Эта часть Тариса пребывает в запустении, и Меркуриал Свифт пробирается через нее, словно перебегающая от одного укрытия к другому крыса. Охотник за головами карабкается по остову старого жилого здания, квартиры в котором давно разграблены, а сквозь дырявые стены открывается вид на руины города. По всей пришедшей в упадок планете пытается прорастать жизнь — ползучие трехпалые лианы и извивающиеся спирали скользкого от слизи грибка. Это не особо заметно, но среди руин живут и разумные существа — они ведут жалкое существование, сбиваясь кучами в транспортных контейнерах и осыпающихся коридорах, прячась под разрушенными улицами и на крышах зданий, столь ненадежных, что даже на самом тихом ветру они покачиваются, будто сонные пьяницы.

Его добыча где-то здесь.

Вейзин Мордро, сумасбродная девчонка, похитившая у банды «Джиндар» пачку идентификационных карт, в свою очередь украденных у высокопоставленных лиц Новой Республики. С помощью этих карт любой с легкостью мог бы путешествовать по известным планетам, не привлекая к себе лишнего внимания. «Джиндары» хотят вернуть украденное, а в качестве дополнительного бонуса — заполучить саму девчонку.

Предпочтительно живой. Но на крайний случай сгодится и мертвая.

Меркуриал рассчитывает на первое — хотя бы потому, что с тем, кто может передвигаться на своих двоих, управиться будет проще. Тащить по руинам Тариса труп — верный способ сломать лодыжку. Да и к чему лишний раз все усложнять?

Прямо впереди, в тени полуобвалившейся стены, стоит мальчишка, соскребая с камня губчатую массу — то ли на прокорм семьи, то ли на продажу. Голова его обрита наголо, на щеках грязь, нижняя губа рассечена отметиной-шрамом, означающей, что у ее обладателя есть хозяин. Вздрогнув, парнишка бросается было бежать, но Свифт кричит ему вслед:

— Эй! Не спеши, малыш! — Он встряхивает мешочком, в котором звенят кредиты. — Я кое-кого ищу.

Мальчик не отвечает, но хотя бы останавливается. Он настороженно приподнимает бровь, и Меркуриал воспринимает это как проявление интереса. Охотник за головами похлопывает рукавицей по поясу, и в воздухе над его головой внезапно возникает голограмма той самой девушки, Вейзин.

— Видел ее?

— Может быть.

— Не юли. — Он снова встряхивает мешочком с кредитами. — Да или нет?

Мальчишка колеблется.

— Да.

— Где?

— Неподалеку.

«Да». Меркуриал знал, что она где-то здесь. Старый иторианец в космопорту с трудом выполз из пропитанного спайсом тумана, но все же подтвердил, что знает девушку и что она затаилась где-то рядом со своей семьей. Ее дядя живет здесь, в остатках старого района Талинн, и Свифт несказанно рад, что у нее нет родных на другой стороне планеты, где в массивных башнях обитают богачи, чью безопасность обеспечивают целые армии личной охраны.

— Где неподалеку?

Взгляд мальчишки неуверенно мечется из стороны в сторону, и у Меркуриала возникает подозрение, что тот знаком с Вейзин.

— Я…

— Малыш, я либо отдам тебе эти кредиты, либо вышвырну тебя через дыру в той стене. Можешь обзавестись лишними деньгами в кармане или переломанными ногами, а то и руками тоже. — Меркуриал ухмыляется, сверкнув зубами. — Падать высоко.

И тем не менее мальчишка все еще колеблется, обдумывая возможные варианты. В разрушенном коридоре завывает резкий, воняющий болотом ветер.

— Я не сделаю ей ничего плохого, — заверяет охотник. По большей части это правда. Он знает по собственному опыту, что всем хочется быть эгоистичными, но при этом они стремятся продемонстрировать обратное. Им хочется некоего оправдания. И он рад помочь мальчику почувствовать, что тот делает доброе дело. — Поверь, лучше уж ее найду я, чем кто-нибудь другой.

Вот он — переломный момент. Парень прикрывает глаза, приняв решение.

— Она в соседнем здании, в старой кузнице «Пальмира». У Вейзин там небольшое… укромное местечко. Убежище.

— Поздравляю, — отвечает Меркуриал, бросая в раскрытую ладонь мальчишки мешочек, с которого тот не сводит жадных глаз. Увы, он не понимает, что кредиты едва стоят металла, из которого сделаны, — курс имперской валюты рухнул со скоростью метеорита. Все знают, что скоро от Империи останется лишь звездная пыль, — и что потом?

Но сейчас не время из-за этого беспокоиться.

Мальчишка убегает.

Свифт выходит на охоту.

Вздрогнув от яростного стука в дверь, Лея ударяется коленом о стол, над которым парит мерцающая проекция звездной карты. Карта на мгновение гаснет и появляется снова, а когда из-за двери доносится голос: «Лея! Лея!» — принцесса пытается быстро встать, почти позабыв о значительном живом весе в ее животе. Младенец внутри ее пинается и ворочается, пока она прилагает все усилия, чтобы выпрямиться.

«Успокойся, мой маленький ангел. Скоро ты будешь свободен».

— Мэм, — говорит ее протокольный дроид T-2LC. — Похоже, за дверью кто-то есть.

— Да, я слышу, Элси. — Поморщившись, она выбирается из дивана. Предполагалось, что этот диван достаточно удобен, но на самом деле она просто утопает в нем, словно в чреве прожорливого сарлакка. — Это всего лишь Хан.

— Ему грозит опасность, мэм? Судя по его голосу, дело обстоит именно так. Мне открыть дверь? Я не хочу впускать сюда опасность, но…

— Лея, чтоб тебя, открой! — раздается с другой стороны голос мужа, за которым следует новая серия громких ударов — насколько понимает принцесса, нанесенных ногами.

— Иду! — кричит она в ответ, а затем говорит дроиду: — Я сама справлюсь.

— Но в вашем положении, мэм…

— Я не умираю, я беременна, — бросает она и открывает дверь. Хан почти вваливается внутрь, держа под мышкой какой-то бугристый мешок.

— Долго же ты, — ухмыляется он, а затем, ловко восстановив равновесие, проскальзывает мимо, на ходу быстро поцеловав супругу в щеку.

— Ты что, не знаешь, — она с опаской бросает взгляд на T-2LC, — что я в положении?

— Элси, я же тебе говорил — с Леей все в полном порядке, — вздыхает Соло, а затем, понизив голос, уже серьезнее продолжает: — Но тебе все-таки стоит немножко снизить темп. — Он показывает на звездную карту. — Например, с этим…

— Спасибо, но я полностью владею собственным телом.

— Скажи это маленькому бандиту. — Хан бросает мешок на кухонную столешницу. «Маленьким бандитом» он привык называть ворочающегося в ее утробе младенца.

— Ты имеешь в виду маленького ангела? — Лея идет за мужем на кухню, и, судя по жужжанию сервомоторов, T-2LC тоже пристраивается следом. Кто-то — на самом деле Хан — приказал няньке держаться рядом с принцессой на случай, если она упадет. Вот только дроид держится настолько близко, что принцесса уже несколько раз едва не споткнулась о его металлические ноги. — Что ты там принес?

Подмигнув, Хан сует руку в мешок и вытаскивает джоган.

— Смотри. — Он сладострастно сжимает плод.

Лея уныло вздыхает:

— У тебя там что… целый мешок джоганов?

— Угу, а что?

— Вряд ли я смогу столько съесть.

— Наверняка сможешь.

— Перефразирую: я не хочу есть столько джоганов.

— Тебе полезно.

— Не настолько.

— Врачи…

— Доктор Калония сказала, чтобы я включила джоганы в свой рацион, а не заменила ими всю еду.

Соло наклоняется к жене, мягко поглаживая ее по щеке своей огрубевшей ладонью.

— Ладно, ладно. Я просто хотел позаботиться о вас двоих.

— Я знаю, Хан.

— Если я считаю, что могу помочь, я всегда помогаю. Что бы ни потребовалось тебе или нашему сыну. Ты ведь знаешь об этом, да?

— Знаю, — смеется она.

Хану приходится тяжко — хоть он и не говорит этого вслух, но Лея все видит по его лицу. Ее мужу нужно чем-то заняться. Он скучает. Чубакка вернулся на родную планету и ищет там свою семью. Люк обшаривает Галактику в поисках древних джедайских учений. Но Хану Соло нечего переправлять контрабандой, негде играть в азартные игры, и нет никакого дурацкого Восстания, в котором он мог бы участвовать.

Он чем-то напоминает «Сокол», загнанный куда-то в ангар и терпеливо ждущий, когда произойдет хоть что-нибудь.

И потому он покупает фрукты.

В огромных количествах.

И естественно, он тревожится за жену. Он разворачивает ее к столу и звездной карте:

— Ты что, до сих пор не выбросила это из головы?

— Что?

— Лея, на Кашиике нам попросту повезло. Счастливая случайность.

— Мне всегда везет, когда рядом такой негодяй, как ты.

— Шутки шутками, но это на самом деле чушь, — качает головой Соло.

— И вовсе не чушь, — с внезапным раздражением отвечает она. — Мы правильно поступили на Кашиике, и ты это знаешь. Если бы нам удалось официально закрепить этот процесс, выбрав своей целью другие планеты, которые Сенат не готов освободить из-за собственной трусости, возможно, нам удалось бы — с неофициального одобрения дружественного нам Канцлера — придумать, как добиться справедливости и для них. Таким образом, мы не только спасли бы целые системы, но и могли бы привлечь их на нашу сторону, пополнив хор голосов Новой Республики.

— Ну, не знаю, — вздыхает Хан. — Может, кто-нибудь другой возьмется за это? Хотя бы пока…

— Смотри. — Лея направляется к звездной карте. — Татуин. Керев-Дои. Демесел. Хоруз. Все эти планеты до сих пор во власти остатков Империи или преступных синдикатов и банд. Восстания приносят свои плоды — мы видели это своими глазами. И мы можем помочь им случиться.

— Ты же знаешь, что Мон на подобное не пойдет.

— Уже пошла. В определенном смысле.

Атака на Мандрилу основательно пошатнула Новую Республику. Поползли шепотки: «Если Новая Республика не способна защитить себя, как она защитит нас?» В сторону Мон Мотмы уже летят обвинения: «Она слабо разбирается в военном деле, а теперь еще и ранена — как она может быть лидером?» Лея и Хан вернулись со столь необходимой — пускай даже нелегальной и неожиданной — победой для Новой Республики в тот самый момент, когда она была крайне необходима. Да, Чандрила подверглась нападению. Но они спасли Кашиик. Они изгнали Империю и освободили вуки. Этот успех предотвратил отток из Сената его лояльных членов.

— Если бы мы могли помочь повстанцам на каждой из тех планет… — начинает принцесса, но перед ней тут же появляется сверкающая медью голова протокольного дроида.

— Мэм, вам поступил звонок.

— Приму его здесь. — Вновь опустившись на диван, она смахивает с проектора звездную карту, которую сменяет новое изображение: лицо Норры Уэксли. Когда-то та была пилотом повстанцев, а теперь возглавляет команду «охотников на имперцев», которая выслеживает многочисленных военных преступников Империи, разбежавшихся в поисках укрытия по всем уголкам Галактики. Кроме того, она помогла Лее найти ее пропавшего мужа, вместе с которым, в свою очередь, они освободили Чубакку и вырвали его планету из лап Империи. А что же теперь? Норра преследует самую неуловимую добычу — гранд-адмирала Рей Слоун.

Слоун — будто застрявшее между зубами семечко, которое Лея никак не может выковырять и которое не дает покоя. Сперва самопровозглашенная гранд-адмирал пришла и заявила, что она и есть Оператор, высокопоставленный секретный осведомитель, помогавший Новой Республике выигрывать жизненно важные сражения против рушащейся Империи. Затем Слоун предложила провести мирные переговоры, попросив разрешения прибыть с этой целью на Чандрилу. И пока она была там, пленники, освобожденные с тюремного корабля, где держали Чубакку, обратили оружие против Новой Республики, убив ряд высокопоставленных лиц и ранив многих других. Список жертв слишком длинный: сенаторы, дипломаты, советники, генералы, адмиралы…

«Была ли и я среди их мишеней?» — этот вопрос до сих пор мучает Лею. Если бы случайный поворот судьбы, когда Хан в одиночку отправился спасать целую планету, не заставил ее принять то решение, которое она приняла, не стояла бы и она на сцене в День освобождения?

Этого она никогда не узнает. Список целей хранится в крошечных управляющих чипах, вживленных в мозговой ствол каждого из вернувшихся пленников — слишком незаметных при общем сканировании и слишком подлых, чтобы кто-то всерьез мог предположить их использование, пока не стало слишком поздно. К тому времени, когда чипы обнаружили, — спустя недели после того, как с камней смыли кровь, пролившуюся на День освобождения, — они перестали функционировать, что, по всей видимости, и планировалось изначально. Даже личный хакер Леи, Кондер Кайл, не сумел ничего найти. А если чего-то не может найти Кондер, значит искать просто нечего.

Смысл в том, что Слоун сбежала с Чандрилы. И практически сразу Империя ушла в тень. Не считая нескольких мелких осколков, враг полностью затаился. И это весьма тревожит принцессу.

— Здравствуйте, Норра, — говорит Лея. Она в долгу перед этой женщиной. Одним из убийц был муж Норры, и Лея пытается представить, каково это для ее сердца и разума — более того, для сердца и разума жены и матери.

Неудивительно, что материнство в последнее время часто занимает мысли Леи. То, через что пришлось пройти Hoppe ради Восстания и ради собственной семьи, несомненно вызывает восхищение, но это принесло ей немало мук. Смогла бы Лея поступить так же? Смогла бы она пройти этот путь? А затем — внушающий тревогу вопрос, на который она боится узнать ответ: кому она предана по-настоящему? Семье или Галактике?

— Надеюсь, у вас хорошие новости?

— Мы нашли Свифта.

— Охотника за головами? Хорошо. Он что-нибудь сообщил?

— Да. Он сказал, что Слоун отправилась на планету в Западных рубежах, которая называется Джакку. Знаете что-нибудь о ней?

Принцесса ничего не знает. Она бросает взгляд на Хана, который, откашлявшись, машет рукой в сторону голограммы.

— Привет, Норра. Гм… Джакку? Знаю такую. Был там разок давным-давно. Ну, знаешь, как обычно — возил всякий нехороший товар разным мутным личностям. Там ничего нет. Рудокопы, мусорщики, торговцы хламом… На юге у них какая-то дурацкая религия, а на севере они устраивают гонки колесниц. В остальном — сплошная пустыня. Да по сравнению с ней даже Татуин выглядит цветущим.

— И что там делать Слоун? — недоумевает Лея.

— Понятия не имею, — отвечает ее муж. — Может, хочет убраться подальше. Сбежать, спрятаться. На Джакку никто не стал бы ее искать.

— Свифт считал, что это как-то связано с другим имперцем, — говорит Норра. — С кем-то по имени Галлиус Ракс.

Это имя незнакомо Лее, о чем она и сообщает. Что-то во всем этом кажется ей не так, под кожей начинает копошиться червячок смутной тревоги.

— Возвращайтесь, Норра. Возможно, пора представить эту информацию Канцлеру…

— При всем уважении, — отвечает собеседница, — мне бы сперва хотелось провести на планете разведку. Время ускользает, словно веревка из рук, и мне больше не хотелось бы его терять. После того, что случилось на Чандриле, мы должны сообщить Канцлеру не просто слова какого-то охотника за головами, а нечто большее. Позвольте нам слетать туда и попытаться найти… хоть что-нибудь.

Лея смотрит на Хана, который криво усмехается в ответ.

— Эй, не смотри на меня так. Сама знаешь, как поступил бы я.

— Да, сломя голову кинулся бы прямо навстречу опасности.

— Угадала, — пожимает плечами муж.

Тем больше причин отговорить Hoppy от подобной затеи. Любой план, заслуживший одобрение Хана Соло, сулит неприятности. И все же Норра — не Хан. Она умнее его, разве не так?

— Летите, — наконец говорит Лея. — Посмотрим, что вам удастся разузнать, а потом уже доложим Мон.

— Как Канцлер? Как ее раны?

— В основном зажили. — (Хотя раны, нанесенные ее душе и карьере, намного глубже.) — Она прекрасно себя чувствует. Я передам ей, что вы справлялись о ее здоровье.

— Спасибо, Лея. Ценю вашу помощь.

— Это вы помогаете мне, Норра. Вы поможете мне и всей Галактике, если сумеете отыскать след Слоун. Просто будьте осторожны. Если наткнетесь на Империю — не ввязывайтесь в бой. Слышите?

— Прекрасно вас слышу, — отвечает Норра. — До скорой встречи.

Ее изображение исчезает.

«Мотылек» парит над Тарисом.

Длинноногий Синджир Рат-Велус сидит на нижней койке, вертя в пальцах вибронож и перебрасывая из руки в руку танцующее лезвие. На корабле вокруг него кипит жизнь. Норра разговаривает с Леей, докладывая ей об их успехах: «Мы нашли Свифта». Джес мечется между отсеками в поисках своего пояса с боеприпасами: «Клянусь, если этот дроид куда-то его засунул, я из него самого патронов наштампую!» Теммин бродит по коридорам, причитая, что мать не отпускает его с корабля, боясь, как бы с ним чего не случилось: «Я, вообще-то, уже взрослый и могу о себе позаботиться». Костик крутится рядом, напевая какую-то песенку на хаттском:

Синджир продолжает сидеть молча, вертя рукоятку ножа. Иногда он опускает взгляд на ладони и видит на них кровь — настоящую, свежую кровь, которой измазаны кончики пальцев. «Я порезался, — думает он. — Лезвие выдвинуто, и я поранился». Но потом кровь вновь исчезает — это просто иллюзия, видение, лишь кажущееся реальностью.

Наконец мимо кубрика проходит Джес, перекинув через плечо пояс с боеприпасами. Повернувшись, она набрасывается на Рат-Велуса:

— Он был на камбузе. Как он там оказался?

Синджир не знает, что ответить, и лишь беззвучно пожимает плечами. Лезвие продолжает плясать меж его пальцев.

— Что с тобой? — прищурившись, спрашивает напарница. — Какие-то проблемы?

— Никаких. Я человек, не обремененный конфликтом.

— Ну да, как же! А я — личинка хатта.

— Ты, конечно, скользкая, но все же не настолько.

Она несильно пинает его в колено.

— Ой!

— Давай признавайся, что с тобой?

— Для начала — мне нечего выпить.

Джес садится рядом:

— Я думала, ты бросил.

— Едва ли. Я бросил пить ковакианский ром, потому что, хоть он на вкус и подобен чистейшей сладкой жидкой звездной пыли, от него такое похмелье, будто ты крутил шашни с разъяренным ранкором. От такого похмелья начинаешь молить о смерти, забившись во тьму под одеялом или вообще под кроватью. Так что больше никакого ковакианского рома. Все остальное — почему бы и нет? — усмехается он.

— Опять ты за свое.

— За что именно?

— Дурацкие шутки, сарказм, насмешки… и все ради того, чтобы уйти от прямого ответа на вопрос.

— А, ты про это… Очень полезный навык.

— Я не буду ничего вытягивать из тебя клещами. Не хочешь говорить, что с тобой, — не настаиваю…

— «Такаск уолласк ти дан», — говорит Синджир. — Помнишь, как ты сказала мне эту фразу? На Кашиике, когда мы выполнили свою работу?

— Я не просто тебе это сказала. Я так тебя назвала. «Лицо без звезды».

Наконец перестав перебрасывать нож из руки в руку, он горбится, потирая глаза:

— Мне кажется, ты ошибалась.

— Я нечасто ошибаюсь, так что — ладно, выкладывай.

Он поворачивается к собеседнице:

— Вот это все — моя звезда. Не этот корабль, но эта жизнь. Жизнь, в которой я угрожаю другим и заставляю их делать то, что мне нужно. Я обещаю переломать им руки, убить их матерей, уничтожить все, что им дорого. Я умею находить чужие слабости. Я знаю, как их использовать. И… — Он медлит, прежде чем закончить: — Пожалуй, мне это нравится.

— Если бы нравилось, ты бы мне этого не говорил.

— Возможно.

— К тому же ты ведь вполне мог переломать пальцы Свифту, и я не стала бы тебе мешать. Но ты этого не сделал, обойдясь словами, а не насилием.

— Словами тоже можно ранить.

Джес пожимает плечами.

— Синджир, ты слишком много думаешь. Твой мозг доставляет тебе кучу проблем.

— Теперь ты знаешь, почему я пью.

— Ты готов к тому, что нас ждет на Джакку? — спрашивает Эмари, сменив не слишком приятную для нее тему. Синджир знает, что Джес, в отличие от него, не волнует, что думают о ней другие. Она не просто лицо, у которого есть звезда, — он подозревает, что она и есть звезда. Неумолимая, не нуждающаяся ни в чьей помощи, не склонная вести споры на тему добра и зла. Не она вращается по орбите вокруг тебя — это ты вращаешься вокруг нее.

Он подыгрывает охотнице, переводя разговор в желаемое для нее русло:

— Если я ничего не упустил, подслушивая их беседу, похоже, на Джакку нет ничего особенного.

— Меня беспокоит не Джакку. Меня беспокоит Норра.

— С ней все будет в порядке.

— Она на грани.

— Кто из нас не на грани?

— Она становится такой же, как я, — решительно заявляет Джес.

— Никто не может стать такой же, как ты, дорогуша. К тому же я обратил внимание, что именно ты советовала вести себя там осторожнее.

— Кто-то же должен был стать голосом разума, и я взяла эту роль на себя. Норра не дает себе спуску — ни физически, ни эмоционально. Ее муж снова неизвестно где, наша добыча — гранд-адмирал, с которой ей не удалось разделаться над Акивой, ее сын здесь, и теоретически ему грозит опасность… Ею движут чувство вины и злость. Она думает, будто это все из-за нее. — Эмари закусывает нижнюю губу с такой силой, что Синджир удивлен отсутствию крови. — Я просто за нее волнуюсь.

Вздохнув, он пожимает плечами:

— Ну вот видишь — ты хорошая, потому что беспокоишься о других. А я хороший, потому что не причинил вреда Гебу Телдару. А Норра — хорошая мать, Теммин — хороший сын, Костик — очень хороший дроид-убийца, и все мы хорошие ребята, которые делают хорошие дела. Так что, может быть, заткнемся и займемся этими самыми делами?

— Несмотря на твой сарказм, говоришь ты здраво, чтоб тебя! — Она похлопывает друга по колену. — Возможно, ты прав.

— Как и ты, я редко ошибаюсь, Джес Эмари.

— Будем надеяться, что на Джакку нас не ждет никаких сюрпризов. — Она встает.

— Я бы на это не рассчитывал. Боюсь, Галактика обожает устраивать нам сюрпризы.

Как только «Мотылек» выходит из гиперпространства, срабатывает тревога — кабина заполняется пульсирующим красным светом, воют сирены, начинают вспыхивать экраны. Но Hoppe не нужны экраны, чтобы понять, во что они вляпались.

После Чандрилы Империя пропала со звездной карты — как будто вчера она еще существовала, а сегодня ее уже не стало.

Но Империя вовсе не исчезла.

Империя пришла сюда.

«Нет. Что это? Не может быть…»

Окинув взглядом космическое пространство над пустынной планетой Джакку, Норра видит висящий там десяток, а может, и больше звездных разрушителей. А еще дальше — массивный, похожий на наконечник копья силуэт дредноута типа «Палач». Очередной сигнал тревоги предупреждает о том, что имперские орудийные системы берут их на прицел. И что еще хуже, датчики «Мотылька» регистрируют новые корабли.

Приближается целый рой СИД-истребителей.

Теммин что-то кричит матери, до нее доносится голос Синджира, пытающегося выяснить, что происходит. Но Норра не колеблется ни секунды. Она словно танцует на натянутой проволоке и не может позволить себе угодить в ловушку нерешительности.

Не время для вопросов. Не время для растерянности.

Она тотчас же сосредоточивается на приборной панели, вводя координаты, которые доставят «Мотылек» и его команду на Чандрилу. Лихорадочно стуча по кнопкам, Норра приказывает сыну:

— Не сбавляй ход и разворачивай корабль в открытый космос. Через две минуты прыгнем в гиперпространство.

Мама отстегивает ремни и выбирается из кресла.

— Куда ты? — кричит он ей вслед.

Но у нее нет времени объяснять.

И ответ ему в любом случае не понравился бы.

В голове отдается звон и слабое попискивание. Из черноты отдельными пятнами всплывают воспоминания: удар пяткой по кнопке, тряска и грохот, когда капсула вырвалась из своего гнезда в борту грузовика, ощущение невесомости…

Потом — свет. Атмосфера. Жар. Капсула содрогается, словно игрушка в руке рассерженного ребенка. Кажется, все вокруг разваливается на части. Чернота сменяется голубизной, ночь — днем. Место исчезнувшей невесомости занимает ощущение неудержимого падения — вниз, вниз, вниз. Кто-то кричит. В горло упирается чей-то локоть, в подмышку — колено.

Внезапный резкий толчок от репульсорных двигателей.

Хлопок пары парашютов.

Слишком поздно. Слишком быстро.

Бум!

Темнота. Тишина. Воспоминания о случившемся угрожают погрести под собой.

Судорожно вздохнув, Норра нашаривает ручку люка и поворачивает тугой рычаг вниз. Люк отваливается и с глухим звуком падает на песок.

От поверхности Джакку отражается ослепительный свет. Все вокруг заливает яркая пылающая волна. Пальцы нащупывают твердый камень и осыпающийся песок. Живот внезапно сводит, и в следующее мгновение Норра выблевывает то немногое, что успела сегодня съесть.

Перед закрытыми глазами проплывают новые образы прошлого: переплетение труб внутри возродившейся «Звезды Смерти», сражение над Акивой, погоня за Слоун на похищенном СИД-истребителе, шок при виде мужа, наводящего бластер на Канцлера Мон Мотму…

Она снова открывает глаза, уставившись на содержимое собственного желудка.

Планета перед ней — полная противоположность Акиве: мертвая и сухая, а не влажная и кишащая жизнью. Единственное, что их роднит, — это жара, но здешняя заставляет ощущать себя будто внутри глиняной печи. Жара иссушает Hoppy, превращая ее в покрывшийся коркой волдырь. Закашлявшись, женщина вскрикивает.

«Я совсем одна», — думает она.

Стоп. Нет.

Не одна.

«Джес!»

Перекатившись на спину, она видит косо застрявшую в песке капсулу. Люк открыт, и в нем, растопырив руки и ноги, стоит Джес Эмари. Между шипов на ее голове стекает струйка крови, губа рассечена, зубы в приоткрытом рту запятнаны красным.

Норра бормочет какие-то слова приветствия и радости за Джес, но у охотницы за головами есть только один ответ. Подняв напарницу с песка, она бьет ее о капсулу с такой силой, что у Норры из глаз сыплются искры, а капсула покачивается, подняв облако пыли и щебня.

— Зачем? — спрашивает Эмари. Голос ее хрипит, будто его обработали грубым наждаком.

— Нас атаковали… Империя… у меня не было времени…

— Не было времени! — повторяет Джес раз за разом, так что слова постепенно превращаются в безумное кудахтанье. — Не было времени. Нет времени! Ты постоянно это талдычишь, Норра Уэксли, точно птица-пересмешник: «Нет времени, нет времени, рааааук, нет времени!» У меня тоже не было времени. Не было времени, чтобы взять свой пулевик, или квадронокль, или проклятый питательный батончик! Времени хватило только на то, чтобы ввалиться вместе с тобой в спасательную капсулу и рухнуть на планету — вот эту самую мертвую планету, о которой мы не знаем абсолютно ничего!

Она с размаху ударяет кулаком о капсулу, и металл звенит точно колокол. А потом Джес бессильно прислоняется к капсуле лбом, опустив подбородок на плечо Норры.

Охотница полностью выдохлась. Норра отталкивает ее:

— Я ни о чем не жалею, — говорит Норра.

— Кто бы сомневался!

— Мне жаль лишь, что я втянула в это тебя.

Джес вздыхает:

— Прибереги свои полные равнодушия слова, пока я не умру посреди горячих песков.

— День освобождения… — срывающимся голосом бормочет Норра. — Мой муж… Я сражалась со Слоун, и… я должна это сделать.

— Прекрасно, — отвечает напарница. — Давай этим и займемся. С чего начнем?

— Ты ранена. — Норра дотрагивается до подруги, и от легкого прикосновения ее пальцы окрашиваются кровью. — При падении…

— Со мной все в порядке.

— В капсуле есть аптечка. Я могу…

Джес отстраняется, и в голосе ее слышится нажим, с которым ребенок повторяет родителю:

— Со мной правда все в порядке.

Именно так бы сказал Теммин.

Мысли Норры возвращаются к сыну.

«Надеюсь, ему удалось выбраться… — И тут же следом новая мысль: — Я ведь улетела и снова его бросила…»

Задрав голову, Норра видит в голубом небе едва различимые очертания висящих на орбите звездных разрушителей. Они кажутся полупрозрачными, будто их на самом деле там нет. Словно это галлюцинация или жаждущий мести призрачный флот, явившийся свершить отмщение.

— Похоже, мы нашли Империю, — говорит Джес, слизывая кровь с губы и хмурясь.

— Но почему? Почему именно здесь?

— Понятия не имею. Возможно, они скрываются. Мы довольно далеко от чего-то, что хоть как-то напоминает цивилизацию. Вдали от торговых путей, от известных планет, на самом краю Неизведанных регионов. Возможно, они зализывают тут раны, надеясь, что Новая Республика их не заметит.

— Теперь заметит.

«Если только Теммину удалось улететь…»

— Каков план, командир? — Джес вскидывает руки. — Еще раз спрашиваю — с чего начнем?

— Что?

— Ты намеревалась действовать в одиночку, но теперь у тебя есть я. Ты глава этой маленькой экспедиции. У тебя есть план?

Норра вздыхает. Прежние гнев и паника почти улетучились, и больше всего ей сейчас хочется забраться в капсулу и заснуть. На многие дни. На многие недели. Навсегда.

— У меня нет плана, — признается она.

— Дай догадаюсь — не было времени составить?

— Ага, — мрачно усмехается Норра. — Что ж… полагаю, скоро Империя начнет нас искать. Вероятно, патрулями СИДов. — Женщина потирает глаза. — Соберем наше барахло и пойдем пешком.

— В какую сторону?

— Просто покрутись на месте и ткни пальцем — туда и направимся.

— Как скажешь, босс.

Здесь, на склонах горы Араякьяк, что означает «Возделываемый Коготь», джунгли когда-то играли роль сада посреди дождевого леса, обеспечивая вуки разнообразными фруктами, из которых больше всего ценился ши-шок благодаря своему широкому применению: мясистый плод был вкусен и питателен, твердая скорлупа выдерживала почти любой удар, а из лиан дерева делали самые прочные веревки для связывания и карабканья по стволам.

Но бегущий сквозь джунгли детеныш всего этого не знает. Он не знает историю планеты, поскольку едва знает свою собственную. Ему неизвестно, что этот когда-то буйный дождевой лес давал жизнь его народу. Сейчас ему известно лишь, что лес сожжен и вырублен. Многие деревья сломались и обрушились друг на друга, словно хворост для костра. Другие больны от самых корней — их захватила ядовитая черная плесень, превращающая древесину в гниль, а плоды — в жесткие сморщенные стручки.

Лампавару знает очень мало. Он знает свое имя. Он знает, что у него отняли мать. Он знает, что его отец давно пропал. Он знает, что большую часть своей жизни был рабом ррраугра — безволосых имперских пришельцев. Но еще он знает, что недавно что-то изменилось.

Плохая песня закончилась. У каждого вуки в голове звучала песня — песня огня и ужаса, песня, подобная шуму крыльев роя кровососущих мух дррив-ча. Песня заставляла их работать. Песня становилась громче, когда они пытались сопротивляться молочнокожим. А самая громкая песня могла их убить — Вару помнит, как одна из его подруг-рабынь пыталась взобраться по стене бетонного бункера и песня в голове причинила ей такие страдания, что ее шея выгнулась назад и сломалась.

Но теперь песня смолкла.

Ррраугра заперли их, достали старые цепи и ошейники. Теперь они снова заставляют вуки трудиться с помощью хлыстов-шокеров и бластеров, яростных воплей и злобных угроз. С тех пор как затихла песня, стало только хуже. Но в чем-то стало и лучше.

Многие пришельцы из этого селения бежали. Другие сошли с ума и заперли сами себя. Иногда слышны крики и плач сидящих за дверями молочнокожих, грохот разбиваемых ими вещей. Они перестали мыться, постоянно прячутся, иногда даже нападают друг на друга. И все это время они заявляют, будто ждут чего-то или кого-то. Они думают, что их спасут, что кто-то поддержит их, снабдит новой едой, поможет вернуть песню в головы вуки, чтобы снова ими управлять.

