь кого-либо от убийства императора было уже само по себе полезно; получить полноценную поддержку кого-то столь же раздражающе способного, каким оказался Нарман, было полезным ещё больше. Мерлин никогда не сомневался, что бывают моменты, когда Нарман глубоко сожалеет о том, что его многолетние заговоры и интриги против Черис так внезапно — и безрезультатно — закончились. Тем не менее, он справился с этим почти так же хорошо, как если бы выиграл, особенно учитывая, что «Группа Четырёх» решила сделать его лакеем Гектора, и он казался довольно удивлённым тем фактом, что ему действительно нравились Кайлеб и Шарлиен. В данный момент, ему было более удобным признавать, что он симпатизирует Шарлиен, чем Кайлебу, но как только оставшиеся взъерошенные пёрышки его мужского эго пригладятся, он, вероятно неохотно, признает (по крайней мере, княгине Оливии), что Кайлеб, по крайней мере, в меру симпатичен сам по себе.

«И держу пари, Оливия вряд ли скажет «Я же тебе говорила» больше двух-трёх раз». — Мерлин усмехнулся про себя от этой мысли, затем проверил свой встроенный хронометр.

Ещё пара часов, и затем бал начнёт заканчиваться. В основном, хотя никто не собирался признаваться в этом, потому что уже давно прошло время отхода предполагаемого жениха ко сну.

* * *

— Ну, похоже всё складывается достаточно хорошо. — Император Кайлеб сделал глоток из чаши с пуншем, пока они с императрицей восстанавливали дыхание. Незаметно возникшая стена из Имперских Гвардейцев фактически предоставила им несколько мгновений подлинного уединения, и он усмехнулся, глядя на своего младшего брата. — Жан был уверен, что это будет катастрофа, — добавил он.

— Неудивительно, учитывая то, как большинство твоих людей, похоже, проводило время, говоря об Изумруде и принце Нармане всё то время, что он себя помнит. — Шарлиен шмыгнула носом. — Я не пытаюсь сказать, что они были несправедливы, но ожидать, что мальчик в возрасте Жана подпрыгнет от радости, когда узнает, что его собираются женить на дочери людоеда, было бы глупо.

— Я знаю. — Кайлеб снова усмехнулся. — С другой стороны, удивительно, как быстро он начал приходить в себя, как только её увидел.

— Разве не ты говорил мне, что был приятно удивлён тем, как сложился твой брак по расчёту?

— Перестань напрашиваться на комплименты, дорогая. —  Кайлеб поднёс её руку к своим губам и поцеловал в тыльную сторону запястья, улыбаясь ей глаза в глаза. Затем он выпрямился. —  Я не сказал, что был приятно удивлён, — продолжил он. — Я сказал, что испытал приятное облегчение.

— Я так и знала, что это было что-то тактичное, — сухо сказала Шарлиен. — Ну, — лукаво улыбнулась она, — я надеюсь, что благородная и самоотверженная решимость, которую я проявила, чтобы произвести на свет наследника нашей новой династии, убедила вас, что я не чувствую себя слишком уж мученицей международной политики.

Шарлиен покраснела. Надо было очень внимательно вглядеться, чтобы разглядеть румянец на её щеках, учитывая освещение и её лицо цвета старинной слоновой кости, но Кайлеб заметил это, и его улыбка превратилась в ещё более широкую ухмылку. Шарлиен протянула руку и треснула ему по костяшкам пальцев веером — который был в Черис практической необходимостью, а не просто модным аксессуаром — а затем обнаружила, что с трудом сдерживает приступ хихиканья, так как он многозначительно подмигнул ей. Дело было в том, что пылкость Кайлеба была… поразительной, как она сказала сама себе с лёгким, но простительным самодовольством. Он не только необычайно хорошо выглядел, но и был молодым, подтянутым, и тренированным воином, со всей крепкостью телосложения и… стойкостью, которая подразумевалась. Возможно, до своего замужества ей и приходилось избегать каких-либо осложнений или любых намёков на потенциальный скандал, но они вдвоём довольно ловко навёрстывали упущенное время. Более того, почти все в Черис, казалось, были рады за них обоих, а это случалось крайне редко, когда член королевской семьи привозил домой «эту иностранку» в качестве своей невесты.

— На самом деле, мне в голову приходила мысль, что ты смог смириться со своей судьбой, — сказала она ему через мгновение. — И, — добавила она более мягким голосом, — я тоже.

— Я рад, — просто сказал он.

— Ну, ладно, — она слегка покачала головой, — вернёмся к будущему бракосочетанию твоего младшего брата. Я думаю, он уже «смирился со своей судьбой». — И, — добавила она откровенно, — учитывая фигуру Марии, я бы удивилась, если бы это было не так. Пусть он молодой, но он определённо мужчина! Похоже, это передаётся по наследству.

— Во всяком случае, так всегда говорил отец, — согласился Кайлеб.

— А ваш отец, скажите на милость, Ваше Величество, не говорил ли вам так же, что может быть неплохой идеей присматривать за вашей младшей сестрой?

— За Жанейт? — Кайлеб моргнул. — А что там с Жанейт?

— Мужчины! — Шарлиен покачала головой. — Даже самые лучшие из вас, кажется, думают, что всё, что вам нужно сделать, это ударить себя в волосатую грудь, чтобы заставить выбранную вами женщину упасть в обморок и в ваши мужские объятия! Неужели никому из вас не приходит в голову, что у нас, женщин, тоже есть свой разум?

— Поверьте мне, миледи, — искренне сказал Кайлеб, — если бы моя мать позволила какой-нибудь глупой идее, что вы не можете принять, укорениться в моём мозгу, первые несколько дней брака с вами развеяли бы мои заблуждения на этот счёт. Но какое, собственно, это имеет отношение к Жанейт?

— Разве ты не видел, как она смотрит на Нармана Младшего? — сказала Шарлиен, и глаза Кайлеба расширились.

— Ты же не серьёзно!

— Я никогда не была более серьёзной, мой дорогой. — Шарлиен покачала головой. — Она ведь на три года старше Жана, ты же знаешь. Поверь мне, она ещё лучше, чем он сейчас, знает, насколько… интересен противоположный пол. Мало того, она видит, как все остальные женятся направо и налево. Я не говорю, что она лелеет непреодолимую потребность броситься в объятия молодого Нармана. Если уж на то пошло, я нисколько не удивлюсь, если в ближайшие несколько месяцев кто-то другой вытеснит его из её мыслей. Но учитывая её и его место в обществе, он — единственный юноша здесь, в Теллесберге, которого она могла бы реально рассмотреть. И дело в том, что он действительно не так уж плохо выглядит. Если уж на то пошло, я действительно могу понять, что княгиня Оливия находит в его отце, хотя Нарману-старшему не помешало бы немного сбросить вес. Примерно половину веса его тела.

— Боже мой, ты серьёзно! — Настала очередь Кайлеба покачать головой. Потом он нахмурился. — Полагаю, в каком-то смысле это может быть выгодный брак, — медленно произнёс он.

— Мне неприятно думать в хладнокровных династических терминах, Кайлеб, — ответила Шарлиен уже более серьёзным тоном, — но как бы это ни было выгодно, я сильно подозреваю, что в случае с Жанейт — и, возможно, довольно скоро — может представиться ещё более выгодная партия.

— Да? — Он приподнял бровь в её сторону, и она мягко взмахнула веером. — Брак между Жаном и Марией и так уже свяжет дома Армак и Бейтц воедино, — заметила она. — Я думаю, что Нарман Младший на самом деле довольно приятный молодой человек, но не думаю, что мы должны посадить Жанейт на Изумрудский трон в качестве принцессы-консорта только для того, чтобы обеспечить его будущую верность императорской короне. Он достаточно умён, чтобы понимать преимущества этого, и, к тому времени, когда он займёт трон, Изумруд уже будет частью Империи на протяжении десятилетий, а он и его семья будут глубоко вовлечены и связаны обязательствами по её управлению. Я не думаю, что у него будет хоть малейший мотив или склонность быть кем-то, кроме верного сторонника Короны. Но Корисанд будет совсем другим делом. Если уж говорить начистоту, я бы ни за что не доверилась ни одному члену дома Гектора настолько, чтобы бросить одну из этих новых пушек барона Подводной Горы. Слишком много крови было пролито между Корисандом и домами Армак и Тейт, и Корисанд не собирается мирно и добровольно влиться в Империю. Не знаю, как ты, но учитывая всё это, я никогда не смогла бы доверять ни одному из детей Гектора, тем более самому Гектору.

— Боюсь, я согласен с тобой, — сказал Кайлеб, и его ноздри раздулись. — На самом деле, это иногда вызывает у меня кошмары. У меня не хватает духу, чтобы перебить всех возможных претендентов на корисандийский трон, но я вовсе не уверен, что простого устранения с него Гектора и сохранения жизни его детям, чтобы они замышляли против нас заговор — или были использованы в качестве марионеток кем-нибудь другим… вроде Замсина Трайнейра или Жаспера Клинтана, например — будет достаточно.

— Я совершенно уверена, что это не так, — резко ответила Шарлиен. — Я не больше, чем ты, склонна к убийству детей, ради того, чтобы они не представляли собой потенциальной угрозы в будущем, но факт остаётся фактом: мы несём за это ответственность. Ничего не закончится, когда мы получим голову Гектора. Вот о чём я думаю, когда речь заходит о Жанейт.

— И о чём же именно? — спросил Кайлеб, но по его тону можно было догадаться, что сейчас он неплохо следит за ходом мысли Шарлиен.

— О том, что нам нужно найти какого-нибудь корисандийского дворянина, достаточно популярного в Корисанде, чтобы иметь хоть какой-то шанс постепенно завоевать общественное признание в качестве нашего вассала и князя Корисанда, но достаточно умного — или, во всяком случае, достаточно прагматичного — чтобы понять, что мы не можем позволить ему выжить, если он не будет верным вассалом. А затем нам нужно будет привязать его к себе как можно теснее. Что вполне может означать…

Она позволила своему голосу затихнуть, и Кайлеб кивнул. Это был совсем не счастливый кивок.

— Я понимаю твою логику, — признал он. — И всё-таки, мне неприятно думать о том, чтобы вот так хладнокровно выставить Жанейт на брачный аукцион.

— Это остановило тебя от того, чтобы сделать предложение той, с кем ты никогда даже не встречался? — мягко спросила она. — Это помешало тебе сделать то же самое с Жаном?

— Нет, но это…

— Это совсем другое, — закончила она за него. — Кайлеб, я думаю, что действительно люблю тебя, но говоря полностью откровенно, это не было чем-то, на что я рассчитывала, и это не было необходимо. Ты можешь честно сказать мне, что для тебя всё было по-другому?

— Нет, — мягко признался он.

— Но Жанейт — твоя младшая сестра. — Шарлиен чуть задумчиво улыбнулась. — Иногда я жалею, что у меня не было хотя бы одного родного брата, просто чтобы я могла по-настоящему испытать то, что ты сейчас чувствуешь к Жанейт. Конечно, если бы он у меня был — и особенно если бы это был младший брат — Мареку было бы ещё труднее удержать меня в живых и на троне, я полагаю. Но дело в том, что ты был достаточно безжалостен, чтобы заключить необходимый государственный брак для себя, и ты был достаточно безжалостен, чтобы сделать то же самое с Жаном, по тем же причинам. Если придёт время, любовь моя, ты примешь такое же решение за Жанейт. Я только надеюсь, что это сработает так же хорошо для неё, как и для нас, и как это кажется вероятным для Жана и Марии.