Вару боялся, что это может оказаться правдой: кто-то придет — и снова станет звучать песня. Так что Вару наблюдал и ждал.

И вскоре ему представился шанс.

Один из ррраугра в грязной серой офицерской форме начал закрывать столбовые ворота. Это был комендант Дессард, злобный коротышка с копной жирных темных волос. Вару дождался, пока Дессард почти закроет ворота…

И прыгнул в оставшийся зазор. Хотя Вару был слаб и истощен, он собрал все силы, чтобы проскочить в щель.

И ему это удалось. Оказавшись снаружи, он лягнул обеими ногами, швырнув Дессарда в проем. Навалившись плечом, Вару закрыл ворота, а потом провыл другим юным рабам — ведь это был детский лагерь, где детеныши-вуки ценились за их маленькие руки и способность высоко лазать, — что скоро вернется, чтобы всех освободить.

Затем Вару сбежал в джунгли, вниз по склонам Араякьяка, Возделываемого Когтя, среди поломанных деревьев, дальше вверх — по их изуродованным болезнью ветвям, через старые сгнившие мосты и разрушенные дома, свисающие с пораженной коры. Какое-то время он был один, но теперь изменилось и это.

На Вару охотятся.

Ветер доносит вонь Дессарда — запах его пота, отходов и собственной ненависти. Теперь Вару знает, зачем тот его преследует, — потеря одного вуки не причинит никакого ущерба, разве что самолюбию коменданта. Дессард злится, что упустил пленника, что его перехитрили и ранили. Злость его сама по себе источает отвратительный смрад, и Вару его чувствует. Хуже всего, что Дессард не один.

Но Вару — вуки. Он достаточно умен, хоть и слаб. Он знает, что высоко им не забраться, поэтому находит одно из больных ши-шоковых деревьев и начинает карабкаться, перебираясь с ветки на ветку, по почерневшей запутанной лиане, среди уродливого сплетения листьев. Но рука его натыкается на раздувшийся грибковый мешок, один из разносчиков спор, помогавших заразить дождевой лес. Наружу вырывается облако черных точек, и Вару невольно его вдыхает…

Все вокруг белеет. Он кашляет, всхлипывает и скулит. К горлу подступает тошнота, голова кружится, руки слабеют, и мир уносится мимо него ввысь…

Вару падает, ударяясь о ветви. Мимо вихрем проносятся свернувшиеся гнилые листья. Очередной сук отбрасывает его в сторону, и прежде чем он успевает что-либо сообразить…

Бум! У него перехватывает дыхание. Скорчившись на боку, он пытается откашляться, но из горла вырываются лишь хриплые всхлипы. Наконец к нему возвращается способность дышать, а вместе с ней — и обоняние.

Вонь Дессарда накрывает его, подобно волне грязи.

Комендант, ухмыляясь, стоит перед ним. В руке у него покореженный, покрытый ржавчиной бластер.

— Ты… — шипит он. — Ты думал, что сумеешь сбежать? Никому это не удается. Никто отсюда не сбегает. Ни ты, ни мои войска. Любой, кто пытается сбежать, умирает. И весьма мучительной смертью.

Другие подошедшие имперцы выстраиваются полукругом позади коменданта. Вару пробует подняться, но сил уже не осталось — и виной тому споры, падение, истощение, слабость…

Но его чувства все так же остры.

Да, Вару ощущает запах Дессарда, запах его пота, запах готовности — нет, даже скорее страстного желания — убивать.

И вдруг — другой запах.

Запах вуки.

Этот странно знакомый аромат внезапно пробуждает забытые воспоминания…

Дессард издает тихий хрип, и какая-то сила отшвыривает его в кусты. Слышится треск веток, а затем воздух расчерчивают бластерные разряды. Другие молочнокожие чересчур медлительны, и с ними быстро расправляются. Одного подбрасывают в воздух с такой силой, что он врезается вверх ногами в ствол ши-шока. Вернувшийся Дессард на четвереньках ползет к Вару. Лицо его напоминает глупо улыбающуюся маску.

Над ним нависает чья-то тень.

И вместе с ней приходит знакомый запах отца.

Высокий лохматый вуки с патронташем через плечо становится над комендантом, наступив похожей на древесный ствол ногой на спину Дессарда и втаптывая его в грязь. Из кустов появляются новые гости: серый вуки с одной рукой, другой — с повязкой на глазу, и несколько молочнокожих в потрепанном лесном камуфляже с символом в виде огненной птицы на рукавах. Они заводят руки Дессарда за спину и надевают на него наручники.

Заметив Вару, вуки с патронташем склоняет голову набок и издает негромкое мурлыканье, а затем у него словно подкашиваются ноги. Вару знает его — это отец, Чубакка. Они заключают друг друга в объятия, и голова детеныша зарывается в шерсть на родительской груди.

Подняв голову к небу, Чубакка завывает хорошую песню, настоящую песню, песню о семье и вновь обретенной потерянной любви.

Пока сенаторы спорят в ее кабинете, Канцлер Мон Мотма изо всех сил пытается сжать левую руку в кулак. Рука лежит на ее колене под столом, и женщина сосредоточенно пробует согнуть пальцы к середине ладони. Пока что ей это не удается — кулак больше напоминает мягкую клешню. Ей кажется, будто она пытается сдвинуть горы, отчаянно надеясь, что по ее лицу этого не заметно.

— Вы слушаете?

Мон даже не знает, кто задал вопрос. «Ой!..» — думает она.

Подняв взгляд, она видит сенатора Ашмина Эка с Антанского Шпиля. Губы его плотно сжаты, серебристые волосы возвышаются пафосной копной. Эку не нравится, когда на него не обращают внимания, о чем он и сообщает:

— Канцлер, у меня такое чувство, что сегодня вы не до конца с нами. Можете считать себя кем-то особенным, но я выкроил драгоценное время из своего графика и отложил немало встреч ради этого заседания комитета…

В знак согласия с ним кивают и другие сенаторы — Бушар, Лоррин и Ритало. Рядом с ними стоит Джебел с Ютера, министр финансов Новой Республики. Он не кивает, лишь поглаживает бороду и хмыкает, продолжая демонстрировать нейтральную, хоть и бесполезную позицию. Новеру Джебелу всегда комфортнее всего, когда он пребывает точно посредине, ни на миллиметр не склоняясь к той или иной стороне. Остальных, похоже, вспышка Эка привела в замешательство — особенно недоверчиво смотрят на него сенатор Око-По и советник Сондив Селла.

— Приношу свои извинения, — смиренно говорит Мон. — Сегодня я слегка рассеяна.

«Почему, собственно? — спрашивает она себя. — Из-за того, что это последняя неделя, когда Сенат собирается на Чандриле? А может, из-за активизации Нового Сепаратистского союза, или Конфедерации Корпоративных Систем, или пиратов из так называемых Суверенных Широт? Возможно, тот кошмарный сенатор Вартол до сих пор сидит у меня в печенках. Или, может быть, все дело в том, что моя левая рука едва работает из-за той имперской атаки в День освобождения?»

— Боюсь, лучше закончить собрание раньше времени и перенести его на следующий месяц, когда Сенат и мой кабинет переедут на Накадию. Согласны?

— Нет, — возмущенно отвечает Эк. — Комитет по имперскому перераспределению жизненно важен для распределения ресурсов павшей Империи…

— Она пока что не пала, — возражает широкоплечий Сондив Селла, гневно расправив грудь. — Не стоит легкомысленно полагать, что мы стали свидетелями конца Галактической Империи. За ней тянется длинная мрачная тень.

— Они повержены, — высокомерно фыркает Эк.

— Корусант до сих пор оккупирован.

— Корусант не имеет никакого значения! Тамошняя Империя — всего лишь бледная тень. У них нет флота. У них нет производителей оружия или строителей космических кораблей. Их банковская система рухнула, и их кредиты стали кредитами Новой Республики, которые принадлежат нам, и только нам решать, на что они пойдут. Сенат избрал меня главой этого комитета, так что пришло время делать нашу работу, а не потакать прихотям рассеянного Канцлера. Моя родина, Шпиль, крайне нуждается в средствах…

Приходит очередь для насмешки со стороны иторианского сенатора. Око-По обращает взгляд своих больших ясных глаз к Эку и качает изогнутой головой.

— Шпиль — настоящая фабрика богатства, — говорит она через устройство-переводчик у нее на шее. — Вы купаетесь в кредитах, Эк.

— Это всего лишь иллюзия богатства! — взрывается Ашмин. — Мы пытаемся демонстрировать всем нашу финансовую силу, но, уверяю вас, мы крайне ослаблены разрушениями, которые причинила Галактике война. И хочу вам напомнить, что я точно такой же сенатор, как и вы, сенатор Око-По.

Новер Джебел примирительно поднимает руки:

— Прошу вас, мы все должны стремиться к цивили…

— Хватит.

Слово это произносит советник Канцлера, тогрута Окси Крей Корбин.

Все тут же подчиняются. Окси встает, выпятив грудь и высоко подняв подбородок, так что даже при ее маленьком росте кажется, будто она смотрит на них сверху вниз.

— Канцлер выразилась достаточно ясно, — говорит советник. — Заседание окончено. До встречи на Накадии.

Она делает пренебрежительный жест рукой, словно смахивая пыль с полки, на которую давно никто не заглядывал.

Уходя, Эк громко обращается к сенатору-абеднедо Бушару. Он явно хочет, чтобы его услышали, даже оглядывается через плечо.

— Интересно, вел бы себя столь грубо Толвар Вартол…

Слова его повисают в воздухе, подобно дурному запаху. Посетители друг за другом покидают кабинет.

Остается только один.

Сондив Селла.

Член совета представляет Хосниан-Прайм. У них есть сенатор, Юприн Арло, но задача Селлы — урегулировать споры между различными комитетами и подкомитетами. Он новичок, но помощь его неоценима. И сейчас он стоит перед двумя женщинами с едва уловимой странной улыбкой на лице.

— Я сказала — заседание окончено, — резко бросает Окси.

— В самом деле? — с легкой усмешкой отвечает он. — Я… я просто хотел спросить Канцлера, как у нее дела. Я знаю, что она продолжительное время находилась в медцентре в критическом состоянии, и подумал…

— Со мной все в порядке, — натянуто улыбается Мон. — Моя рука еще не до конца восстановилась, но благодаря лечебным упражнениям ей с каждым днем все лучше. Мне предложили протез, но я сказала, что постараюсь чуть подольше сохранить собственную конечность. — Она предпочитает не упоминать, что попросту боится протеза. Мон знает, что это глупо, но отчего-то ей кажется, что с металлической рукой она утратит часть себя, перестанет быть живым человеком. Перед ее мысленным взором возникает ужасающая маска самого жестокого бойца Империи, Дарта Вейдера, и она невольно вздрагивает. — Но я прекрасно себя чувствую. Спасибо, что поинтересовались моим здоровьем, — похоже, вы единственный, кто это сделал.

— Я знаю, что ситуация сейчас тяжелая. — Селла слегка колеблется, будто опасаясь переступить некую незримую черту. — Я ведь был пилотом грузовика. Работал на повстанцев. Я смотрел на вас с открытым ртом как на признанного лидера тогда и не виню вас за то, что случилось в День освобождения, сейчас.

— Жаль, что другие не разделяют ваших чувств.

— Разделяют. И будут разделять, — сухо кивает он. — У меня нет голоса, который я мог бы за вас отдать, но он есть у Арло, и мы с ним согласны. Готов помочь вам всем, чем только смогу. Попытаюсь помирить комитеты между собой и сказать несколько добрых слов в ваш адрес. Ради выборов.

— Вот как? — язвительно замечает она. — У нас что, скоро выборы?

Он нервно смеется, как бы сомневаясь, шутит ли Канцлер. Вдруг после случившегося несколько месяцев назад пострадали не только ее рука и плечо, но, возможно, и ее несчастный разум…

— Я…

— Я пошутила. Увы, у меня это плохо получается.

— Ну да, конечно. — Он неловко улыбается.

— Спасибо вам.

— Это вам спасибо, Канцлер.

С этими словами Селла уходит.

Разочарованно вздохнув, Окси наливает две кружки дейчинского чая, от которого исходит цветочный аромат. Мон на мгновение закрывает глаза, чувствуя, как пар окутывает ее подбородок и щеки, и наслаждаясь кратковременным спокойствием.

— Могу добавить бренди, — говорит Окси.

— Соблазнительно. До боли соблазнительно. Но нет, — со вздохом отвечает Мон. — Еще не хватало, чтобы сюда ворвался Эк и учуял от меня этот запах.

— Он всего лишь напыщенный болван. История отправит его на свалку.

Мон прихлебывает чай.

— Он заодно с сенатором Вартолом.

— Насчет Вартола не беспокойтесь. Через несколько месяцев о нем тоже никто не вспомнит.

— Сомневаюсь. Сколько на его стороне?

Окси смотрит на нее с таким недоверием, что кажется, будто оно могло бы переполнить чашку.

— Вы хотите обсудить это прямо сейчас?

— Да.

— Как ваш советник, настоятельно советую вам сидеть и пить чай. И еще советую подыскать второго советника. Хостис… — Она замолкает, и глаза ее наполняются грустью. Канцлер знает, что двое ее помощников не слишком ладили на профессиональном поприще, зачастую яростно отстаивая диаметрально противоположные точки зрения. Но в конце дня они становились друзьями. Они вместе пили, вместе ели, как и их семьи. А потом в тот злополучный день бластер убийцы оборвал жизнь Хостиса. — Хостиса больше нет, и нам нужен кто-то вроде него. Нам нужен его голос.

— Да. — Канцлер медлит. — Так и будет. Но вернемся к цифрам.

— Шестьдесят один против тридцати девяти.

— Полагаю, на моей стороне меньшее число? Если, конечно, мне случайно не забыли сообщить о каких-то радикальных изменениях.

— Именно так. В настоящее время, согласно опросам, в Сенате вас поддерживают тридцать девять процентов голосов. Но опросы крайне ненадежны…

— Сенаторы тоже крайне ненадежны, но они фундамент нашей демократической системы. Я улучшу результат.

Но как? Она проигрывает. День за днем ее поддержка тает, вероятно, по вполне объяснимым причинам. День освобождения принес с собой нападение на Чандрилу. Когда осела пыль и посчитали трупы, она, выйдя из хирургической палаты, обнаружила, что погибли многие ее друзья и коллеги. А вскоре посыпались обвинения — мол, она повела себя чересчур мягко с военной точки зрения и не смогла защитить Чандрилу, когда та нуждалась в обороне. Никого при этом не волнует, что организованная против них атака была столь непостижима и разрушительна, что даже десяток флотов не смог бы ее предотвратить. Хуже того, именно она пригласила на планету гранд-адмирала Слоун для участия в событиях того дня, а для многих это лишь усугубляет ее вину в случившемся.

Даже сейчас сложно представить полную картину заговора. Участвовала ли в нем Слоун, или она была лишь пешкой? Действительно ли Слоун в свое время была Оператором? Предала ли она их, или предали ее саму? Куда делся Ташу? Куда делась сама Слоун? Бесконечные вопросы, и крайне мало ответов.

Но теперь все это вряд ли имеет значение.

Империя забилась в какой-то дальний угол Галактики, и даже при всех имеющихся у нее ресурсах Мон не в состоянии выяснить, в какой именно. Со стороны это выглядит как слабость. Все ее неудачи лишь подкармливают ястреба, каковым является ее оппонент на ближайших выборах.

Ее оппонент — оришен Толвар Вартол. Оришены — странная раса. Двое родителей производят на свет двух детей, каждый по одному, а затем, дав своему потомству жизнь, умирают, обеспечивая тем самым постоянную численность живых оришенов. Каким образом у них вообще возникла хоть какая-то популяция, остается загадкой, ответ на которую не готов или не в состоянии дать ни один оришен. Когда-то они были мирной расой, занимавшейся в основном земледелием. Их планету Ориш покрывала буйная растительность, — хотя Мон никогда там не бывала, она видела виртуальные образы, служившие памятным архивом той планеты, которая показалась ей пасторальным раем. Но так было лишь до прихода Империи, которая, поработив оришенов, принудила их тяжко трудиться за еду. Поверхность планеты усеяли шахты, лишенная питательных веществ почва истощилась.

А потом наступил день, когда оришены нанесли ответный удар. За многие годы у них накопилось достаточное количество пестицидов и удобрений.

Они сделали бомбу. И взорвали ее.

Бомба уничтожила имперцев на Орише, но вместе с тем отравила планету — почву, воду, даже атмосферу.

Сейчас в живых осталось не так много оришенов — в лучшем случае несколько тысяч. И теперь они живут не на своей планете, а в скелетоподобной сети станций и туннелей над ней.

Толвар Вартол — один из выживших. Мон читала его мемуары. Когда-то он был химиком и помогал создать оружие для уничтожения собственной планеты. В своей книге он описывает красоту родного мира, теперь превратившегося в руины. Он пишет о заваленных трупами реках, об огромных братских могилах. И еще он повествует о том дне, когда Империя бежала, покинув Ориш и его народ, поскольку погибло все, что представляло для нее хоть какой-то интерес. Вартол называет тот день «триумфальным» и считает примером того, на что порой приходится идти ради борьбы с Империей.

Тот же самый дух борца за выживание Вартол привнес с собой и в политику. Он вполне авторитетно гарантирует Галактике, что лучше кого бы то ни было знает цену самопожертвованию ради сохранения жизни и свободы.

Он харизматичен. Он полон гнева. И гнев его праведный…

Но прав ли он?

Так или иначе, он мелькает в каждом новостном выпуске Голосети. Каждый раз он атакует Мон — что, на ее взгляд, вполне логично, если он и в самом деле хочет победить.

Однако она тоже хочет одержать верх.

— Я намерена остаться на посту Канцлера, — заявляет Мон. — Но пока я точно не знаю, как нам победить. Так что, советник, советуй. Слушаю тебя. Как нам выиграть выборы? Как мне убедить Сенат проголосовать за меня, а не за него?

Окси садится по другую сторону стола и, задумчиво пожевав губами, начинает размышлять вслух:

— Внешне вы и так все делаете правильно. Вы распределяете ресурсы и инфраструктуру среди планет, пострадавших от Империи и от вакуума власти, который образовался, когда Империя была изгнана. Вы сохранили сильную армию, несмотря на то что угрозы со стороны Империи больше нет, но в то же время вы постарались, чтобы армия Новой Республики не выглядела слишком сильной, дабы не создавать впечатление, что вы пытаетесь навязать свою волю ослабленной Галактике. Кашиик…

— Кашиик, — повторяет Мон, и слово это кажется ей тяжелым камнем, упавшим в чистую спокойную воду. — С Кашииком… все сложно. Сенат воспротивился нашему вмешательству на этой планете, и тогда туда отправилась Лея, втянувшая нас во все это. Учитывая нашу дружбу…

— …выглядит так, будто вы одобрили тайную операцию.

— А поскольку усилия Леи увенчались успехом, я не могу от этого откреститься.

Окси поднимает палец, словно проверяя направление ветра.

— Не торопитесь открещиваться. Да, для некоторых в Сенате это лишь повод для упреков, но и голосов в вашу поддержку прибавилось, что весьма неплохо после Дня освобождения. Кашиик стал нашей победой.

— Ради этой победы мы выступили наперекор Сенату и пошли против его воли.

— Руководящая роль может означать в том числе и неповиновение.

— Палпатин тоже не захотел никому повиноваться.

— Как и Лея. И вы — не Палпатин.

Лея. Еще одна сложность. Да, это вопрос политики — ее подруга открыто пошла против нее, но, естественно, это палка о двух концах. Мон тоже бросила ей вызов. Она не смогла решить вопрос с Кашииком, не смогла убедить Сенат. Но опять-таки — пыталась ли она по-настоящему? Она надеялась обходиться с вновь реформированным Сенатом мягко и осторожно, чтобы не показалось, будто навязывает им свое мнение. Но возможно, руководящая роль требовала чуть больше напористости, столь свойственной Лее.

Лея… Это вопрос не только политики, но и эмоций. Они, по крайней мере отчасти, предали друг друга. И от этого у Мон сжимается сердце.

— Вам нужно сосредоточиться на решении какой-то определенной проблемы, — говорит Окси. — И одна из таких проблем — преступность. Там, откуда уходит Империя, пышным цветом начинает цвести криминал. Преступные синдикаты борются за влияние. Можно сделать ставку на борьбу с преступностью, стать кандидатом, который выступает за закон и порядок, но не тяготеет к автократии. Или в очередной раз поднять вопрос о Кашиике, чтобы вновь привлечь на свою сторону Лею…

И тут, как по сигналу…

В дверь просовывается голова одного из протокольных дроидов Канцлера. Металлическое лицо покрывает белая матовая эмаль.

— Канцлер, — произносит дроид R-K77 с отчетливым чандрильским акцентом, — вас срочно просят о встрече.

«Ну конечно. Каждый хочет немедленного исполнения своих желаний». -Кто?

— Принцесса Лея Органа из Алдераанского сектора.

«Наверное, у нее уши горят».

— Она сказала зачем? — спрашивает Мон.

— Нет, Канцлер, — отвечает дроид. — Сказала лишь, что это крайне важно. И просила назвать вам код К-один-ноль.

Это код Альянса повстанцев: «Выйти из боя и перегруппироваться». Последний раз они пользовались этим кодом, когда получили сигнал с Хота, после того как Империя атаковала их базу.

— Ответь ей, что я скоро буду.

Теммин сидит на мягкой кушетке. Синджир расхаживает перед ним.

— С ней все будет в порядке, — говорит Синджир Теммину. — Джес вместе с твоей матерью, а каждая из них покруче нас с тобой, вместе взятых, парень. Тебе совершенно не стоит беспокоиться. Они отлично справятся. Вот увидишь — они голыми руками сбросят Империю с небес на землю. Я за них вообще не волнуюсь и тебе не советую.

Синджир лжет, и мальчишка это понимает. Обычно бывший имперец прячет свои чувства за непроницаемой маской, полной высокомерного презрения. Но теперь в маске появилась трещина, сквозь которую просачивается тревога. В каждом его слове чувствуется дрожь от страха, каждый слог — словно прикосновение к оголенному нерву.

Только теперь Теммин начинает понимать, что представляет собой помещение, где они расположились. Это детская — или зачаток таковой. Парень уже минут десять неосознанно таращился на округлый яйцевидный предмет у дальней стены, но только теперь до него доходит, что перед ним колыбель, которой предстоит окружить заботой будущего ребенка. Над ней голографический проектор, готовый демонстрировать успокаивающие картинки и звуки — накатывающийся на берег океан или полог дождевого леса.

Теммин знает, что ребенка принцессы Леи ждет хорошая — нет, даже лучшая в мире — жизнь. Крепкая семья, любящие отец и мать…

Он не помнит своего младенчества, но помнит, как нашел в кладовой свою старую колыбель, после того как схватили отца, а мать улетела к повстанцам. Его колыбель была сделана в старинном акивском стиле — сетчатые бока, темное дерево, кривые перекладины снизу, чтобы можно было покачивать ее туда-сюда. Сверху тоже сетка, чтобы не подпускать полчища мух йа-йа, появлявшихся после каждой грозы.

Мух йа-йа здесь нет. Как и старой скрипучей колыбели.

И мамы Норры тоже нет.

— Мы должны за ней вернуться, — цедит он сквозь зубы. Прошло уже восемь часов. Целых восемь часов с тех пор, как мама, Джес и Костик отправились к Джакку. Восемь часов с тех пор, как «Мотылек» прыгнул в гиперпространство, едва разминувшись с торпедой. За восемь часов могло случиться что угодно. Империя могла их сбить или взять в плен. А может, они погибли при ударе. Теммин закусывает губу и чувствует вкус крови.

— Вернемся, — отвечает Синджир. — Что-нибудь придумаем.

Но вместе с тревогой Теммин слышит в голосе друга и сомнение. Он уже готов заявить об этом вслух, когда дверь открывается и появляется знакомое лицо — Хан Соло, муж Леи, капитан знаменитого «Сокола Тысячелетия». Не так давно Лея наняла их команду для поисков Соло. Они действительно его нашли и в итоге помогли контрабандисту отыскать на Кашиике его второго пилота Чубакку.

В каждой руке Соло держит по фрукту. Предложив один Синджиру, он бросает второй Теммину. Парень едва успевает его схватить.

— Это джоганы, — смущенно говорит Хан. — Я… э… купил целую кучу, так что все в порядке. Ешьте. По-моему, Лея их не слишком жалует. — Похоже, подобные мгновения, когда приходится проявлять реальные чувства, приводят контрабандиста в замешательство. В этом смысле он чем-то похож на Синджира — по большей части он прячется за стеной хвастливого самомнения и напыщенной гордости. — Что-то видок у вас неважный. Если чего нужно, могу попросить дроида…

— Мне нужно вернуть мою мать, — вскочив на ноги, бросает Теммин прямо в лицо Соло. — Мне нужно, чтобы ты отвез нас обратно на Джакку. Ну давай же, полетели. Возьмем «Сокол» и рванем туда, паля из всех стволов…

— Эй, парень, остынь чуток. Я, конечно, везучий, но не настолько. Если мы помчимся туда сломя голову — мы все трупы. Если «Сокол» станет нашим гробом, это не принесет твоей маме ничего хорошего.

— То есть лучше, если та планета станет ее могилой?

Хан шевелит губами, будто хочет что-то сказать, но его мозг не в силах подобрать нужные слова.

— У меня скоро прибавление в семействе. К тому же есть определенная процедура…

— Процедура? — невесело смеется Теммин. — Где была твоя любовь к процедурам, когда ты понесся спасать Кашиик? Когда Чубакка попал в плен? И если не ошибаюсь, мы с мамой и все остальные с радостью были готовы послать Новую Республику куда подальше, когда пришлось проворачивать то, что ты задумал.

Контрабандист кривится, словно собираясь разозлиться, но внезапно говорит:

— Что ж, если ты так хочешь — ладно. Хан Соло платит по долгам.

— Мы немало потрудились, помогая тебе, но сомневаюсь, что ты ценишь… погоди, что? — Парнишка удивленно моргает. — Что ты только что сказал?

— Я сказал, что ты прав, — понизив голос, отвечает Хан. — Я перед тобой в долгу. И… Лея меня убьет, но «Сокол» — самый быстрый корабль из всех, что я знаю, так что, может быть, если мы проскочим блокаду над той планетой, нас даже не заметят. Возможно, я сумею спуститься на Джакку — разве что наш хвост лишится пары перышек, но ничего такого, что нельзя было бы подлатать мотком изоленты. «Сокол» повидал и не такое. Если бы только со мной был Чуи…

— Ты серьезно?

— Парень, на такие темы я не шучу.

Сердце Теммина радостно подпрыгивает, но столь же быстро возвращается на место.

— Тебе нельзя.

— Никто не вправе указывать Хану Соло, что ему можно, а что нельзя.

— Ты скоро станешь отцом. Я не могу… Ты не можешь.

«Ребенку ведь нужен отец, разве не так?»

На лице Соло разыгрывается целая битва, настоящая война — как будто он понимает, что Теммин прав, но вместе с тем осознает, чего на самом деле хочет, и ему никуда от этого не деться.

— Лея поймет. Она такая же, как я, она следует зову…

Но что бы ни собирался пообещать или предложить Хан, он не успевает об этом сказать — в комнату в сопровождении Канцлера входит принцесса Лея. При виде их у всех перехватывает дыхание — даже бесшабашный контрабандист Соло кажется маленьким и смиренным в их тени.

Следом угрожают зайти сенатские гвардейцы, но Канцлер останавливает их, отрывисто покачав головой:

— Нет. Мы будем одни.

Хан первым проявляет инициативу и выходит из комнаты, отпихивая охранников в сторону. По пути он дотрагивается до руки Леи, слегка задержав на ней свои пальцы, и Теммин вспоминает, что точно так же вели себя его родители, — как же давно это было.

Мон Мотма закрывает дверь за контрабандистом и охранниками.

Лицо Канцлера производит странное впечатление. Теммин не может понять, что же означает это выражение. Страх в глазах? Но при этом — натянутая улыбка?

— Здравствуй, Теммин Уэксли, — говорит она. — Прости, что я сразу перейду к делу, но время не терпит. Мне нужно знать, что ты видел над Джакку. Расскажи мне то же, что говорил Лее.

Лея была первой, кого они увидели вскоре после того, как сошли с «Мотылька», совершившего посадку на Чандриле. Первой и единственной, потому что они направились прямиком к ней. Кому еще они могли рассказать? Принцесса покровительствовала им во всем — им никто не давал разрешения охотиться на Слоун, так же как никто не разрешал искать Соло и освобождать Кашиик. И теперь Теммин сомневается, стоит ли выкладывать все Канцлеру.

Мон Мотма — важная персона, в присутствии которой он чувствует себя совсем крошечным. Мальчишка бросает панический взгляд на Синджира, потом на Лею. Бывший имперец пожимает плечами, а принцесса едва заметно кивает в знак молчаливого одобрения.

— Империя на Джакку, — как можно бесстрастнее произносит Теммин.

— В каком смысле?

— В смысле… там на орбите целая куча кораблей.

— Сколько и каких?

— По крайней мере один звездный суперразрушитель. Еще пара десятков обычных звездных разрушителей, причем это только те, что мы видели, — возможно, на другой стороне планеты есть и другие. Повсюду СИД-истребители, и… — Он сглатывает комок в горле. — Нам удалось уйти, но там осталась моя мама. И мой дроид.

— Вместе с одним из членов нашей команды, — вмешивается Синджир. — Джес Эмари. Охотница за головами. Мне мало кто по душе, но они с Норрой мне нравятся, так что нам хотелось бы их оттуда забрать, если вы не против. Хотя дроида возвращать вовсе не обязательно, — вполголоса добавляет он.

«Заткнись, Синджир».

— Ситуация весьма… щекотливая, — говорит Мон Мотма.

— Щекотливая? — смеется Синджир. — Еще бы ей не быть щекотливой! Вы ведь искали Империю? Ну вот-та-дам, нам это удалось. Мы их нашли. И в качестве награды я бы хотел, чтобы вы послали все свои корабли и все свои драгоценные войска, чтобы стереть их в порошок, пока мы с парнишкой будем спасать нашу команду. Вернее, нашу семью.

— Ваше присутствие возле планеты, как и всю вашу миссию, никто не санкционировал.

Лея высоко поднимает голову, глаза ее сверкают.

— Еще раз повторяю: они были там с моего разрешения.

— Твое разрешение и разрешение Сената — вовсе не одно и то же, — возражает Канцлер.

— Радуйся, что это не так, поскольку в данный момент Сенат настолько труслив, что даже не решится позволить использовать носовой платок при громком чихании. Напоминаю, что операция на Кашиике увенчалась успехом и мы обошлись без твоей помощи.

— Охота на гранд-адмирала Слоун — это компетенция Новой Республики, а не какой-то алдераанской принцессы и ее друзей… — Повисшее напряжение напоминает натянутый трос, но Канцлер внезапно дает слабину. — Извини, Лея, — глубоко вздохнув, говорит она. — Ты была права тогда и права сейчас. Освобождение вуки было правильным делом. И если Империя действительно на той планете…

— Именно этого мы и ждали, — заявляет Лея более примирительным тоном. — Возможно, это и есть конец войны. Я знаю, что ты не поддерживаешь военных действий как таковых, но именно в результате военных действий были разрушены две их боевые станции. Именно наши войска освободили Акиву и захватили Куат. К этому нужно относиться всерьез. Если это правда, мы должны атаковать.

— Погодите, — удивляется Теммин. — Атаковать?

Перед его глазами вновь проносятся картины космоса над Джакку: вездесущие СИД-истребители, его собственное холодеющее нутро, вскипающая кровь, улетающая прочь в спасательной капсуле мать. Если на Джакку придет война, она окажется в еще большей опасности. Война — вот что имел в виду Синджир, когда говорил, что нужно послать «все их корабли и все их драгоценные войска». Нет, только не это.

Но никто не обращает внимания на его вопрос, даже не пытаясь хоть немного развеять его опасения.

— Да, — кивает Лее Канцлер. — Но не стоит торопиться. Пока мы даже не знаем, что там происходит. Почему именно эта планета? Какой отпор нас там ждет? Мы хотим, чтобы этот бой стал последним для Империи, а не для нас.

— Мы сделаем все, что потребуется. Только скажи, — заверяет Лея.

— Да, — кивает Синджир. — Мы готовы.

Канцлер выпрямляется. От ее слабости не остается и следа, лицо вновь превращается в холодную невозмутимую маску.

— Хорошо. Будьте наготове. Нужно все обсудить в Сенате — я не могу санкционировать столь важную операцию без их одобрения, но, подозреваю, после Дня освобождения им наверняка захочется в последний раз попробовать имперской крови. Пока же мне нужна информация. Я не могу предъявить им одни догадки, в этом случае они меня просто похоронят. Главная задача — собрать факты. А до поры до времени держите рты на замке. Все, что мы тут обсуждали, не должно покинуть пределы этой комнаты. Всем ясно?

Все, кроме Теммина, кивают.

Он весь дрожит, на глаза наворачиваются слезы. Ему хочется кричать, плакать и размахивать руками. Ему хочется ответить Мон Мотме: «Там моя мама, и это все факты, которые вам нужны». Ему хочется пригрозить ей: «Если вы сейчас же не полетите и не спасете мою маму, я пойду и всем все расскажу. Я буду кричать так, что меня услышат даже во Внешнем Кольце». Но под взглядом Канцлера он чувствует себя словно в перекрестии прицела.

Парень с неохотой кивает.

Прежде чем уйти, Мон Мотма разворачивается кругом с идеальной точностью старого боевого дроида — но только не Костика, который скорее совершил бы пируэт и вышиб дверь ногой.

— Теммин, мы вернем Hoppy. Обещаю, — говорит Лея.

С этими словами она тоже уходит.

Синджир и Теммин снова остаются одни.

— Она не сможет исполнить свое обещание, — тихо говорит парнишка.

— Верно. Хотя, подозреваю, она все равно в это верит.

— Мы не можем на нее рассчитывать.

— Никогда не рассчитывай на расторопность политической машины.

— Значит, придется действовать самим?

Синджир хлопает друга по плечу:

— Будем действовать сами. Заодно и Соло вернет нам должок.

— Спасибо, Синджир.

— Не благодари. Мне не меньше твоего хочется, чтобы они вернулись. Остается лишь придумать, как сделать так, чтобы… в общем, не помереть в процессе.

На Джакку опускается ночь. Вместе с темнотой приходит холод, высасывающий тепло из воздуха, песка, камней.

Вдали на фоне темного неба возвышаются еще более черные тени — плато и холмы с крутыми склонами, похожие на угольные наковальни. Это Джес предложила пойти в их сторону — они могли укрыться там от нестерпимой дневной жары. К тому же она заметила стаю летящих в ту сторону птиц с похожими на топоры клювами.

— Куда-то же они направляются, — сказала тогда охотница. — Не знаю, что там, — будем надеяться, что еда. Может, какое-то селение. Лучше уж идти куда-то, чем шататься просто так.

Забрав из капсулы свои немногочисленные пожитки — аптечку, бластер, горсть пайков, — они двинулись в путь.

Они все идут и идут. Каждый раз, когда Норра ступает на усыпанный щебнем камень или осыпающийся песок, ей трудно сохранять равновесие, мышцы напрягаются все сильнее, и в конце концов ей кажется, что жилы в ногах натянуты, будто приводной ремень старого спидера.

Хуже того, Hoppy тошнит и у нее кружится голова. Солнце высосало из нее все жизненные соки вплоть до последней капли крови, а с наступлением ночи место их, подобно какой-то заразе, занял проникший под кожу холод.

Но они продолжают брести вперед.

Куда — она не знает.

К какой цели — ей неизвестно.

«Это была ошибка».

Норра точно знает, что Слоун где-то здесь. Она это чувствует — не так, словно владеет Силой, но как нечто, витающее в пыльном воздухе. Возможно, она лишь пытается убедить себя, что цель близка и на этом все закончится. Но даже если Слоун здесь — что дальше? Вокруг пустынная, бесплодная планета. Бывшая гранд-адмирал может быть где угодно, в любой стороне, и Норра может потратить всю оставшуюся жизнь на блуждания по обжигающим дюнам, не найдя никого и ничего, кроме собственной безрассудной гибели.

Возможно, единственное преимущество и заключается в том, что планета практически мертва и любое живое существо вроде Слоун легко обнаружить. Остается лишь найти кого-то, для кого это имеет хоть какое-то значение, — в первую очередь того, кто мог собственными глазами видеть Слоун.

Норра собирается что-то сказать Джес…

Но охотница за головами смотрит на нее, широко раскрыв глаза.

— Тсс, — предупреждает она, приложив шершавый палец к губам подруги.

Норра видит, как тень Джес показывает на собственное ухо — знак прислушаться. И Норра прислушивается.

До нее доносятся немногочисленные звуки планеты: шорох ветра в дюнах, далекий крик какого-то животного — и на этом фоне отчетливее всего раздается стук ее собственного сердца. Но затем она улавливает кое-что еще — едва заметную дрожь и шипение, точно от движущегося песка. Звук раздается справа от Норры, затем, практически сразу, и слева.

Звуки все ближе.

Они смолкают столь же быстро, как и возникли, и женщины вновь слышат только ветер, далеких зверей и стук крови в собственных ушах.

«Надо идти дальше», — уже собирается сказать Норра.

Но не успевает.

Все происходит слишком быстро — взметнувшийся в воздух по обе стороны от них песок впивается в щеку Норры, которая отшатывается, чувствуя жжение в глазах. Она проводит рукой по лицу, смаргивая слезы, и тут что-то с ревом наваливается на нее, швырнув своим весом наземь. У Норры перехватывает дыхание, а когда взгляд ее проясняется, она видит над собой ухмыляющуюся физиономию, в которой нет ничего человеческого, большие черные глаза, напоминающий жвала насекомого рот, кожистая плоть…

Нет. Не лицо. Шлем. Маска.

— Са-ши та! — яростно рявкает ее обладатель. Слова искажает шелест вентилятора. В живот Норры врезается кулак. Она приходит в бешенство.

Противник сидит верхом на ее бедрах, но песок под ней осыпается и движется, и ей с легкостью удается высвободиться. Резко выбросив ногу вверх, она тут же разворачивается и, воспользовавшись шансом, отползает на спине назад, пока ее враг шарит в песке в поисках оружия.

В руке у него оказывается изогнутый клинок с широким лезвием, похожий на мачете из темного — возможно, от ржавчины, хотя понять трудно, — металла. Снова взревев, он целится лезвием в ноги жертвы, но она раздвигает их, подобно ножницам, и клинок с хрустом врезается в песок.

Норра бьет ногой, попав пяткой в его вентилятор, и тот начинает скрежетать. Из-под маски валят клубы белого пара, и ее обладатель судорожно хватается за лицо.

Пошатываясь, он пятится назад, и Норра видит Джес…

У которой свой противник. Охотница за головами все еще на ногах, но враг крупнее и тяжелее ее, верхняя часть его тела напоминает несколько опоясанных толстой цепью мешков с зерном. Пинок Джес попадает в цель, но, похоже, нисколько его не смущает. Чудовище издает нечленораздельный рев и с размаху бьет Джес мясистым кулаком. Охотница за головами без чувств валится на песок.

«Нет!» Подобрав под себя ноги, Норра прыгает вперед, врезавшись прямо громиле в живот. Она рассчитывает опрокинуть его своим весом, но бандит даже не двигается с места, словно вбитая глубоко в планетарную мантию колонна.

Хуже того — он смеется.

Из дыхательного щитка вырывается громкий механический хохот, и руки его соединяются, образовав огромный мегакулак, которым он с размаху бьет Hoppy по спине, и она снова падает. Все ее тело пронизывает боль, из-за прокушенного языка во рту появляется привкус крови. В темноте перед ее глазами плывут белые пятна.

Кто-то хватает ее за лодыжку и переворачивает.

Вернулся тот, кто напал на нее первым. Он что-то поправляет у себя на голове, и клубы пара внезапно исчезают.

К нему присоединяется монстр с мешкоподобной грудью. Оба о чем-то говорят, показывая на Hoppy.

— Ba-вэй ко-я, — произносит первый.

— Яш, — с усмешкой кивает гигант.

Внезапно тот, что поменьше, вздрагивает. Его голова с задранным подбородком резко дергается. Лицо Норры неожиданно покрывается каким-то влажным туманом.

Нападавший как подкошенный валится вниз.

Похожий на связку мешков налетчик стоит в замешательстве, но вдруг его голова падает на плечо. На этот раз Норра успевает заметить красную вспышку, перед тем как чудовищный бандит, крутанувшись на одной ноге, тяжело валится на первого.

«Мы спасены», — думает Норра. Или, вернее, надеется на это.

Но на всякий случай она продолжает лежать неподвижно.

— Джес, — громко шепчет она. Неподалеку раздается стон Эмари.

Вспыхивает ослепительно-яркий свет — не с одной стороны, но сразу с трех. Прикрыв рукой глаза, Норра видит на его фоне тени в темной броне.

Сквозь треск помех слышится голос:

— Не двигаться. — Тени приближаются, и Норра слышит негромкий шорох сочленений брони и бластерных винтовок в закованных в перчатки руках. Звук этот ей знаком, и он может означать только одно: это штурмовики. — Мы нашли их, — уже тише говорит тот же голос. — Мы нашли повстанцев.

Рядом вполголоса ругается Джес.

Норра, однако, улыбается окровавленным ртом — ведь где штурмовики, там и Империя, а где Империя, там и Слоун.

Слоун стоит на коленях, со связанными руками.

Глаза ее закрывает грязная жесткая повязка, которая, как ей кажется, сдирает кожу с лица. Впрочем, на этой планете все напоминает грубую наждачную бумагу, стирающую в ничто сначала мышцы, за ними кости, потом костный мозг, пока от тебя не останется лишь призрак, бредущий по окутанной пылью мертвой пустыне.

Не меньшую боль причиняет и связывающая запястья грубая волокнистая веревка.

По крайней мере, ей хоть не заткнули рот или уши.

Она слышит размеренный топот ног по камням. Это шаги тех, кто тащит повозку, в которой она сидит, увлекая ее все глубже в извилистую красную пещеру. Повозка старая, из окаменевших досок, перевязанных пучками сухожилий. Нет ни антигравитационных панелей, ни репульсоров — повозка просто катится на паре примитивных колес, которые стучат и грохочут по жесткому камню цвета ржавчины.

— Мы почти на месте, — говорит Рей. — Внизу воздух прохладнее.

— Надеюсь. У меня все тело онемело, — отвечает ее спутник, Брентин Уэксли. Он спрятался на ее корабле, и она обнаружила его, когда едва удалось унести ноги с Чандрилы. Слоун была ранена и почти при смерти, но он спас ей жизнь. Периодически она удивляется, что он все еще с ней. Но их цели совпадают: найти и покончить с Галлиусом Раксом.

С Раксом, который похитил у нее Империю. С Раксом, который вживил чип в голову этого человека, превратив его в убийцу. Обоими движет месть, в каком-то смысле объединяя их, невзирая на то что они представляют собой довольно странную пару. Она, бывший гранд-адмирал Империи — хотя теперь этот титул уже ничего не значит, — и он, бывший шпион-повстанец, запрограммированный в качестве имперского убийцы. Они не хотели тут оказаться, и все же они здесь.

Они провели несколько месяцев на Джакку — унылой пустынной планете, выжженной дотла безжалостным солнцем, где теперь расположился самый большой из остатков Империи — по сути, военная группировка, которой, как думала Рей, она командовала. Но это оказалась просто иллюзия. На самом деле Слоун была лишь очередной марионеткой, пляшущей по мановению руки Галлиуса Ракса, которого считают военным героем, служившим Империи по настоянию самого Палпатина.

Во всем этом не было никакого смысла. Вопросы порождают новые вопросы, и ответов не дождаться. Почему именно здесь, на этой планете? Похоже, Ракс родом отсюда, но зачем ему возвращаться? С Джакку практически нечего вывозить — кезий и безорит представляют для Империи определенную ценность, но не слишком большую. Существуют ресурсы и получше, причем на планетах куда богаче жизнью. Зачем устраивать атаку на Чандриле, а потом бросить Галактику и лететь сюда? Зачем было оставлять Слоун болтаться на крючке? Зачем вообще все это?

Какую игру ведет Ракс? А в том, что он ее ведет, можно не сомневаться.

Он ей все расскажет. Рано или поздно она заставит его все рассказать. Под прицелом бластера, под острием ножа или в ее собственных руках, сжимающих его горло.

Но сперва нужно до него добраться.

Именно потому они сейчас едут в этой повозке, которую тащат люди, чью одежду составляют лишь набедренные повязки из плетеной кожи. Их обнаженные груди, спины, руки и бритые головы раскрашены полосами жирной красной пыли. Из их плотно сжатых губ торчат сцепленные друг с другом металлические крючки, и они могут лишь мычать и бормотать. Это слуги и рабы, послушные исполнители и преданные безумцы, готовые отдать жизнь за свою сумасшедшую хозяйку пустыни.

Рядом стонет и беспокойно ерзает Брентин.

— Я тебе говорила, — напоминает она ему. — Тренируй дыхание. Расслабь руки и ноги, глубокий вдох, глубокий выдох. Насыщай кровь кислородом.

Покинув Гантел, Слоун почти всю свою жизнь провела на космических кораблях. Когда-то она летала в составе патрулей на СИД-истребителях и челноках, а первым ее назначением была должность сигнальщицы на наблюдательной станции на астероиде в секторе Аноат. В тех условиях у нее не было возможности просто встать и потянуться, поэтому она научилась чувствовать себя комфортно даже в тесной обстановке.

— Можно подумать, это чем-то поможет, — огрызается Брентин, и Рей чувствует злость в его голосе. Она считает, что спутник ее ненавидит, хоть никогда в этом и не признается. Именно его жена, пилот повстанцев, нанесла ей тяжелую рану, которую он помог ей залечить. Слоун представляет тех, кого он презирает, — деспотичное правительство безумной Галактики. Он предпочитает иное безумие — безумие восстания. Что ж, пускай. Их союз зиждется на злобе и ненависти, и именно ненависть привязывает Брентина к Слоун.

Повозка резко останавливается, и женщина едва не теряет равновесия, что неминуемо повлекло бы за собой разбитое об окаменевшие доски лицо. Рядом доносится стон Брентина, голова которого глухо ударяется о пол повозки.

Вокруг раздаются шаги. Чьи-то руки хватают ее голову и стягивают повязку. Тряпка не поддается, и Слоун чувствует, как виска касается холодный металл. К счастью, лезвие повернуто в сторону от ее лица, и после резкого движения разрезанная повязка тут же падает.

Ей требуется несколько мгновений, чтобы глаза приспособились к полумраку.

Впереди — тупик. Пещера заканчивается огромной камерой в форме луковицы, стены которой пронизывают новые гладкие туннели, расположенные слишком высоко, поэтому повозке до них не добраться.

Рей замечает рядом с собой Брентина. Его лицо и шею покрывает неровная борода, лоб измазан грязью. Он судорожно вздыхает, когда рабы поднимают его, вновь ставя на колени. С него тоже срезают повязку.

С раскрашенных красными полосами пыльных лиц на них смотрят широко распахнутые глаза. Слуги разрезают связывающие запястья пленников веревки, а затем, цепляясь длинными ногтями за трещины и карабкаясь по камням, расползаются, словно испуганные звери, и скрываются в туннелях.

Слоун и Брентин остаются одни.

— И что теперь? — Он озадаченно смотрит на нее.

Слова эхом разносятся по похожей на колокол пещере.

— Видимо, придется подождать, — отвечает она.

— Они же не хотят, чтобы мы последовали за ними?

— Я, конечно, сильна, но не настолько, чтобы добраться до тех туннелей.

И все же, возможно, именно этого и ждут от них эти уродцы. Вряд ли их можно считать людьми — в их глазах светится не разум, но страстное желание услужить, полностью отдав свое тело и душу.

Слоун не уточняет, что забраться в туннель ей не так-то просто. Сегодня ее бок пронизывает тупая неприятная боль от так до конца и не долеченной раны. Иногда она задирает рубашку и видит сморщившуюся, подобно сомкнутым сухим губам мертвеца, кожу. Будь рядом цивилизация, рану удалось бы полностью исцелить с помощью бактакамеры и лечебных мазей, но на Джакку нет цивилизации, и потому ране не оказали должного ухода. Затаившаяся под кожей боль каждый день напоминает о себе.

Брентин встает и, потянувшись, осторожно сходит с повозки, едва не потеряв равновесия. Глядя на него, Слоун думает о том, насколько, словно наждаком, ободрала его планета, превратив из длинной непокорной ветви в жалкую щепку.

Хотя Слоун уже несколько месяцев не видела себя в зеркале, она полагает, что и сама выглядит не лучше. Она понимает, что ничто уже не будет так, как прежде. Она никогда не вернет себе Империю. У нее никогда не будет собственного корабля. «Я умру на этой планете», — думает она. Теперь эта мысль, будто непреложная истина, засела у нее в голове. Стала частью ее самой.

— Вряд ли… — начинает Брентин.

Но его заставляет замолчать новый, скрежещущий звук. Что-то движется к ним по туннелям, скользя по усыпанному песком камню.

Это она. Их хозяйка.

На самом верху пещеры появляется физиономия хаттши. Синюшная, с красными вкраплениями, морда слизняка не столь жирная, как у большинства сородичей, она узкая и похожа на покрытый слизью наконечник стрелы. Широкая, разделяющая голову почти надвое пасть раскрывается, и в воздухе, пробуя его на вкус, мелькает длинный, напоминающий хлыст язык. Хаттша шипит и моргает одним глазом — другой слезится, и кожа вокруг него покрыта оспинами и металлическими частицами, точно луна, окутанная облаком орбитального мусора.

Извивающийся слизняк выползает из туннеля и начинает спускаться, подтягиваясь на длинных руках. Слоун доводилось иметь дело с другими хаттами — Джабба, к примеру, напоминал заплывший жиром обрубок, самой подвижной частью внушительного тела которого являлся короткий хвост. Червяк, слизняк, личинка. Эта же хаттша длиннее и стройнее, скорее напоминает не слизняка, а змею.

Глядя на ползущую по земле хаттшу, Слоун замечает позади ее головы ряд пузырей-наростов и напоминающих язвы выпуклостей, которые связывает между собой грязная красная лента — странное украшение, служащее эмблемой тщеславной сущности этого создания.

Когда хаттша оказывается у самого дна пещеры, из туннелей и камер вновь появляются ее слуги. Они встречают хозяйку внизу, подхватывая ее поднятыми над головой руками. Их ладони образуют ее трон, а ноги — транспортное средство.

Десятки рабов превращаются в движущуюся платформу.

Они что-то неразборчиво гудят и поют, и их голоса сливаются в единственное слово:

— Ниима. Ниииимааааа…

Они увлекают длиннохвостого червя вперед. Именно Ниима должна помочь Слоун и Брентину. Именно Ниима предоставит им возможность разыскать Ракса.

Его называют старым ветераном, что смешно, ведь ему всего десять лет. Но он пробыл тут дольше всех остальных ребят. Беженцы приходят и уходят — либо с тех планет, которые пострадали от войны, либо с тех, где отступающая Империя оставила после себя лишь хаос. Некоторые задерживаются в течение одной волны, двух, даже трех, но в конце концов появляется добрая душа, готовая их усыновить.

Но не Мейпо.

У Мейпо нет одного уха, и половина его лица напоминает полотно рашпиля. Уродливый рубец тянется от челюсти к дыре на месте уха и дальше вверх. Волосы там не растут. Какое-то время он пытался отрастить челку, чтобы та падала набок, словно обрушивающаяся водопадом река, но посредница сказала, что так он выглядит еще более отталкивающе.

Хотя, казалось бы, куда уж больше.

Рука с той стороны тоже выглядит не лучшим образом — она скрючена и болтается, будто лапа неуклюжего блуррга. Да, она работает, но не очень.

Он стоит на Каталанской площади, по другую сторону от Серебряного фонтана. Тид — город площадей и фонтанов, но этот нравится Мейпо больше всего. Ребята называют его Горным фонтаном — изгибы струй воды придают ему форму горной вершины, возвышающейся над головами тех, кто собирается на площади понаблюдать за птицами тик-так или порисовать горы Галло, что тянутся к небу далеко за столицей.

Сквозь брызги он замечает чей-то сидящий на другой стороне силуэт, размытый потоками воды.

— Иди поболтай с ним, — говорит Кеяна, молодая женщина с Набу. Она одна из воспитательниц, отвечающих за детей.

— Не стоит, — качает головой Мейпо. — Он занят.

— Уверена, он будет рад с тобой познакомиться.

Она слегка подталкивает мальчика, и тот недовольно ворчит. «Никто не хочет со мной знакомиться», — думает он. Возможно, потому Кеяна его и толкает, чтобы сплавить кому-нибудь другому. Мейпо слышал, как пару недель назад посредники говорили, что он совершенно безнадежен.

Что ж, возможно, Кеяна права. Да и все равно вариантов особо и нет. Никто его сегодня не усыновит. Как и завтра, и вообще никогда.

Мейпо обходит вокруг фонтана. Ветер окутывает его прохладным туманом. Мальчик проводит пальцем по каменному бордюру фонтана, рисуя в лужицах воды быстро исчезающие линии.

Сидящий на парапете гунган наклоняется, с хлюпаньем всасывая ртом маленькую красную рыбку. Похожий на змею язык облизывает длинный клювообразный рот. Забавный инородец негромко мычит и сует в рот пальцы.

Мейпо откашливается, давая о себе знать.

Гунган вздрагивает:

— Ой! Добрый деня!

— Привет, — отвечает Мейпо.

Оба молча таращатся друг на друга. Повисает пауза.

Гунган здесь с тех же пор, что и Мейпо, а возможно, и раньше. После того как корабли с беженцами начали привозить детей, инородец один или два раза в день выступает перед ними — делает разные трюки, жонглирует, падает и трясет головой, вертя глазами на мясистых стеблях. Он издает смешные звуки и исполняет чудные танцы. Иногда он повторяет одно и то же представление, а бывает, совершает новые трюки, которых ты никогда не видел и вряд ли увидишь снова. Всего несколько дней назад он плюхнулся прямо в середину фонтана, а потом сделал вид, будто струи воды подбрасывают его в воздух, подпрыгнув и вновь с плеском упав. Он все прыгал и прыгал, пока наконец не стукнулся головой о край фонтана и не свалился на собственную задницу, тряся головой и высунув язык. Все ребята смеялись, а потом рассмеялся и сам гунган.

Его называют клоуном. «Позовите клоуна. Хотим посмотреть на клоуна. Нам нравится, как он жонглирует раковинами гломбо, или выплевывает в воздух рыбок, а потом их ловит, или пляшет и падает на зад».

Вот что говорят ребята.

Взрослые, однако, почти о нем не разговаривают — как и с ним. И другие гунганы тоже не приходят его навестить. Никто даже не называет его по имени.

— Меня зовут Мейпо, — говорит мальчик.

— Моя Джа-Джа.

— Привет, Джа-Джа.

— Твоя хочет перекус? — Инородец помахивает в воздухе красной рыбкой. — Пик-пок рыба оченя хороший.

— Нет.

— Ох! Ладушки.

Снова наступает тишина, подобная растущей пропасти.

Мальчик отмечает, что гунган старше многих своих сородичей, которых Мейпо встречал здесь в Тиде. С подбородка Джа-Джа уже свисают извивающиеся усики — не волосы, но скорее тонкие, похожие на рыбью кожу отростки, которые покачиваются при каждом его движении. Он осторожно подносит рыбу к губам, словно колеблясь, что с ней делать. Гунган, однако, больше смотрит на Мейпо, чем на рыбу, и внезапно та выскальзывает из его ладони. Он пытается поймать ее другой рукой, но рыба выскальзывает и из нее. Инородец издает встревоженный писк, и внезапно между его сморщенных губ выстреливает язык, ловя рыбу в воздухе и отправляя ее в рот. Джа-Джа морщится и громко глотает.

Мейпо смеется.

Джа-Джа широко улыбается, будто случившееся нисколько его не смутило.

От этого Мейпо смеется еще громче, и гунган, похоже, доволен. Кажется, смех напоминает ему некую музыку.

— Твоя откуда?

— Со станции «Голас». — По озадаченному взгляду нового знакомого Мейпо понимает, что тот не знает, где это, и поясняет: — Это над Голасом, газовой планетой в Среднем Кольце. Империя использовала нас как заправочную станцию, но, уходя, они решили… взорвать топливные цистерны. Наверное, чтобы те никому больше не достались. Типа как забрали свои манатки и улетели. Мои мама с папой… — Мейпо злится на себя, что даже спустя столько времени не может произнести это слово вслух. Оно застревает у него в горле, и он отводит взгляд.

— Ой-ей. — Джа-Джа качает головой, уставившись на собственные колени. — Очень грустно. — Внезапно его глазные стебельки вновь поднимаются. — Твоя хочет поглядетя трюк?

Мейпо приподнимает единственную оставшуюся у него бровь:

— Ладно, давай.

Издав негромкий смешок, гунган окунает голову в фонтан, погружая лицо в воду. Его рот и щеки раздуваются, и Мейпо ожидает, что он выплюнет воду, но вместо этого гунган напрягается, вытаращив глаза, а затем вода с шипением брызжет из его болтающихся ушей. Щеки Джа-Джа начинают сдуваться, а вода продолжает хлестать по обе стороны его головы.

Не выдержав, Мейпо хохочет так, что у него начинают болеть бока. Инородец же не смеется, а просто с невероятно довольным видом снова садится на край фонтана.

Наконец мальчик успокаивается, утирая слезы.

— Отпад, — улыбается он.

Джа-Джа показывает в ответ большой палец.

— На самом деле со мной никто не разговаривает, — выпаливает мальчик.

— Моя с твоя говорит!

— Угу, знаю. Пока что. Но больше никто. Никто даже не хочет на меня смотреть.

Мейпо порой кажется, будто его вообще не существует, будто он всего лишь призрак. «Я даже сам не хочу на себя смотреть», — думает он.

— С моя тоже никто не говорит — пожимает плечами Джа-Джа.

— Я заметил. Почему?

— Моя точно не знать, — хмыкает гунган. — Моя думать, это потому, что Джа-Джа делать ой-ой ошибки. Большие ошибки. Боссы Гунга давно моя прогнать. Моя не быть дома много годов. А здеся набу думать, что я помогать Империи. — Несколько мгновений инородец с тоской смотрит в никуда, затем снова пожимает плечами. — Моя не знать.

Мейпо, однако, кажется, что тот знает больше, чем говорит.

— Вряд ли ты помогал Империи, — неуверенно замечает Мейпо, хотя действительно сомневается в том, что этот странный тип способен на подобное, по крайней мере преднамеренно. Он всего лишь забавный старый клоун. — Может, ты просто никому не нужен, как и я.

— Может, это ладушки.

— Может, и… гм… ладушки, — вздыхает Мейпо. — Мне просто некуда идти, Джа-Джа.

— Моя тоже некуда идти.

— Может, нам вместе уйти куда-нибудь… в никуда?

— Одуренный мысль!

— Извини, — бормочет Мейпо, опустив голову.

Но Джа-Джа лишь смеется:

— Нет. Одуренный! Моя улыбаться! Мы быть дружбанами, дружбан! — Гунган гладит мальчика по голове.

Мейпо не очень понимает, что происходит, но «одуренный», видимо, значит что-то хорошее, так что он соглашается с Джа-Джа.

— Научишь и меня быть клоуном?

— Быть клоуном тоже одуренно. Я учить твоя, дружбам. Мы сделать, чтобы вся Галактика смеяться, да?

— Звучит неплохо, Джа-Джа. И спасибо тебе.

Джа-Джа показывает ему большой палец и широко улыбается. Они и впрямь теперь дружбаны.

На Чандриле ночь. Ветер, дующий в окно, развевает занавески. Легкий бриз приносит запах морской соли и обычный для позднего лета туман.

— В общем, так, — говорит Соло, глядя на голографическую карту, которая парит в пространстве между ним, Теммином и Синджиром. — Джакку — планета-пустыня, что нам на руку, поскольку не придется искать космопорт. Главное — прошмыгнуть через блокаду и приземлиться там, где тебя никто не увидит. — Он проводит рукой в воздухе, и голограмма исчезает. — У меня нет ни одной хорошей карты Джакку, но поверьте, что по большей части это просто дюны и скалы. Но между холмов и плато есть каньоны, а каньоны — прекрасное место, чтобы стряхнуть Империю с хвоста, — усмехается он. — Уж не сомневайтесь, я-то знаю. Используй любую трещину, которая подвернется.

Синджир смотрит на контрабандиста. Контрабандиста — или героя Восстания? Впрочем, какое это имеет значение? Хан готовится стать отцом, и именно такова сейчас его главная роль.

И мысль об этом, похоже, сводит его с ума. Синджир видел нечто подобное, когда еще служил Империи, у офицеров, несших службу в отдаленных гарнизонах и на захолустных базах, — такой же блеск в глазах, дикий взгляд тука-кошки, которую кто-то попытался одомашнить. Взгляд того, кто оказался в ловушке, но продолжает мечтать об иной жизни.

Важно замечать подобную искру во взгляде и не забывать, что из-за малейшей неосторожности она может превратиться в обжигающее пламя.

Синджир всегда выискивал среди окружающих тех, в чьих глазах появлялся этот блеск. Именно они всегда предавали Империю, становясь опасными из-за своего дикого нрава.

Таков и Соло. В его взгляде чувствуется то же буйство, сочетающее в себе безрассудство и бесшабашное пренебрежение к законам. Он тоскует по приключениям точно так же, как некоторые несчастные души тоскуют по щепотке спайса на языке — или капле выпивки на губах, думает Синджир.

И в этом свете становится понятно, почему Соло прекрасно вписался в Восстание. Альянс повстанцев — всего лишь формальный союз преступников, жаждущих скинуть правительство, мятежников, которые злятся, что оказались в клетке — по сути, из-за отсутствия иного выбора. Хотя, возможно, это говорит та часть Синджира, что еще осталась в нем от имперца.

Именно потому Синджир никогда не смог бы стать отцом. Соло в конечном счете найдет утешение в плену семьи, но Синджир — никогда. Способность остепениться не входит в число его умений. Собственно, поэтому ему и пришлось избавиться от Кондера.

«Кондер…»

Мысли его внезапно путаются, сердце трепещет, и он ругается себе под нос.

Хан подтверждает догадку Синджира:

— Как я вам говорил — можете взять «Сокол»… но лучше все-таки, если я поведу его. Я знаю его лучше всех. Он довольно-таки… норовист.

— Вообще-то, я летел на этой посудине с Кашиика, — говорит Теммин.

— Не на посудине. На корабле. Относись к «Соколу» с уважением, парень.

— Угу, ладно. Я просто хотел сказать, что смогу пилотировать эту… этот корабль.

Сейчас в покоях Леи, окна которых выходят на побережье, только они трое. Стоит сделать десяток шагов вправо — и они окажутся на балконе, откуда открывается вид на Серебряное море и усыпавшие ночное небо, подобно миллионам светящихся глаз, звезды. «Я готов убить любого лишь за то, чтобы прямо сейчас оказаться там со стаканом виски со льдом и чтобы никто меня не беспокоил».

«Кондер…»

«Эй, ты, предательский мозг! Хватит перескакивать с мысли на мысль!»

Нужно сосредоточиться на текущей задаче. Джакку. Норра. Джес. Ах да, еще тот дроид. И им помогает Соло.

Причем помогает без ведома Леи.

Она ушла, вероятно, на всю ночь. В данный момент принцесса с Канцлером и еще несколькими коллегами пытаются решить, как следует поступить в свете последних новостей об Империи и Джакку. Однако это действия политического характера, а у Теммина и Синджира нет времени на политику. К тому моменту, когда политическая машина наконец со скрежетом оживет и выдаст решение их проблемы, Норра и Джес уже погибнут — так же как Синджир и Теммин. Вся жизнь в Галактике уже будет давным-давно мертва, потому что политика намного медлительнее, чем застрявший в грязи АТ-АТ.

План прост: на полном ходу ломануться туда на «Соколе».

И вместе с тем план этот крайне глуп.

— Позвольте предложить другой вариант, — говорит Синджир. — Что, если нам не бросаться сию же секунду на известном повстанческом корабле туда, где кишат вражеские звездолеты, а немного схитрить? Этот флот каким-то образом должен снабжаться. Выясним, откуда идут поставки, проберемся на грузовой корабль или челнок под видом груза, а затем они сами доставят нас на планету в качестве королевского подарка.

— То есть мы должны спрятаться в каком-то ящике? — хмуро уточняет Теммин.

— Ну… наверное, ты слишком сгущаешь краски, но да, примерно так.

Синджир уже собирается снова спросить Соло, не найдется ли, случайно — совершенно случайно! — у контрабандиста припрятанной бутылочки кореллианского рома…

Дверь открывается, и, жужжа сервомоторами, входит дроид T-2LC, за которым следует принцесса Лея.

Увидев их, она останавливается и вздыхает:

— Я так и знала, что стоит мне уйти — и кто-то сразу начнет плести заговор за моей спиной.

— Эй, — смеется Хан, — я не виноват.

— Ты всегда виноват.

— Она и впрямь так считает, — вполголоса говорит Соло Синджиру и Теммину.

Принцесса садится рядом с мужем. От них невозможно отвести взгляда — обычно Лея педантична и неприступна, и при общении с ней порой кажется, будто перед тобой дроид-убийца, который, скажем прямо, не намерен тратить время на твою глупую человеческую чушь. Теперь же она выглядит обычной женщиной в домашней обстановке, усталой и беременной, на время избавившейся от своей властной ауры. А может, все проще и у них начинают складываться по-настоящему дружеские отношения.