— И каковы, по-твоему, шансы на это? — спросил он ещё тише.

— Честно? — Она бестрепетно встретила его взгляд. — Не очень высокие, — сказала она затем. — То, что ты и я способны на большее, чем просто терпеть друг друга, потому что мы должны это делать, уже даёт нам преимущество в этой игре, Кайлеб. То, что Мария выглядит как идеальная супруга для твоего младшего брата, даёт нам ещё большее преимущество. Но это должно где-то закончится, ты же знаешь.

— Да, знаю, — почти прошептал он, и она потянулась, чтобы сжать его руку.

— Как бы там ни было, в конце концов, нам незачем спешить этому навстречу, — сказала она ему. — Один из самых первых уроков, которые преподал мне Марек, когда я унаследовала корону, заключался в том, что проблемы сами себя с течением времени не разрешат. Я не пытаюсь внушить тебе, что ты должен начать строить козни о том, за кого ты собираешься выдать Жанейт замуж прямо сейчас. Я только предполагаю, что с твоей стороны было бы разумно не поощрять никаких возможных стремлений с её стороны в это время.

Кайлеб мгновение смотрел на неё и уже начал открывать рот, чтобы что-то сказать. Потом передумал и поднял её руку, чтобы поцеловать ещё раз. Она посмотрела на него, явно задаваясь вопросом о чём он начал говорить, но он лишь покачал головой и снова улыбнулся.

«Мне бы очень хотелось рассказать тебе, насколько необыкновенно произошедшие события доказали, что Мерлин был прав, когда посоветовал мне сделать тебя своим партнёром, а не просто женой», — подумал он.

* * *

— Я думаю, что всё прошло довольно хорошо, — повторил Кайлеб позже тем же вечером, обращаясь к совершенно другой аудитории.

Шарлиен отправилась в постель, а он обнаружил, что с тех пор, как женился, он чувствует гораздо меньше соблазна сидеть допоздна, выпивая слишком много вина или перебрасываться большим количеством плохих шуток с Мерлином, или каким-нибудь другим приятелем. Однако в данный момент у него не было особого выбора, и он, архиепископ Мейкел, Ражир Маклин, и Мерлин сидели на балконе дворца, потягивая деснерийское виски и глядя на звёзды. Далёкие огоньки — каждый из которых, как он теперь знал, был светилом столь же яростно ярким, как и солнце самого Сэйфхолда — сверкали подобно драгоценным камням на бархатном своде небес, в той прохладной тишине, которая наступает только в предрассветные часы. Вряд ли такая обстановка ассоциировалась бы у большинства людей со встречей императора с тремя его самыми доверенными советниками, но это вполне устраивало Кайлеба. Если уж ему нужно было заниматься государственными делами вместо постельных, он, по крайней мере, мог делать это с максимальным комфортом.

— Собственно говоря, я и сам думаю, что всё прошло неплохо, — согласился Стейнейр.

— И есть ещё одна хорошая вещь, если вы простите мне мои слова, Ваше Величество, — вставил Маклин. — Я очень рад, что это конкретное соглашение было заключено и единогласно принято задолго до того, как вы отправились в плавание, чтобы вторгнуться в Корисанд.

Мерлин кивнул, хотя замечание доктора показало гораздо большую степень прагматизма и политической осведомлённости, чем он ожидал от него услышать. Он всегда знал, что вечно ошеломлённый взгляд, которым Маклин одаривал весь остальной мир, был обманчивым, но он никогда не понимал, насколько острыми у старика могут оказаться способности к политическому анализу, когда он решит поупражняться в нём.

«И он упражнялся в нём гораздо чаще с тех пор, как Кайлеб перевёл Королевский Колледж во Дворец, не так ли?» — подумал Мерлин. — «Ну, и поскольку, Братство дало ему доступ к полной истории Святого Жерно».

Судя по следующим словам Кайлеба, та же мысль вполне могла промелькнуть и в мозгу императора.

— Я согласен с вами, Ражир, — сказал он. — Но это возвращает меня к тому, что меня беспокоит в последнее время. Я собираюсь покинуть королевство в течение ближайших пятидневок. И Шарлиен будет править как мой регент, с Рейджисом в качестве её первого советника. Вам не кажется, что настал момент, когда Братству пора решиться и позволить мне рассказать хотя бы одному из них всю историю?

У Маклина хватило чувства здравого смысла держать рот на замке. Тон Кайлеба был определённо обходительным, но это только подчёркивало самый настоящий гнев в глубине его карих глаз.

— Кайлеб, — сказал Стейнейр, взглянув на Мерлина, — я понимаю твоё нетерпение. Правда, понимаю. Но просто неразумно ожидать, что Братство примет это решение так быстро.

— При всём моём уважении, Мейкел, я не согласен, — решительно заявил император. Стейнейр начал было снова открывать рот, но Кайлеб поднял руку в жесте, который, хотя и был далёк от невежливого, несомненно, был властным, и продолжил говорить.

— Дело в том, что Мерлин был абсолютно прав, когда говорил мне, насколько умна эта женщина, — сказал он. — На самом деле, если уж на то пошло, я думаю, что Мерлин недооценил её. Она не просто «умна» — она чертовски больше, чем это, и, пока мы держим её в неведении о чём-то таком фундаментальном, это лишает нас одного из наших самых ценных ресурсов. Но, кроме этого, она, как я полагаю, я упоминал ранее, моя жена, а также Императрица Черис. Как Императрица, она совершенно определённо, как говорит Мерлин, «должна знать». А как моя жена, она имеет полное право ожидать от меня открытости и честности по отношению к ней, особенно когда речь заходит о таких фундаментальных вещах, как эта!

В течение нескольких секунд все трое молчали. Затем Мерлин откашлялся, что, несмотря на напряжение, вызвало у Кайлеба невольную усмешку. Хоть Император всё ещё не мог полностью понять всё, что было связано с концепцией ПИКА, но он знал, что у Мерлина никогда не будет никакой физической потребности откашливаться.

— Во-первых, Кайлеб, позволь мне сказать, что я полностью с тобой согласен. Но, как бы глубоко я ни был с тобой согласен, есть определённые практические реалии, которые мы просто не можем игнорировать. И одна из них заключается в том, что Братство всё ещё обеспокоено твоей возможной «юношеской порывистостью». Давай посмотрим правде в глаза: ты только что женился на красивой, умной и — прости меня за эти слова — сексуальной молодой женщине. Ничто не могло быть более естественным для тебя, чем быть одурманенным ею. Или, по крайней мере, все эти факторы, подтолкнули тебя к принятию чего-то меньшего, чем осторожное, полностью взвешенное решение, когда речь идёт о ней.

— Дерьмо кракена, — резко ответил Кайлеб. — О, я полагаю, что достаточно взрослый, зашоренный человек, давший обет безбрачия в какой-нибудь пустой монастырской келье, может так думать. Я даже зайду так далеко, что откажусь от клятвы безбрачия. Но я король, Мерлин. На самом деле, я теперь чёртов император! Это не просто решение, которое должен принять новый муж. Это решение, которое должно быть принято главой государства фактически накануне его отъезда для вторжения во враждебное княжество. Я знаю, что шансы на то, что меня убьют, ничтожны. Но никто из вас не должен забывать, что шансы так же были против того, чтобы погиб мой отец. Это может случиться. И если это произойдёт, и, если Шарлиен придётся сказать правду после моей смерти, как, по-твоему, это повлияет на её готовность принять доверие Братства — или тебя и Мейкела, если уж на то пошло?

— Это очень убедительный аргумент, — сказал Стейнейр после короткого раздумья. —  И, между прочим, с которым я полностью согласен. Но есть один аспект, который Мерлин только что упустил в своём анализе.

— Например? — спросил Кайлеб с вызовом.

— Правда в том, что за последние несколько месяцев Братство приняло больше людей в то, что мы могли бы назвать «внутренним кругом», чем за предыдущие десять лет, Кайлеб. Не забывай, что некоторые из этих людей, такие как Жон Биркит, потратили буквально всю свою жизнь — и притом долгую — защищая эту тайну, беспокоясь о том, что произойдёт, если в их системе безопасности будет хоть малейший изъян. В данный момент они чувствуют себя незащищёнными и сбитыми с толку. Если говорить откровенно, они не хотят говорить об этом никому другому, кроме как в случае крайней необходимости.

— Это не лучшая основа для принятия решений, Мейкел, — заметил Кайлеб, и архиепископ кивнул.

— Насчёт этого я не смог бы согласиться с тобой больше. К сожалению, это то, что происходит. И как бы ни было важно — даже жизненно важно — как можно скорее ввести императрицу во «внутренний круг», не менее важно, чтобы мы сохранили доверие тех, кто уже находится внутри этого круга.

— Как бы мне ни было ненавистно признавать это, Кайлеб, я думаю, что он прав, — тихо сказал Мерлин. Кайлеб почти испепелил его взглядом, и Мерлин пожал плечами. — Я не говорю, что не говорить ей — это хорошее решение. Я просто боюсь, что в данный конкретный момент, учитывая прагматические ограничения ситуации, у нас действительно нет никакого «хорошего» решения. Так что нам просто придётся сделать всё, что мы можем, выбирая между менее оптимальными вариантами.

Кайлеб издал взбешённый хрюкающий звук, но его гримаса также свидетельствовала по меньшей мере о неохотном, если не откровенном согласии. Однако согласился он не до конца, и снова откинулся на спинку стула.

— Хорошо, — сказал он. — Я уступлю в том, что касается Шарлиен… пока, по крайней мере. А как же Рейджис? Он будет её главным политическим советником здесь, пока меня не будет, и видит Бог, он провёл последние два или три десятилетия, демонстрируя, что он знает, как хранить государственные тайны! Тебе не кажется, что самое время сказать ему правду?

— На самом деле, Кайлеб, — сказал Стейнейр, — боюсь, я думаю, что время рассказать Рейджису всю правду вообще никогда не придёт.

Император посмотрел на него с явным удивлением, и Стейнейр вздохнул.

— Я знал Рейджиса Йеванса с тех пор, как он был немного старше мальчишки, Ваше Величество, — сказал он несколько более официально, чем обычно говорил с Кайлебом. — Когда мы впервые встретились, он всё ещё был гардемарином, а я всего лишь новицием[43]. Я питаю к нему глубочайшую привязанность и охотно доверил бы ему свою жизнь или жизнь моего Королевства. Но я должен сказать вам, что как бы он ни был разочарован «Группой Четырёх», как бы он ни был предан разделению между Церковью Черис и Церковью Храма, я не верю, что он готов — или когда-либо будет — принять всю правду о Лангхорне, Бе́дард и Пэй Шань-вэй. На самом деле, я больше, чем немного боюсь того, как он может отреагировать даже на открытие, что Мерлин, на самом деле не совсем «жив». Он верит в Архангелов, Кайлеб. Глубоко внутри, где сходятся те самые сущности, которые делают его таким сильным, таким решительным и надёжным, он верит. Я не думаю, что он сможет выйти за рамки этого. И, если говорить с тобой совсем начистоту, я не знаю, имеем ли мы право просить его об этом.

Глаза Кайлеба сузились, когда он посмотрел на архиепископа. Было очевидно, что он напряжённо обдумывал его слова, и прошла почти целая минута, прежде чем он шумно выдохнул.

— Я боюсь, что ты можешь быть прав, — медленно произнёс он. — Наверное, я просто никогда не думал о Рейджисе, как об человеке…  воцерковлённом или ограниченном.