Лея сидит, обеими руками поддерживая объемный живот. «Тяжело же ей, однако», — думает Синджир. Наверняка это кошмар — вынашивать младенца, который, по сути, является не более чем паразитом. Удивительно, что люди вообще готовы размножаться, если в итоге им приходится нести такое бремя.

Он рад, что ему самому по этому поводу не стоит беспокоиться.

— Что-то ты рано вернулась, — говорит Лее Хан.

— У меня изжога, которая свалила бы с ног тантана быстрее, чем зима на Хоте, — объясняет она. — Мон сейчас с Окси. И Акбар тоже с ними. Справятся.

— Сейчас. — Соло поспешно встает. — Разведу стакан иоксина, это тебе поможет.

— Нет, — отмахивается она. — Просто посижу. К тому же эта дрянь на вкус как обсосанный имперский кредит. — Ее полный сомнений, похожий на луч лазера взор внезапно обращается к Теммину и Синджиру. Оба смотрят друг на друга, словно застывшие под взглядом затаившегося неподалеку хищника мелкие зверьки. — Я так понимаю, вы планируете отправиться на Джакку, чтобы спасти Hoppy и Джес?

— Угу, — неуверенно отвечает Теммин.

— Ну… уж явно не хор мальчиков собираем, — пожимает плечами Синджир.

— Надеюсь, ты не собираешься лететь с ними. — Она обвиняюще наставляет палец на Соло. Это даже не вопрос — это приказ.

— Я? — Соло нервно усмехается и выставляет ладони в знак шутливой капитуляции. — Никогда! Тебе от меня так легко не избавиться. Я с тобой и маленьким бандитом.

— Знаете, вы могли бы и подождать, — говорит Лея Синджиру и Теммину. — Собственно, я советую вам подождать. Подозреваю, Канцлер пытается как можно быстрее решить этот вопрос. Пусть доведет дело до конца.

— Нет, — резко бросает Теммин. Ясно, что подобная мысль ему не по душе. — Это сражение может длиться вечно, превращаясь в осаду! И что, если Новая Республика не выиграет?

— Спасибо за доверие, — изогнув бровь, отвечает Лея.

— Парень прав. — Соло снова садится.

— И тем не менее прорваться сквозь блокаду будет куда проще, когда ваш корабль окажется не единственным, кто попытается это сделать.

— Тоже разумно, — соглашается Хан.

Лицо парня каменеет, превращаясь в упрямую маску. Он хочет лететь, причем прямо сейчас. Синджир не может его винить. Мальчишка — собственно, уже юноша — пережил немалую травму. События на Акиве, на Кашиике, случившееся на Чандриле с его собственным отцом… Синджир считает себя бастионом бесчувствия — «Кондер…» — но даже он понимает, что Теммин действительно этого хочет. Теммину это нужно.

И Синджиру это тоже нужно.

Ему недостает Джес.

Они с Синджиром сочетаются друг с другом, словно две половинки разорванной, а затем снова склеенной картины. Когда он впервые увидел ее на спутнике Эндора, измазанный грязью и кровью своих товарищей-имперцев, в ее глазах промелькнуло нечто… абсурдное и прекрасное. Естественно, речь не о романтических чувствах. Дело в чем-то намного более глубоком, пробирающем до самого мозга костей. И это вовсе не означает, что они во всем одинаковы. Возможно, оно и к лучшему, что на самом деле они так не похожи.

Он готов ради нее на что угодно.

Даже прорвать имперскую блокаду на потрепанном грузовике.

Собственно, именно так он и говорит:

— Боюсь, вам нас не разубедить, принцесса. Наша судьба решена — мы летим на Джакку. Вы нас остановите?

— Официально я вынуждена попытаться, — вздыхает Лея.

«Проклятье!»

— Но, — добавляет она, — если вы не заметили, я на крайнем сроке беременности. Похоже, я даже сама не понимала, насколько крайнем. Так что, полагаю, вполне возможно — и даже вероятно, — что завтра утром я посплю подольше, поскольку ночь, как это зачастую бывает, выдастся бессонной. Соответственно, если вы попытаетесь сбежать на «Соколе» до рассвета, возможно, я никак не смогу вам помешать — к превеликому моему сожалению. Так что, пожалуйста, сделайте мне любезность и улетайте попозже.

Синджир ухмыляется: «Мы вас поняли, ваше высочество».

Но самая широкая ухмылка появляется на лице Хана. Он улыбается от уха до уха, словно гордится Леей.

Наклонившись, он целует жену в щеку.

Пути назад нет, решает Синджир. Утром они отправятся на Джакку.

События разворачиваются со скоростью света…

И столь же внезапно останавливаются, словно врезавшийся в астероид корабль.

Холодная вонючая вода хлещет Hoppe в лицо, льется на голову. В ноздри бьет кислый запах желчи и слюны. Стоя внутри клетки, она кашляет и отплевывается. На металлическом решетчатом потолке ее тюрьмы стоят двое штурмовиков. Над ними за полупрозрачными полосами облаков висит имперский флот.

Один из солдат держит ведро, другой целится вниз из бластерной винтовки. Снизу, на фоне солнца, имперцы кажутся не более чем тенями, падальщиками, готовыми растащить ее кости, как только сдастся плоть.

— Просыпайся, — говорит тот, что с ведром. Ведро повисает в его руке, ударяясь о броню, которая больше не блестит девственной чистотой, как это обычно бывает у штурмовиков. Броня его запятнана и помята, раскрашена и изрезана. У того, что с бластерной винтовкой, лицевую часть шлема украшает кроваво-красное пятно в форме черепа, придавая буквальный смысл сущности штурмовиков: «Мы — агенты смерти. Мы — убийцы».

— Может, пристрелить ее — и дело с концом? — говорит имперец с винтовкой, просовывая дуло сквозь железные прутья клетки. — Лишний рот. И я мог бы этот рот заткнуть. Навсегда.

— Ну так стреляй, — шепчет она.

Он стреляет.

«Нет!»

Все вокруг освещается ярко-красным…

Заряд пропахивает борозду в утоптанном песке под ее ногами. Она в панике отскакивает.

— Ну вот, проснулась наконец, — говорит солдат с ведром.

Оба смеются и идут дальше, лязгая сапогами.

Норра, рыдая, падает на колени.

Каменную стену ее камеры украшает кровавое пятно.

Сейчас оно высохло, потому что ему уже несколько дней. И стоит Меркуриалу на нее взглянуть, как сразу становится ясно, что произошло: она пыталась сопротивляться и пустоголовые рабы Ниимы основательно ее поколотили. Одна сторона головы охотницы ободрана и покрыта струпьями. Волосы ее, обычно торчащие, словно перья гордой птицы, свисают набок, слипшись от крови. Кровь засохла пурпурными потеками на ее синеватой коже, образовав вокруг ее знаменитой злобной гримасы новые татуировки.

«Джес Эмари, ты моя».

Он даже не удостаивает ее приветствием, лишь широко и лучезарно улыбается. Вполне достаточно, чтобы дать ей понять: «Это я тебя поймал, рыбка». Она думала, будто перехитрила его на Тарисе, — и, надо признать, ей это удалось. Но это было всего лишь временное недоразумение, ошибочный ход в куда более серьезной игре.

Игре, в которой он только что стал победителем.

Он кивает уродцам Ниимы. Трое из них, что-то бормоча, врываются в ее камеру, связывают ее запястья веревкой, настоящей веревкой! — до чего же примитивно! — и выволакивают наружу.

Меркуриал рад, что смог воспользоваться гостеприимством Ниимы, но в неменьшей степени рад, что хаттши здесь нет. Лично с Ниимой он не знаком, но хаттов повидал достаточно. Они в равной степени предаются жестокости и соблюдению формальностей, а у него нет времени ни на то ни на другое. К тому же они просто отвратительны — гигантские, покрытые слизью паразиты, сосущие кровь Вселенной. Свифта не особо беспокоят паразиты, поскольку он сам один из них, но слизь? Без нее он вполне может обойтись.

Меркуриал надменно шагает впереди. Рабы хаттши тащат за ним Джес, которая пытается освободиться. Охотника за головами распирает от торжества. «Сегодня хороший день», — думает он. Поймать обидчицу оказалось проще простого. Он думал, что ему предстоит долгая охота, и нанял в помощь целую команду — как вдруг девчонка просто падает ему на колени!

Легкая победа. Естественно, для этого ему требовалось оказаться в нужное время в нужном месте. Но он это заслужил. Как и достойную плату.

Но заслуживает ли ее его команда?

Возможно, он все-таки не станет им платить. Немного кредитов в качестве поддержки… а может, и вообще ничего. Что, собственно, они сделали? Мысль о том, что придется с кем-то делиться, омрачает вкус его победы. Лучше все оставить себе, особенно учитывая, что они в буквальном смысле палец о палец не ударили, лишь полетели вместе с ним.

Он продолжает размышлять, шагая по гладким каменным коридорам пещерного храма Ниимы. В этом она отличается от других знакомых Меркуриалу хаттов, которые предпочитают роскошь и развлечения. Дворец Джаббы на Татуине славился непомерной пышностью, но здесь почти пусто, лишь скважины и туннели, проделанные в огненно-красном камне. Где-то туннели гладкие, в других местах неровные, и он не знает, были ли они такими от природы или же хаттша прогрызла либо каким-то образом прожгла себе путь в камне. Что еще более странно, здесь практически нет электричества, никаких дроидов. Даже Эмари связана веревкой — никаких цепей, кандалов, наручников. Обычная веревка.

Они проходят мимо других камер. В одной из них рабы удерживают кричащего мужчину, срезая волосы с его макушки. Уродцы суют ему в рот грязную тряпку, и один из них втыкает иглу в угол его глаза. Крики стихают, превращаясь в бессвязное бормотание. Облачко рыжей пыли — и они начинают раскрашивать лицо несчастного в красный цвет…

«Создают себе подобных», — думает Свифт. Ниима порабощает своих служителей, а те, в свою очередь, создают других таких же. Словно распространяющаяся зараза.

Он продолжает идти, ускоряя шаг. Чем быстрее они с этим покончат, тем лучше. Его кореллианский челнок уже ждет.

И все же по какой-то причине ему слегка неспокойно, и от этого у него быстро портится настроение.

К тому же ему не нравится, что Эмари молчит как рыба. Рот ее закрыт, но отчего-то он этому не рад, хотя должен бы. Это означает, что она не даст ему в полной мере испытать удовлетворение от победы.

А Меркуриал жаждет этого удовлетворения.

Охотник за головами убеждает себя, что тоже не собирается ничего говорить, но в следующее мгновение понимает, что просто не в силах сдержаться.

— Ты даже не догадываешься, во что вляпалась, Эмари, — бросает он на ходу. — Я единственный, кто может помешать боссу Гьюти заполучить твою голову в качестве трофея. Так что время пришло, — небрежно усмехается пленитель и делает вид, что раскручивает над головой аркан. — Хочешь просить о пощаде — проси. Умоляй, если сможешь. Попробуй со мной договориться. Ну же, Эмари. Ты ведь охотница за головами. Ты можешь надуть любого. Если, конечно, не хочешь, чтобы мы с моей командой доставили тебя…

Но в ответ — по-прежнему ничего.

Меркуриал разочарован.

Внезапно остановившись, он поворачивается к пленнице:

— Награда назначена за тебя и за живую, и за мертвую, Эмари, и я с радостью доставлю твою голову… эй, что ты делаешь?

Ее связанные спереди руки поднимаются ко рту, щеки раздуваются до предела. С нижней губы на костяшки пальцев стекает густая струйка слюны. В глазах вспыхивает озорной блеск.

Меркуриал понимает, что происходит, когда становится слишком поздно.

Джес наклоняет голову набок, перебрасывая волосы с одной стороны на другую. Становится виден ее череп, с которого исчезла часть рогов.

Три из них отломаны. На оставшихся шишках запеклась кровь.

«Где?..»

Нет, только не это.

Рога у нее в ладони.

Свифт пятится, шаркая ногами по камню, и тянется к висящим на боку дубинкам…

Рука Эмари сжимается в кулак вокруг рогов, который устремляется вперед. Костяные отростки торчат между плотно стиснутых пальцев…

Меркуриал нашаривает дубинку…

Слишком медленно. Рабы Ниимы даже не успевают понять, что происходит…

Кулак Эмари проносится перед его лицом, и три рога прочерчивают глубокие царапины от подбородка до лба. От боли перехватывает дыхание, глаза заливает красным. Он выхватывает дубинку, но та выскальзывает из его пальцев.

Свифт спотыкается и падает, врезавшись плечом в стену. Над ним нависают размытые очертания Джес Эмари, — вывернув запястье, она увлекает за собой с помощью веревки двух рабов, и оба уродца валятся на пытающегося подняться охотника за головами. Она бьет коленом в голову одного из них, и тот с глухим треском ударяется о переносицу Меркуриала. Из его глаз сыплются искры, превращаясь в гиперпространственные полосы. Он ревет от ярости.

Снова открыв глаза, он видит, как Джес бьет высоко поднятой ногой последнего раба. Слышится треск ломающейся шеи, и раб падает.

Пленница отходит назад, перепиливая веревку собственными костяными рогами.

— Эмари!.. — рычит он, пробуя встать.

Она перерезает веревку.

— Прошу тебя, Меркуриал, только не отдавай меня боссу Гьюти. Умоляю.

Джес проводит тыльной стороной пальцев по щекам, изогнув в ухмылке нижнюю губу. Видимо, это какой-то непристойный жест.

Затем она находит одно из отверстий, ведущих через храм хаттши наверх, взбирается в него и исчезает.

— Давайте его сюда!

Двое бандитов «Красного ключа» — гран Имуг и родианец Гвиска — тащат человека в хорошо знакомой мандалорской броне в центр так называемого Вольнограда. Тот спотыкается, руки его связаны за спиной. Имуг швыряет пленника наземь. Гвиска пинает его в поясницу, так что голова в шлеме ударяется о песок.

Головорезы «Красного ключа» аплодируют, улюлюкают и свистят вокруг вставшего со своего места Лоргана Мовеллана. Выстроившись вдоль городских стен, они размахивают бластерами, некоторые стреляют. Жители городка сбились в кучу в центре. Некоторые, ставшие уроком остальным, мертвы. Другие ждут с приставленным к головам оружием, которое напоминает им, что стоит только рыпнуться — и их мозги будут жариться на песке.

Мовеллан почесывает длинный кривой нос и хмуро смотрит на Кобба Вэнса. Оскалившись в ухмылке, он собирает во рту слюну и плюет, попадая прямо в мандалорский шлем.

— Ты недостоин этой брони, — говорит Лорган, голос которого напоминает шорох песка. В дополнение к сказанному он с такой силой пинает Вэнса в голову ногой в подкованном сапоге, что так называемый мэр Вольнограда обмякает, словно мешок с зерном. — Да и вообще, разве это настоящая мандалорская броня? Такое впечатление, что ее выковали в кузнице какого-то жулика. К тому же… никакая броня не изменит того, насколько ты слаб. Снимите с него шлем.

Имуг и Гвиска вдвоем бесцеремонно скручивают шлем с головы Вэнса. Теперь Лорган может посмотреть прямо в глаза тому, кто доставил ему столько проблем.

— Ты будто песок, попавший в мои шестерни, — скалит зубы Лорган. — Кобб Вэнс. Благородный законник. Шериф, мэр и вездесущая заноза в моей заднице. — Он пожимает плечами. — Не впечатляет.

— Все же тебе стоит отдать мне должное, — насмешливо заявляет Вэнс. — Все-таки я оказался достаточной занозой в твоей заднице, чтобы вытащить тебя сюда.

— Кто ты вообще такой?

— Просто человек, пытающийся делать доброе дело.

— Какую игру ты ведешь? Чего ты хочешь? Не власти? Не денег? Надо полагать, твой небольшой… культ личности как-то окупается? Может, дело в женщинах? Или броня дала тебе ложную иллюзию величия?

— Я хочу свободы.

«Ах, так вот оно что». Схватив пленника за голову, Лорган с силой наклоняет ее вперед, так что зубы Вэнса ударяются друг о друга, а подбородок упирается в грудь.

На затылке Вэнса — символ из зарубцевавшихся шрамов, похожий на примитивную звезду с рядами точек и черточек. Знак владельца.

— Ты был рабом.

— Конечно. Об этом я многое могу рассказать.

В глазах Вэнса вспыхивает озорной огонек, приводя Мовеллана в еще большую ярость. Тот, кто был никем, стал не просто кем-то. Раб превратился в шерифа, призрак — в человека. После того как не стало Джаббы, а хатты пребывают в смятении — и, более того, когда взорвалась вторая «Звезда Смерти» и исчезла Империя вместе с ее «рабским налогом», — вполне предсказуемо, что рабы на Татуине перестали существовать как класс. Попробовавших однажды свободу рабов не так-то просто загнать обратно в клетку. Но кому он принадлежал? И почему рисковал своей шеей ради других?

— Позволь мне задать вопрос, — говорит Кобб.

— Позволяю. Спрашивай, хотя не обещаю, что ответ тебе понравится.

— Что тебе здесь нужно? Татуин — большая куча песка. Воды почти нет. Здесь жарко и сухо, как во рту у покойника. Почему бы не оставить планету в покое? Почему бы не оставить в покое ее народ?

Лорган втягивает кривым носом воздух, вдыхая пропитанный потом маслянистый запах этого человека, столь же отвратительный, как и у всех вольноградцев.

— Если хочешь знать, хатты считали эту планету жизненно важной по причинам, которые не горю желанием понимать. Я знаю лишь, что на Татуине имеются ресурсы — дилариевое масло, оксалат силикакса. Но самый важный ресурс — его так называемый народ. Здесь на протяжении поколений обитает часть лучших рабских династий Галактики, и мы не намерены сокращать их поголовье, — последняя фраза звучит как колкость в адрес Вэнса. — Сегодня тебе не повезло, и скоро весь этот народ вновь окажется в цепях. И ты тоже. Твое время на свободе подошло к концу.

— Если чье-то время и подошло к концу, то вовсе не мое, — отвечает Вэнс. — Вот увидишь.

Лорган подумывает вновь дать ему надлежащий ответ, но какой смысл? Не важно. Он захватил город и взял в плен человека в маске. «Красный ключ» преуспевает как здесь, так и по всей Галактике.

Осталось сделать только одно.

— Удивительно, что ты думал, будто твоя уловка удастся, — продолжает Лорган. — Вот уж действительно — то, что в твоих руках детеныш хатта, вовсе не означает, что ты можешь посадить его на трон и править Татуином. В этом ведь и была твоя задумка? Ты вовсе не хочешь свободы для народа. Ты, как и я, рассматриваешь эту планету в качестве ресурса. Вот только для меня ты тоже ресурс. А теперь я заберу этого детеныша и продам его обратно хаттам. Но ты к тому времени уже будешь мертв.

Он поднимает палец, и вперед выступают еще двое разбойников — кривошеий иторианец Воммб и широкоплечая мужеподобная женщина Трейнесс. Они тащат драный красный брезент, внутри которого корчится и пищит пытающийся вырваться слизняк. За ними на цепи идет пузатый мужчина в длинном кожаном капюшоне, голое тело которого покрыто каким-то отвратительным жиром. «Хаттская слизь», — думает Мовеллан.

Он подает очередной знак, и его прихвостни разворачивают брезент, из которого выкатывается совсем юный детеныш хатта. Он размахивает маленькими ручонками, разевая огромный рот и крича от боли и страха. Человек в капюшоне спешит к нему, успокаивая и поглаживая склизкий лоб.

— Тихо, тихо, — говорит дрессировщик. — Все будет хорошо, — нараспев добавляет он. — Все будет хорошо, малыш Борго.

Борго. Они даже дали этой твари имя.

Мовеллан в последний раз смотрит на Вэнса.

— Хатт наш, — говорит он. — И все здешние жители станут рабами. Ты выбрал не ту дюну, чтобы умереть.

— Как и ты, — отвечает Кобб сквозь окровавленные зубы.

Шериф и дрессировщик переглядываются. Вэнс слегка кивает и подмигивает. Дрессировщик кивает в ответ и начинает почесывать хатта под подбородком, что-то шепча…

Лорган рявкает на Трейнесс, и та с размаху бьет толстяка по голове раскрытой ладонью. Тот блеет и падает, хватаясь за окровавленную макушку.

Детеныш хатта задирает голову к небу. Его похожий на щель рот раскрывается, и из него, пробуя воздух на вкус, высовывается язык. А затем из его громадной глотки вырывается пронзительный, разрывающий уши вопль.

Вокруг начинается какое-то движение. Подручные Мовеллана внезапно поворачиваются и показывают на стены города — он не видит того, что видят они, но, когда они начинают стрелять из бластеров, становится ясно, что что-то пошло не так.

Затем раздается жуткий вой, за которым следует безумный боевой клич. Бандиты «Красного ключа» начинают падать со стен, обстреливаемые снаружи. Мовеллан поворачивается, описывая пальцем в воздухе кольцо, и кричит Воммбу и остальным:

— Идите выясните, что там!

Они спешат прочь, но Лорган обходится и без их доклада.

Ворота города распахиваются…

Вваливается разъяренная банта — Мовеллан никогда не видел столь крупного экземпляра. Один ее глаз обезображен шрамом, шкура измазана грязью и изранена заостренными костями и ржавым металлом. Верхом на ней сидит тускен — представитель народа диких пустынных разбойников, доставивших за последний год немало проблем «Красному ключу». Этот тускен, как и банта, крупнее всех своих соплеменников. Голова на громадных щетинистых плечах замотана рваной тканью, глаза закрыты большими, сверкающими на солнце черными очками. Налетчики «Красного ключа» атакуют банту, но тускен маневрирует верхом на зверюге, словно циркач, — сломав шею одному нападавшему примитивным, похожим на палку оружием, он подныривает под брюхо банты и, появившись с противоположной стороны, срывает с плеча циклоружье и трижды стреляет, поражая подручных Мовеллана в голову и грудь. Затем тускен вновь вскакивает на спину лохматого животного.

Через стены начинают карабкаться другие жуткие тускены, набрасываясь на бандитов «Красного ключа». Но жителей Вольнограда они не трогают…

Они знали заранее. Это не случайное нападение.

Лорган разворачивается к Вэнсу…

Шериф стоит на ногах. За его спиной на песке лежат наручники. Дрессировщик, радостно улыбаясь, как довольный ребенок, стоит рядом, держа в руке магнитную отвертку, с помощью которой только что помог Вэнсу избавиться от оков.

Лорган поднимает бластер, но выстрелить не успевает — Вэнс с размаху бьет его слева, и Мовеллан падает. На его запястье с такой силой наступает сапог, что пальцы выпускают рукоять оружия. Тень служителя закона падает прямо на Лоргана, и он видит перед собой его четкий силуэт на фоне яркого света солнц. Вокруг раздаются лай и боевые кличи тускенов.

— Забавно, — говорит Вэнс. — Тускены считают это место священным, и они любят рабовладельцев не больше, чем мы. Мы заключили с ними сделку: мы снабжаем их водой, а они нас не трогают. И они относятся к нам с уважением, поскольку у нас есть хатт. А мой друг Малакили добыл для них нечто особенное — жемчужину из брюха крайт-дракона, взамен которой мы получили последнее, что нам от них требовалось, — защиту. Хотя, думаю, они и так бы нас защитили — слишком уж они не любят бандитов вроде вас.

Лорган пытается отползти назад, но Вэнс придавливает его запястье еще сильнее, отчего раздается треск костей.

— Ты сам не знаешь, что творишь, Вэнс, — хрипит Мовеллан. — Ты — всего лишь идиот, пытающийся заигрывать с богами. Ты украл эту броню, думая, что она придется тебе впору, ты украл хатта, думая, что сумеешь посадить его на трон, но у тебя ничего не выйдет. Мои хозяева придут и убьют тебя. Они сровняют этот город с песком.

Вэнс опускает колено на грудь главарю головорезов.

— Я считаю, что заслужил то, что, по-твоему, украл. Ты думаешь, будто я всего лишь раб, но ты не знаешь остального: что я видел, кем был раньше. И я знаю, что у меня мало времени. Я раздразнил чудовище, и теперь оно проснулось. Я умру, служа этому городу, и, возможно, город умрет вместе со мной, но мы будем отнюдь не последними. Те, кто придет после меня, будут знать, кто я, и они понесут дальше флаг Вольнограда, даже если его самого не станет. И Татуин рано или поздно будет свободным, даже если меня вместе с моей броней из «кузницы какого-то жулика» и мой маленький городок снова поглотят пески. А теперь лежи и не дергайся. Я вырежу послание на твоем лице, прежде чем отправить тебя восвояси.

Лорган начинает кричать, когда Вэнс протягивает руку к его лицу.

Юркмышь занимается обычными делами юркмыши.

Она резво юркает туда-сюда.

В пустыне слышен быстрый шорох ее маленьких лапок с крошечными коготками.

Эта юркмышь ничем не отличается от других своих сородичей на Джакку — достаточно мелкая, чтобы никто ее не заметил, достаточно худая, чтобы пробраться по любой трубе, и достаточно любопытная, чтобы искать еду в самых необычных местах.

Сейчас, однако, она не ищет еду.

Она хочет построить гнездо, новую норку. Из прежнего укрытия ее выгнала змея-жердянка, и мышь хочет держаться подальше от такого соседа. Нора юркмыши выглядит своеобразно — зверек обычно находит дыру в камнях или песке и выстилает свой будущий дом кусочками стащенного отовсюду мусора. Мертвец пролежит в пустыне лишь до тех пор, пока не появятся юркмыши и не заберут то, что не тронули птицы-стервятники: кожу с сапога, клочья волос с черепа, ногти. Поговаривают, будто пустынные кочевники видели вдали оазис с пенящимся фонтаном, но вблизи оказывалось, что на самом деле это лишь подрагивающая свора юркмышей. Стоит их спугнуть, и они разбегутся, оставив на месте мертвеца лишь голые кости.

Набрав материала для жилища, зверек начинает искать предмет покрупнее, чтобы закупорить вход от других животных вроде змей-жердянок.

Сейчас юркмышь нашла кусок провода. Провод — это хорошо. Его можно изогнуть острыми зубками и превратить в местечко, где можно свернуться в клубок и заснуть, — или такое же местечко для детенышей.

Но этот провод никак не поддается. Она не двигается с места. Мышь все тянет и тянет…

Бесполезно.

Провод застрял, крепко прицепившись к объемистому куску металла — по крайней мере, с точки зрения юркмыши.

Но что это? Черная металлическая штука в форме цилиндра, которая гудит и сыпет искрами. Из нее получилась бы отличная затычка для норы. Бросив провод, зверек перебегает к новой находке, протискиваясь между нею и куском металла, к которой та прикреплена. Мышь вздрагивает, ощутив укол искры, но ради хорошей затычки для норы она готова на все. Она все выдержит.

Пискнув, мышь носом отцепляет черный предмет и, подобравшись к нему сзади, начинает передними лапками катить цилиндр в темноту, отчаянно надеясь, что хищные пильщики или вворкки не заметили малыша, который всего лишь хочет выжить на этой беспощадной высохшей планете.

Мышь исчезает, и какое-то время больше не раздается ни звука.

Затем вспыхивают два ярких, словно луны, огня.

Нечто начинает возвращаться к жизни.

В последние дни советник Галлиус Ракс очень занят. Занят даже больше ожидаемого, поскольку управлять Империей — непростая задача и далеко не все можно кому-то перепоручить. Некоторые дела требуют его непосредственного участия. Собственно, таких дел немало, и крайне важно, чтобы ситуация всегда была под контролем.

Утро посвящено административной работе. Он сидит за столом под тентом на крыше главного здания, откуда видна вся их база, раскинувшаяся в тени Угольного хребта. Отсюда как на ладони видны все плоды его усилий. На экране появляются данные, свидетельствующие о том, что его Империя набирается сил: по периметру маршируют бронированные шагоходы, с левой стороны ждет колонна AT-ST, с правой — ряды СИД-истребителей. А над головой — призраки звездных разрушителей, готовые обрушиться с небес и рассечь врага надвое, словно топор палача.

Империя растет день за днем. Слабость внутри нее вырезана, как мягкая перезрелая часть плода, и на ее место призваны сильные. Они прибывают сюда, на его испытательный полигон.

Они прибывают к нему домой.

Ракс глубоко, сосредоточенно вдыхает, втягивая запахи планеты, на которой он вырос, — запах нагретого солнцем камня, вонь песка, порыв насыщенного мертвечиной ветра. Запахи сушат его нос изнутри, — собственно, все его тело будто лишилось влаги. Империя закаляет: жирный кусок мяса превращается в сухой кожистый пучок жил, единственная цель которого — выжить.

Иногда Ракс смотрит в зеркало. Даже он, придерживавшийся строгого режима с тех пор, как покинул эту планету, выглядит похудевшим. Черты его лица стали острее. И подобные изменения ему нравятся. «Я — металл, из которого выкован клинок», — думает он, напевая про себя древний мадригал «Измена и хладнокровие», любимое произведение Палпатина.

Вскоре он заканчивает обозревать себя и свою Империю.

Затем он отправляется на встречу со своим внутренним советом: генералом Боррумом, автором новой программы подготовки штурмовиков Брендолом Хаксом, пропагандистом Ферриком Обдуром и голограммой гранд-моффа Рандда.

Ракс говорит им о приближающейся войне.

— Она неизбежна, — почти пренебрежительно объясняет он. — Мы наблюдали, как в наш космос вторгся звездолет повстанцев, которому едва удалось сбежать. Вскоре мы обнаружили дроида-шпиона и корабль-разведчик, следящие за нами из соседнего сектора. И все мы видели выступление Мон Мотмы. Хотя мне сообщают, что ее руки связывает нерешительная политика Новой Республики, уверяю вас — близится битва.

— Близится, но не спеша, — говорит Боррум. Он прав, и Ракс пытается понять, почему это так. Он заверял свой совет, что нападение Новой Республики неминуемо, но идут дни, а их никто не атакует. Сперва он беспокоился, что у Республики на уме какая-то иная стратегия, которую он не в состоянии предвидеть, но теперь он подозревает, что на самом деле все намного проще: Республика стала чересчур робкой. Новая Республика — не военная организация. Это демократия. И крайне наивно полагать, что демократия может работать в масштабах Галактики. Корабль под управлением тысячи обезьящеров рано или поздно врежется прямо в солнце.

Боррум, хмыкнув, скрещивает руки на груди:

— Я начинаю терять терпение. Сколько можно пребывать в состоянии готовности? Войска устали. Это слишком тяжкое испытание для их духа.

«Мой дух действительно подвергается испытанию, Ходнар Боррум».

— Пусть не торопятся, — со свойственным ему прагматизмом заявляет Рандд. — У нас будет больше времени, чтобы нарастить численность. С каждым днем к нам присоединяются все новые корабли. Как раз сегодня на звездном разрушителе «Упорный» прибыли ветераны Рилота.

— Послание, которое несет наша оккупация… — начинает Обдур, но Ракс шикает на него, обрывая на полуслове. Обдур — достойный восхищения болван, но Ракс действительно ценит мощь пропаганды. Это необходимый и зрелищный компонент всего, что они делают, а Ракс ничего не любит так, как зрелища и театр. Однако Обдур становится бесполезен — никаких «посланий» больше нет, и ценность пропаганды стремится к нулю. Если только не удастся использовать ее для того, чтобы спровоцировать Новую Республику на атаку…

Нет. Это был бы чересчур откровенный шаг. Любой фокус воспринимается лучше всего, если публика вообще не догадывается, что это фокус.

Решено. Он избавится от Обдура. Невелика потеря. Пропагандист был непоколебимым сторонником Слоун — и как в итоге та себя повела? Сплошное разочарование. Однако покончить с ним нужно без лишнего шума. Ракс не станет марать кровью собственные руки. Возможно, это испытание для новых рекрутов Хакса…

Что касается Хакса, то тот, как обычно, полон тревоги. В последнее время его широкие плечи все больше горбятся — планета явно оказывает на него свое воздействие. Надо признать, Ракс требует от него и его талантов слишком многого, но Хаке нужен Галлиусу. Не для нынешнего момента, но для грядущего. Крайне важно, чтобы Хаке оставался здоров как физически, так и душевно. Возможно, придется довериться ему еще больше.

Конечно, со Слоун все прошло крайне неудачно.

Парадокс. Но с этой проблемой придется подождать. Пока что есть дело поважнее, которое все-таки требует от него запачкать свои руки в крови.

Ракс покидает собравшихся еще до окончания встречи.

Он направляется вниз, мимо тренировочного комплекса, где собираются и сражаются друг с другом солдаты в окружении своих коллег, подзуживаемые кровожадными выкриками делающих ставки офицеров. Их подготовка стала теперь более жестокой, похожей на звериную борьбу за выживание, что весьма уместно на этой жуткой планете. У него нет времени смотреть, как они избивают друг друга.

Ракс спускается все ниже.

Здесь несколько прохладнее. Вдоль коридоров тянутся трубы и провода, соединяя между собой различные механизмы базы. Пройдя по извилистым коридорам, он находит дверь, ведущую на склад ненужных вещей — в основном формы и справочников времен более облагороженной Империи, которая при нынешних обстоятельствах просто не смогла бы существовать.

В складском помещении Ракса ждет глубокий старик. Руки его связаны за спиной, колени касаются пола, будто он молится, что, впрочем, для него вполне естественно.

— Приветствую, Колоб Отшельник, — говорит Галлиус.

Старик поднимает голову и, прищурившись, вглядывается в полумрак. Даже издали Ракс замечает, насколько тот постарел. Кожу покрывают глубокие морщины; лицо, шея и руки испещрены темными пятнами…

— Кто здесь? Кто ты? — Голос его дрожит и срывается.

— Ты меня не помнишь? — спрашивает Ракс.

— А должен?

— Неужели твой разум притупился? Или просто меня столь легко забыть?

— Мой разум остр словно кремень, — вздыхает Отшельник. — Он в состоянии постичь все страдания пробуждающегося мира, так же как и запомнить заповеди Пустынника о муках…

— Не надо. Я обойдусь без твоих проповедей. Мне нужно лишь, чтобы ты на меня взглянул. Узнаешь?

— Я… — Глаза Колоба внезапно расширяются, на губах возникает, но тут же исчезает улыбка. — Ах да. Ты тот мальчик, который ушел. Мальчик из-за края. Галли, это ты?

— Да, Колоб.

Плечи старика опускаются.

— Значит, это все-таки был ты.

— Прошу прощения?

— Это ты похищал наших детей.

Ракс едва заметно улыбается:

— И почему же ты так решил?

— Потому что ты и в прошлом этим занимался. В детстве ты сманил других детей из приюта — Брева, Наравал, Катину. Они стали столь же своенравными, как и ты. Дикими и мятежными.

— Нет, вовсе не мятежными. Я просто нашел иную цель, кроме твоей дурацкой веры. И те дети тоже нашли эту цель.

— И что с ними стало, Галли?

«Я убил их, чтобы сохранить тайну».

— Они исполнили свое предназначение.

— А зачем ты похищаешь детей сейчас? За ними охотятся не твои имперцы, а ночные бандиты и стервятники. Но я вижу, что их направляет твоя рука. Зачем скрывать?

«А в самом деле — зачем?»

— Я забираю детей, потому что они тоже послужат моей цели. Они станут первыми.

— Первыми в чем?

Но на этот вопрос Ракс не отвечает. За его спиной из тени появляется человек в демонической красной маске, отлитой из металла и скрепленной черными заклепками, — Юп Ташу, когда-то советник Императора Палпатина, а теперь помощник советника Ракса.

— Вера Отшельника связана с Силой, — заявляет Ташу. — С ее светлой стороной. Тысячу лет назад отшельники Джакку встали на сторону джедаев. Но теперь верх взяла темная сторона.

Наклонив голову, Ташу протягивает Раксу длинный нож с черным лезвием.

— Посмотри на себя, — говорит Колоб. — Маленький дикарь, научившийся петь. Научившись обращаться с вилкой, ты не перестал быть диким ребенком. Ты явился, чтобы показать мне, насколько вырос, но, как я вижу, ты нисколько не повзрослел. Ты говоришь о предназначении. Каково сегодня наше предназначение, малыш Галли? Зачем меня сюда привели? Нет, можешь не отвечать. Я вижу предназначение в твоей руке. Но после стольких лет… зачем?

Ракс входит в помещение. Нож легок, но кажется тяжелым. Лезвие его покрыто зазубринами.

— Ты говорил, что лучшие дети — те, которых видно, но не слышно, — произносит Галлиус, склоняясь над связанным стариком. — Ты говорил, что дети должны молчать и прислуживать. Стоять на коленях, страдать и не просить каких-то благ в жизни, поскольку служение — уже достаточная награда.

— Да, я так говорил. И верю в это.

Ракс наклоняется ближе, переходя на шепот:

— Ты веришь в ложь. Наша задача — не в страдании. Наша судьба — не просто служить. Мое предназначение намного более великое. Если бы я тебя послушал, я до сих пор торчал бы на этой каменной глыбе, стоя на коленях, молясь за тебя, слушая твои костяные четки и выполняя для тебя любую, даже самую грязную работу. Но сегодня у меня здесь лишь одно грязное дело.

Он вонзает лезвие в грудь старика, все глубже и глубже. Рука становится теплой и мокрой.

— Галли…

— Ты хотел сказать Галлиус Ракс? Больше ты не уведешь с пути истинного никого из детей. Никто больше не станет служить отшельникам.

На губах старика появляется грустная кровавая усмешка.

— Я говорил тебе, что вся жизнь — страдание. И твои страдания только… начинаются. За тобой охотятся, Галли. Все твои планы… пойдут прахом… — Он оседает, и лезвие с негромким хлюпаньем высвобождается.

Все кончено.

Ракс чувствует, как с него свалилось тяжкое бремя. На плечо его ложится ладонь, и слышится тихий голос Ташу:

— Это была необходимая жертва. Темная сторона сильнее. Теперь наша миссия благословлена.

Да, по крайней мере, их истинная миссия. Кивнув, он соглашается с Ташу, — хотя тот знает намного больше остальных, он все равно остается сумасшедшим, страстно верующим в черную грань Силы. Раксу плевать на подобный мистицизм, но если Ташу нравится, пусть верит, хоть это и иллюзия.

В любом случае без Ташу ему не обойтись.

— Я не хотел торопить вас с жертвой, — говорит Ташу. — Я хотел дать вам время насладиться ею, но время не ждет, а к вам посетитель.

— Посетитель?

— Да. Идем.

Медленно, словно ползущий по борозде червяк со вспоротым брюхом, Рей Слоун тащится рядом с массивной платформой — помостом, который с жужжанием и пыхтением движется на ржавых репульсорных рельсах. Рабы тащат его за толстые цепи, накинутые на их костлявые плечи. На помосте под огромным кожаным тентом в окружении драных подушек восседает Ниима.

Хаттша спит. Она храпит и фыркает, в ее похожих на щели ноздрях пузырится слизь. Порывы ветра развевают грязные красные ленты, завязанные вокруг ее многочисленных наростов и бугров.

Ложе и его пассажиры лишь замыкают длинный караван — впереди шагают десятки рабов. Другие катятся на моноциклах или старых спидерах, гравиподъемники которых сломаны и смонтированы на катящихся платформах, а двигатели переделаны из чистых турбин в рычащие, извергающие дым локомоторы. Некоторые едут верхом на кожистых, похожих на рептилий животных, тела которых покрыты металлическими пластинами и грубыми бионическими усовершенствованиями вроде телескопических глаз или пневматических челюстей. Вся эта масса бредет по иссушенной солнцем и продуваемой ветрами долине, а по обе стороны от них, точно стражи этих запретных мест, возвышаются красные каменные шпили и плоские нагорья, напоминающие наковальни.

Возвышенности отбрасывают в долину длинные тени.

— До чего же тяжко! — ворчит Слоун.

Брентин Уэксли смотрит на нее. Он устал. На лбу проступили глубокие морщины, щеки покраснели от бьющего в лицо песка. Вероятно, щеки Рей выглядят не лучше. Очки ее тоже покрылись слоем пыли, и каждую пару минут приходится протирать их тыльной стороной ладони.

Оба держатся чуть поодаль от помоста, который тащат рабы. Хотя Ниима спит, они не осмеливаются сболтнуть что-нибудь неугодное хаттше в непосредственной близости от нее.

— Все же какой-никакой, а прогресс, — говорит Брентин. Неужели и на этот раз его оптимизм не показной? — Наша судьба неразрывно связана с хаттшей.

— Прошла уже почти неделя.

— Знаю.

— Нужно воспользоваться подходящим моментом. Я кое о чем подумала…

На лице спутника отражается беспокойство.

— А мне обязательно об этом знать?

— Обязательно. И только попробуй возразить. У меня есть план.

— Какой?

— Хаттша целыми днями спит, а это значит, что пришло время нанести удар. Может быть, даже сегодня.

— Ты с ума сошла? Убить хатта не так-то просто…

— Мы не станем на нее нападать.

— А на кого? На ее… людей?

— Не называй их людьми, — усмехается Слоун. — В них уже почти не осталось ничего человеческого. Они столь долго пробыли в рабстве, что в них давно запрограммированы совершенно иные существа. — Не успев договорить, она понимает, как может воспринять ее слова Брентин. Он вздрагивает, как от пощечины. — Я не это имела в виду, Уэксли. Ты на них совсем не похож.

— Ну и прекрасно, — бросает он. — Вряд ли стоит обсуждать, что делает нас людьми. Значит, хочешь атаковать рабов? Но у нас нет оружия.

— У них есть. И я сама оружие. Я обучена и могу сражаться.

— Всех нам все равно не победить.

— Хватит одного или двух. У них есть моноциклы. Убьем наездников и захватим машины. Двигатели наверняка достаточно мощные, так что хватаем моноцикл и мчимся прочь отсюда. Чем быстрее, тем лучше.

— За нами погонятся.

— Знаю. Но какой у нас выбор?

— Продолжать идти дальше. Как ты сказала, прошла уже почти неделя. Зачем что-то менять?

Рей преграждает ему путь:

— Затем, что я только что придумала план.

Это ложь, в которой он, понизив голос, тут же ее обвиняет:

— Нет у тебя никакого плана. Почему мы с самого начала так не поступили, если все настолько очевидно? Просто ты жаждешь мести и злишься, что она откладывается.

— А ты не злишься? Тебе не хочется отомстить?

Лицо его внезапно мрачнеет. Что это — грусть?

— Слоун, мне нужна вовсе не месть.

— Не лги. Если не месть — то что? Что тебя гонит по этому безжизненному пеклу? — Она наклоняется к Брентину и приподнимает очки, уставившись ему в лицо холодным взглядом темных глаз. Ее охватывает ярость при мысли, что он не разделяет ее желания свершить заслуженную кару. — Тебе что, не хочется приставить бластер ко лбу Галлиуса Ракса?

— Да. Во имя всех звезд — да. Но я здесь не за этим. Я хочу искупить вину за содеянное.

Мысль эта столь абсурдна, что Рей не может удержаться от неуверенного смешка.

— Искупить вину — за что? За Чандрилу? Кто-то подсадил тебе в голову чип, Брентин. Ты плясал на ниточках в руках Ракса. — «Как и мы все». — Ты ни в чем не виноват. Ты можешь просто взять и обрубить эти проклятые нити, перерезав ему горло.

— Я должен остановить Ракса, потому что только так я могу продемонстрировать жене и сыну, кто я на самом деле. Только так я могу исправить то, что натворил.

Слоун хватает его за рубашку:

— Дурак. Нами движет месть. Забудь обо всем остальном.

Он медлит, и взгляд его наполняется еще большей грустью и… жалостью.

— У тебя ведь никого нет, да? Потому-то тебе и не понять. Нет никого, кого бы ты любила или кто любил бы тебя. — (Его слова ранят ее в грудь, словно выстрел из бластера, оставляя дыру величиной с кулак.) — Должен быть кто-то или что-то, за что ты могла бы сражаться. А не просто так. Не только ради… сведения счетов.

— У меня есть то, что есть.

— У тебя есть Империя. Ты можешь ее спасти.

— Потрясающе! Повстанец рассказывает мне, как спасти мою Империю. Моя Империя? Она мертва. Она умерла в то же мгновение, как только коснулась этой планеты. Единственное, чего я хочу, — и единственное, что мне нужно, — взглянуть Раксу в лицо перед тем, как я со всем этим покончу. — Она оглядывается на караван. Прислужники с костлявыми физиономиями уже заметили, что они отстают. — Я снова беру ситуацию в свои руки. Можешь пойти со мной или умереть, став хаттским рабом.

С этими словами женщина поворачивается и направляется обратно к процессии. Сосредоточившись, она наблюдает за рабами на моноциклах, которые описывают круги вокруг каравана, выбрасывая из выхлопных труб клубы дыма от сгоревшего кезиевого топлива. Слоун быстро шагает рядом с платформой, рассчитывая направление атаки.

Прямо перед ней идет раб — один из немногих, вооруженных бластером. Винтовка покоится в грудной клетке какого-то создания, по бокам от ствола — пара сломанных бивней. Один удар — и она завладеет оружием.

Однако это привлечет внимание. Придется стрелять на бегу.

Но если правильно рассчитать время, раб на описывающем круги моноцикле окажется на расстоянии выстрела. Убить его, схватить моноцикл… Как в тот раз на Ян-Корельде, когда она, будучи еще простым имперским новобранцем, едва унесла ноги от банды повстанцев, заправив свой мотоспидер. Один из бластерных зарядов в буквальном смысле поджарил прядь ее волос — запах ощущался еще много часов спустя.

Рей срывается с места, мчится мимо помоста, мимо пары бессвязно бормочущих рабов. Она понятия не имеет, где Брентин — спешит за ней по пятам или прячет голову в песок. Сейчас ей все равно. Ее цель — бластерная винтовка, затем моноцикл.

А после — Ракс.

Раб хаттши ничего не подозревает вплоть до момента, когда она оказывается рядом. Он начинает оборачиваться…

Бум! Слоун врезает кулаком по его затылку. Клацнув зубами, раб валится лицом в песок, и Рей тут же выхватывает из его руки бластер. Теперь у нее есть оружие. Ниима не позволила им с Брентином взять бластеры — в этом путешествии они были не более чем зрителями, вынужденными участвовать в поездке, о которой не просили. Теперь все меняется.

Но приближающийся к ней моноцикл внезапно вздымает облако песка и, взревев двигателем, разворачивается в обратную сторону. «Нет! Вернись, проклятый хаттолиз!» Она бросается бежать, но вокруг раздаются тревожные крики рабов Ниимы, призывающих свою госпожу. И та их не разочаровывает — Слоун слышит механическое бульканье коробки-переводчика, с помощью которой хаттша выплескивает свою ярость: «ОСТАНОВИТЕ ЕЕ!»

Все происходит слишком быстро.

Один из рабов бросается на Рей, и она бьет ему в подбородок прикладом бластерной винтовки. Он падает, глотая осколки собственных зубов и размахивая руками, но вместо него подбегают двое новых. Слоун вскидывает винтовку и целится.

Пара лазерных лучей приканчивает обоих рабов, которые валятся наземь с дымящимися дырами в груди.

Что-то с размаху бьет ее сбоку по голове. В ушах звенит. Рухнув на песок, она перекатывается и инстинктивно прикрывает бластером лицо за мгновение до того, как раб обрушивает на нее наточенный мачете. Лезвие застревает в винтовке, и уродец отчаянно пытается его высвободить.

Кто-то хватает нападающего со спины и отшвыривает его назад.

«Брентин».

Уэксли пинает врага сапогом, затем одной рукой хватает мачете, а другой помогает Слоун подняться.

Оказавшись на ногах, Рей слышит шорох песка и заунывное пение рабов, а затем понимает, что к ней кто-то приближается.

«Ниима».

Слоун всегда разделяла распространенное мнение, что хатты — ленивые, сонные создания, которых вполне заслуженно называют слизняками. Но Ниима легко рвет этот шаблон — это существо отнюдь не напоминает вялый ком жира. Слоун оглядывается через плечо Брентина, и ее охватывает неодолимый ужас — хаттша сваливается с помоста, поднимая облако песка и пыли. Ниима скользит к ним с проворством змеи. К ней, словно наездники, цепляются скалящиеся рабы. В руках у них бластеры, из которых они начинают стрелять.

Слоун хватает Брентина за руку, и они бросаются бежать со всех ног.

Бластерные разряды вздымают песок у их ног.

Шорох скользящего по песку тела Ниимы за их спинами становится все громче и ближе. Рей не представляет, насколько далеко от них хаттша, но до ее ноздрей уже доносится отвратительная вонь чудовища. У нее возникает мысль развернуться и выстрелить прямо в змеиную морду, но рабы попросту накинутся на нее толпой. Нет. Нужно придерживаться плана — добраться до моноциклов. Слоун на бегу целится из винтовки в одного из ездоков…

Но что-то ее отвлекает. Вдали в долине мерцает вспышка яркого света, заметная даже на фоне полуденного солнца.

За спиной раздается рев хаттши. Рей накрывает тень Ниимы, которая вздымается своим объемистым телом, вкладывая всю силу в хвост…

Все вокруг заливает белый свет. Пространство заполняет звенящий столб зеленого огня, и, прежде чем женщина успевает понять, что происходит, раздается грохот, и ее швыряет на землю. Откуда-то плывет облако дыма, и она взглядом отыскивает его источник…

Платформа Ниимы лежит на песке, разрезанная пополам.

Сама хаттша — на расстоянии вытянутой руки. Слизнячка ошеломленно клонится набок, тряся головой и пытаясь сфокусировать взгляд рептильих глаз. С ее изуродованного черепа сыплется песок.

Ниима рычит что-то на хаттском, но перевод теряется в грохоте очередного пронзающего воздух заряда. Один из моноциклов внезапно подлетает и, дважды перекувырнувшись, валится на спину верхового животного, ломая ему хребет.

Турболазеры. Вот чем их обстреливают. Слоун знает этот звук. Эти лучи.

Ей никогда не доводилось оказаться на земле во время их обстрела и стать его мишенью, но она прекрасно знает, на что способны эти пушки; и если стоять на месте, гибели не миновать.

Планы меняются.

Моноцикл ее не спасет. Но нагорья — вполне могут. Она протягивает руку к своему единственному союзнику…

И видит, что половина тела Брентина Уэксли отсутствует.

«Нет, только не это…»

Но мужчина тут же садится, и с него осыпаются песок и пыль, которые только что погребли его под собой. Он кашляет и хрипит, но сейчас не время прочищать легкие, и Слоун, зайдя сзади, помогает ему подняться.

— К плато. Бегом, — показывает она.

Они бегут.

В то же мгновение очередной турболазерный заряд испепеляет новый моноцикл.

В первый день пятеро паломников покидают корабль и отправляются в путь через одну из бесчисленных пещерных систем Кристофсиса. Ими движет великая цель — они несут с собой священный дар, не так давно украденный из этих мест: кайбер-кристаллы, драгоценные камни, растущие лишь в нескольких точках этой планеты. Да, большая часть планеты имеет кристаллическую структуру, но кайбер-кристаллы крайне редки. Кристаллы вывезла отсюда Империя, чтобы соорудить способный уничтожать целые планеты лазер «Звезды Смерти». А еще их использовали в своих мечах джедаи, хранившие мир в Галактике. Брин Айзиска говорил, что кристаллы нужно вернуть туда, где их взяли, — на Кристофсис. Или, как он выразился, на их «родину».

Один из паломников — дроид-погрузчик MA-Во, которого они зовут Мабо. Именно он несет ящик, в котором содержится похищенное.

На третий день, поднявшись по крутой каменистой насыпи, утыканной кристаллическими шипами и скользкой от щебня, человек по имени Аддар признается своему другу, иакару Джумону:

— Не понимаю, зачем мы это делаем?

— Затем, что это необходимо сделать, — пожав плечами, рычит в ответ Джумон. Произнося эти слова — как будто они что-то объясняют, — он подергивает усами.

И все же Аддар, молодой, неопытный и не слишком уверенный в себе, продолжает настаивать:

— Я имел в виду… какой в этом смысл?

— Сегодня у костра мы снова посмотрим головидео, которое поможет тебе понять.

Так оно и происходит. Когда наступает ночь, они разводят костер под одним из ведущих к открытому небу отверстий, сквозь которые Аддар видит россыпь звезд, столь же сверкающих и блестящих, как стены здешних пещер. Джумон велит эломину по имени Мадраммагат включить диск-проектор, и появляется искаженный помехами голографический образ Брина Айзиски, проповедника и филантропа, возглавляющего их сообщество верующих, Церковь Силы. Изображение Айзиски повествует о наследии Силы, о взаимосвязи всего сущего и о том, что джедаи не управляют Силой, но скорее являются ее проводниками, «антеннами, настроенными на эту космическую частоту», как выражается проповедник, и даже на голограмме заметны трепетные огоньки в его глазах. Но Аддар не чувствует того же. Аддар вообще ничего не чувствует.

Когда видео завершается, Джумон, похоже, улавливает мрачное настроение Аддара и рявкает:

— Мы делаем это потому, что так надо. Потому что их нужно вернуть домой.

Иакару заворачивается в спальный мешок и засыпает.

На этом все и заканчивается.

На четвертый день они входят в кристаллический лес. Деревья здесь слабы и тонки, стволы и ветви подобны нитям, но они продолжают стоять, заключенные в голубой кристалл. Некоторые даже вырастают настолько, что соединяются с потолком. Гуляющий среди деревьев подземный ветер причитает и стонет, порождая пронзительную какофонию жутких звуков.

Когда заканчивается четвертый день и начинается пятый, Мадраммагат совещается с женщиной-дуросом Уггордой. Щеки его утрачивают привычный румянец, рога вздрагивают.

— Нас преследуют, — говорит он.

— Будьте начеку, — кивнув, соглашается Уггорда. Учитывая, насколько редко она подает голос, ее предупреждение обретает особый вес, и страх пробирает Аддара до костей.

«Нам не стоило здесь появляться», — думает он.

На шестой день Мадраммагата находят мертвым — он удаляется в гущу кристаллических деревьев, чтобы облегчиться, и больше не возвращается. Тело его разрезано на куски, словно пилой.

— Теперь ясно, кто на нас охотится, — рычит Джумон.

— Кто? — спрашивает Аддар.

— Кьяддаки.

Этой ночью они не останавливаются на привал и спешат дальше.

Утром седьмого дня паломники слышат кьяддаков — постукивание их многочисленных конечностей, щелканье их челюстей. К середине дня становятся заметны следы их присутствия — царапины на кристаллических деревьях, размазанные по камням блестящие силикатные испражнения. К вечеру они видят в ответвлениях туннеля огоньки и тени — достаточно далеко, но ближе, чем хотелось бы.

— Ненавижу этих тварей, — тяжело дыша, дрожащим голосом говорит Аддар. — Почему они не оставляют нас в покое? Следовало бы их убить.

— Они тоже создания Силы, — отвечает Джумон.

— И что?

— И потому мы их не трогаем.

— Но они могут на нас напасть.

— Такова их природа.

— Может, их природа — темная сторона?

— Возможно, Брин прав, — говорит Джумон, — и никакой темной стороны не существует.

— Вряд ли все столь просто. Я верю в зло. И Брин тоже. К тому же… — Аддар задирает рубашку и показывает маленький бластерный пистолет. — У меня есть вот это. Можем им воспользоваться.

— Тебе не следовало брать его с собой. Смертельное оружие? Здесь? В этом священном месте? Ты же знаешь…

Уггорда делает обоим знак замолчать, и они идут дальше.

На восьмой день Уггорда погибает — или, по крайней мере, так им сперва кажется. Как из ниоткуда появляются трое кьяддаков, которые набрасываются на нее и режут похожими на пилы конечностями, крепко удерживая клешнями. Джумон выхватывает раздвижной посох и, оскалившись, раскручивает его в руке, словно жужжащий ротор, после чего вместе с Мабо бросается в самую гущу схватки. Высоко подняв одного из кьяддаков, дроид швыряет его в деревья — ломаются ветви, кристаллы со звоном сыплются на землю, точно осколки стекла. Посох Джумона попадает в одну из многоглазых жучиных голов. Хлещет жидкость, тварь с визгом убегает прочь. Третий кьяддак достается Аддару, и он бросается к чудовищу, преодолевая сковывающий движения страх. Зажмурившись, он достает бластерный пистолет и стреляет в воздух — не чтобы убить монстра, а чтобы отпугнуть. Он понимает, что стоит ему открыть глаза, и жук накинется на него, вспарывая живот…

Но он слышит, как стук конечностей твари удаляется в другую сторону. Аддар открывает глаза. Чудовища нет.

Все не сводят взгляда с мертвого тела Уггорды. Внезапно она садится, вся в крови. Аддар гадает — то ли она каким-то образом восстала из мертвых, то ли пострадала не столь сильно, как ему казалось.

— Нужно продолжать путь, — хрипит паломница. — Эти трое — только первые. Они считают этот лес своей территорией; выйдя из него, мы избавимся от кьяддаков.

Помогая Уггорде идти, они поступают так, как она им сказала.

На девятый день странники выходят из леса. Каменистая почва сменяется гладкой поверхностью тысяч кристаллических плит, на которых легко поскользнуться.

Этой ночью они снова сидят у костра. Мабо с удивительной нежностью, несмотря на свои массивные конечности дроида-погрузчика, обрабатывает раны Уггорды.

— Хочу тебя кое о чем спросить, — говорит Аддар Джумону.

— Спрашивай, — мурлычет иакару.

— Когда ты стал верующим?

Джумон небрежно пожимает плечами:

— Три года назад мне было видение. Оно указало мне путь сквозь чащу неподалеку от моего дома. Я последовал за ним и нашел там Брина, израненного после падения в расселину. Я помог ему, и он сказал, что нас свела сама судьба. Что меня направляла Сила.

— Врешь. Сила — только для джедаев.

— Нет! — отвечает Джумон скорее удивленно, чем зло. — Джедаи владеют ею, но Сила есть во всех живых существах. Именно она указывает нам путь, именно она связывает нас друг с другом. С Силой мы все едины.

— Сила, Сила, Сила! В каждой бочке затычка эта Сила, — раздраженно бросает Аддар. Он растерян и напуган. Он не верит ни в Силу, ни в Айзиску. То, что его мать помогла основать их церковь, вовсе не означает, что сам он тоже должен быть верующим. Разве нет? Дурацкая миссия. Парад мертвецов. Один из так называемых паломников уже мертв, другая едва не погибла. — Сколько нас еще должно умереть, чтобы вынести это бремя? — шепчет он. — Мы не похищали кристаллы. Это сделала Империя. Они и должны совершить акт покаяния.

— Мы все несем бремя. Мы все совершаем покаяние. Потому что…

— Да-да, знаю — потому что мы все дети Силы.

— Тебе стоило бы побольше смотреть головидео Айзиски.

— Не хочу.

Но после того как все засыпают, Аддар именно так и поступает — он смотрит видео Брина, читающего из журнала уиллов:

Аддар не в состоянии понять, что все это значит, но вынужден признаться, что ему нравится слушать Брина. Паломник засыпает, размышляя, кто же такой этот Айзиска на самом деле, — похоже, по большому счету никто ничего о нем не знает. Как и многие покровители и покровительницы Церкви, он — полная загадка.

На десятый день они идут под выступом покрытого кристаллической коркой камня, от которого отваливается зазубренный сталактит из темного стекла. Он вонзается Уггорде прямо в макушку, и теперь она умирает по-настоящему.

Их остается трое.

На двенадцатый день их начинает мучить голод. Еда у них, конечно, пока не кончилась, но все, что осталось, — белковые пакеты и питательные таблетки, которые способны поддержать силы, но вряд ли этого хватит надолго.

Когда наступает ночь, Мабо делает неверный шаг, и кристаллическая мантия под ним трескается. Требуется несколько мгновений, чтобы понять, что происходит, — дроид цепляется за край трещины, его выдвижные глаза в панике вспыхивают белым…

Аддар прыгает к ящику и хватается за ручку.

Мабо отпускает ящик — дроид явно понимает, что Аддар не сумеет удержать одновременно машину и ящик. Как потом заметит Джумон: «Мабо верил. Он был таким же паломником, как и мы. И другом». Но Аддар постоянно задается вопросом: в самом ли деле он паломник? Или вера дроида оказалась сильнее, чем его собственная? Сейчас же Аддар спасает ящик, глядя, как дроид проваливается в зияющий провал.

— Брин бы тобой гордился, — по-звериному скалится Джумон. — Это был прыжок веры. И Сила тебя вознаградила. Сила вознаградила всех нас, — усмехается он. — Я должен кое в чем признаться.

— Так признавайся.

— То видение, что мне явилось… Я и теперь в него верю, но… — Он замолкает.

— Но что?

— Я тогда был пьян.

— Давай просто доведем дело до конца. — Аддар закатывает глаза. — Мы почти на месте.

Они вдвоем несут тяжелый ящик.

На тринадцатый день возвращаются кьяддаки. Щелкая конечностями, они набрасываются на путников сверху и снизу, выливаясь из тьмы, будто жидкая тень. Они визжат и размахивают клешнями, и Джумон говорит Аддару, чтобы тот шел дальше, а сам берет посох, раскручивает его и начинает бить им вокруг себя. Посох попадает в одного кьяддака, потом в другого, и жуки отлетают к стене, вереща от боли…

Но их слишком много. Они погребают иакару под собой.

Аддар прижимает ящик к груди и бежит.

Его ноги горят, колени готовы просто взорваться, все тело ноет, но он продолжает бежать…

На его запястье пищит локатор. «Вот оно, то место, где должны быть кристаллы». Стены усеяны гладкими скважинами — кристалл здесь не разбит на ячейки и скорее напоминает обработанное ветром стекло, совсем как на рисунках Брина. Аддар бросается вперед, едва не споткнувшись о торчащий из кварцевой мантии аргонитовый выступ, но ему удается удержаться на ногах, и он ныряет в очередной темный коридор, углубляясь все дальше. Он стонет от боли, сдерживая слезы, уворачиваясь от острых кристаллов и поскальзываясь на полу.

«Я от них оторвался. Оторвался от кьяддаков.

И потерял Джумона».

Вскоре пещера начинает светиться.

В темных кристаллических стенах виднеются драгоценные камни поменьше, и все они излучают сияние разных цветов, подобно наблюдающим глазам: красные, зеленые, синие. Аддара захлестывают чувства, его охватывает странное безумие, переполняющее, словно пузырящаяся пена. «Может, именно так себя чувствуешь, когда напьешься?» — думает он.

Вновь слышится стук лап кьяддаков.

«Они приближаются».

Аддар в панике поворачивается и видит, что другого пути, кроме того, которым он пришел, нет. Во мраке шевелятся быстро приближающиеся тени. Достав бластер, он стискивает зубы и начинает беспорядочно палить в пространство.

Тьму пронизывают плазменные заряды. Визжат кьяддаки.

Кристаллы начинают раскалываться. По стенам и потолку ползут трещины. Воздух наполняется грохотом рушащейся крыши, и Аддар, упав на четвереньки, пятится назад, видя, как проход быстро закрывается стеной кристаллических обломков.

Он с трудом переводит дыхание.

Кьяддаки исчезли. Стена непроходима. Аддар не знает, сколько тварей она погребла под собой.

Сориентировавшись, он понимает, что дальше пути нет. Пещера здесь заканчивается. Он тщетно пытается разгрести завал, но кристаллы лишь режут ему руки. Преграду не сдвинуть.

Прислонившись к стене, он подтаскивает к себе ящик и, открыв несколько защелок, поднимает крышку. Внутри — ряды кристаллов, таких же, как те, что вокруг. Их сотни.

Сдерживая слезы, Аддар достает еще один диск-проектор и, положив на колени, включает его. Вновь появляется голограмма Брина Айзиски.

«Так же, как джедай — линза, фокусирующая Силу, — говорит видео Брина, — так же и кайбер-кристалл — линза, фокусирующая свет внутри джедая и его оружия, светового меча. Но эти кристаллы могут применяться в куда более зловещих целях — ситхи тоже фокусируют Силу, но используют ее не для света, а исключительно для разрушения. Эти кристаллы забрали с Кристофсиса, чтобы сделать их источником энергии для самого коварного из всех когда-либо созданных видов оружия — наследия Галена Эрсо, наследия Орсона Кренника, Таркина и ситхов, Палпатина и Вейдера. „Звезд Смерти" больше нет. Свет прорвал вечную тьму. Кристаллы должны вернуться домой. Это твоя задача».

При этих словах Аддар начинает брать кристаллы один за другим, возвращая их в пещеру, откуда их забрали много лет назад. Он снова включает диск с голограммой, стараясь не думать, что именно здесь ему суждено умереть — или, выражаясь словами Брина, слиться с Живой Силой во славу света, тьмы и полумрака.

Солдаты в лагере мертвы.

Эффни разорван на части.

Костик освобождает пленников. Гомм что-то бессвязно бормочет, ползая на четвереньках по песку. Черепоголовое создание издает похожую на смех трель, стоя на коленях и воздевая руки к небу навстречу свободе. Остальные собираются вокруг имперского источника воды и напиваются до отвала.

Норра говорит им, что лучше всего побыстрее отсюда убираться, поскольку Империя скоро вернется и в следующий раз она может отправить их не в клетки, а в могилы.

Вместе с Костиком они угоняют найденный мотоспидер.