— Это не воцерквлённость и не ограниченность, — сказал Стейнейр. — Это вера… вера, которой его учили буквально с пелёнок. И это то, что сделает это противоборство таким необычайно уродливым, как только его полные размеры станут известны всем. Что, как я однажды предположил в    разговоре с Мерлином, является причиной, по которой мы пока не можем позволить себе сделать эти полные величины известными.

— Я согласен, Кайлеб, — сказал Мерлин. — И, с прагматичной точки зрения, я должен сказать, что я действительно не думаю, что это имеет большого значения, когда речь идёт о Рейджисе.

— Нет? — Кайлеб склонил голову, и Мерлин пожал плечами.

— Вне зависимости от того, что он способен или не способен принять в отношении Шань-вэй, он, очевидно, принял мои способности «сейджина». На самом деле, я думаю, он однозначно уверен, что они выходят за рамки возможностей простого сейджина. Но одного факта, что твой отец и Мейкел вместе приняли эти способности как служение Свету, а не Тьме, для него достаточно. И я знаю, что он научился принимать их во внимание и создавать благоприятные условия для их использования. Есть одна старая поговорка, с которой я не сталкивался здесь, на Сэйфхолде, которую, я думаю, мы все должны иметь в виду при случае. «Не чините то, что не сломано».

— Согласен, — сказал Стейнейр, энергично кивая. — Рейджис очень хороший, очень преданный, и очень способный человек, Кайлеб. Ты знаешь это не хуже меня. И ты также знаешь, что он использовал эту доброту, преданность, и способности для успешного сотрудничества с Мерлином на протяжении почти трёх лет. По общему признанию, — архиепископ улыбнулся без намёка на какой-либо юмор, — их отношения начали складываться непросто, но с тех пор, как он признал, что Мерлин был на стороне Черис, он искренне работал с ним. Я не думаю, что нам нужно говорить ему больше, чем мы говорили ему до сих пор — всё это, заметьте, было правдой, если не всей правдой. И если, как ты предположил, возможно, что-то должно «случиться с тобой» в Корисанде, здесь, в Теллесберге, уже есть несколько человек, включая меня, которые знают полную тайну и которым Рейджис уже доверяет.

— Хорошо. — Кайлеб снова кивнул, затем кисло рассмеялся. — Кажется, я сегодня побеждён на всех фронтах. Надеюсь, это не предзнаменование того, как хорошо идут дела у Доминика на Фирейде!

— Если это какое-то предзнаменование, будем надеяться, что это предзнаменование из театра, — сказал Мерлин, и все трое усмехнулись. Театральная традиция Сэйфхолда продолжала хранить как святыню древнее убеждение, что плохая репетиция — лучшая гарантия хорошего спектакля.

— Тем не менее, это подводит нас к кое-чему ещё, о чем я думал, Мерлин, — сказал Кайлеб, поворачиваясь к человеку, который когда-то был Нимуэ Албан.

— Это звучит зловеще, — заметил Мерлин, и Кайлеб фыркнул.

— Не так уж и плохо, я думаю. Мне пришло в голову, что все мы, кроме тебя, конечно, имеем лишь весьма несовершенное представление о том, каким было человечество до Лангхорна и Церкви Господа Ожидающего.

— Боюсь, что это, к сожалению, правда, — признал Мерлин.

— Ну, меня интересует штука, которую Жерно назвал в своём дневнике «НОИП». Он сказал, что Шань-вэй использовала это, чтобы переобучить его после того, как Лангхорн и Бе́дард стёрли все его прежние воспоминания.

Он сделал паузу, и Мерлин кивнул.

— А была ли у «Нимуэ» одна из этих вещей — что бы это ни было — в её «пещере»? — спросил император.

— По правде говоря, такая штука у неё была… то есть, я имел в виду, у меня есть, — сказал Мерлин.

— Ну, из его дневника у меня сложилось впечатление, что они были способны научить кого-то огромному количеству знаний за очень короткое время. Поэтому я подумал, не имеет ли смысла использовать одну из этих машин для «обучения» некоторых из нас просто на случай, если с тобой случится какая-нибудь неожиданность.

— Вообще-то, я думаю, что это была бы великолепная идея, особенно когда речь идёт о тебе, Мейкеле и Раджире. К сожалению, мы не можем этого сделать.

— Почему нет?

— Потому что «НОИП» — это акроним, обозначающий «Нейро-Обучение-И-Подготовка», — ответил Мерлин. Все его рождённые на Сэйфхолде слушатели растерянно посмотрели на него, и он поднял правую руку, держа её перед собой в форме чаши так, словно в ней что-то было.

— Это означает, что он непосредственно взаимодействует — соединяется — с человеческой нервной системой. Вашими нервами и мозгом. Это скорее похоже на технологию, которую Нимуэ использовала для записи своей личности и своих воспоминаний, когда она загрузила их в меня.

«Ощущения от участия в этом разговора более чем странные», — подумал Мерлин. С другой стороны, наверное, не менее странными ощущения были бы, проведи он его с кем-нибудь с Терры. Не в последнюю очередь из-за того факта, что он уже вышел за рамки установленного законом десятидневного максимума, который был разрешён по законами Федерации для ПИКА, работающего в автономном режиме.

— Проблема в том, что для того, чтобы НОИП мог взаимодействовать с человеческими созданиями, эти создания должны иметь необходимые имплантаты. — Они посмотрели ещё более растерянными, и он вздохнул. — Думай об этом как… о штуцере водяного шланга, вкручиваемого в борт одной из водяных барж, которые начальник порта использует для пополнения судовых резервуаров с водой. Это очень, очень маленький… механизм, за неимением лучшего слова, который должен быть хирургически имплантирован в кого-то, прежде чем он сможет подключиться к НОИП. Шань-вэй имела возможность переобучить Жерно и остальных, потому что все «Адамы» и «Евы» уже имели такие имплантаты. Каждый человек на Старой Земле получал их вскоре после рождения. В то время как, никто здесь, на Сэйфхолде, таких не имеет. Так что без чего-то, к чему можно прикрепить «шланг», я просто не могу влить знания в ваши головы.

— Мне невероятно жаль слышать это, — сказал Маклин. Мерлин взглянул на него, и доктор немного резко усмехнулся. — Перечитывать тексты, которые ты скопировал для меня, Мерлин, достаточно волнующе. Иметь такое же знание, ставшее мне доступным «магическим образом», было бы ещё чудеснее. И это, к тому же, сэкономило бы так много времени.

Мерлин усмехнулся. Маклин находился в процессе проведения революционных изменений в математике Сэйфхолда. Должно было пройти ещё некоторое время, прежде чем он будет готов к публикации, потому что в данный момент он был занят чтением трудов не только Ньютона, но и нескольких его современников — и последователей — для себя. Каким бы блестящим он, несомненно, ни был, это было огромное количество теории и информации, которое нужно было впитать, и задача её перевода в его собственные слова, так что всё это казалось родной сэйфхолдийской разработкой, а не чем-то, что пришло из «тёмного знания Шань-вэй», вероятно, займёт всю его оставшуюся жизнь… а потом ещё немного. Его дискомфорт от того, что он выдавал гигантскую работу, проделанную другими, за свою собственную, был очевиден, но, по крайней мере, он, казалось, смирился с тем, что у него нет выбора.

— Я не сомневаюсь в том, что это было бы так, — сказал Мерлин. — К сожалению, мы не можем этого сделать.

— Ну, вот и всё, — философски сказал Кайлеб. Все остальные посмотрели на него, и он криво улыбнулся. — Три страйка, и аут, — добавил он.

— Я не думаю, что это совершенно честный взгляд на вещи, Кайлеб, — мягко сказал Стейнейр. — Ни один из них не был настоящим страйком, ты же знаешь.

— Можешь называть их как тебе нравится, Мейкел. Для меня это были страйки. С другой стороны, — Кайлеб вытолкнул себя из своего кресла, — это не обязательно ужасная вещь. В конце концов, если я только что вылетел из игры, то с моей стороны будет разумным отправиться в душевую. И, — он лукаво улыбнулся, — в постель. Если уж я не могу рассказать Шарлиен всё, что хотел бы ей сказать, то, по крайней мере, я могу ясно дать ей понять, как сильно буду скучать по ней, пока меня не будет.

— Они что?

Сэр Вик Лакир резко выпрямился в кресле, уставившись на очень молодого офицера на дальней стороне своего стола. Лейтенант Черинг стал довольно частым посетителем в кабинете Лакира после кровавого августовского фиаско, случившегося здесь, в Фирейде, потому что он отвечал за писцов Лакира и передачу сообщений. За последние два с половиной месяца частота обмена сообщениями стала гораздо большей, и мало что из него было приятным. На самом деле, Лакир был более чем удивлён, что он не только всё ещё продолжал командовать гарнизоном Фирейда, но и фактически получил повышение, когда этот гарнизон был усилен за счёт предоставления артиллеристов для его батарей. Он не был уверен, означает ли это, что король Жамис понял, что это не его вина, но он был уверен, что его всё ещё могут уволить, если этого потребует Церковь. Что, учитывая тот факт, что именно кровожадные инквизиторы Церкви по-настоящему спровоцировал резню, было вполне возможно.

Однако, это стало менее вероятным, когда Церковь объявила свою версию того, что здесь произошло. Лакир не знал, был ли он больше возмущён или взбешён этой откровенной ложью, но одной из причин его гнева так же было то, что он не мог полностью избавиться от чувства благодарности. Возложение всей вины на черисийских жертв, а не на кого-то конкретного — особенно на Инквизицию — здесь, в Фирейде, отвлекло от него, по крайней мере, часть накала. Ещё его поразило, по крайней мере поначалу, как много людей, живущих прямо здесь, в Фирейде, действительно поверили в версию Церкви. Когда он впервые понял, что это так, Лакир был вынужден напомнить себе, что всё это произошло посреди ночи, и первое, что кто-либо в Фирейде — за исключением его собственных подразделений и Инквизиции — в тот момент узнал об этом, были внезапные залпы орудийного огня в гавани.

Но, если он правильно понял лейтенанта Черинга, все участники скоро должны были получить болезненную демонстрацию древнего принципа, что, хорошо это или плохо, все действия имеют последствия.

— Майор Фейрли передаёт, что по меньшей мере пятнадцать черисийских галеонов приближаются по Восточному Проходу, сэр, — повторил лейтенант в ответ на его вопрос. — Он считает, что их там гораздо больше, чем он смог увидеть. Или скорее, чем он смог увидеть на тот момент, когда отправлял своё сообщение.

Лакир стиснул зубы. Майор Адим Фейрли командовал оборонительными батареями на острове Восточном, которые прикрывали самую узкую часть Восточного Прохода, самого восточного из трёх судоходных проходов в Залив Фирейд. Но остров Восточный находился в ста тридцати милях от самого Фирейда.

— Как долго его сообщение добиралось до нас?

— Всего около четырёх часов, сэр. Он послал свой посыльный катер на материк, и семафорная цепь передала его оттуда.

«Всего около четырёх часов», — подумал Лакир. — «Интересно, жив ли ещё Фейрли?»

— Хорошо, — сказал он вслух, — им понадобится по меньшей мере пятнадцать или шестнадцать часов, чтобы добраться сюда, даже после того, как они расчистят проход. Это значит, что они не подойдут к гавани до наступления темноты, и я сомневаюсь, что они захотят предпринимать какие-либо значительные атаки без достаточного количества света, чтобы увидеть, что они делают.

Он поднял глаза и замер, увидев выражение лица Черинга.

— Да, лейтенант?

— Сэр, просто… ну, а что, если они вообще не пройдут мимо Восточной Крепости?

«Юноша говорит так, словно его чувства были задеты автоматическим предположением командира, что Фейрли не сможет остановить их», — подумал Лакир. Он начал было резко отвечать на этот вопрос, но тут же напомнил себе, что и сам когда-то был молодым и неопытным лейтенантом.

— Я бы сказал, что это… вряд ли майор Фейрли и его люди смогут остановить их, Тейвил, — сказал он почти мягко. — Майор уже доложил о пятнадцати галеонах. Это по меньшей мере семьсот орудий, если наши отчёты о среднем вооружении их кораблей точны. У майора Фейрли всего двадцать пять. Предположительно, его защищают каменные парапеты, но они также не могут двигаться. Не говоря уже о том, что во время прилива — а судя по времени его сообщения, черисийцы устроили так, чтобы их прибытие совпало с приливом — даже рядом с островом Восточный, судоходный канал имеет почти шесть миль в ширину. Его пушки имеют максимальную дальность стрельбы всего в три мили при абсолютно оптимальных условиях, и их шансы поразить что-нибудь на таком расстоянии… весьма малы. Если только они не захотят вступить с ним в бой, он не сможет сделать ничего больше, чем раздражать их.

Черинг выглядел удивлённым, хотя всё, что только что сказал Лакир, должно было быть для него очевидным. С другой стороны, просто глядя на карту, было легко не заметить истинную ширину канала. Лакир часто подозревал, что именно это в первую очередь и сделали люди, давшие разрешение на строительство Восточной Крепости.

— И именно поэтому, — мрачно продолжил Лакир, — я уверен, что завтра где-нибудь на рассвете мы будем рассматривать Черисийский Флот прямо на подступах к порту. У нас есть время до этого, чтобы подготовиться к встрече с ними.

Новый раскат грома пронёсся над Восточной Крепостью, когда галеоны, царственно проплывавшие мимо, ударили по батареям, и майор Фейрли сплюнул слюной пополам с каменной пылью.

— Это ни хрена не имеет смысла, сэр! — прокричал ему почти в самое ухо его заместитель. — Мы даже не можем поцарапать этих ублюдков!

«Это», — подумал Фейрли, — «было не совсем правдой». — Он был уверен, что им удалось нанести по крайней мере несколько ответных попаданий. Но их было не так уж много, да и за последний час не было ни одного.

Дело было в огромном количестве пушек, которые им удалось втиснуть на борт этих кораблей. В этом, и их непристойной скорострельности. Каждый из этих галеонов нёс по каждому борту больше пушек, чем имела вся его батарея, и, когда они вели огонь, каждая из этих пушек стреляла в четыре или пять раз быстрее, чем его… и явно более тяжёлыми зарядами. Сначала они стреляли ядрами, но по мере того, как их огонь впечатывались в амбразуры его орудий и вокруг них, а огонь его собственных артиллеристов начал ослабевать, они подходили все ближе и ближе, до тех пор, пока не начали проплывать мимо и прочёсывать его позиции картечью с расстояния всего в триста ярдов. На самом деле трое из этих ублюдков выказали своё презрение ко всему, что он ещё мог сделать, подойдя ближе, чем на двести ярдов, и бросив там якорь. Они отдали кормовые якоря, закрепили шпринги[44], превратившись в устойчивые, неподвижные орудийные платформы, и обрушили на его позицию сокрушительно точный шторм картечи.

Его подчинённый был прав, и он это знал. Их потери уже составили более тридцати убитых, и у него было по крайней мере ещё столько же раненых. Это составляло двадцать процентов находящегося под его командованием личного состава, а люди, всё ещё участвующие в бою, ничего не добились. Галеоны, стоявшие на якоре у батареи, полностью подавили пушки Фейрли, и другие военные галеоны — и около дюжины транспортов вместе с ними — пробирались мимо оборонительных сооружений совершенно беспрепятственно.

Он приподнял голову, глядя через парапет, как черисийский флот проплывает мимо. Он не узнал штандарт, который несли корабли, но судя по цветам, это был флаг новой «Черисийской Империи», слухи о которой он слышал. Если это был он, то новый «Имперский Флот», похоже, не стал менее способным, чем был «Королевский Флот».

Если бы он не был покрыт каменной пылью, осыпавшейся со стен его собственной крепости и наполовину оглушён безжалостным рёвом артиллерии, он мог бы лучше оценить ратного действо, невольным участником которого стал. Утреннее небо представляло собой идеальный голубой купол, не отмеченный ни единым облачком, а голубые воды Восточного Прохода — имевшего в этом месте ширину в четырнадцать миль, хотя судоходный канал был гораздо уже — сверкали в ярком утреннем свете. Но не везде.

Лес мачт и парусов, просмолённых шпангоутов, знамён и сигнальных флагов величественно двигался вверх по фарватеру под одними только топселями и кливерами. Военные галеоны очень сильно отличались от своих транспортных собратьев. Они неестественно низко сидели в воде, их корпуса были совершенно чёрными, и только белые пояса обшивки вдоль орудийных портов вносили какое-то разнообразие. Здесь не было позолоты, замысловатой резьбы, и бросающей вызов раскраски правильных военных кораблей, но он предположил, что им это и не нужно. Не тогда, когда эти орудийные порты были открыты и изрыгали ровное пламя и разрушение в сторону его людей.

Более ярко раскрашенные торговые суда, которые, очевидно, были привлечены на службу в качестве военных транспортов, составляли с ними разительный контраст, и даже сквозь завесу дыма и пыли, окутывавшую Восточную Крепость, он мог видеть синие куртки черисийских морпехов, выстроившихся вдоль бортов транспортов, чтобы наблюдать за зрелищем, как клубы порохового дыма извергались из бортов военных кораблей с такой смертоносной, равномерной частотой.

Он смотрел на всё это около минуты, затем нырнул обратно в укрытие, прислонился спиной к внутренней поверхности парапета и снова посмотрел на своего заместителя.

— Ты прав, — проскрежетал он. Эти слова стоили ему физической боли гораздо большей, чем порез на его голове, нанесённый отлетевшим осколком камня в самом начале схватки. — Прикажи людям прекратить огонь и укрыться. Затем спустите знамя.

— Сигнал с «Судьбы», сэр.

Сэр Доминик Стейнейр, барон Каменного Пика, оторвался от разговора со своим флаг-капитаном.

— Да, Стивин?

— Восточная Крепость сдалась, сэр, — доложил лейтенант Эрайксин. — Морские пехотинцы высадились на берег и взяли гарнизон под стражу. Капитан Аэрли докладывает, что люди майора Жеффира захватили батарею и готовятся к её уничтожению.

— Превосходные новости, Стивин! — Каменный Пик широко улыбнулся и снова посмотрел на капитана Дериса. — У Аэрли, похоже, развивается талант к такого рода вещам, а, Тим?

— Да, милорд, развивается.

Дерис улыбнулся в ответ. Он и Каменный Пик знали Данкина Аэрли ещё с тех пор, как тот был гардемарином. Они были прекрасно осведомлены о случающихся у него время от времени приступах неуверенности к себе… а также о том, что каким образом ему всё равно удавалось выполнять свою работу.

— Если он продолжит в том же духе, боюсь, нам придётся повысить его до коммодора, — продолжил Каменный Пик. —  Даже если это означает, что ему придётся отказаться от своих приятных лодочных прогулок.

На этот раз громко рассмеялся Дерис, но выражение лица Каменного Пика сделалось серьёзным, когда он снова повернулся к лейтенанту Эрайксину.

— Сигнал на «Судьбу», Стивин.

— Да, сэр?

— Отличная работа. Чихиро 7:23.

— Так точно, сэр, — подтвердил Эрайксин.

— Очень хорошо, Стивин. Беги и отправь его. — Каменный Пик сделал прогоняющее движение обеими руками, и лейтенант направился обратно к сигнальной группе.

— Чихиро семь, сэр? — спросил Дерис, приподняв одну бровь, и Каменный Пик улыбнулся ещё мрачнее.

— Почему-то это показалось мне уместным, — сказал он.

Капитан сэр Данкин Аэрли прочитал короткую сообщение никак не комментируя её, а затем вернул её связисту-гардемарину.

— Благодарю вас, мастер Аплин-Армак, — сказал он и отвернулся, глядя поверх поручней, сцепив руки за спиной, в то время как слова стиха из Писания проносились в его памяти. — «И сказал Святой Лангхорн ему: «Воистину, предаст Господь врагов своих на волю судьбы, уготованной тем, кто служит разложению, чтобы побеждены и унижены были они за грехи свои, связаны по рукам и ногам, и отправлены в плен праведниками».

«Полагаю, он имеет в виду, что это комплимент, основанный на названии корабля», — подумал он. — «Но и это ещё не всё. И учитывая то, что произошло в Фирейде, это, безусловно, подходящий выбор текста».

Он задумался ещё на несколько мгновений, затем отвернулся от поручней и поманил юного герцога Даркоса обратно к себе.

— Сигнал на флагман, — сказал он. — Лангхорн 23:7.

— Так точно, сэр.

Юноша ухмыльнулся, явно довольный его выбором места из библейских текстов. Затем он поспешил обратно, чтобы подать указанный сигнал, и улыбка Аэрли стала тонкой, когда он посмотрел на батарею, где были заняты его десантные группы. Дельфиракцы, обслуживающие орудия, как раненые, так и невредимые, были переведены в безопасное место на дальней стороне острова Восточный. Затем орудия были заряжены увеличенными в пять раз зарядами и четырьмя ядрами каждое, и от пушки к пушки был протянут быстрогорящий огнепроводный шнур. Ещё один отрезок шнура был заведён непосредственно в пороховой погреб. Оба они ответвлялись от такого же отрезка медленногорящего шнура, который был отрезан с таким расчётом, чтобы дать последней лодке время уйти на безопасное расстояние после того, как он был подожжён. Заряженные сверх меры пушки должны были выстрелить первыми, почти наверняка разорвав свои казённики и сделав их бесполезными для всего, кроме лома. Затем пороховой погреб должен был взорваться с силой, достаточной, чтобы Восточная Крепость превратилась в груду щебня. Когда дым рассеется, на острове Восточном не должно остаться ничего, кроме обломков.

Ибо избранный им стих из Книги Лангхорна гласил: «Удел нечестивцев — это смерч, и низвергну я все укрепления и крепости тех, кто хотел бы угнетать народ Божий».

Сэр Вик Лакир слез со своей лошади и посмотрел, как конюх уводит её прочь.

«Мне действительно пора в постель», — подумал он. — «Единственное, что я знаю точно — мне нужно отдохнуть. К сожалению», — его губы дёрнулись в невесёлой улыбке, — «сон — это та единственная вещь, которая, как я знаю, не случится».

На самом деле, повернувшись и направившись в свой кабинет в городской цитадели, он подумал, что это была не единственная вещь, про которую он точно знал, что она не произойдёт. В течение дня поступали сообщения о том, что дозорные заметили уверенно движущиеся паруса, неумолимо приближающиеся к Фирейду. Семафорная система держала Лакира в курсе этого неумолимого наступления, хотя это было палкой о двух концах. Это не очень-то помогало ему обрести душевное спокойствие, и он также знал, что его дозорные не увидели ничего такого, чего черисийцы не позволили бы им увидеть. Как только они миновали Восточный Проход, им не пришлось подходить достаточно близко, чтобы какой-нибудь береговой наблюдатель мог их заметить и доложить. Если уж на то пошло, большинство семафорных постов сами по себе были фактически беззащитны против морских десантных групп. Черисийцы могли бы перерезать сигнальную цепь в любой из нескольких точек… если бы они захотели.