Они проводят в пути много часов. Мимо тянутся бескрайние песчаные дюны, которые становятся все выше и выше, и вскоре к горлу женщины начинает подкатывать тошнота каждый раз, когда спидер взмывает на холм, а затем скатывается по крутому склону. Вверх-вниз, вверх-вниз… Хуже того, ей приходится почти все время держать веки закрытыми — защитных очков у нее нет, и песок обжигает глаза. К тому же она даже толком не знает, куда едет. Сейчас главное — убраться куда угодно. Вдали виднеются каньоны и нагорья — как ей кажется, те же самые, которые видели они с Джес, когда совершили аварийную посадку.

Именно туда она и направляет спидер.

Голубое небо начинает темнеть, краснея у горизонта. Вдалеке копаются в песке двое гуманоидов в защитных очках, вполовину меньше ее ростом.

Спидер проносится мимо, но те даже не поднимают голов.

Норра слышит какой-то звук. Двигатель. Корабль. Ничего хорошего это не сулит — здешнее воздушное пространство контролирует Империя. В небе впереди увеличиваются очертания небольшого объекта, который оказывается челноком — вероятно, имперским.

Беглянка разворачивает спидер в сторону ближайшей дюны и прячется в ее тени, пока корабль пролетает над головой.

Это не имперская, а какая-то другая модель. «Кореллианская», — думает она.

Корабль рассекает небо и исчезает.

Норра говорит Костику, чтобы тот держался крепче, и прибавляет скорости. Спидер устремляется вперед, словно подстегнутый кнутом варактил, и они снова мчатся среди песков, вздымая позади клубы пыли.

Вскоре, однако, она снова слышит корабль, и прятаться уже поздно. Челнок проносится мимо. Он не имперский, так что вряд ли им что-то угрожает, — вот только корабль замедляет ход, а затем останавливается, зависнув над соседней дюной. Его тупой нос начинает медленно разворачиваться в сторону спидера. «О нет!» Кто бы ни был за штурвалом, хорошего ждать не приходится. Нужно двигаться дальше.

«Улетай», — думает она, разворачивая спидер так, чтобы путь его, просто на всякий случай, лежал подальше от челнока.

Но когда она проносится мимо, слышно, как кто-то кричит.

На нее? Ей?

Секундочку… ее зовут по имени.

— Норра!

Она с силой давит на тормоза. Спидер останавливается, разбрасывая вокруг песок. И действительно — корабль пилотирует охотница за головами.

На дальней дюне, рядом с челноком, стоит Джес Эмари.

Джом Барелл тонет. Не в силах глотнуть воздуха, он сражается с морем, неумолимо затягивающим его в бездну. Легкие пылают, ногу обвивают то ли морские лианы, то ли угорь. Ему не за что ухватиться, он машет руками, словно умирающая птица своими сломанными крыльями, — она не может взлететь, не может избежать неминуемого. Соленая вода заполняет его ноздри и пустую глазницу, второй глаз вылезает из орбиты, как готовая вылететь из бутылки пробка…

— Проснись!

Судорожно вздохнув, он садится. Белье и простыни пропитаны кислым потом. Но дышать он все еще не может. Схватившись за лицо, он обнаруживает на нем мокрую тряпку, которую отшвыривает в сторону, как мерзкого паразита.

Возле кровати кто-то стоит. Злобно ворча, Джом выбрасывает вперед кулак…

Но незваный гость ловко уворачивается, шагнув в сторону.

Джом яростно смотрит полусонным глазом на пришельца, чей облик ему хорошо знаком: длинная худая тень, кожа цвета сакаивого дерева, острые черты.

— Синджир? — рычит Джом. — Весьма любезно с твоей стороны, что решил навестить меня и… — Он поднимает лоскут, с углов которого стекает вода. — И кинуть мне на рожу мокрую тряпку, пока я спал.

— Небольшая пытка, чтобы ты проснулся, — отвечает бывший имперец.

— Мог бы сперва попробовать сказать: «Эй, проснись, Джом!» Или просто толкнуть, а может, слегка пощекотать. — Голос звучит хрипло, будто легкие забиты шуршащим гравием.

— Я вовсе не сразу перешел к имитации утопления, старый ты бородатый козел. Вас, вояк, даже из пушки не разбудишь. Я пытался и разговаривать с тобой, и бережно тормошить, но, как оказалось, ты спишь как убитый. Я орал, но без толку. Пинал твою кровать, но… тоже впустую. Только когда я понял, что все способы исчерпаны, мне пришлось прибегнуть к пытке. Прямо всю свою жизнь описал, — усмехается Синджир.

Джом спускает ноги с кровати и нашаривает повязку, которую надевает на голову поверх пустой глазницы. Ему предлагали варианты получше — искусственный глаз или даже какую-то разновидность глазного импланта, — но он послал всех подальше. Старая добрая повязка вполне его устраивает.

— Чего тебе нужно, Рат-Велус?

— Боги, ну и воняет же от тебя! Ты что, пьянствовал, негодник?

— И продолжу пьянствовать, как только ты оставишь меня в покое. Джому пришлось нелегко.

«Впрочем, не без твоей помощи», — напоминает Синджиру его внутренний голос.

После Кашиика он не находил себе места. Публично он получил медаль, но по факту оставил прежнюю жизнь спецназовца. Его обвинили в превышении полномочий и нарушении субординации, и теперь он не знал, возьмут ли его обратно…

Но он никогда об этом не спрашивал.

В нем просто… ничего не осталось от прежнего Джома. Похоже, вообще ничего — точно в опрокинутой чашке, из которой вылилось все содержимое.

К Джес это не имело — и не имеет — ни малейшего отношения, о чем он напоминает себе ежедневно, еженощно, ежечасно и ежесекундно. Он нисколько ее не любит, не скучает по ней и не чувствует себя потерянным без нее — иначе он выглядел бы полным дураком с горящими глазами и пустотой в башке.

Ладно, может, он все-таки по ней скучает…

А еще он скучает по работе. Настоящей работе. Его выперли из спецназа благодаря Кашиику, где он нарушил устав, приняв участие в несанкционированных — фактически незаконных — военных действиях. Естественно, эти военные действия завершились успехом, принеся Новой Республике победу, когда та крайне в ней нуждалась. И это означает, что его отставку можно считать почетной.

Тем не менее он не на службе.

И потому он плывет по течению, берясь за любую работу. Не так давно его прибило к берегам Сената, где он работает телохранителем во внештатной охране, которую Республика привлекает для обеспечения своих политиков дополнительной защитой. Между прочим, первым, за что они проголосовали после Дня освобождения, стала именно дополнительная охрана для них самих — что, вероятно, было вполне разумно, но для Джома попахивало чрезмерным вниманием к собственным персонам. Его назначают в охрану любому сенатору, который потребует защиты. Работа наитупейшая — он с удовольствием вернулся бы в родной спецназ, прыгая с орбиты в атмосферу вместе с прикрывающими его спину товарищами.

Он опасается, что это все в прошлом.

Теперь он работает на Сенат, когда тому требуются его услуги. Остальное время он спит, пьянствует и — иногда — принимает душ.

— А я-то думал, это у меня проблемы, — говорит Синджир. — По крайней мере, когда я просыпаюсь, от меня не воняет так, будто я три дня мариновался в собственном поту. Ты только оцени всю глубину иронии: в данный момент я трезв как стеклышко, зато ты накачан под завязку.

— Убирайся туда, откуда явился.

— В Империю? Пожалуй, скоро предложения о подобной работе перестанут поступать. Собственно, потому я и здесь.

— Я больше не сражаюсь с Империей.

— Ты, может, и нет. Но Джес — да.

«Джес…»

— Джес может делать что хочет, — ворчит Барелл.

— Да это-то понятно. В конце концов, тебя же она сделала, — со свойственной ему дерзостью заявляет Синджир. Джому хочется врезать гостю кулаком, но при каждой попытке пошевелиться собственная голова начинает напоминать по ощущениям аквариум, по стеклу которого стучит непослушный ребенок. — И тем не менее Джес нужна твоя помощь.

— Так чего же она тогда сама не пришла?

— Может, и пришла бы… не окажись она в ловушке на Джакку без надежды на спасение.

Джакку. Название всплывает из глубин выгребной ямы, в которую превратилась его память. Он почти не следит за текущими событиями, но от некоторых новостей никуда не скрыться — в последние дни на каждом углу трубят, что Империя теперь на Джакку.

Минуточку… Джес на Джакку?

— Как? Как она там оказалась?

— Они с Норрой… гм… отправились на планету в незапланированный полет на спасательной капсуле, и теперь нам никак их оттуда не вытащить.

Вскочив на ноги, Джом раскидывает хлам на полу в поисках рубашки, штанов или чего-то похожего.

— Тогда чего же мы… — Внезапно он рыгает в ладонь, сдерживая рвоту. — Чего же мы тут стоим? Найди мой бластер и какую-нибудь одежду. Полетели за ней.

— Это не так-то просто.

Развернувшись, Джом тычет мозолистым пальцем в лицо бывшего имперца:

— Это просто. Всегда было просто.

— Не в этот раз, — мрачно отвечает Синджир. — Над планетой собрались все остатки Империи. Тотальная оккупация — примерно как на Акиве, только вдесятеро хуже. В сто раз хуже. Джом, мы даже не знаем, живы ли Джес и Норра. Но мы знаем, что, если туда доберемся, придется врезать Империи изо всех сил. А для этого нужно принять решение. Мы должны закончить войну.

— Боюсь, это выше моих возможностей, Синджир.

— Вовсе нет. У меня есть план.

Барелл скребет небритое лицо — когда-то аккуратно подстриженные усы и бакенбарды превратились в неровную щетину на щеках и подбородке.

— У тебя есть план? Должно быть, гениальный.

— Так и есть. Ты ведь теперь трудишься на Сенат?

— Гм… угу, в охране.

— Вот и хорошо. Как тебе Накадия в это время года?

Яхтой сенатора Толвара Вартола служит трехпалубный ганойдианский звездолет — довольно скромный корабль, никакой внешней роскоши. Повсюду резкие углы и плоские поверхности. Нос корабля напоминает ряд ступеней. Большая часть судна имеет угловатую или заостренную форму. Сейчас оно стоит в ангаре Сената — это последний из оставшихся кораблей, остальные уже улетели на Накадию, где теперь будет заседать Сенат. Двигатели работают на холостом ходу, наземная команда проводит все необходимые проверки. Дроид отсоединяет от хвостового разъема топливный шланг.

Вартол не ждет ее, так что это самый подходящий момент, чтобы нанести удар. Прежде чем успевают поднять трап, Мон Мотма целеустремленно шагает вперед в сопровождении двух гвардейцев в украшенных перьями шлемах и врывается прямо на борт корабля. Охранники Вартола — исключительно оришены — пытаются преградить ей путь, скрестив перед ней пики, но она лишь бесстрашно улыбается в ответ.

— Думаете, это разумно? Подозреваю, сенатор не обрадуется тому, что растерял часть популярности из-за собственной охраны, которая, угрожая применить силу, не пропустила Канцлера Новой Республики.

Честно говоря, она подозревает, что в данный момент подобный поступок, напротив, прибавил бы ему популярности. Но блеф срабатывает — узкие ноздри охранников раздуваются, и они убирают пики.

Мон Мотма заходит в корабль.

Вартол стоит неподалеку, и Канцлера радует, что ей удалось застичь его врасплох. Он быстро отворачивается от иллюминатора, словно проказливый ребенок, попавшийся на подглядывании за соседом. Мгновение спустя к нему возвращается самообладание, но сейчас Мон Мотма готова пользоваться любым, даже самым незначительным преимуществом.

— Здравствуйте, Канцлер, — произносит сенатор гулким вибрирующим голосом. — Прошу прощения, задумался. И я вас не ждал.

— Странно, учитывая, что я пыталась встретиться с вами всю прошлую неделю, — натянуто улыбается она.

— Сами знаете — дела…

— Сейчас у вас нет никаких дел. Я отправлюсь с вами на Накадию. Сможем вместе насладиться путешествием, сенатор. Вы не против?

— А у меня есть выбор?

— Вряд ли он будет легким, — с той же ледяной улыбкой отвечает она.

Вартол взмахивает длиннопалой рукой, и его охранники исчезают. Мон Мотма точно так же отпускает собственных телохранителей.

Интерьер салона довольно непритязателен. Внутри корабля все выглядит столь же угловато, как и снаружи, — жесткие эмалированные стулья, высокие иллюминаторы с раздвижными стальными шторами, холодный пол. Нигде нет обивки, мягких подушек или чего бы то ни было еще, создающего уют. Корабль неприветлив, как кирпич.

В каком-то смысле — как и сам Вартол.

И все же она садится, когда он предлагает ей стул. Стул не слишком удобен, но она вынуждена признать, что жесткое сиденье сейчас ей вполне подходит.

Вартол устраивается напротив Мон Мотмы, берет со стола чашку и протягивает гостье. В чашке постукивают мелкие костяные скорлупки, внутри которых кусочки сухого, покрытого пылью желтого мяса. Видимо, это еда, — по крайней мере, так ей кажется.

— Нектоды, — поясняет сенатор. — Маленькие ракушки, которые живут на бортах наших кораблей, отфильтровывая съедобную микрофауну. Они способны существовать в космическом вакууме и довольно жесткие, но если их вымочить в маринаде и медленно поджарить на слабом огне, получается неплохая закуска.

Мон доводилось из вежливости пробовать пищу бесчисленных рас — этого требуют приличия, и в этот раз она тоже не разочаровывает собеседника. Взяв костяную скорлупку, она вертит ее в руке. Толвар объясняет, что нужно поднести ее к губам и высасывать мясо из середины, что Мон и делает. Она ожидает, что вкус окажется… в общем, не из лучших — что-то вроде рыбного, мучнистого или грибного, но язык ее окутывает соленая, странно освежающая волна с цитрусовым привкусом.

Сенатор, не глядя, тоже съедает одну ракушку. Крестообразные зрачки его глубоко посаженных глаз как будто анатомируют Мон. Глаза слегка подрагивают, словно гипнотизируя. Слыша его властный низкий голос и глядя в его калейдоскопические зрачки, она начинает понимать, почему он столь популярен. Приходится признать, что незримая мантия властителя вполне ему впору.

«Знаешь, а ведь он может и победить… И что ты тогда будешь делать?

Куда подашься? Какую роль будешь играть, Мон?»

От неприятных мыслей ее отвлекает лязг отсоединяемого от корабля топливного шланга. Двигатели оживают, и корабль начинает подниматься.

— Сомневаюсь, что это банальный визит вежливости, — говорит Вартол.

— Он таковым и не является.

— В любом случае это довольно нетипично.

— Отнюдь. Что странного в том, что Канцлер хочет поговорить с одним из своих сенаторов?

— В смысле — с сенатором, который противостоит ей на выборах?

— Несмотря на выборы, у нас есть общие интересы, — улыбается она. — Мы ведь оба хотим блага для Галактики, разве не так?

Нижняя челюсть оришена разделяется надвое, и сужающийся розовый язык облизывает острые зубы с каждой стороны.

— Здесь нет зрителей, Канцлер. Мы не в здании Сената. Отбросьте маскарад и говорите прямо — чего вы хотите и почему вы здесь?

— Мне нужна резолюция, разрешающая атаковать флот Империи у Джакку.

— Имеете в виду ту, которая не прошла?

— Не хватило пяти голосов. Всего пяти.

Он бросает в чашку пустую скорлупку нектода. Корабль вздрагивает, покидая атмосферу, и вскоре космос и время словно утекают — корабль совершает прыжок в гиперпространство.

— Сами знаете, порой такое случается, — пожимает плечами Вартол. — Голосование не проходит иногда из-за одного, иногда из-за тысячи голосов.

Сенат, конечно, пока не настолько велик, чтобы иметь тысячу голосов, но все впереди. Когда я стану Канцлером, к нам вернутся и другие планеты.

— Как вы сами сказали, здесь нет зрителей, так что незачем агитировать меня за свою кандидатуру. Мне хотелось бы поговорить о тех пяти сенаторах: Ашмин Эк, Ритало, Дор Ваидо, Грэлка Сорка и Ним Тар. Все они в прошлом голосовали вместе с вами. Все пятеро работали с вами в разнообразных советах и собраниях. И тем не менее, хотя вы голосовали за военное вмешательство, они голосовали против.

— Они не автоматы, — хмурится Вартол.

— Да. Но они прислушиваются к вашим намекам.

— Похоже, не в этот раз.

— И все же у вас есть возможность их переубедить. Повторное голосование завтра. — К счастью, действующие правила разрешают ей еще раз поднять вопрос и провести по нему новое голосование. И все это благодаря тому, что разница в голосах слишком мала, — если она составляет менее десяти голосов, механизм повторного голосования запускается автоматически. После этого ее уже ничто не спасет, и третьего голосования не будет, так что ее единственный шанс — свести эти пять голосов на нет. — Собственно, зачем вам вставать на пути прогресса, которого вы так жаждете? У вас есть влияние на тех сенаторов. Воспользуйтесь же им.

— Как вы и сами заметили, я голосовал за вашу резолюцию, Канцлер. Я не меньше вас хочу, чтобы все закончилось. Империя должна пасть.

— И потому я прошу вашей помощи, чтобы вы убедили тех сенаторов, — говорит Мон.

— Помочь вам? Похоже, после Дня освобождения у вас и впрямь помутился рассудок.

Она наклоняется к собеседнику:

— Мне казалось, вы говорили, что не меньше меня хотите, чтобы все закончилось, но, судя по всему, это не так. Воистину, вы политик, готовый с радостью поступиться собственными принципами ради победы.

— Вам виднее.

— Позвольте, я обрисую ситуацию, — холодно начинает она. — Вам известно, что если резолюция не пройдет, то это станет для меня черной меткой, отражающей мою неспособность к руководству. И потому вы убеждаете пятерых сенаторов проголосовать против резолюции, но в то же время защищаете себя, проголосовав за нее, — таким образом, мне нелегко в чем-то вас обвинить, не пытаясь искать во всем некий заговор.

— Мне кажется, вы именно его и ищете.

— Вы положили свои принципы на алтарь и принесли их в жертву.

Голос Вартола становится более раздраженным. Челюсть его раздваивается, язык дрожит.

— Не стоит говорить со мной о жертвах, Канцлер. Ориш знает, что такое жертвы. Ориш знает, что такое отравить себя, ради того чтобы Империя не пожрала нас и нашу планету. Что вам об этом известно? Империя ведь так и не добралась до Чандрилы?

— Да, но я добралась до Империи. Я сражалась с ними. Я теряла товарищей.

— Но вы не теряли свою планету. Вы могли вести свое сражение. У моего народа такой роскоши не было. Сражение само пришло к нам. Нас поработили. Я смотрел, как нас заковывали в кандалы, как нас били, как начали хищнически лишать планету ее ресурсов. Наша планета, наш народ — все оказались под пятой Империи, пока мы не нашли способ обрести свободу.

— Я никогда не отрицала упорства вашего народа.

— Отрицали? Нет, вы попросту его не оценили. Вам не понять, что это значит. Я и другие оришены — мастера самопожертвования. Мы знаем цену жертвам. Мы знаем, для чего они нужны.

— Так вот, значит, о чем речь? О жертвах? — спрашивает Мон. — Вы готовы обесценить наши военные усилия ради своего собственного завоевания Новой Республики? Пожертвовать собой, может быть, и благородно, сенатор. Но пожертвовать безопасностью всей Галактики? Это неприкрытая агрессия против нас, и я этого не потерплю!

Толвар встает, нависая над Мон. Она пытается ничем не выдать, что ощущает исходящую от него угрозу, — он мог бы с легкостью ее раздавить, а затем выкинуть в космос, и на том все бы закончилось.

— Не смейте мне этого говорить. У вас нет на это права. Возможно, правда в том, что меня больше всего заботит судьба возглавляемой вами Республики, — злобно шипит сенатор. — Вы слабы. Ваше правление чересчур бесхребетно и снисходительно. Что и продемонстрировал День освобождения.

— Так, значит, вы и правда это сделали. Вы саботировали голосование. Вартол не садится, а скорее падает на стул.

— Не ждите от меня никаких признаний, — не глядя на Мон, почти пренебрежительно бросает оришен. — Я не намерен отдавать жизнь из-за ваших заговорщических фантазий.

— Что ж, поговорим о другом заговоре. — Она раскрывает ладонь, покатывая на ней маленькое устройство. Наверху его — крошечный микрофон, а снизу тянется путаница обрезанных проводов.

— Что это? — спрашивает сенатор, едва на него взглянув.

— Вы сами знаете что. Подслушивающее устройство. Жучок.

— Это вы так считаете.

— Вы его подсадили.

-  Слишком серьезное обвинение. Полагаю, оно подкреплено доказательствами? — Вартол машет рукой, которая затем сжимается в кулак. — Да нет, конечно же. Всего лишь очередное голословное заявление от осажденной со всех сторон Мон Мотмы.

— Вы все знали. Вы знали, что Империя на Джакку. Вы знали, что двое наших собирались полететь туда на «Соколе Тысячелетия», и помешали им. Гвардейцы, конечно, не признались бы, что это были вы, и они пытались заявлять, что «Соколу» помешала улететь я. Но они слушаются вас. У вас есть власть. Вы повсюду раскинули свои маленькие щупальца.

— Вы ничего не можете доказать.

— Верно. Не могу. Так что придется действовать старомодным способом — измутузить вас в кровавую кашу. — Ее глаза озорно вспыхивают. — На выборах, разумеется.

— Хо-хо, удачи, Канцлер. Ваше драгоценное повторное голосование состоится утром, меньше чем через двенадцать часов. Скоро мы сядем; надеюсь, вы наскребете нужные вам голоса. Но времени все меньше.

— Если бы только нашелся способ отложить голосование… — улыбается она.

— Ха! Для этого вам должно хорошенько повезти.

Корабль вздрагивает, выходя из гиперпространства. За иллюминатором голубые линии превращаются в точки, и они снова оказываются в глубоком космосе, но отсюда виден освещенный край планеты, на которой находится новый Сенат, — Накадия.

— Прекрасная планета — Накадия, — говорит Мон.

Толвар Вартол что-то ворчит в ответ.

— Любопытный факт насчет Накадии, — продолжает она. — Мы освободили их от Империи, и теперь они обеспечивают наши войска солидной долей продовольствия. В составе почвы есть что-то такое, благодаря чему на ней растут разнообразные жизненно важные злаки. Это девственная природа, способная снабжать нас едой в больших количествах. Голосование за то, чтобы объявить ее охраняемой планетой класса А, не вызвало никаких проблем. Вы голосовали за, как и мы все. Тогда мы были едины.

— Уроки истории действенны, лишь если они интересны, — отвечает Толвар. — А данный урок вовсе не таков, Канцлер.

— Простите, что утомила вас. Мне он показался интересным.

Дверь в салон открывается. На пороге стоит узкоплечий оришен — не охранник, а пилот в золотисто-красной форме и шлеме с поднятым забралом.

— Сенатор, у нас проблема.

Вартол смотрит на пилота, затем на Канцлера, затем снова на пилота. Вид у него подозрительный — хорошо, так и должно быть.

— В чем дело?

— Накадия не разрешает нам посадку.

— Это еще почему?

-  Они говорят, что, согласно результатам предварительного сканирования, у нас на борту находится потенциально опасный сельскохозяйственный продукт.

Вартол поворачивается к Мон Мотме. Он уже догадывается, что это ее рук дело, и, естественно, он прав.

— Канцлер… что вы сделали?

Вопрос звучит скорее как утверждение.

Изображая притворное замешательство, она достает из складок одежды маленький, размером с ладонь, плод.

— Ой-ой-ой! Только посмотрите! Маленький плод пта. Уже наполовину раздавленный. — Она разжимает большой и указательный пальцы, почти склеившиеся от коричневого липкого сока, капающего сквозь треснувшую кожицу темно-оранжевого фрукта. В сочащейся жиже видны семена. Важнее, однако, не жижа или семена, но запах плода, который уловили датчики корабля. А накадийские сканеры считывают показания датчиков всех прибывающих кораблей, и, соответственно… — Пта ведь запрещен на Накадии? Им придется полностью прочесать корабль и просканировать его на наличие других загрязнений. Ох… боюсь, задержка нас ждет немалая. А вы, сенатор? Не боитесь?

Магическое число — пять.

Пять шпионов за пятью сенаторами.

В глубине души они надеются, что пятеро сенаторов, голосовавших против военного урегулирования имперского вопроса, подкуплены. Тому даже имеются определенные доказательства: Кондер не вполне законным образом проник в недра электронных счетов этих сенаторов, и у двух из них — Ашмина Эка с Антан-Прайма и Дора Ваидо с Родии — обнаружились необычные депозиты непонятного происхождения. Само по себе это мало что значит — в нынешние времена заката Империи и восхождения Новой Республики определенные инвестиции приносят неплохой доход. Рушатся старые предприятия, возникают новые корпорации, и при текущей изменчивости рынков находятся те, кто внезапно обретает удивительные богатства.

Все это, однако, наверняка связано с подслушивающим устройством, обнаруженным внутри протокольного дроида Леи…

Они обсуждают ситуацию на борту «Сокола», зависшего на орбите над Накадией.

— Нет дыма без огня, — замечает Соло и тут же спокойно добавляет: — Обычно это электрическое пламя возле гиперпривода, о чем меня всегда предупреждает Чуи…

Хан замолкает, похоже о чем-то задумавшись.

— Соло прав, — подает голос Кондер. — Что-то в этом есть.

— Последуем за дымом, — говорит Синджир, — и найдем огонь.

Лишь в этом случае они сумеют отыскать нечто, что помогло бы им получить голоса за отправку сил Новой Республики к Джакку.

Но их время на исходе.

Корусант погружен в хаос, и Мас Амедда в ловушке.

Он пленник собственной Империи. Те немногие, кто остался в неприступном Императорском дворце, держат его под домашним арестом. Его не выпускают уже много месяцев. Те, кто остался, предан вовсе не ему. Они принадлежат другому — Галлиусу Раксу, настоящему вершителю судьбы Империи.

Когда все это началось, Ракс прислал Масу написанное от руки письмо, которое уже само по себе было достаточной редкостью. Даже Палпатин нечасто баловался подобным. Текст был довольно незамысловат:

Оборонительная система обсерватории быстро разделалась с караваном хаттши, но Галлиус Ракс видит, что, к сожалению, дело не доведено до конца. Наступила ночь, и его жертвы укрылись в долине под защитой похожих на колонны плато. Он переключается с экрана на экран, наблюдая за ними. За восточной колонной — Слоун и еще какой-то незнакомый ему мужчина. Ниима и часть ее рабов прячутся в тени западного нагорья. Хорошая новость состоит в том, что все они в ловушке, пришпиленные к месту турболазерами. Они могут попытаться бежать, но тогда их ждет тот же конец, что и остальной караван, — дымящиеся обломки и изувеченные трупы.

Ракс остается в чреве имперской базы. В углу стоит дроид-страж, проецируя изображения из середины ладони.

Входят Ташу и Брендол Хаке.

— Я привел его, — театрально кланяясь, сообщает Ташу.

— Уже поздно, — заявляет Хаке, шлепая пересохшими губами. — В чем дело? Почему меня позвали в такой час?

Хаксу требуется несколько мгновений, чтобы окинуть взглядом странную сцену: пустое помещение с черными стенами из бластокрита, страж в красном плаще с лицом Палпатина и повисшие в воздухе картины пустыни Джакку.

— Мне нужна твоя помощь, — говорит Ракс Брендолу Хаксу.

— К… какая помощь?

— Мне нужно знать, готовы ли твои новобранцы?

— Мне нужно время… — Хаке вздрагивает. — Вернее, им нужно время.

— Больше времени у них нет. Докажи, что ты полезен, Брендол.

Хаке вглядывается в экраны и мерцающее лицо стража, пытаясь понять, что все это значит.

— Я…

— Прояви себя, и я расскажу, что происходит на самом деле.

— Не понимаю…

— Если подведешь меня — проведешь остаток своих дней, скитаясь по этой мерзкой пустыне.

Смелое предложение. Ракс прекрасно знает, что Хаке может попытаться остаться здесь и рассказать остальным членам совета, что происходит. Они, в свою очередь, могут попытаться устроить переворот, хотя успеха им не добиться. И все же Брендол Хаке не пользуется особой популярностью. Он не представляет ни армию, ни флот. Он холоден, самодоволен, упрям. В основном он проводит время в одиночестве. Даже собственный сын держится от него поодаль, а ведь у мальчика тоже нет здесь друзей. После падения Империи Хаке и его сын значительно отдалились от других.

И это — его способ вернуться, выйти из изоляции. Награда, висящая прямо перед его носом.

Клюнет ли он на нее? Или увянет, словно цветок, на этой мертвой планете?

— Они сделают все, что от них требуется, — кивает Хаке, выпятив грудь. — Скажите только, что вам нужно, — и я отдам соответствующий приказ.

— Чудно, — улыбается Ракс.

В небе уже висит раскаленное утреннее солнце, жар которого давит на затылок не хуже сапога. Джес смотрит как Норра, словно призрак, бродит среди останков каравана. Всю прошлую ночь она выла и яростно кричала, но теперь выглядит совершенно опустошенной. Вероятно, она думала, что хуже быть уже не может, но потом они увидели Брентина.

И следом увидели, как Брентина в очередной раз увели.

Джес понятия не имеет, что все это значит. Сплошные загадки. Почему Слоун одета как мусорщица? Почему их с Брентином схватили, будто врагов Империи? Как тут вообще оказался Брентин? Почему с ними была Ниима и почему теперь хаттша мертва?

— Тут ничего нет, — в который раз повторяет Норра, окидывая взглядом покрасневших глаз обломки в поисках ответов на вопросы, не дающие покоя Джес.

— Нужно уходить, — говорит Эмари.

— Да, — соглашается Норра, но продолжает бродить туда-сюда. Она пинает дымящийся остов моноцикла, толкает ногой локоть пыльного трупа хаттского раба. Напарница снова пытается ее позвать, предупреждая, что неизвестно, долго ли еще будут молчать турболазеры.

— Норра…

— Я знаю.

— Нужно уходить.

— Да знаю я!

— Мы можем вернуть его. Его и Слоун.

— Как? — с тоской, отчаянием и злостью спрашивает Норра. — Мы понятия не имеем, куда или зачем они улетели. У нас больше ничего не осталось, Джес. Мы были так близки к цели, но потом… — Она взмахивает рукой, хватая воздух. Новые слезы угрожают оставить свой след на ее измазанных грязью щеках.

Охотница не знает, что ответить.

Ей хочется обнадежить подругу, но не хочется и лгать. Потеря Слоун и Брентина означает, что надежда угасает с каждой секундой.

И вдруг…

Раздается похожее на отрыжку шипение, и туша хаттши переворачивается. Норра вскрикивает. Джес отшатывается, шепча старое придонское проклятие, и вскидывает винтовку, нацелив ее на слизнячку.

Ниима шарит лапами по земле, пытаясь подняться. Из дыр на ее теле вязкими струйками сочится темная кровь.

— Уба, забрак! Нолая баюнко! — булькает она на какой-то древней разновидности хаттского. Тело выпрямляется, затем, извиваясь, скользит по трупам рабов. Каждое движение сопровождается мучительными стонами.

Норра бросает на Джес панический взгляд, как бы спрашивая: «Что будем делать?»

Эмари тревожно пожимает плечами — мол, посмотрим.

Наконец хаттша, похоже, находит то, что искала. Она поднимает с земли черную коробочку-переводчик и кожистой лапой пришлепывает ее на грудь, где та прилипает к подсохшей клейкой крови.

Ниима снова ревет по-хаттски, но на этот раз из коробочки сквозь треск помех доносятся скрежещущие слова перевода: «ТЫ, ЗАБРАК! ТЫ БЫЛА В МОИХ ПЕЩЕРАХ!»

— Верно, — кивает Джес, не опуская винтовку.

«И ВОТ ТЕПЕРЬ ТЫ ЗДЕСЬ».

— И это… тоже верно.

«МНЕ СЛЕДУЕТ УБИТЬ ТЕБЯ И СОЖРАТЬ».

Черный язык хаттши облизывает похожую на щель пасть. Единственный глаз рефлекторно моргает от попавшей в него струйки свежей крови.

— Вряд ли ты сейчас в состоянии это сделать.

Слизнячка оглядывает себя, затем смотрит на трупы вокруг. Ее червеобразное тело обмякает, будто бы уклончиво пожимая плечами.

«ДА. ВОЗМОЖНО, ТЫ ПРАВА. ПОМОГИ МНЕ — И Я ПОМОГУ ТЕБЕ».

Джес и Норра молча переглядываются, затем Норра едва заметно кивает: «Что ж, ладно».

— Чего ты желаешь, о великая и могущественная Ниима? — спрашивает Джес, придав голосу слегка почтительный тон.

«ДОСТАВЬТЕ МЕНЯ В МОЙ ХРАМ».

— И что мы получим взамен?

«Я МОГУ ДАТЬ ВАМ КОДЫ ДОСТУПА».

— У нас уже есть коды.

«НЕТ. ОТ ИМПЕРСКОЙ БАЗЫ».