Единственным вопросом в голове Лакира было, почему кто-то из них позволил себя увидеть. Он предположил, что это может быть простое высокомерие, но почему-то сомневался в этом.

«Я полагаю, возможно, они намеренно дают нам знать, что они приближаются, чтобы мы могли убрать гражданских с дороги», — подумал он. — «Во всяком случае, мне хотелось бы думать, что это так. Даже если это лучше, чем заслуживают те ублюдки, которые приказали убить их гражданских».

Он поморщился и покачал головой.

«Лучше даже не думать об этом, Вик. Что бы там ни было, Церковь остаётся Церковью. Тот факт, что люди, которые служат ей в каждый конкретный момент, могут быть менее чем достойны её, не может изменить этого. Кроме того, судя по тому, как развиваются события, здесь не будет места раздельным преданностям».

Он вошёл в свой освещённый лампой кабинет и обнаружил там капитана Кейрмина, ожидавшего его. Капитан быстро встал, когда Лакир вошёл в комнату, но командир гарнизона жестом велел ему сесть обратно.

— Садись, — скомандовал он и кисло усмехнулся. — Если ты был занят так же, как я сегодня, твоим ногам, видимо, не помешает перерыв.

— Не помешает, сэр, — признался Кейрмин, усаживаясь обратно.

— Что касается меня, то в данный момент, этого требует моя задница, — признался Лакир, обходя стол и усаживаясь в мягкое кресло позади него. Кейрмин склонил голову набок, и Лакир пожал плечами. — Я только что закончил объезд всей набережной. Мы готовы настолько, насколько это возможно, и я приказал людям немного отдохнуть, пока они ещё могут это сделать.

Кейрмин понимающе кивнул, а Лакир сильно потянулся, разминая плечи, чтобы хоть немного снять напряжение, сковавшее его позвоночник. Затем он снова посмотрел на молодого офицера.

— Я так понимаю, ваши люди готовы, капитан?

— Да, сэр. Они готовы. Но, сэр, я бы всё же хотел, чтобы вы…

— Не произноси этого, Томис. — Поднятая Лакиром рука оборвала его. — Кто-то же должен нести ответственность за подразделение. Я выбрал тебя, потому что ты один из лучших людей для этой работы. Если так случилось, что у меня есть… дополнительные мотивы выбрать тебя — это моё дело, не твоё.

— Но…

— Не заставляйте меня повторяться, капитан, — сказал Лакир, намного более строгим тоном, чем раньше.

Мгновение или два, Кейрмин, казалось, колебался, собираясь продолжить протестовать. Затем он передумал — или, что более вероятно, понял, что это не принесёт ему никакой пользы — и кивнул.

— Да, сэр. В таком случае, — он встал, — полагаю, мне лучше идти. Удачи, сэр.

— И вам тоже, капитан. — Лакир поднялся, чтобы ответить на приветствие Кейрмина, когда капитан вытянулся по стойке «смирно». Затем молодой человек опять кивнул, развернулся, и вышел из кабинета.

Лакир упал обратно на свой стул, несколько секунд уставившись на открытую дверь, потом пожал плечами и повернулся к пачке сообщений, аккуратно сложенных лейтенантом Черингом на его бюваре. Большинство из них были просто отчётами о готовности, а те, что не были, на самом деле, не требовали от него никаких действий или решений. Было уже слишком поздно что-либо предпринимать, чтобы повлиять на то, что произойдёт завтра утром.

Он закончил читать последнее сообщение, отложил его в сторону и откинулся на спинку стула, думая о молодом капитане, которого только что отправил взять на себя командование военным эскортом, предоставленным им для поддержания порядка среди гражданских, которых он приказал эвакуировать из города. Конечно, Кейрмин был прав насчёт причины, по которой Лакир выбрал его на эту должность. То, что случилось с черисийскими моряками и их семьями здесь, в Фирейде, не было виной Томиса Кейрмина. На самом деле, это произошло потому, что очень осторожные приказы, которые он отдал заранее, были полностью проигнорированы. К сожалению, черисийцы не могли этого знать.

Лакир не имел ни малейшего представления о том, как много Кайлеб Черисийский знал о подробностях того, что здесь произошло. Вряд ли, мягко говоря, у церковной пропаганды было достаточно времени, чтобы добраться до Черис, прежде чем этот флот был отправлен. Однако всё-таки такая возможность была, и, если бы Кайлеб увидел версию Церкви и сравнил её с отчётами своих людей, избежавших резни, он был бы совершенно прав, предполагая, что эта резня была спланирована с самого начала. И если бы случилось так, что он предположил это, и офицер, который непосредственно командовал войсками, ответственными за это, попал в его руки, последствия для этого офицера могли бы быть… суровыми.

«И небезосновательно, если бы так было задумано», — подумал Лакир. — «Что предполагает определенные неприятные возможности для моего собственного ближайшего будущего, если дела пойдут так плохо, как я думаю».

Что ж, если пойдут, значит пойдут. По крайней мере, он благополучно убрал Кейрмина с этого пути.

— Сэр! Сэр!

Майор Гармин Жонейр резко выпрямился, перехватив руку, трясущую его за плечо. Он не собирался дремать. На самом деле, он надеялся, что стул с прямой спинкой будет достаточно неудобным, чтобы он не смог этого сделать.

К сожалению, он ошибся. Но это не означало, что ему было достаточно удобно, чтобы он не почувствовал себя так, словно его ударили дубинкой по спине.

— Что? — требовательно спросил он. Это слово прозвучало резче, чем он бы хотел, и он прочистил пересохшее от сна горло и попробовал снова.

— Что? — повторил он более нормальным голосом.

— Сэр, мы видели что-то… в гавани!

— Покажите мне! — выдохнул Жонейр, последние остатки сна у которого резко исчезли.

Он последовал за разбудившим его сержантом наружу на ближайшую орудийную площадку. До рассвета оставалось ещё около часа, и по большей части эвакуированный город Фирейд позади него был погружен во тьму. Небо было кристально чистым, усыпанным россыпями сверкающих звёзд, но луны не было. Что, вероятно, имело какое-то отношение к причине, по которой черисийцы выбрали именно эту ночь для своего визита.

Звёздный свет был слишком тусклым, чтобы его можно было назвать освещением, но это было хоть немного лучше, чем ничего, и он напряг зрение, следя за указательным пальцем сержанта. Несколько мгновений он вообще ничего не видел. Затем его глаза сузились, когда он заметил слабенький отблеск звёздного света на парусине.

— Я это вижу, — сказал он тихо. — Но где же сторожевой катер, который должен был…

Он вздрогнул от резкой, ослепительной вспышки света, так как в гавани без всякого предупреждения выстрелила пушка.

Адмирал Каменный Пик поднял голову, услышав внезапный грохот выстрела тридцатифунтовой пушки. Звук доносился с востока, откуда-то из-за кормы его флагманского корабля, и его деревянная нога застучала о палубу, когда он двинулся к кормовым поручням «Разрушителя». Он оглядел гавань, пытаясь найти орудие, из которого стреляли, но ночь снова стала тёмной.

— Орудийный огонь, одна градус по правому борту!

Крик вперёдсмотрящего донёсся сверху, но в данный момент это не принесло большой пользы. Тем не менее, это дало Каменному Пику приблизительное представление о том, откуда он пришёл, и он нахмурился, вызвав мысленный образ гавани и сопоставив его с подробными инструкциями по мореходству.

«Возможно, «Неукротимый» или «Правосудие»», — решил он. — «Во всяком случае, если предположить, что они там, где и должны быть. И один выстрел наводит на мысль либо о случайном выстреле, который должен был добавить кому-то неприятностей на шею, либо о столкновении с сторожевым катером».

«Ну, не то чтобы кто-то до сих пор не знает, что мы здесь», — подумал он. — «Единственное, что меня действительно удивляет, если это был сторожевой катер, так это то, почему мы ещё не столкнулись с десятками этих тварей. Хотя, если уж на то пошло, то могли бы, а я просто ничего не знаю об этом, предполагая, что они уладили эти встречи абордажными тесаками!»

Он не завидовал экипажам тех баркасов и катеров, которым было приказано патрулировать гавань. Без сомнения, у них было больше шансов заметить галеон, чем у галеона заметить одну маленькую, низкосидящую лодку. С другой стороны, они мало что могли сделать, кроме как бежать, если бы встретились с одним из кораблей Каменного Пика. Как подчеркнул этот единственный выстрел из пушки, у них просто не было огневой мощи, чтобы сделать что-то ещё.

На самом деле Каменный Пик больше всего беспокоился о том, что в качестве «сторожевых катеров» могли быть использованы галеры Дельфиракского Флота. Самой большой потенциальной опасностью сближения в темноте была вероятность позволить галерам подобраться к галеонам настолько близко, чтобы попытаться протаранить или взять их на абордаж. Вероятность того, что какая-нибудь галера сможет провернуть такое под точным огнём галеона, который увидит её приближение, была ничтожной; вероятность того, что галера справится с тем же самым трюком, если будет темно, была значительно выше.

Учитывая выучку своих собственных экипажей, Каменный Пик принял этот риск с изрядной долей хладнокровия. Но это не означало, что ему не терпелось увидеть, что произойдёт, если дельфиракцы попытаются это предпринять, и он удивлялся тому, почему они этого не сделали.

«Либо они достаточно умны, чтобы сообразить, что может случиться с любой галерой, которая перехватит одного из нас, либо у них не оказалось галер в порту, когда мы прибыли».

Лично он подозревал первое. Конечно, галера могла бы подойти к борту одного из его галеонов в таких условиях видимости, если бы её шкипер был умным и умелым. Но галеры Дельфиракского Флота были материковой конструкции — меньше, чем черисийские галеры и с меньшими экипажами. Каждый из тяжеловооружённых галеонов Каменного Пика имел на борту от восьмидесяти до ста двадцати морских пехотинцев, в зависимости от их размера, и более чем достаточно моряков, чтобы поддержать их. Чтобы сокрушить экипаж одного из его кораблей, понадобилось бы по меньшей мере две, а может быть, и три дельфираксих галеры, а остальная эскадра вряд ли стала бы сидеть сложа руки, пока это происходит. Поэтому, если дельфиракцам не удалось собрать по крайней мере двадцать или тридцать галер (а потери их флота, понесённые против капёров-мародёров, которые предшествовали флоту Каменного Пика в этих водах, делали маловероятным, что у них всё ещё оставалось их так много), попытка использовать их в каком-то ночном перехвате была бы упражнением в тщетности.

«С другой стороны, это могло бы быть упражнением в тщетности, которое всё ещё было чертовски болезненным для любого корабля, на который они наткнулись. Так что я не собираюсь жаловаться, что они этого не сделали».

Он фыркнул и потопал обратно через шканцы к капитану Дерису.

— Ну вот, теперь мы постучали в дверь, милорд, — саркастично усмехнулся флаг-капитан.

— А я-то надеялся, что они не догадаются, что мы идём, — сухо ответил адмирал. Потом он покачал головой.

— Примерно через час я достигну цели, — сказал он уже более серьёзно.

— Где-то так, — согласился Дерис.

— В таком случае, я надеюсь, что они не стали ждать звука нашего «дверного молотка» чтобы начать выводить людей из опасной зоны.

 Голос адмирала звучал гораздо мрачнее, и Дерис молча кивнул. Флаг-капитан, как и его адмирал, был доволен тем, что их приказы делали акцент на том, чтобы максимально избежать жертв среди гражданского населения. Именно по этой причине они намеренно предупредили дельфиракцев о своём приближении. Всегда существовала вероятность, что командующий обороной порта окажется достаточно глуп, чтобы не учитывать возможность высадки десанта с любой атакующей черисийской эскадры. Однако, если предположить, что командир, о котором шла речь, обладал разумом, который Бог дал хлещущей ящерице, ему должно было прийти в голову, что простая отправка кораблей вверх и вниз по гавани мало что даст.

 В конце концов всё сводилось к тому, действительно ли человек, ответственный за защиту Фирейда, реально оценивал возможность того, что его батареям удастся отогнать черисийские галеоны. И хватит ли у него силы воли рискнуть быть обвинённым в пораженчестве, если он прикажет эвакуироваться ещё до первого выстрела.

Каменный Пик надеялся, что сэр Вик Лакир обладал обеими этими свойствами. В отличие от остальных офицеров и солдат своей эскадры, адмирал знал из видений сейджина Мерлина, что командир гарнизона намеренно стремился минимизировать случайные потери. Это не заставило адмирала чувствовать себя более доброжелательно по отношению к Дельфираку, но это сказало ему — или, по крайней мере, напомнило — кто был истинным врагом Империи. И независимо от того, был ли Дельфирак добровольным участником резни или просто не был способен остановить её, нельзя было допустить, чтобы она осталась безнаказанной. В этом император Кайлеб тоже был прав. Фирейд должен был стать наглядным уроком для врагов Империи, и для её подданных, что резня должна была быть наказана.

«И это», — мрачно подумал он, вновь поворачиваясь на восток, где намёк на серость поднимался к небесам, — «именно то, что мы собираемся сделать».

— Ох, дерьмо, — прошептал кто-то.

Майору Жонейру потребовалось мгновение, чтобы осознать, что это был он сам, но и потом, осознание этого было далёким и неважным из-за того, что он увидел, выглянув за стены своей батареи.

Там снаружи было множество черисийских галеонов. У них явно были подробные карты гавани и её оборонительных сооружений, потому что они использовали темноту, чтобы занять идеальные позиции. Двадцать три из них медленно, удивительно аккуратной линией, плыли прямо через гавань в его сторону, в то время как ещё десять или пятнадцать толпились подальше в ожидании, наблюдая за транспортами. Приближающаяся линия была уже не более чем в трёхстах-четырёхстах ярдах, и её корабли постепенно приближались под некоторым углом. Восходящее солнце поблёскивало на их парусах, покрывая золотом их рыжевато-серые, запятнанные непогодой полотнища, и то, что должно было быть флагами новой Черисийской Империи — серебряная и голубая шахматная клетка дома Тейт, разделённая на четыре части чёрным флагом Черис и золотым Кракеном дома Армак — которые развивались на их бизань-мачтах. Сотни пушек высунули короткие рыльца из своих открытых орудийных портов, и полная тишина их приближения вызвала дрожь ужаса в костях Жонейра.

— По местам! — крикнул он. — По местам!

Его барабанщик отстучал взволнованную дробь, хотя в этом не было особой необходимости, так как орудия были полностью укомплектованы людьми в последние полтора часа. Как он и ожидал, барабанная дробь была подхвачена батареей справа от него, а затем передана вдоль всей набережной и обратно в город. Его люди склонились над своими пушками, ожидая, когда неумолимо наступающая черисийская линия подойдёт на дистанцию их огня, и Жонейр поднял подзорную трубу, чтобы посмотреть сквозь неё на врага.

— Очень хорошо, капитан Дерис, — произнёс Каменный Пик официальным тоном. — Я считаю, что время пришло.

— Так точно, милорд, — ответил Дерис, затем повернулся и повысил голос.

— Мастер Ласал! Открыть огонь, будьте любезны!

— Так точно, сэр! — подтвердил лейтенант Шейрмин Ласал, первый лейтенант «Разрушителя», и вытащил свой меч.

— Приготовиться! — рявкнул он, поднимая свой меч над головой.

Корабль, возглавляющий черисийский строй и несущий вымпел адмирала, внезапно исчез за стеной огня и дыма.

Жонейр инстинктивно пригнулся, и что-то большое, железное и быстро движущееся злобно просвистело над его головой. Ещё больше железа врезалось в лицевую стену его батареи, и он услышал чей-то крик. А затем, как будто первый залп был сигналом — что, несомненно, так и было — все остальные корабли в этой линии, казалось, испустили огонь и дым практически одновременно.

Сотрясение от такого количества тяжёлых пушек, стреляющих вместе так близко, было неописуемым; ударное воздействие такого количества тонн железа было ужасающим.

Защитная каменная кладка батареи большей частью была двухсотлетней давности. Первоначально она предназначалась для защиты катапульт и баллист от аналогичных орудий и лучников, ещё до того, как появились пушки. Её замена более современными укреплениями время от времени обсуждалась в течение десятилетий, но расходы были бы огромными, и десятки орудий за каменной кладкой были сочтены достаточными для обеспечения безопасности.

Но это было до того, как эти десятки орудий оказались противопоставлены сотням орудий, каждое из которых стреляло с темпом гораздо более быстрым, чем могли в принципе надеяться оборонительные батареи. Двадцать три корабля в строю адмирала Каменного Пика несли более тысячи трёхсот орудий. Почти семьсот из них могли одновременно атаковать оборонительные укрепления гавани, и Каменный Пик тщательно спланировал своё приближение. Хотя оборонительные батареи Фирейда насчитывали в общей сложности более ста пятидесяти орудий, только тридцать из них могли вести его линию, так как он приблизился с одного конца укреплений набережной.

В первые шесть минут боестолкновения, каждая из этих тридцати пушек выстрелила по одному разу. В ответ на эти тридцать ядер, строй Каменного Пика выстрелил почти три тысячи раз.

Старая каменная кладка, никогда не предназначавшаяся для того, чтобы противостоять такому интенсивному огню, не просто рассыпалась. Огромные куски камня и скрепляющего их строительного раствора разлетелись под диким ударом более чем сорока тонн чугуна, и каменная пыль изверглась с передней поверхности укреплений, подобно туману из порохового дыма. И хотя амбразуры отдельных орудий представляли собой относительно небольшие мишени, скрытые летящей каменной пылью и пороховым дымом самих стреляющих кораблей, в этом потоке черисийского огня их никак нельзя было не заметить.

Жонейр скорчился за зубчатыми стенами, его разум съёжился, так как невероятный рёв черисийской артиллерии, казалось, поглотил весь мир. Дым и пыль были повсюду, сжимали ему в горло, душили. Твёрдый камень под его ногами дрожал, вибрируя, как испуганный ребёнок, которого сёк безжалостный чугунный шторм. Он даже не слышал, как стреляли его собственные пушки — предполагая, что они стреляли — но услышал пронзительные крики, когда пушка менее чем в тридцати ярдах от него получила прямое попадание.

Черисийское ядро прошло чуть ниже дула, ударившись о твёрдую балку пушечного «лафета», и орудие целиком взлетело в воздух. Ствол полностью оторвался от лафета, большая часть которого разлетелась на щепки длиной с человеческую руку. По меньшей мере треть расчёта была убита на месте, когда ядро продолжило свой путь, пролетев прямо сквозь их тела. Большинство остальных были раздавлены, когда на них рухнул орудийный ствол десяти футов длиной.

Майор уставился на спутанные, разбитые кровавые обломки, которые всего мгновение назад были восемнадцатью человеческими существами. Ещё больше черисийских выстрелов обрушились на его позицию, снова и снова. Внешняя сторона стены батареи начала разваливаться буквально после третьего залпа, а когда дистанция стрельбы уменьшилась, по меньшей мере полдюжины черисийцев начали стрелять картечью, сметая стену. Десятки маленьких смертоносных снарядов хлестнули сквозь амбразуры, и ещё больше канониров Жонейра превратились в разлетающиеся брызги крови, разорванной плоти и раздробленных костей.

Жонейр вскочил на ноги и бросился в самую гущу хаоса, ободряюще крича. Он не знал точно, что кричал, знал только то, что это был его долг — быть там. Чтобы удержать своих людей вместе в этом урагане дымного грома и дикого разрушения.

Они откликнулись на его знакомый голос, отчаянно пытаясь перезарядить свои медленно стреляющие орудия, в то время как черисийцы обрушивали один бортовой залп за другим по их позициям. Один из зубцов разлетелся вдребезги от вражеского выстрела. Большая часть камня вывалилась наружу, с грохотом рухнув в воду у подножия батареи, но кусок размером с голову пролетел по воздуху и ударил человека менее чем в шести футах от Жонейра. Кровь канонира хлынула на майора, и он начал протирать свои залепленные глаза, пытаясь прочистить их.

Он всё ещё протирал их, когда прилетевшее ядро попало ему чуть ниже середины груди.

* * *

— Сэр, их морские пехотинцы высадились на берег как минимум в трёх местах.

Лакир повернулся к лейтенанту Черингу. Лицо юноши было бледным и напряжённым, глаза огромными.

— Только одна из батарей всё ещё продолжает бой, — продолжил лейтенант, — и потери убитыми и ранеными, как сообщается, чрезвычайно тяжёлые.

— Понятно, — спокойно сказал Лакир. — А потери противника?

— Один из их галеонов потерял две мачты. Они отбуксировали его из боя, и на другом, по-видимому, по крайней мере, ненадолго вспыхнул пожар. Кроме этого…

Черинг пожал плечами, с глубоко несчастным выражением лица, и Лакир кивнул. Черисийцы методично прокладывали себе путь вдоль берега, концентрируя свой огонь на одной оборонительной батарее или небольшой группе батарей за раз. Традиционная мудрость гласила, что ни один корабль не может атаковать хорошо расположенную, должным образом защищённую батарею, но эта традиция подразумевала одинаковую скорострельность. Он не сомневался, что черисийцы понесли урон и их потери гораздо большие, чем те, о которых только что доложил Черинг, хотя они явно не пострадали настолько, чтобы решиться прервать атаку. Что было едва ли удивительно. Он надеялся добиться большего, но никогда не питал никаких иллюзий относительно успешного отражения атаки.

«И я не собираюсь убивать больше людей, чем мне придётся, пытаясь сделать невозможное», — мрачно подумал он и посмотрел на часы на стене своего кабинета. — «Три часа — это достаточно долго, особенно если они уже высадили морпехов на берег. В конце концов, король не дал мне больше пехоты вместе с артиллеристами».

— Очень хорошо, лейтенант, — произнёс он более официальным тоном, чем обычно, когда обращался к Черингу. — Прикажите сигнальной команде поднять белый флаг.

— Я полагаю, что время пришло.

При звуке голоса мужа Императрица Шарлиен Армак отвернулась от огромных панорамных окон, являющих вид на невероятно многолюдные воды Теллесбергской гавани.

За окном был первый день ноября, дата, которой она боялась уже пятидневку, и которая настала.

Кайлеб стоял рядом со столом кают-компании, который был одним из её подарков ему. Она смогла заказать его так, чтобы он не узнал об этом, и очевидное удовольствие, которое он получил от этого сюрприза, чрезвычайно её обрадовало. Теперь, вручную отполированные, изысканно отделанные экзотические деревянные прожилки и узоры блестели в единственном ярком луче утреннего солнца, падающего сквозь открытый палубный иллюминатор, а толстые ковры, покрывавшие настил палубы, сияли, как лужи малинового света в затенённом полумраке каюты. Золотое шитьё его солдатской куртки  вспыхивало и мерцало, солнечный свет, пробивавшийся сквозь иллюминатор, отбрасывал зелёные и золотистые огоньки с цепи его ранга на шее, и что-то попыталось сомкнуть её горло, когда она смотрела на него.