Что ж, вот и ответ.

— Норра, поднимай челнок, — кивает Джес. — Отвезем Нииму домой.

— Кондер! — вскрикивает Синджир, с судорожным вздохом отрывая лицо от жесткой булыжной мостовой переулка. Подбородок его липкий от крови, на губах ощущается медный привкус. Перед глазами машет чья-то рука.

Взгляд его проясняется, и он обнаруживает стоящего перед ним Теммина.

Рыча, Рат-Велус хватается за протянутую руку, и парень помогает ему встать.

— Что… — кашляет Синджир. — Что случилось?

— Не знаю, — отвечает Теммин. — Грэлка куда-то ускользнула, и я попытался последовать за ней, но что-то заблокировало мой комлинк.

— Остальные? — спрашивает Синджир. Задрав голову, он видит над головой небо цвета лаванды. Уже утро. Сколько он провалялся без чувств? — Где они?

— Тоже не знаю. Не могу ни с кем связаться. Я свернул за угол и нашел тебя лежащим посреди переулка лицом вниз.

«Уже не в первый раз», — думает Синджир.

К нему возвращаются воспоминания о прошлой ночи — как он ждал в «Иззике», потерял из виду Ашмина Эка, а потом увидел Эка и Нима Тара в переулке за мгновение до того, как кто-то врезал ему сзади по старой черепушке, погрузив в долгий сон в грязи. Это явно что-то доказывает. Но что?

Зал заседаний Сената на Накадии не похож на тот, что был на Чандриле. Чандрильский зал с бесконечными рядами фестончатых балконов, тянувшихся, насколько хватало взгляда, выглядел грандиозно. Зал на Накадии меньше и скромнее. Основу его составляет дерево, а не камень — простые кресла в деревянных ложах. Нет никаких скульптур, никаких украшений. Места расположены не просто перед Мон, но и вокруг нее, и Канцлеру кажется, будто она оказалась посреди смерча из многообразия лиц, буравящих ее пристальными взглядами.

Речь, с которой Мон Мотма выступает перед голосованием, по сути, ничем не отличается от произнесенной на Чандриле неделю назад, но она короче и злее. Гнев ее неподделен, поскольку Канцлер опасается, что независимо от ее слов, они уже не имеют значения. Она боится, что крик ее устремлен в пустоту.

«Мы должны проголосовать за.

Мы должны покончить с Империей.

Нельзя колебаться. Не сейчас, когда финал уже близок».

И еще она добавляет последнюю колкость, строчку, о которой наверняка однажды пожалеет, поскольку подобные слова совершенно не в ее стиле. В них звучат угроза, неистовство, яд, но она все равно их произносит:

— Те, кто проголосует против, знайте: вы получите черную метку. В лучшем случае вас станут считать трусами, а в худшем — предателями.

Мон не нравятся эти слова, хотя она и понимает, что они искренни. «Я говорю словно диктатор». Она говорит словно Палпатин.

Канцлер покидает круглую сцену, спускаясь по винтовой лестнице. Внизу она едва не падает на ограждение — настолько она устала и вымоталась. В конце концов Мон оказывается в выделенном ей маленьком подвальном кабинете, окно которого буквально вдавлено в землю, — видны похожие на молнии переплетения корней и извивающиеся червоточины.

Следом за ней входит Окси.

— Превосходная речь, — говорит она.

— Мне кажется, в конце я зашла чересчур далеко.

— Возможно, они станут уважать того, кто позволяет себе подобное.

Мон говорит Окси, что хочет немного побыть одной.

После того как советница уходит, Мон пытается размять пальцы поврежденной руки, но они кажутся ей слабее крыльев мотылька. Она замечает пятно на рукаве, оставшееся от сока плода пта. Какое-то время Канцлер сидит, разминая слабые пальцы и все больше горбясь, пока ей не начинает казаться, что она похожа на смиренного монаха, готового слиться с Живой Силой.

Внезапно она чувствует, как в кабинет кто-то входит.

Мон в замешательстве поднимает глаза. Ее обычно бледные щеки заливает румянец. Перед ней стоит Окси. Взгляд ее суров.

Голосование опять провалилось. Для Мон это становится очевидно.

— И что теперь? — едва слышно спрашивает она полным отчаяния голосом.

— Положим конец войне, — отвечает Окси.

— Что?

— Голосование прошло, Мон. Голосование прошло!

В глубокой тени безлунной ночи собираются еще более глубокие тени. Позади них лежат пологие склоны Каратокейских гор. Впереди — узкая долина, в которой расположена база, сменившая на своем веку множество хозяев. Когда-то принадлежавшая Республике, она перешла в руки Империи, когда та воцарилась на Девароне, а теперь аванпост снова вернулся к возрожденной Республике.

В джунглях шумно. Среди переплетений лиан над головой, щебеча и чирикая, порхают золотистые така-теи. Нестройным хором жужжат и верещат тысячи разнообразных насекомых. Вдали кто-то ревет, взывая к своему далекому сородичу.

Но тени остаются безмолвными и неподвижными.

Они терпеливо ждут.

Базу в долине освещают лучи прожекторов, пронизывающие вязкий ночной туман. Вокруг нее кипит активная деятельность: садятся корабли, выгружаются припасы. Новая Республика возводит новые и реанимирует старые базы по всей планете. Они привозят персонал, доставляют еду и питьевую воду. У них есть дипломаты, связные, ученые и, естественно, солдаты.

Они — незваные гости.

«Грядет война».

Лея пытается об этом не думать. Она не включает Голосеть, не выходит на свой балкон на Чандриле и не смотрит в небо, где на орбите собирается флот. Она просто сидит в кресле посреди комнаты, которая очень скоро превратится в детскую их сына. Неподалеку стоит колыбель, рядом с ней — священное дерево, которое подарил ей маленький эвок по имени Викет. Она так и не сумела почувствовать дерево — так называемую «змеиную головоломку» — с помощью Силы, но она видит собственными глазами, что гладкая золотистая кора сияет здоровьем, а вьющиеся ветви каждый день выпускают новые алые листья.

Но своего малыша она ощущает внутри себя без всяких усилий — не так, как все матери чувствуют в себе новую жизнь, но с помощью невидимых прикосновений Силы. Она ощущает границы его растущего разума, знает его настроение, может точно сказать, что он здоров. Для нее он не столько человекообразное существо, сколько пульсирующий живой источник света, который иногда тускнеет, а порой с трудом пробивается сквозь завесу тьмы. Она убеждает себя, что это нормально, — Люк говорил ей, что так бывает со всеми. Он объяснял, что чем ярче свет, тем непрогляднее мрак.

Сейчас ее сын чем-то расстроен — он ворочается, словно не в силах найти удобную позу. Свет его перемежается крупицами тьмы. Лея сосредоточивается, и стены комнаты исчезают. Все становится белым, а затем черным, и она оказывается в спокойной умиротворяющей пустоте.

Вместе с ней, перестав ворочаться, успокаивается и ее сын…

А потом у него начинается икота.

«Ик. Ик. Ик».

Лея вздыхает, возвращаясь к реальности, но ее разбирает смех от щекочущей икоты, как будто внутри нее пенятся крошечные пузырьки, — она впервые ощущает нечто подобное.

«Мой сын жив. Впереди светлое будущее».

Светлое будущее, однако, отбрасывает мрачные тени, и на горизонте снова маячит война. Нет, не новая война — та же, на которой они сражаются все это время. Война, начавшаяся с восстания и вскоре переросшая в настоящее сражение между Империей и Республикой. Лея надеется, что теперь с этим будет покончено. Да, будущее обнадеживает, но только если все пойдет хорошо. Только если обжигающее пламя обратит Империю в пепел.

Вскоре возвращается Хан. Он в двух словах рассказывает, что случилось на Накадии, но ей этого вполне достаточно, чтобы понять — он со всем справился как надо.

— Что у тебя отлично получается, — говорит Лея, вставая ему навстречу, — так это делать все как надо.

Она целует мужа в щеку, повергая его в страшное смущение.

— Вопрос с Джакку решен, — сообщает он.

— Знаю.

— Битва предстоит нешуточная. Может плохо кончиться.

— И это знаю.

Хан покусывает губу.

— Странное чувство, да?

— В смысле — что мы не там?

— Угу. Ты, я, Люк, Чуи, «Сокол». Те два ходячих говорящих мусорных бака. Странно, что мы в этом не участвуем.

— Нас ждет свое собственное приключение. — Она поглаживает живот.

— Конец эпохи, — вздыхает он.

— И начало новой.

Младенец снова ворочается внутри ее, явно встревоженный чем-то, чего его мать не в силах ощутить и понять.

Имперский челнок кружит над базой. Сверху Слоун видно все: штаб, посадочные платформы, ряды шагоходов и истребителей. Все выглядит собранным в спешке на скорую руку.

«Как будто все это временное», — думает она.

Челнок садится на дальней стороне базы, залетая в ангар, ворота которого расположены в тени высокого горного хребта.

Ракса с ней на челноке нет, зато есть Брентин, который молча сидит напротив. Судя по его глазам, он явно напуган — взгляд его похож на взгляд добычи, смотрящей в пасть хищника.

Рей отказывается бояться. «Хищник тут я, — думает она. — И я близка к цели. Очень близка». Пускай Ракс взял ее в плен — зато теперь ее руки оказались совсем рядом с его шеей.

Опускается трап. Пленница видит, как справа от них на посадку заходят два других корабля. Солдат толкает ее и Брентина по трапу. Споткнувшись, Уэксли падает, и солдат с размаху пинает его в бок. Остальные смеются. «Это не моя Империя, — думает Слоун. — Безалаберная и жестокая».

Брентина ставят на ноги и толкают к ней. Запястья за ее спиной туго сковывают магнитные наручники.

Ракс уже сошел со своего челнока и ждет ее. По обе его стороны выстроились солдаты. Брендол Хаке с Арканиса тоже здесь. Хаке обучал новое поколение штурмовиков, а она с помощью охотника за головами Меркуриала Свифта вытащила Брендола и его сына с Арканиса, прежде чем планета сдалась Республике. Теперь он входит в личный Теневой совет Ракса. Хаке — весьма несдержанный тип, к тому же он основательно себя распустил — из-под ремня выпирает брюхо, волосы растрепаны, в глазах усталость.

Взгляд Хакса скользит вдоль ангара, слева направо, и только теперь Рей замечает, что к ним присоединились и другие…

Вдоль каждой стены ангара выстроились дети. Их около двух десятков — некоторым лет по тринадцать-четырнадцать, некоторым и того меньше. На всех белая форма, похожая на пижамы.

— Солдаты, опустите оружие, — улыбается Ракс. — Мы здесь все друзья. Штурмовики послушно опускают бластеры.

— Нет-нет, — говорит Ракс. — Совсем опустите. На землю.

Бойцы в замешательстве переглядываются, но, повиновавшись, нагибаются и кладут оружие на землю.

Ракс подходит к Слоун, окидывая ее оценивающим взглядом.

— Заметили, как штурмовики разукрасили свою броню? Разрисовали ее, изрезали, выжгли раскаленным металлом. Они теперь не просто солдаты. В них больше первобытной ярости, они скорее звери, чем люди. — Он вздыхает. — Но я до сих пор не знаю, достаточно ли этого.

— Что вы сделали с моей Империей? — в отчаянии спрашивает она.

— Сейчас покажу, — усмехается он.

Рука Галлиуса Ракса взмывает вверх, сжимаясь в кулак. Он щелкает пальцами…

Свет в ангаре гаснет. Сердце Слоун подпрыгивает в груди.

Глаза слишком медленно приспосабливаются к полумраку, но уши слышат шум потасовки. Ей хочется бежать, пригнуться, метнуться прочь, но она не может представить, куда прятаться и что делать. Она лишь напрягается всем телом и приседает, уткнувшись подбородком в колени и стараясь стать как можно меньше.

Тьму пронизывают бластерные разряды, но это длится недолго. Затем слышатся глухие удары, хруст — и болезненные стоны.

Наступает тишина, которая тянется мгновение, другое, третье…

Наконец раздается еще один щелчок пальцами, и все заканчивается.

Вспыхивает свет. Глазам снова приходится приспосабливаться — кромешная тьма сменяется ослепительной белизной, и Слоун видит, что пол усеян телами.

Телами штурмовиков. Судя по их виду, все они мертвы.

Над ними стоят дети. У многих в руках грубо сделанные острые ножи с замотанными темной лентой рукоятками и лезвиями из тусклого черного металла. Некоторые ножи вонзены в затылки солдат — прямо в основании черепа. Другие — под мышками у штурмовиков, воткнутые в щель в броне. У нескольких детей в руках дымящиеся бластеры.

Лицо одной высокой девочки с наголо обритой головой напоминает мертвую, ничего не выражающую маску. Брендол Хаке, напротив, широко улыбается, словно ребенок, впервые увидевший космос или попробовавший сладости. Видела ли Слоун его улыбку прежде? Кошмарное зрелище.

Что там говорил ей Ракс на «Разорителе»? Когда приказал спасти Брендола с Арканиса? «Империя должна быть плодовитой и молодой. Дети — ключ к нашему успеху. Многие наши офицеры уже стары, и нам нужна новая жизненная сила, новая юная энергия. Империи нужны дети».

Рей с трудом удается подавить дрожь. Ее отчаянно тошнит, но она не доставит Галлиусу Раису удовольствие лицезреть ее слабость.

Советник медленно, размеренно аплодирует.

— Смотрите же, Слоун, — говорит он. — Это будущее моей Империи. Надеюсь, вам понравилось представление. Вскоре вы поймете, что это лишь начало.

У нее нет слов. Брентин тоже лишился дара речи, повалившись на неподвижное тело охранявшего его солдата. Рот его безвольно раскрыт, глаза широко распахнуты от ужаса. И тут Брендол, наконец перестав улыбаться, выступает вперед и что-то шепчет на ухо Раису.

Теперь уже настает черед советника усмехнуться.

— Близится последняя битва, — сообщает он. — Мне бы хотелось, чтобы вы оба ее увидели. Вы — свидетели как от старой Империи, так и от завоевателей-повстанцев. У меня зарезервированы для вас места. Брендол, будь любезен, проводи их туда вместе с детьми. Похоже, мне предстоит выступить с речью.

Камень дрожит. С потолка пещеры сыплется пыль, из гладких отверстий, которыми испещрен храм Ниимы, летит щебень. Норра с тревогой смотрит на Джес:

— Что происходит?

Задрав похожую на череп голову к потолку, ей отвечает Костик:

— Мне прекрасно знакомы звуки насилия. И это звуки насилия.

— Война, — говорит Джес. — Теперь мы и впрямь в самой ее гуще.

Неужели Новая Республика наконец привела сюда свой флот? Норра не знает, что и думать. Она полагала, что все будет так, как с Кашииком — находящейся во власти Империи планетой, брошенной на произвол судьбы из-за прихотей колеблющихся сенаторов.

— Это осложняет дело, — отвечает она.

— Сомневаюсь, что сейчас можно что-то еще больше осложнить, Норра, — пожимает плечами Джес.

С этими словами обе заканчивают переодеваться в форму имперских офицеров. Норра — в черную, Джес — в стандартную серую. Облачение Норры указывает на ее роль тюремного администратора, в то время как планка охотницы за головами соответствует званию штаб-сержанта.

— Мне выдадут форму? — интересуется Костик.

— Вряд ли тут найдется что-нибудь твоего размера, — отвечает Норра.

— Может, если тебя сложить, то сойдешь за дроида-мышь.

Норра смеется, и даже это короткое мгновение веселья приободряет ее.

Ей кажется, что они с Джес способны на все, пусть это опасно и совершенно глупо. Скорее всего, это самоубийственное задание. Но что им еще остается? Hoppe все еще нужна Слоун, но главное теперь — Брентин. Речь идет уже не о мести, а скорее о спасении.

Ниима, к немалому их удивлению, вызвалась помочь. Впрочем, к помощи ее побуждает не столько доброта, сколько желание отомстить. Хаттша как будто почти и не заметила, что ее изрешетили из бластера. Она снабдила их имперским челноком, пусть и старой модели, парой комплектов формы, пускай пыльной и изъеденной насекомыми, и кодами высокого уровня доступа — остается лишь надеяться, что они настоящие.

— Готова? — спрашивает Эмари.

— Не знаю, можно ли теперь вообще быть к чему-то готовым.

— Эй! — Напарница ободряюще протягивает руку Hoppe, на лице которой отчетливо видна тревога. — Наше дело правое. Мы платим по долгам. Мы завершаем начатое. И большей чести просто не бывает.

— Джес, я знаю, что, оказавшись здесь, тебе пришлось многим пожертвовать. Это не твоя работа, и тебе пришлось полностью изменить свою жизнь. Кажется, я тебя даже не поблагодарила. Ты взялась за дело, которое тебя не касается, и…

— Хватит. Это мое дело, потому что я так решила. Моя тетя была охотницей за головами, но она помогала окружающим. Она могла отказаться от работы, чтобы спасти каких-нибудь фермеров или помочь освободить нескольких вуки. В юности я слышала множество подобных историй и считала тетю наивной. Я говорила, что никогда не стану такой, как она. И тем не менее я здесь. И знаешь, что я поняла? Она была права. Работа ничего не значит. Работа — это просто работа. И те долги значат куда меньше, чем эти: между тобой и мной, между… — Вид у подруги слегка растерянный, словно она решила выложить чересчур много личной информации и не в силах подобрать слова. — Между обычными разумными существами и всей проклятой Галактикой. Став членом твоей команды, я изменилась, Норра Уэксли. И за это я в долгу перед тобой.

Джес протягивает руку, и женщины обнимаются.

— Подозрительно похоже на те разговоры, что ведутся перед смертью, — говорит Норра из-за плеча охотницы за головами.

— Не знаю, умрем ли мы, но нам предстоит отправиться прямо в логово дракона, причем на планете, оказавшейся меж двух противоборствующих сил. Пожалуй, лучше сразу приготовиться, что мы можем и не выжить.

— Ободряющие слова, ничего не скажешь.

— Могло быть и хуже. На моем месте мог оказаться Синджир.

— Небеса, как же мне его не хватает! И моего сына тоже.

— И мне их не хватает. Так что хватит болтать — и за дело.

Они вместе покидают маленький грот и направляются назад к ожидающему их челноку. Когда они подходят ближе, Джес, внезапно развернувшись, зажимает рукой рот подруги и шепчет, чтобы та молчала.

«Что за?..»

Эмари приставляет палец к уху Норры — мол, слушай.

И она слушает.

Из коридора доносятся голоса, один из которых Норра тут же узнает:

Меркуриал Свифт.

Джес машет рукой, давая знак идти вперед, и шепчет Костику, чтобы тот не издавал ни звука. Ноги дроида сгибаются внутрь, и он движется на кончиках скелетоподобных пальцев. Они кучкуются у поворота недалеко от того места, где коридор выходит в пещеру. Именно там стоит челнок, и именно там они видят Свифта.

Он не один. С ним еще трое: широкоплечий кюдзо, пузатый человек с замотанной грязными тряпками головой и высокая родианка со столь длинными антеннами, что те почти свисают над ее выпученными сине-черными глазами.

Они стоят перед Ниимой. Челнок ждет за их спинами.

И это означает, что путь закрыт.

— Я знаю, что она здесь, хаттша, — говорит Меркуриал Нииме. — Мы видели, как приземлился наш корабль. Покажи нам, где забрак, и мы уйдем с миром.

«А ЕСЛИ НЕТ?» — спрашивает хаттша.

— Тогда мы от тебя мокрого места не оставим, — отвечает замотанный в тряпье человек, направляя на нее длинноствольную винтовку.

«НЕРАЗУМНО УГРОЖАТЬ ХАТТУ».

— Это Денгар, — тихо шепчет Джес.

Меркуриал наклоняется, выставив подбородок:

— Разочаровывать меня столь же неразумно. Я работаю на «Черное солнце», слизнячка. Я кое-что значу. А ты всего лишь червяк из захолустного болота, у которого нет никакой власти в Галактике. Похоже, кто-то уже основательно по тебе пострелял, так что я с радостью закончу…

Резко выбросив руку, Ниима хватает его за горло и отрывает от земли. Ноги охотника болтаются в воздухе, щеки сперва краснеют, потом багровеют.

— Грррк! — хрипит он.

«ТЫ БЕСПОЛЕЗНЫЙ ПОМЕТ НАСЕКОМОГО…»

Денгар тычет винтовкой в морду Ниимы, вдавливая ствол в ее носовые щели.

— Осторожнее, дорогуша. Мне Свифт тоже не особо по душе, но все же попрошу тебя вежливо поставить его обратно. Как-то не хочется забрызгать эти красивые камни твоей слизью.

Сердце Норры замирает. Она надеялась, что Ниима сумеет справиться с охотниками, но та послушно отпускает Меркуриала.

— У меня есть идея, — шепчет Джес.

— Внимательно слушаю.

— Я их отвлеку. А вы с Костиком берите корабль и улетайте.

— Что? Джес, похоже, ты умом повредилась, пока отламывала свои рога. Я тебя не брошу.

Эмари привлекает Hoppy к себе, чуть ли не нос к носу:

— Послушай, Норра. Это опытные наемники. Если мы оставим их в живых, они предупредят о нас Империю, и тогда нашему прикрытию конец.

— Костик может с ними справиться.

Покореженный дроид В1 с энтузиазмом кивает.

— Он тебе понадобится, — говорит охотница. — Мы не можем рисковать. Им нужна я, и они меня получат. Догоню вас позже.

— Джес, подожди…

Но уже слишком поздно. Джес устремляется туда, откуда они только что пришли.

«Чтоб тебя, Эмари!»

В следующее мгновение откуда-то из глубин коридоров раздается крик Джес. Охотники за головами поворачиваются на шум — и, в полном соответствии с планом, бросаются в ту сторону. Храм заполняют звуки выстрелов, эхом отдающиеся в пещерах.

Hoppe хочется остаться, помочь. Ей хочется расправиться с врагами с помощью Костика. Но Джес права — рисковать нельзя.

Брентин. Слоун. Имперская база. Вот их цель. Ставки слишком высоки, и риск недопустим.

Скрежеща зубами, Норра велит Костику поспешить, и они вместе бегут к челноку.

Если смотреть со стороны, то тактика космического сражения зависит от величины поля боя, арены, на которой приходится сражаться. Поле боя над Джакку практически безгранично — орбиты ее спутников достаточно далеко, чтобы не препятствовать схватке, скоплений обломков тоже пока нет, и единственным объектом, ограничивающим доступное пространство, является сама планета.

Это дает преимущество Новой Республике — она может напасть с любого направления, кроме как снизу.

Но преимущество Империи состоит в том, что ее флот расположен плотным строем, образуя вокруг «Разорителя» почти идеальный оборонительный периметр из звездных разрушителей. Дредноут может стрелять из своих внушительных орудий с относительно безопасной позиции, но угол его атаки ограничен кораблями периметра. Он не может стрелять как ему заблагорассудится, не обращая внимания на собственные корабли.

Это и есть война. Исход ее зависит от расположения кораблей, от его преимуществ и недостатков. Как ты движешься, как ты стреляешь, какое оружие у тебя на борту — все имеет значение. Каждая деталь является частью чего-то большего — боеприпасы в бластере, бластер в руке пилота, пилот внутри истребителя или фрегата. Все это — ресурсы. Как их расходовать? На что? Со стороны война кажется игрой, сколь бы смертельной она ни была: переместить этот корабль туда, тот сюда, сойтись, выстрелить, наступать, обороняться.

Но когда ты в эпицентре, невозможно посмотреть на все это со стороны.

Когда ты сам участвуешь в сражении, принимаемые тобой решения не столько тактические, сколько стихийные — ибо ты часть двух сил, подобных сокрушающим друг друга волнам, обрушивающимся друг на друга горам, сталкивающимся и раскалывающимся на части планетам. Нет никакого взгляда со стороны — по крайней мере, для коммодора Кирсты Агейт, которая не в силах отделить себя от организованного хаоса за иллюминатором своего «Звездного Ястреба». Агейт, ее команда и ее корабль вплетены в ткань поля боя, и коммодор вовсе не походит на божественную руку, перемещающую фигуры на игровой доске.

Скорее она сама — одна из фигур.

На мостике царит напряжение. Связисты поддерживают ее контакт с Акбаром и другими «Звездными Ястребами». Оружейники во главе с мичманом-панторанцем Сираем координируют работу всех систем, обеспечивая наиболее эффективное прицеливание. Трое сидящих неподалеку навигаторов в белых шлемах управляют перемещениями корабля по полю боя, рассекая хаос, подобно лезвию топора.

Агейт стоит посреди всего этого, получая команды от Акбара и передавая их на мостик через старшего офицера, капитан-лейтенанта Спона. Ей кажется, будто она звезда, вокруг которой вращается все остальное. Естественно, это не так, но она подозревает, что любой командир боевого корабля ощущает себя подобным образом. В возвышающихся над ее головой, точно арки собора, широких иллюминаторах проносятся СИД-истребители, преследующие корабли Новой Республики или преследуемые ими. Атаку возглавляют корветы, которые пробиваются в сторону звездных разрушителей, стреляя из всех орудий и выпуская оставляющие в черноте темно-синие следы торпеды. По обе стороны от «Согласия» скользят два других «Звездных Ястреба»: по правому борту — «Единство», по левому — «Дружба».

Агейт чувствует все происходящее, словно ее кожа, жилы и нервы связаны с полем боя невидимыми нитями. Мышцы покалывает, волосы на затылке встают дыбом. Ощущение весьма странное — ей кажется, что, если она моргнет, или не так шевельнет пальцем, или осмелится кашлянуть либо чихнуть, по полю боя прокатится незримая волна и ее корабль потерпит катастрофу, ее друзья погибнут, а враг завоюет их всех. Сколь бы абсурдным это ни выглядело, именно так Агейт воспринимает войну. Никакой дистанции — лишь внушающая тревогу близость. Она — часть войны, и война — часть ее, точно так же, как сердце неотделимо от тела, в котором оно бьется.

Один из корветов превращается в сверкающий огненный шар.

Х-истребитель штопором несется сквозь космос, разбрасывая искры.

Один из их фрегатов типа «Небулон» раскалывается пополам — его носовая часть продолжает стрелять, осыпая зарядами борт звездного разрушителя.

Агейт все это чувствует, ощущая каждую смерть как свою собственную.

Но весь фокус состоит в том, что она не позволяет чувствам овладеть собой. На это будет время, когда все закончится. Если, конечно, она останется в живых. По ночам ей снова станет казаться, будто она падает с обрыва в бездну. Будто ей хочется умереть. Она будет грызть ремень или край койки, чтобы перестать думать, чтобы избавиться от бесконечных жестоких сцен, раз за разом повторяющихся у нее в голове.

Все, что она себе сейчас позволяет, — это легкая дрожь, которой не избежать, которая стала частью ее сущности. Все остальное потерпит до ночи — опять-таки если она останется в живых.

Пока что у нее и двух других «Звездных Ястребов» одна задача: сбить тот дредноут. Уничтожить «Разоритель». Закончить бой.

«Что ж, за дело».

— Нет.

— Прошу прощения… что? — переспрашивает Синджир.

— Я сказала нет, Синджир, — повторяет Канцлер.

— Ага, понятно. Похоже, у нас проблемы со взаимопониманием. Я не чандриланец, и — хотя, полагаю, мы оба вполне разумны, — вероятно, между нами возник некий критический языковой барьер. Вынужден предположить, что благодаря моим героическим поступкам, совершенным на службе Новой Республике, единственный ответ на вопрос, могу ли я отправиться на Джакку, чтобы помочь своим друзьям, может звучать только так, и никак иначе: «Да, Синджир; конечно, Синджир. Возьми медаль, а заодно и этот мешок с деньгами, Синджир».

Мон Мотма сидит напротив него. Пальцы ее сцеплены на коленях, но отчетливо видно, что одна рука действует хуже другой, — похоже, она парализована. Канцлер, однако, спокойно улыбается, словно ее это нисколько не волнует. Точно так же, как ее нисколько не волнует он сам.

— Господин Рат-Велус, — говорит она, — я ценю вашу озабоченность…

— Что, в самом деле?

— …но я не могу одобрить ваше путешествие на Джакку. Вы не солдат, не пилот, не офицер. Я понимаю: вы хотите, чтобы ваши друзья вернулись, — вполне благородное желание. Но боюсь, помочь вам его исполнить я не в состоянии.

«Политика, — думает Синджир. — Хуже политики могут быть только политиканы».

Он наклоняется к женщине, прекрасно зная, что не только переходит незримую черту, но попросту перепрыгивает через нее, как получившая пинка гизка.

— Послушайте, Канцлер. Ради вас я рисковал собственной шеей и всеми прочими частями тела. Мне потребовался целый день лишь для того, чтобы добиться этой встречи, и…

— Если хотите лететь на Джакку — просто берите и летите.

— Что?

— Я не могу вам помешать. Найдите корабль и летите на эту несчастную, раздираемую войной пустынную планету. Свалитесь прямо в преисподнюю, где вас, скорее всего, просто прихлопнут, точно назойливую муху, но это ваша проблема, не моя.

— Прекрасно. Да. Хорошо. Именно так я и сделаю.

— Да помогут вам звезды, — кивает она. Синджир начинает вставать, но Мон Мотма поднимает палец. — Хотя — еще кое-что.

— Гм?

— Если вы погибнете над Джакку — или где-либо возле нее, — вы не сможете взяться за работу, которую я вам предлагаю.

Что еще за гнусные шутки? Глаза его сужаются в щелочки, словно у рептилии.

— Работу? Впервые слышу.

— Да, поскольку вы еще не выслушали моего предложения.

— Прошу прощения? Меня что, замкнуло, как отсыревшего дроида? О чем вообще речь?

Она осторожно показывает слабой рукой на кресло. Намек ясен: «Либо сядь и выслушай предложение, либо уходи».

— Проклятье!.. Ладно. — Он, будто дерзкий школьник, садится, откинувшись на спинку и всем своим видом изображая пренебрежение. — Так что за работа?

— Мне нужен советник.

— И вы хотите, чтобы я вам его нашел?

— Я хочу, чтобы вы им стали.

— Что, серьезно? — заходится смехом Синджир, но тут же видит по ее лицу, что Канцлер действительно говорит серьезно. — Так вы и впрямь… но, во имя Галактики, почему?

— Потому что вы превосходно заставляете других делать то, что нужно вам.

— Зачастую — заламывая им пальцы. Не слишком подходящий вариант для такого пацифиста, как вы.

Их взгляды встречаются, и только теперь он понимает, насколько она может быть настойчива. Он не знает толком, что такое Сила и как она вообще работает, но, видимо, Мон Мотма ею владеет — взгляд ее напоминает щипцы, которые атом за атомом разбирают его на части.

Она сгибает парализованную руку, массируя ее.

— Да, ваша репутация в этом отношении бежит впереди вас, Синджир. Но начинает складываться и другая репутация: языком вы можете добиться куда большего, чем насилием. Вы можете быть опасно убедительны, что подтверждает ваш разговор с сенатором Ритало. И то, как вы манипулировали теми сенаторами, заставив их отдать мне свои голоса. Мне нужен кто-то именно такой. Окси — превосходный советник во всем, что касается политики, но мне требуется циник, тот, кто не доверяет системе и, может быть, даже ее презирает. Еще мне нужен тот, кто умеет вести игру и добиваться того, что я хочу. И это вы.

— Вы ведь шутите, да? Решили надо мной поиздеваться? Я скажу «да», а потом из этого цветочного горшка и из-под кресла со смехом выскочит толпа зрителей? Не думаете же вы, что бывший имперский специалист по пыткам будет советовать вам, как править всей цивилизованной Галактикой?

— Никаких шуток. Я все равно не отличаюсь особым чувством юмора.

— Терпеть не могу политику, — усмехается он.

— Я тоже.

— И политиков терпеть не могу.

— Вот и хорошо. Значит, сможете манипулировать ими в своих интересах. Он откидывается на спинку кресла, скрестив руки, и спрашивает, высоко приподняв бровь:

— Мне будут платить?

— Весьма щедро.

— Я буду на Накадии или здесь, на Чандриле?

— Мое основное место работы пока остается на Чандриле, хотя и на Накадии тоже будет соответствующий кабинет.

Предложение работы. От Канцлера. Нужно как следует подумать. Естественно, он не хочет его принимать. Ха! Весь мир политики — гротескный цирк, сумасбродная карусель, которая пьяно крутится, как ребенок с повязкой на глазах и палкой в руках на вечеринке в честь дня своего рождения. По мнению Синджира, все это нужно разорвать в клочья и сжечь, а потом плясать на пепелище, приложившись к бутылочке чего-нибудь покрепче. Так он считает. И все же…

Возможно, ему стоит еще раз попытаться обрести стабильную почву под ногами.