— Я знаю, что пришло время, — сказала она, затем остановилась и откашлялась. — Я… просто не хочу, чтобы так было.

— Я тоже, — сказал он, сверкнув белыми зубами в мимолётной улыбке.

— Я знаю, что тебе нужно идти. Я знала, что ты уйдёшь с тех пор, как прибыла в Теллесберг. Но, — Шарлиен расслышала дрожь в своём голосе, — я не ожидала, что это будет так тяжело.

— Для нас обоих, миледи.

Голос Кайлеб был тихим, и он подошёл к ней в два больших шага. Он поймал обе её тонкие руки своими сильными, покрытыми мозолями от меча ладонями, поднёс к губам и поцеловал их тыльную сторону.

— Это не должно было быть так, — сказала она ему, освобождая одну руку и осторожно прижимая её к своей щеке.

— Я знаю. — И снова эта ослепительная улыбка, которая, как она обнаружила, могла бы растопить её сердце. — Предполагалось, что это будет государственный брак, и ты втайне едва ли сможешь дождаться, чтобы увидеть мою спину, несмотря на все правильные публичные банальности. — Он покачал головой, его глаза блеснули в полумраке. — Как же, чёрт возьми, я могу рассчитывать надрать задницу Гектору так, как он того заслуживает, когда я даже этого не могу сделать правильно?

— О, — сказала она так беззаботно, как только могла, — я уверена, вы так или иначе нащупаете победу, Ваше Величество.

— Ну, спасибо, Ваше Величество.

Он поцеловал руку, которую всё ещё держал, во второй раз, после чего притянул её к себе и обвил рукой.

Она смаковала силу этой руки, восхищаясь глубиной правды, скрытой в его легкомысленном описании того, каким мог бы быть их брак. От которого она по большей части ожидала, что он таким и будет.

Это казалось невозможным. Они были женаты чуть больше одного месяца. Она знала его меньше трёх. И всё же эта разлука была подобна отрезанию её собственной руки.

— Я не хочу, чтобы ты уходил, — тихо призналась она.

— А я не хочу оставлять тебя здесь, — ответил он. — Что делает нас точь-в-точь похожими на тысячи других мужей и жён, не так ли? — Он посмотрел ей в глаза, и его собственные глаза были серьёзны. — Если мы просим их об этом, я полагаю, будет только справедливо, если мы заплатим той же монетой.

— Но у нас было так мало времени! — запротестовала она.

— Если Бог будет милостив, у нас ещё будут годы, чтобы наверстать упущенное. — Он повернулся к ней лицом, и она прижалась щекой к его груди. — И я уверяю тебя, что с нетерпением жду каждый год из этих лет, — добавил он шаловливым шёпотом ей на ухо, в то время как его правая рука скользнула вниз по её спине, чтобы погладить её ягодицы.

«Всё-таки есть что-то хорошее в черисийский моде», — подумала она. Чизхольмские платья, как правило, были хорошо укреплены нижними юбками для противостояния более прохладному климату её северного королевства. Более лёгкие и тонкие черисийские платья были гораздо менее бронированными.

— Как хорошо, что здесь нет свидетелей, которые могли бы разгласить, какой вы на самом деле грубый и вульгарный человек, Ваше Величество, — сказала она ему, поднимая голову и поворачиваясь к нему лицом.

— Может, и так. Но очень плохо, что у меня нет достаточно времени чтобы доказать, какой я грубый и вульгарный человек, — сказал он в ответ, и наклонился, чтобы её поцеловать.

Она наслаждалась моментом, прижимаясь к нему, а затем — словно по команде — каждый из них глубоко вздохнул и слегка отступил друг от друга.

— Мне действительно ненавистна мысль оставлять тебя здесь, по многим причинам, — сказал он ей. — И я искренне сожалею, что сваливаю на тебя всю ответственность, при том, что у тебя было так мало времени, чтобы обосноваться здесь, в Теллесберге.

— Я не могу притворяться, что я не знала, что такой момент наступит, не так ли? — возразила она. — И, по крайней мере, у меня будут граф Серой Гавани и архиепископ, в качестве моих советников.

— Просто времени никогда не хватает. — Он разочарованно поморщился. — У тебя должно было быть больше времени. Есть так много вещей, которые мне нужно тебе рассказать, объяснить. — Он покачал головой. — Я не должен был вот так мчаться прочь, когда столько всего ещё не доделано.

Она начала было отвечать, но потом с лёгкой улыбкой покачала головой. В теории, он на самом деле не должен был «мчаться прочь». Его военно-морские и сухопутные командиры были абсолютно способны вести любые сражения, которые должны были вестись. Но вполне могли быть — более того, почти наверняка будут — политические решения, которые необходимо было принять на линии фронта, быстро и решительно, без длящейся несколько пятидневок задержки, связанной с отправкой депеш туда и обратно через тысячи миль между Корисандом и Черис. Кроме того, черисийский бойцы имели почти идолопоклонническую веру в Кайлеба Армака. Возможно, неудивительно, учитывая битвы при Каменном Пике, Скальном Плёсе и в Заливе Даркос. Она знала, что его присутствие рядом с ними стоило бы эскадры галеонов.

«И, что не менее важно, это даёт нам возможность показать, что наша новомодная «Империя» действительно является браком равных. Король Черис может отправиться воевать, но эта война Империи, а не одной лишь Черис. А королева Чизхольма остаётся дома, чтобы править не только Чизхольмом, но и всей Империей в его отсутствие… и от своего имени, так же, как и от его».

— Ты ведь понимаешь, не так ли, — сказала она через мгновение, — что эта твоя маленькая военная вылазка, вероятно, привнесёт серьёзную помеху в наши планы по перемещению столицы туда-обратно между Теллесбергом и Черайасом?

— Надеюсь, всё будет не так уж плохо, — серьёзно ответил он. — Если придётся, я полагаю, мы, вероятно, сможем оставить Рейджиса дома, чтобы служить нашим совместным регентом здесь, в Черис, в то время как мы официально перенесём столицу — и тебя — обратно в Черайас.

— Я думаю, это было бы ошибочным решением. — Она задумчиво поджала губы. — Не буду притворяться, что меня не волнует, как хорошо Марек и мама справляются в моё отсутствие. Но они очень способные люди, и тот факт, что ты собираетесь выступить через Чизхольм для вторжения, даст им шанс встретить с тобой так же, как твои черисийцы встретили меня. И если я не сильно ошибаюсь, тот факт, что ты — и твои черисийцы — доверяете мне настолько, что оставляете меня здесь, в Теллесберге, управлять всей Империей, с лихвой компенсирует беспокойство Чизхольма по поводу того, будет ли резиденция правительства перемещаться туда-обратно точно по расписанию.

— Конечно, я тебе доверяю! — В его голосе прозвучало удивление, что об этом вообще может идти речь, и она с улыбкой постучала его по груди тонким указательным пальцем.

— Я знаю это, — сказала она ему почти с упрёком. — Но убедить в этом всех остальных может оказаться не так просто. И я думаю, что это — один из лучших способов, которые мы могли бы придумать для достижения этой цели.

— Даже если для нас это заноза в заднице, — согласился он.

— Но есть и другая сторона всего этого, — сказала она.

— Например?

— Одно из преимуществ наличия соправителя состоит в том, что мы можем оставить одного из нас здесь, управлять делами в Теллесберге, в то время как другой отправится решать другие проблемы. Я знаю, что у нас обоих есть первые советники, которым мы безоговорочно доверяем, Кайлеб, но это не совсем одно и то же, и ты это знаешь. Если всё получится так, как я думаю, у нас будет такая степень гибкости, какой, по-моему, ещё ни у кого не было. И, честно говоря, нам понадобится такая гибкость, чтобы держать что-то размером с Империю полуорганизованным и двигаться в одном направлении.

Он серьёзно кивнул, и по странному стечению обстоятельств, которое он вряд ли когда-нибудь сможет кому-то ещё объяснить, её трезвый, прагматичный анализ только усилил нежность — и сожаление — которые он почувствовал, когда момент отъезда обрушился на них. В каком-то смысле, он был почти виновато благодарен за Фирейдскую Резню. Формирование флота Каменного Пика и поиск транспортов для его морских пехотинцев нарушили тщательно спланированный план вторжения в Корисанд. Это дало им время произвести ещё несколько тысяч отчаянно необходимых ружей… и отложило отъезд самого Кайлеба ещё на пару благословенных пятидневок. Ещё десять дней, которые он провёл с Шарлиен.

Что только сделало текущий момент ещё тяжелее.

— Будь осторожна. — Его руки скользнули по её плечам, и он заглянул ей глубоко в глаза. — Будь очень осторожна, Шарлиен. Рейджис, Мейкел, Бинжамин, и все остальные будут охранять тебя, но никогда не забывай, что Храмовые Лоялисты где-то там снаружи, и они уже показали, что не стесняются прибегать к кровопролитию. Большинство «моих» черисийцев уже готовы любить тебя, как одну из своих, но трое из них пытались убить Мейкела, а кто-то ещё сжёг Королевский Колледж, и мы до сих пор не знаем, кто это был, или насколько большая организация могла стоять за этим. Так что не забывай, что рядом всё ещё есть кинжалы. И что не все они будут сделаны из стали.

— Я не буду. — Уголки её выразительных глаз сморщились от странного веселья, и она фыркнула. — Не забывай, что ты разговариваешь с кем-то, кто вырос в тени королевы Исбель! Я знаю всё о политических махинациях и придворных интригах. Да, и об убийцах тоже. А если я и забуду, то Эдвирд проследит, чтобы я этого не сделала!

— Я знаю. Я знаю! — Он снова прижал её к себе, качая головой. — Мне просто не выносима мысль о чём-то… что может случиться с тобой.

— Со мной ничего не случится, — заверила она его. — Вы только смотрите, чтобы и с вами ничего не случилось, Ваше Величество!

— С учётом того, что за мной будут присматривать Брайан, генерал Чермин и Мерлин? — Теперь была его очередь фыркать, и, как она подумала, он сделал это довольно великолепно, — Я не скажу, что ничего не может случиться — в конце концов, всегда существуют молнии, лесные пожары и землетрясения — но почему-то я не вижу ни одной вещи меньше, чем эти, что может добраться до меня.

— Смотри, чтобы это так и было. — Она протянула руки и схватила его за мочки обоих ушей, удерживая его голову неподвижно. — Я уже сказала капитану Атравесу, что ему лучше не возвращаться домой в Черис без тебя.

— Держу пари, это вселило в него страх Божий, — сказал Кайлеб, признательно улыбаясь.

— Я ничего не знаю про Бога, — сказала она ему. — Но я сделала всё возможное, чтобы вселить в него страх перед кем-то менее могущественным, но более… непосредственным, так скажем. — Кайлеб громко рассмеялся. Потом он снова обрёл серьёзный вид. — Действительно пора, любимая, — тихо сказал он.

— Я знаю. «Время и прилив никого не ждут»[45], — процитировала она.

— Во всяком случае, не без того, чтобы каждый генерал, адмирал и капитан корабля всего флота вторжения всерьёз задумался о цареубийстве. Черисийские моряки ненавидят упускать прилив.

— Тогда, я полагаю, нам лучше покончить с этим.

Несмотря на свой шутливый тон, она почувствовала, как её нижняя губа пытается задрожать. Она решительно подавила этот рефлекс и положила руку на локоть предложенной им руки, чтобы он вывел её из каюты, где им действительно удалось найти подлинное уединение даже на борту переполненного военного корабля.

Палуба за пределами этой каюты делала переполненность корабля совершенно ясной. Флагманский корабль Кайлеба был самой новой и самой мощной боевой единицей того, что только что стало Имперским Черисийским Флотом. Он был сделан по улучшенному проекту по сравнению с «Неустрашимым», который служил флагманом Кайлеба в кампании у Армагеддонского Рифа. Тот корабль затонул после Битвы в Заливе Даркос, и этот корабль изначально должен был носить то же имя. Но Кайлеб распорядился изменить его. Черисийская традиция[46] запрещала называть военные корабли именами людей, которые всё ещё были живы, поэтому вместо названия, которое он действительно предпочёл бы, его новый флагман при крещении[47] был назван «Императрица Черисийская».

Когда Шарлиен ступила на главную палубу корабля, который официально не был её тёзкой, она ещё раз поразилась тому, как неимоверно изменились стандарты военно-морского кораблестроения и ведения боевых действий всего за три года. Черисийские галеры были самыми большими и самыми мореходными в мире. Это также означало, что они были самыми медленными в мире при движении на одних вёслах, но даже самые большие из них достигали не больше двух третей размера «Императрицы Черисийской». Новый флагманский корабль Кайлеба имел в длину более ста пятидесяти футов от носа до кормы и, с гораздо большей осадкой, водоизмещение почти в тысячу четыреста тонн. На его орудийной палубе было установлено тридцать длинных кракенов, и тридцать две карронады на спардеке. В сочетании с новыми, длинноствольными четырнадцатифунтовыми погонными и ретирадными орудиями, это доводило общее количество до шестидесяти восьми орудий, и ни один военный корабль в мире не мог надеяться противостоять ему. За исключением, конечно, однотипных с ним кораблей, стоявших вокруг него на якоре.

На взгляд Шарлиен, он казался прямо-таки огромным. И был таким. Самый большой корабль Чизхольмского Флота имел немногим больше половины его водоизмещения и мог нести всего восемнадцать орудий. И всё же императрица знала из бесед со своим мужем, Островом Замка́ и сэром Дастином Оливиром, что сэр Дастин уже применял знания, которые он получил при проектировании «Императрицы Черисийской», к следующему, ещё более крупному и мощному классу кораблей.

Да она и не была больше похожа на галеон. «Неустрашимый» и его братья уже избавились от возвышающихся носовых и кормовых надстроек, но «Императрица Черисийская», по сравнению с ними, демонстрировала ещё меньшую высоту надводного борта, чем они, и была фактически гладко-палубной, вообще без возвышавшихся кормовых и носовых надстроек. Или, точнее говоря, узкие спардеки, которые были внедрены в конструкцию «Неустрашимого», были расширены так, что образовали фактически полную верхнюю орудийную палубу, и кривизна её мягко изогнутого борта беспрепятственно проходила по всему пути от носа до транца. Фактически, из-за того, что она была больше по размерам, нижние срезы её пушечных портов орудийной палубы были расположены выше, чем у более старого корабля, а от простого взгляда вверх на её парящие, мощные паруса у Шарлиен могла закружиться голова. Но остриё её форштевня было резко наклонено, и, несмотря на свои огромные размеры, она и её собратья выглядели низко сидящими, худыми и опасными. Каждая её линия несла в себе гладкую, хищную грацию, и новый Имперский Флот продолжал ещё одну черисийскую традицию. Другие флоты могли раскрашивать свои корабли в яркие цвета; корпуса черисийских военных кораблей были чёрными. Галеоны несли по бокам белые полосы, отмечавшие линию орудийных портов, а крышки портов были выкрашены в красный цвет. Если не считать носовых фигур, это был практически единственный цвет на их корпусах, резко контрастировавший с орнаментальной резьбой, позолотой и краской других флотов.

Как обнаружила Шарлиен, это было преднамеренное заявление. Черисийские военные корабли не нуждались ни в украшениях, ни в величавой резьбе, ни в сверкающей позолоте, чтобы внушать благоговейный страх противнику. Их репутация довольно ловко об этом позаботилась, и само отсутствие этих вещей придавало им суровую красоту и функциональное изящество, не скованные ни одним ненужным элементом.

— Ты назвал прекрасный корабль в мою честь, Кайлеб, — сказала она ему на ухо, говоря громко, так как матросы, входящие в экипаж «Императрицы Черисийской», начали выкрикивать приветственные возгласы, как только они вышли на палубу.

— Ничего подобного. Я назвал его в честь поста, а не человека, которому он принадлежит! — ответил он со озорной усмешкой, затем дёрнулся, когда она яростно ущипнула его за рёбра. Он посмотрел на неё сверху вниз, и она мило улыбнулась.

— Вас ждёт кое-что похуже, чем это, когда вы вернётесь домой, Ваше Величество, — пообещала она ему.

— Хорошо.

Его ухмылка стала ещё шире, а затем потухла, когда они достигли входного порта и подвесной люльки, ожидающей, чтобы опустить её на палубу пятидесятифутового катера, пришвартованного к флагману. На катере развевался новый имперский флаг, и золотой кракен Дома Армак волнообразно плыл по нему, покачиваясь на свежем ветру. Тот же самый флаг, за исключением одной детали, развевался на бизань-мачте каждого военного корабля на якорной стоянке, но катер Шарлиен демонстрировал серебряную корону Императрицы над кракеном, в то время как флаг, развевающийся над «Императрицей Черисийской», нёс золотую корону Императора.

Несколько мгновений они стояли, глядя на катер, а затем Кайлеб глубоко вздохнул и повернулся лицом к Шарлиен.

— Миледи Императрица, — произнёс он так тихо, что она едва расслышала его сквозь радостные крики, раздававшиеся теперь от экипажа катера и распространявшиеся по всем кораблям. Она видела матросов, рассредоточенных вдоль рангоута, морских пехотинцев на бортах всех этих кораблей, и поняла, что они приветствуют не Кайлеба. Или не только Кайлеба. Так же они приветствовали её.

Матросы, стоящие на стропах, начали опускать приготовленную для неё люльку на палубу, и ей удалось не поморщиться. Мысль о том, что её поднимут за борт и опустят к катеру на верёвке, как свёрток, едва ли казалась достойной, но это, несомненно, было лучше, чем пытаться справиться с юбками, карабкаясь по ступенькам шторм-трапа, прибитого к борту корабля. Во всяком случае, это было бы скромнее, и у неё было гораздо меньше шансов случайно и неожиданно промокнуть насквозь. И, в любом случае, это было не так…

Её мысли резко прервались, когда руки Кайлеба обняли её. Её глаза расширились от удивления, но это было всё, на что у неё хватило времени, прежде чем она обнаружила, что её целуют — безжалостно, энергично и восхитительно умело — перед всем наблюдающим флотом.

На один удар сердца, явное удивление сделано её в его объятиях неподвижной и безразличной. Но только на один удар.

Это было, конечно, вопиющим и скандальным нарушением всех правил приличия, подумала она, тая в его объятиях, не говоря уже о том, как это нарушало этикет, протокол и обычную порядочность, и ей было всё равно.

На мгновение все остальные, казалось, были одинаково ошарашены внезапным отходом от запланированной, достойной хореографии, но затем снова раздались одобрительные крики… на этот раз, другие крики. Одобрительные возгласы, перемежавшиеся смехом, сопровождались хлопками в ладоши и подбадривающими свистками. Шарлиен могла бы вспомнить об этом позже, ценя радость — радость за Кайлеба и за неё — скрытую в этих приветствиях, свистках и хлопках. В данный момент всё это почти не осознавалось. Её мысли были заняты совсем другими вещами.

Это был долгий, страстный и очень основательный поцелуй. Кайлеб был методичным человеком, и он потратил время чтобы сделать всё правильно. Однако, наконец — без сомнения, из-за простого недостатка воздуха — он снова выпрямился, улыбаясь ей сквозь свист и топот ног. За его спиной она увидела графа Остров Замка́, коммодора Мензира, и капитана Атравеса, изо всех сил старающихся не улыбаться, как мальчишки-школьники, и радостный смех вокруг неё удвоился, когда она погрозила пальцем под носом мужа.

— А теперь вы должны пойти и доказать, какой вы бесстыдный, некультурный мужлан! — выругалась она, сверкнув глазами. — Я не могу поверить, что вы сделали что-то неприличное на глазах у всех! Неужели вы не понимаете, как нарушили протокол?!

— К чёрту протокол, — сказал он ей, не раскаиваясь, и потянулся, чтобы коснуться правой рукой её лица, в то время как левая поддерживала опускающуюся боцманскую люльку. Его пальцы нежно касались её щеки, ласково двигаясь, а глаза горели. — Это было весело, и я намерен делать это снова… часто. Сейчас же, если мы не посадим вас в эту люльку и не уберём с этого корабля, мы все пропустим прилив, и тогда, вероятно, мы получим откровенный матросский бунт.

— Я знаю.

Она позволила ему помочь ей сесть в люльку, хотя едва ли была настолько слаба, чтобы нуждаться в помощи. Он лично проверил, всё ли в порядке, и тут же завыли боцманские дудки, а морские пехотинцы вытянулись по стойке смирно и взяли на караул, когда её подняли с палубы. Начал бить корабельный колокол, и звон его глубокого, мелодичного голоса пробился даже сквозь шум возобновившихся приветствий. Его отбили двадцать четыре раза в официальном приветствии коронованному главе государства.

— Позаботься о нём, Мерлин! — внезапно она услышала, что плачет. — Верни его мне!

Она не собиралась говорить ничего такого сентиментального. Конечно, не перед всеми этими глазами и ушами! К счастью, восторженные возгласы вокруг неё были настолько ошеломляющими, что никто не смог её услышать.

Исключая одного человека.

— Я обещаю, Ваше Величество.

Каким-то образом сейджин услышал её, и его глубокий голос прорезал ревущий прибой всех остальных повышенных голосов, направленных в её сторону. Она поглядела на него, стоящего у плеча Кайлеба, словно щит за спиной мужа, и его неземного цвета сапфировые глаза блеснули в солнечном свете, когда он коснулся правым кулаком своего левого плеча в официальном приветствии.

Шарлиен Армак не была выросшим в тёплой оранжерее цветком. Много лет назад она поняла, что жизнь — это не героическая баллада, в которой добро всегда волшебным образом побеждает зло. Ей было не больше двенадцати, когда смерть отца научила её этому и привело её девичество к сокрушительному концу.

И всё же в тот момент, когда её взгляд встретились с ярко-голубыми глазами Мерлина Атравеса, она внезапно почувствовала иррациональную, но всепоглощающую уверенность. Она смотрела на него, пока люлька поднималась выше, затем начала опускаться к ожидающему катеру, чувствуя, как уверенность вытекает из него и входит в неё, и её глаза защипало от внезапного прилива слез.

Все глаза в этой гавани смотрели на неё. Все подзорные трубы были направлены на неё, и она это знала. Знала, что они могли увидеть, что она сдерживает слёзы, словно какая-то школьница.

Ей было всё равно. Пусть думают, что им нравится, верят в то, что выбрали. Она будет цепляться за этот последний взгляд на мужа, которого так неожиданно полюбила, и за сапфировое обещание снова вернуть его к ней домой.