Если они с Кондером попробуют снова…

Если война действительно почти закончилась и их команда наконец-то останется не у дел…

Есть ли вообще для него место в Галактике? Он вынужден признаться самому себе, что сейчас единственный для него вариант — приткнуться своим тощим задом в тихом уголке какой-нибудь далекой кантины, став ее завсегдатаем. Но он восхищается Кондером. Этот парень действительно хочет работать на правое дело, умело и уверенно, с небрежной улыбкой на симпатичной небритой физиономии. «Он заслуживает того, чтобы восхищаться мной точно так же, как я — им, — думает Синджир. — Может, так я смогу этого добиться».

— Мне нужно подумать, — говорит он.

— У вас тридцать секунд.

— Э… что?

— Решайте прямо сейчас. Мне некогда. Из-за пустующего места одного из моих советников я и без того не могу полноценно исполнять обязанности Канцлера, и я не желаю ждать. Так что часики тикают.

— Канцлер…

— Двадцать секунд.

— Ну, в общем…

— Скажем, что уже десять.

— Не десять. Ваши часы спешат. Это обман!

— Да, но я могу его себе позволить. Вот что, Синджир. Предлагаю вам бонус. На данный момент у меня есть две неотложных задачи, и если вы прямо сейчас скажете «да», сможете выбрать, за какую возьметесь вы, а какая достанется другому моему советнику, Окси.

— И что это за задачи?

Она машет перед его носом пальцем, словно метрономом:

— Но-но-но. Только если вы скажете «да».

— Гм… ладно. Да.

Улыбка Мон Мотмы становится на один, может, два микрона шире.

— Прекрасно, — говорит она. — Первая задача: отправиться за покупками.

— За покупками? Я не ослышался?

— Да. Знаете, что купить для новорожденного? Все-таки наша дорогая Лея скоро родит.

Синджир морщится, точно только что понюхал пеленку:

— Виски?

— Подозреваю, что оно лучше подойдет матери с отцом. Нет, не виски. Пожалуй, вряд ли вам стоит покупать подарки для младенца.

Синджир обиженно надувает губы:

— Может, не стоит поручать дело столь личного характера простому советнику?

— Что ж, хорошо. Попробуем вторую задачу. Мне нужен кто-то, кто мог бы вручить подарок сенатору с Ориша, Толвару Вартолу. Своего рода извинения.

— Извинения? Во имя всех звезд, за что?

— Судя по всему, он выступал против моей резолюции не из недобрых побуждений, — вздыхает Канцлер. — И не манипулировал сенаторами напрямую…

— Да, он всего лишь не сумел помочь крутиться шестерням демократии. И он противостоит вам на выборах. Канцлер, он же ваш оппонент!

— Нельзя обвинять туку в том, что она играет с мышью. Такова уж его натура, и я подумала, что стоит вручить ему небольшой подарок в качестве извинений за мое коварство на борту его корабля.

— По-моему, доставка подарков не очень-то похожа на работу советника, Канцлер.

— Даже не хотите взглянуть, что там?

Синджир молчит, с сомнением глядя на нее. Откашлявшись, Мон показывает маленькую корзинку, накрытую мягкой тканью сиреневого цвета. Она предлагает ему заглянуть внутрь, что он и делает.

Это фруктовая корзинка, заполненная плодами пта.

Синджир не в силах сдержать самодовольной усмешки:

— Ну, Канцлер… А вы вроде бы говорили, будто у вас нет чувства юмора.

— Возможно, лишь толика. Как вы сами сказали, мы оба вполне разумны. Разве нет?

— Пожалуй, да.

— Так вы доставите подарок?

— Доставлю.

— Удачи. И добро пожаловать в политику, Синджир Рат-Велус.

Мир перед глазами Джес Эмари ярко вспыхивает, зубы громко клацают. Скулы сводит с такой силой, что она боится сломать челюсть. Потом все заканчивается, и волна боли и света вновь отступает. Она хрипит и стонет на полу кореллианского челнока, а рядом стоит Меркуриал Свифт, крутя в руке искрящуюся дубинку.

— Ах ты дрянь! — шипит он. Его склонившееся лицо расчерчено царапинами от ее рогов, которые остались после нападения в храме Ниимы. Позади него лениво развалился Денгар. Эмбо сидит, выпрямившись, в другом конце отсека и наблюдает за происходящим, выражая не больше интереса и эмоций, чем вешалка для одежды.

— Свифт, — кричит из кабины родианка, — тут слишком опасно. Они повсюду — Империя, Республика. Нам некуда деться.

Свифт всем своим видом демонстрирует крайнюю степень разочарования.

— Ладно. Посади нас где-нибудь в каньоне.

Джес перекатывается на бок. Ей кажется, будто она превратилась в безвольную тряпку, которая никогда больше не обретет прежнюю форму, — как выясняется, для этого вполне достаточно получить несколько электрических разрядов.

— Так каков… твой план, Свифт? — судорожно вздохнув, хрипит она.

— Заткнись.

— Нет, серьезно, — стонет пленница. — На что ты рассчитываешь?

Посреди поля боя коды доступа тебя не спасут. Кто-нибудь нас обязательно собьет.

— Я не обязан перед тобой отчитываться.

— Да, — вмешивается Денгар, — но нам, может, все-таки объяснишь? Своей команде? У тебя действительно есть план… босс?

Судя по тому, как широкогрудый кореллианин произносит последнее слово, Джес понимает, что особо нежных чувств к Свифту он не испытывает. Интересно.

Свифт разворачивается к старому охотнику за головами, уже готовый на него накинуться, но, похоже, слегка остывает.

— Подождем шанса выйти на орбиту и доставить нашу добычу боссу Гьюти на Нар-Шаддаа. Нужно просто слегка потерпеть.

— Он обведет вас всех вокруг пальца, — говорит Джес.

Быстро повернувшись, Свифт врезает кулаком ей в живот, и она сворачивается в клубок.

— А ну цыц! Я ведь могу доставить тебя к Гьюти в пяти разных мешках.

— Он просто злится, что ты попортила его смазливую мордашку, — вставляет Денгар.

— Заткнись, Денгар.

— Тебе разве… — Джес, морщась, садится. — Тебе не интересно, что я делаю тут, на Джакку? Я могла бы…

Бззз! Очередной удар дубинки-шокера приходится в шею. Череп Эмари словно превращается в гнездо жужжащих насекомых, и она не в силах сдержать крик. А потом все проходит, и Джес со стоном валится на бок.

— А я бы ее послушал, — замечает кореллианин.

— Я сказал — заткнись, Денгар.

Джес на миг закрывает глаза, и в то же мгновение раздается щелчок взведенного бластера. Когда веки снова поднимаются, она видит, что винтовка Денгара, лежащая у него на коленях, нацелена прямо в живот Свифта.

— Не собираюсь я затыкаться, самодовольный ты урод. У меня есть право поговорить с девушкой. Мы с ее тетей знали друг друга, и я перед ней в долгу. Продолжай, Джеззи.

— Я… гм… я тут кое за кем охочусь.

— И за кем же?

— Рей Слоун.

— Она никто, — говорит Свифт. — Когда-то Слоун была на вершине пищевой цепочки, но те дни давно прошли. Теперь она пустое место.

— Только не для… Новой Республики, — нерешительно пожимает плечами Джес. — Она чрезвычайно им нужна, и они готовы заплатить, если принести им ее на блюдечке. Она многое знает. Она — ключ. Так, по крайней мере, считают республиканцы. Мне все равно, правы ли они, — какая разница, если мне неплохо платят?

Все это ложь. Но правда ее однозначно не спасет.

— И сколько они платят?

Спрашивает Эмбо на языке кюдзо.

Ей внушает отвращение мысль, что приходится ему лгать, но другого выхода нет.

— Миллион.

У всех глаза лезут на лоб.

— Куча денег для одной девушки, — присвистывает Денгар. — И все-таки вряд ли работать на Новую Республику так уж приятно, верно?

— Почему бы и нет, когда тебе предлагают полное прощение?

Слова производят эффект, как если бы в кабине вдруг образовался полный вакуум. Все потрясены подобным предложением. Список преступлений каждого из них длиннее, чем хвост слизняка-хатта. А раз уж чаша галактических весов склоняется в пользу Новой Республики, рано или поздно охотникам за головами придется бежать на окраины, если они не хотят попасться и угодить за решетку. Джес чувствует, как на корабле нарастает напряжение.

— Если будете работать со мной — я за вас поручусь. Вас всех полностью простят. Эмбо, Денгар — вы оба работали с Суги. Почему бы не превратить это в небольшую традицию?

— Они меня не бросят, — самоуверенно возражает Свифт. — Они знают свое место. Какой им резон предавать Гьюти и становиться врагами «Черного солнца»? Они останутся со мной.

— Ты кое о чем забыл, — говорит Денгар.

Меркуриал удивленно поднимает брови.

— О чем же?

— Ты не очень-то нам нравишься.

Старый охотник за головами бьет Свифта в висок прикладом винтовки. Тот валится рядом с Джес, но так просто не сдается. Быстрым движением он обхватывает ее рукой за горло и пинком открывает борт челнока — поднимается стенка, опускается трап, и яркий солнечный свет Джакку заливает отсек, почти ослепляя его пассажиров.

Меркуриал отступает вместе с пленницей к люку, используя ее как прикрытие.

— Вы все могли бы разбогатеть, — злобно шипит он.

Винтовка Денгара нацелена на Свифта, но выстрелить он не может. Эмбо встает, но с таким видом, будто происходящее нисколько его не интересует. Эмари знаком этот взгляд, и она видит в нем не безразличие, а веру в то, что она справится.

— Ты… забыл… об одном… — говорит она, чувствуя, как захват Свифта сжимается на ее шее.

— Я ничего не забыл, — рычит он ей в ухо.

«Ты забыл, что я сломала не все свои рога, идиот».

Застонав, она резко закидывает голову назад, ударяя Меркуриалу в лицо. Похожие на шипы рога вонзаются в щеку Свифта. Взвыв, он на мгновение ослабляет хватку.

Джес тут же освобождается, словно выскальзывая из петли, и, присев, выбрасывает ногу вперед…

Удар приходится Свифту прямо в живот.

И охотник за головами вываливается в открытый люк челнока.

Тяжело дыша, Джес бьет пяткой по кнопке. Трап снова поднимается, и люк закрывается. Эмари оседает на пол у переборки, устало потирая глаза. Денгар смотрит на нее со смешанными чувствами — он удивлен, но явно удовлетворен случившимся.

— Отличная работа, Джеззи, — коротко кивает он.

Эмбо тоже кивает.

— Рад, что все вышло именно так, — признается он на своем языке.

— Что там происходит? — кричит родианка, имени которой Джес даже не знает.

— Она не предаст? — морщась, спрашивает девушка.

— Кто, Джита? Уж точно не ради Свифта.

— Тогда, полагаю, я обзавелась новой командой, — говорит Эмари.

Денгар небрежно усмехается и подмигивает:

— Пожалуй, что так, дорогуша.

— Лобот, мы дома. — Лэндо недовольно оглядывается вокруг, с сомнением качая головой. — Похоже, Империя не особо следила тут за порядком.

Они находятся на уровне казино. Куда ни глянь, на гладком голубом алактитовом полу стоят ряды игровых автоматов, столов для сабакка, пазаака и колеса Фортуны. У дальней стены — голопроекторы, предназначенные для трансляций свуп-гонок по трубам, пронизывающим токсичную атмосферу Красной зоны Беспина. Когда-то здесь было сияющее средоточие игровой стихии, в окна которой лился отраженный от облаков солнечный свет. Теперь же кругом разруха. Повсюду валяется мусор. Пустые опрокинутые автоматы выпотрошены. Окна закрыты металлическими листами. Голопроекторы темны.

К Калриссиану подходит Лобот. Полукруглый компьютер, опоясывающий его лысую голову, мигает и пульсирует, и на коммуникаторе на запястье Лэндо появляется сообщение от его друга и напарника:

«Я немедленно приступлю к найму нового персонала».

— Давай, — кивает Лэндо и поднимает палец. — Только убедись, чтобы мы обязательно наняли кого-то из беженцев, ладно?

Галактика напоминает опрокинутую чашу, содержимое которой теперь выливается наружу. Из-за войны население целых планет было вынуждено искать себе новый дом. Лэндо не может допустить, чтобы роскошный Облачный город превратился в палаточный лагерь для беженцев и эвакуированных, но он может дать им работу. Для него это самый лучший вариант — каждый что-то получает в качестве компенсации за свои проблемы. Все остаются в выигрыше — и он, и они. Именно так все должно работать в идеальном мире.

И Облачный город всегда был для Калриссиана таким местом. Здесь он мог найти убежище от Империи, ничем ей при этом не досаждая. «Эй, детка, каждый может стать счастливым», — думал он. Империя могла не беспокоиться, повстанцы — и подавно. Облачный город парил в воздухе над Беспином, вдали от хаоса и распрей. Любой мог прилететь сюда, чтобы хоть немного понежиться в роскоши. Тем временем сам Лэндо мог добывать газ тибанна и продавать его всем желающим производителям космических кораблей — газ идеально подходил для гиперприводов, поскольку даже для дальних полетов его требовалось совсем немного. Он мог просто спокойно посидеть в кресле, выпить, бросить кости, найти пару-тройку женщин.

Ах, если бы… Вот только все получилось совсем не так.

Теперь он знает, что в подобной войне невозможно балансировать посередине. Невозможно играть за обе стороны. Всю жизнь он старался не ввязываться в подобное, за исключением тех случаев, когда нужно было пополнить свои пустые карманы. Те времена остались в прошлом, как и его любовь к сладостному нейтралитету. Когда сюда пожаловал Вейдер, все изменилось. На какое-то время он потерял Хана. Он потерял Лобота и Облачный город. Он потерял почти все.

Но зато увидел всю картину.

И Лэндо выбрал свою сторону. Иногда, если хочешь выиграть, нужно крупно рискнуть, поставив все свои фишки на одно поле.

В итоге риск окупился сполна. Империи больше нет. А сам он теперь — герой Восстания. И он не стесняется пользоваться этим, чтобы получить бесплатную выпивку, не говоря уже о внимании обворожительных обожательниц. Но сейчас он хочет лишь вернуть себе свой город. После Эндора он считал, что явится сюда подобно прекрасному королю, возвращающему свой небесный трон, — но этот слизнячий сын, губернатор Адельхард, установил Железную блокаду. Жители оказались в плену не только у хорошо организованного остатка Империи, но и у большой лжи, что Палпатин якобы не погиб. Лэндо знает, что старый сморщенный затворник мертв, поскольку собственноручно уничтожил ядро реактора «Звезды Смерти». Да и Люк сказал, что чудовище сгинуло. «Представляете? Палпатина и Вейдера больше нет. Галактика избавлена от этих напастей».

Внезапно ему пришлось вступить во вторую войну. Тогда он думал, что с Империей покончено и Облачный город вновь принадлежит ему. Каким же он оказался глупцом! Ничто никогда не бывает так просто. Потребовались многие месяцы — ему пришлось поднять мятеж, координировать действия с Лоботом, оплачивать услуги горстки негодяев вроде того пирата Карса Тал-Корлы. И все потому, что Новая Республика не собиралась возвращать город военным путем. Нет, он уважает их решение и прекрасно все понимает Лучше всего сказала по этому поводу Лея: «Организовать Восстание было легко, Лэндо. Управлять намного труднее». Канцлер всего лишь пыталась сохранить имеющееся преимущество — а потом, после нападения на Чандриле в День освобождения…

Что ж, теперь уже не стоит ворошить прошлое.

Облачный город снова принадлежит ему. Калриссиан полностью истощил силы Адельхарда. Многие имперцы сдались. Все кончилось. Хвала счастливым звездам.

Он идет по уровню казино. Лобот не единственный, кто его сопровождает. С ними разношерстное войско — здесь есть бойцы его Крылатой стражи, есть и солдаты Новой Республики. Вполне достаточно, чтобы разобраться с остатками тех, кто продолжает тешить себя иллюзией, будто они все еще могут победить.

Новоприбывшие вместе шагают по развалинам казино.

— Они там все еще сопротивляются? — уточняет Лэндо у Лобота.

«Да. В зале „Боло Танга“».

— Что ж, прекрасно. Давай покончим с этим и прогоним тех, кто еще остался.

Они идут дальше. Лобот бросает на друга взгляд, и на коммуникаторе вспыхивает новое сообщение:

«Должен напомнить, что принцесса скоро родит, а ты еще не приготовил подарок».

— Что? Не может быть. Она же… клянусь, они же только что поженились! Разве я не дарил им подарок на свадьбу?

«Истек соответствующий биологический период. Ты просто не заметил, сколько времени прошло. Мы были слишком заняты».

— Полагаю, они тоже.

«Кстати, подарка на свадьбу ты им так и не сделал».

— Ладно, ладно, — вздыхает Калриссиан. — Что же купить малышу? Может, маленький плащ и усы, чтобы он был похож на старину дядюшку Лэндо?

Лобот не отвечает, лишь со всей серьезностью смотрит на него.

— Хорошо, хорошо, я подумаю.

Мысли его ненадолго возвращаются к Хану и Лее. Хан, один из его самых давних и лучших друзей… И уж точно один из величайших его соперников. Лэндо скучает по этому старому пройдохе. Вот же были сумасшедшие времена!

Но даже когда становилось совсем худо, это были хорошие времена. А теперь Хан с Леей. Хо-хо! Эти двое — пара настоящих ракетных ускорителей, работающих на всю катушку. Лэндо надеется лишь, что сопла их направлены в одну и ту же сторону, — стоит им направить их друг на друга, как они тут же испепелят один другого.

«Мы на месте», — сообщает Лобот.

Перед ними дверь зала «Боло Танга». Видя, что она запечатана магнитным сплавом, Лэндо поворачивается к капитану Гладстону из Крылатой стражи.

— Есть картинка с камер?

— Они там окопались, — кивает Гладстон. — Им удалось пробиться к отводной шахте, по которой теоретически можно добраться до инженерного подуровня…

— Но если они попытаются, испарения из шахты тут же их прикончат.

— Совершенно верно, барон-администратор.

— Значит, они в ловушке.

— Как критожуки в паутине.

— Ладно, давайте вскроем… нет, погодите. Они услышат меня сквозь дверь?

— Если подойдете поближе — услышат.

Кивнув, Лэндо достает бластер — произведение искусства тех времен, когда внешний облик оружия еще что-то значил. Это пистолет модели «Исказитель Россмойна», который он не так давно выиграл в гизкианские шесть карт у накачавшегося спайсом айбарианского дипломата. Мастера из семьи основателя фирмы вручную гравировали каждый экземпляр «Россмойна». Особенно великолепны завитки и изгибы на рукоятке, похожие на спиральный лабиринт, по которому можно следовать вслепую кончиком пальца. Возможно, крах Империи вновь вернет в Галактику былое мастерство, а вместе с ним — красоту.

Но это потом. А пока…

Он стучит по двери рукояткой «Исказителя».

— Привет, это Лэндо Калриссиан, — громко, чтобы его могли услышать, говорит он. — Я барон-администратор Облачного города и, к слову, герой Восстания. Полагаю, вы меня слышали. Меня хорошо слышно? Постучите по двери, если да.

Ничего. Но затем…

Три удара. Что ж, неплохо. Он продолжает, стараясь, чтобы голос его звучал как можно ровнее и успокаивающе, чтобы его продолжали слушать…

— Вот как мы поступим. Я по натуре игрок и готов спорить, что вы голодны, вам страшно и вы чувствуете себя гражданами без страны — а так оно и есть, поскольку, как вам наверняка известно, история Адельхарда о том, что Палпатин якобы жив, оказалась абсолютным и неприкрытым враньем. И я готов рискнуть, заявив, что с вами ничего не случится, если вы бросите оружие, после чего мы сможем вскрыть эту дверь, вывести вас оттуда, накормить и уложить в теплые постели. Я не собираюсь вас преследовать или бросать в темницу Новой Республики. Я даже уберу бластер, чтобы, когда я войду внутрь, вы поняли всю серьезность моих намерений. Постучите, если слышите меня.

Тук, тук, тук.

— Хорошо. — Лэндо отходит в сторону, сунув бластер в кобуру на бедре, и дает знак Гладстону: — Вскрывайте.

Инженеры Крылатой стражи берутся за дело, надев маски и присев по обе стороны от двери. Включив плазменные резаки, они прожигают запирающий дверь металлический сплав. Сыплются искры.

Закончив, два инженера встают по краям проема и с помощью рукояток резаков поддевают дверь.

Она падает в сторону отходящего вбок Лэндо и с грохотом ударяется о пол — бум! В воздух поднимаются дым и искры. Лэндо знает, что из образовавшегося прохода может вырваться сноп лазерных лучей, превратив его в решето, — но засевшие внутри знают, что их точно так же изрешетят в ответ.

И никакой горячей еды. Никакой теплой постели. Лишь мешки для трупов.

Когда дым рассеивается, он видит имперцев — мужчин и женщин. Руки их заложены за голову, бластеры лежат у ног. Рассмеявшись, Калриссиан жестом предлагает им покинуть зал «Боло Танга». Вид у них испуганный и усталый. У всех ввалившиеся щеки, пересохшие губы, покрасневшие глаза.

— Ну давайте же, выходите. Все в порядке. Все кончилось. Вы сделали правильный выбор.

Выходят несколько десятков человек, которых уводит Крылатая стража. Солдаты Новой Республики держатся позади.

— Барон-администратор… сэр, — говорит Гладстон. В голосе его звучат тревожные нотки. Он показывает в сторону зала.

Лэндо входит внутрь. Бластер все так же висит у него на бедре.

Один из сопротивляющихся остался в зале. Широкоплечий тип стоит по другую сторону карточного стола, где обычно располагается сдающий. Всю его броню составляют черный нагрудник и белый шлем штурмовика. За его спиной стена, в руке — винтовка, ствол которой направлен в землю.

Что означает — либо он пока не знает, что ему делать… Либо ждет подходящего момента.

— Дай догадаюсь, — говорит Лэндо. — Ты командир.

— Сержант, — помедлив, отвечает тот.

— Последний сержант. Все остальные сдались или погибли. Адельхарда больше нет, и Империя — больше не вариант, приятель. Так что — или ты сдаешься, или будет по-другому.

Винтовка остается на месте. Сержант не собирается ее бросать.

И рука его не дрожит.

«Или будет по-другому».

Все происходит слишком быстро.

— Да здравствует Империя!..

Солдат вскидывает винтовку…

Но открыть огонь не успевает.

Имперец падает от единственного выстрела из «Исказителя» Калриссиана, который пробивает броню и попадает прямо в сердце. Винтовка так и остается в руке солдата — тело просто валится поверх нее.

Барон-администратор убирает бластер обратно в кобуру. Сердце его отчаянно колотится в груди. «А я еще не сдал», — думает он, чувствуя, как его пробирает безумная дрожь. Похоже, этот дурак считал, будто Лэндо чересчур медлителен и не успеет выхватить оружие из кобуры — а если даже и успеет, то не пробьет брони.

В обоих случаях он ошибся.

— Кто-то выигрывает, кто-то проигрывает, — говорит Лэндо, прищелкнув языком. Быстро подойдя к мертвецу, он хватается за шлем с черными линзами и сдергивает его с головы. Перед ним лицо сержанта с квадратной челюстью и похожим на каменный уступ лбом. Крутой мужик.

Но все-таки недостаточно крутой.

— Ладно, — говорит Калриссиан, вертя шлем в руке, и смотрит на Лобота. — У меня идея. Любому ребенку нужна лампа, верно? Вроде ночника? Инженеры могут сделать из этого лампу? Выйдет весьма необычно, как думаешь?

«Нет», — сообщает с помощью коммуникатора Лобот.

— Что ж, убедительный аргумент, — усмехается Лэндо. Несколько раз перебросив шлем из руки в руку, он бросает его на пол. — И все-таки малыш должен видеть, за что сражались его родители. И подозреваю, с такими родителями он сам станет бойцом.

Внезапно Калриссиана озаряет.

Вновь достав бластер, он вертит оружие в руке.

— Однажды малыш может угодить в неприятности — подобное случается со всеми детьми, но, учитывая, что в жилах его течет кровь негодяя и принцессы, он может бросить вызов самим звездам. И тогда ему на помощь придет дядюшка Лэндо. — Он держит оружие в ладони, любуясь им.

«Мы не можем подарить мальчику бластер, — протестует с его запястья Лобот. — Детям не следует играть с бластерами».

Лицо киборга приобретает суровое выражение.

— Нет, не сейчас. Позже. Когда придет время. Вот что мы сделаем. Я напишу записку, скажем, так: «Привет, малыш, это я, дядюшка Лэндо. Если вдруг тебе потребуется помощь и ты не захочешь звать отца, найди меня — и мы со всем разберемся». Положу ее вместе с бластером, спрячу его в сейф здесь, в Облачном городе, и дам Хану ключ. Но не скажу ему, что там, — его удар хватит, если он узнает. А мальчишка заберет подарок, когда подрастет.

«Но подарок нужен сейчас, Лэндо».

Он бросает бластер Лоботу, который неуклюже ловит его и сурово смотрит на друга. Тот закатывает глаза.

— Ладно, ладно, пошлем им что-нибудь еще. Что у нас есть? Ага, знаю. Подарим им тот вантиллийский катамаран с западного причала — пусть путешествуют на нем всей семьей — или еще что-нибудь.

Лобот кивает. Коммуникатор выводит единственное слово: «Подходит».

— Нет, ну ты подумай, — качает головой Лэндо. — Хан и Лея. Семья. Времена меняются. Слушай, может, и мне обзавестись семейством?

Вновь односложный ответ: «Нет».

— И снова наши мнения совпадают, друг мой, — смеется Калриссиан. — Пойдем выпьем.

«Я не пью».

Лэндо обнимает Лобота за жесткие плечи:

— Знаю. Все нормально. Чтобы все было честно, выпью по разу за нас обоих. И мы оба будем в выигрыше.

Рей Слоун не выдерживает и сдается. Благодаря Галлиусу Раксу она из первого ряда увидит, вполне может быть, последнее сражение этой войны. Ведь даже если Империя победит на Джакку, что потом? Империя, порожденная этой планетой, — вовсе не ее Империя. Она извращена и изуродована, она превратилась в обломки, засыпанные песком.

Слоун падает на колени. Жжение в ногах переросло в тупую боль, которая добирается и до ее плеч, бедер, шеи. Болит все тело. Губы пересохли. Кажется, что глаза превратились в какие-то плоды, которые передержали на солнце. В том самом месте, куда ее ранила та проклятая баба-пилот на Чандриле, нестерпимо болит бок. При каждом вдохе ей кажется, будто кто-то медленно вонзает под ребра нож.

Ей некуда деться. Они с Брентином на крыше — у нее пробегает мысль подползти к краю и упасть вниз, сломав шею и покончив с мучениями. Брентин тем временем стонет и перекатывается, свернувшись в клубок, — похоже, разум окончательно его покинул.

Она наблюдает, как сражение перемещается все ближе к базе. Ряды Империи не сломлены, но они отступают. Вдали из верхушки шагохода, который медленно заваливается набок, вырывается грибообразное огненное облако. Неподалеку от АТ-АТ похожий с такого расстояния на детскую игрушку Х-истребитель цепляет крылом каменный столб и врезается в орудийную установку DF.9. Тела солдат разлетаются во все стороны.

В небе в свирепой схватке сходятся два флота. Трудно разобрать, что происходит, — солнце светит настолько ярко, что обжигает глаза. Ясно лишь одно: имперский флот держится и корабли Республики, по крайней мере пока, не причиняют ему особого вреда. Но Слоун боится, что это ненадолго.

«Это неизбежно», — обреченно думает она.

Вскоре сражение докатится и до базы. Именно этого хочет Ракс. Ей не только придется сидеть здесь, наблюдая, как все разваливается на куски, — когда это случится, ее погребет под обломками. Слоун погибнет вместе с базой. Может, конечно, она окажется в плену. Но скорее всего — погибнет.

А Ракс уйдет невредимым.

Но куда? И зачем? Она не в силах понять, в чем суть подобного финала. Все это — представление, устроенное с некой определенной целью. И то место в долине возле Горестной Руки, которое он защищает, наверняка что-то значит.

Но это не важно. Ракс ушел, а она остается.

Слоун смеется, потом плачет, потом качает головой, словно кающийся монах.

— Ха! — внезапно вскрикивает Брентин и переворачивается, выгнув спину и скалясь небу. Лицо его искажается от боли, и по воздуху внезапно прокатывается энергетическая волна, от которой встают дыбом волоски на ее коже. Брентин поднимается и трясет руками, сбрасывая наручники со своих запястий.

Слоун ошеломленно смотрит на него:

— Ты освободился?

— Угу. И ты — следующая. — Он наклоняется, набирая что-то в раскрытые ладони. — Никогда не замечала, сколько грязи на этой планете? Да, ее хватает и в других мирах — но здесь все настолько иссохло, что превращается в пыль, которую подхватывает ветер и разносит повсюду. Вот так.

Он показывает ей ладони, в которых лежат маленькие кучки ржавой пыли, затем заходит за спину Рей и начинает втирать пыль прямо в наручники.

— Что ты делаешь?

— Нас, повстанцев, учили находить выход в любой ситуации. Магнитные наручники трудно, но вполне возможно победить, если чем-нибудь забить магнитный замок. В данном случае…

Бззз! Еще один энергетический импульс — и оковы падают с ее рук.

— Пылью Джакку, — заканчивает он.

«Я свободна», — думает Слоун.

— А ты и правда не промах, Брентин Уэксли. — Теперь она понимает, что не зря инстинктивно решила спасти его жизнь.

— Нам, повстанцам, приходилось как-то изворачиваться, чтобы победить вас, имперцев.

— Нужно спешить, — говорит она. — Найдем корабль. Перехватим Ракса.

— Думаешь, он возвращается в долину?

— Это наш единственный шанс. Тут явно что-то происходит, но я не могу понять, что именно.

«Даже если его самого там нет, ключом ко всему может стать то, что он скрывает», — думает она.

— Идем.

Слоун быстро шагает вперед, не обращая внимания на боль в боку, в ногах, в горле. Она старается забыть о жажде, притворяясь, будто нисколько ее не ощущает. Когда она находит ведущий вниз турболифт, в голове у нее уже складывается план: им нужен корабль. Идти пешком бесполезно — слишком медленно, да и вряд ли они далеко уйдут посреди бушующей на поверхности Джакку битвы. А это значит, что придется лететь, причем на чем-то быстром. СИД для этого вполне сгодится — он быстр, проворен, маневрен.

Хорошая новость: здесь полно имперских звездных истребителей — автоматический конвейер обеспечивает их заправку, взлет, посадку и дозаправку. СИД-истребители, СИД-перехватчики, СИД-бомбардировщики, ударные СИДы — все они готовы к полету.

Лифт с гудением движется вниз, затем двери кабины со звяканьем открываются. Перед Рей и Брентином — пыльный коридор, в котором ни души. База напоминает гробницу с грязными стенами, в которой стоит могильная тишина. «Неужели ее уже бросили?» — думает Слоун. Или уже все имперские войска отчаянно противостоят вторжению Новой Республики? Она склоняется к последнему. Все фигуры выставлены на доску. В резерве не осталось ни одной. Ракс идет ва-банк, сделав ставку на Империю, — все или ничего.

Мимо, попискивая, проезжает дроид-мышь и сворачивает за угол. Других признаков жизни не видно.

Но лишь до тех пор, пока они не сворачивают за тот же угол.

Дроид-мышь, вереща, несется обратно и пытается проскочить у Слоун между ног. Она на секунду теряет бдительность, уступая дроиду дорогу…

А когда Рей снова поворачивается, перед ней оказывается женщина — имперский офицер в черной сержантской форме и маленькой фуражке набекрень. Судя по нашивкам на ее груди, это тюремная охранница, что выглядит крайне странно, поскольку…

— Норра, — говорит Брентин.

— Ты? — вырывается у Слоун.

В ее лицо упирается дуло бластера.

— Да. Я.

Галли впервые за десять лет — и всего второй раз на своей памяти — покинул Джакку. Он не знает, кто его родители и откуда они родом. Иногда он представляет, будто они из каких-то далеких мест, где есть реки и леса, где есть море. Бывает, он злится на них и думает: «Мне все равно, кто мои родители. Они ничего для меня не значат». В минуты гнева он рисует их в своем воображении мусорщиками или песчаными фермерами с Джакку, упиваясь мыслью, насколько же он их превзошел.

Хотя, скорее всего, их давно нет в живых.

Он сидит в богато обставленной каюте, и такой роскоши он в жизни не видел. Это тот же самый корабль, на котором он покинул Джакку в прошлый раз, но теперь он вовсе не безбилетный пассажир. Сегодня ему не нужно прятаться где-то в трюме.

Он сидит в кресле.

В столь уютном кресле сидеть ему еще не доводилось.

В этом кресле хочется жить. Что уж скрывать, в нем можно и умереть.

На самом деле, возможно, как раз смерть в этом кресле его и ждет. Человек по имени Шив Палпатин, которому принадлежит корабль, — большая загадка. Галли встречался с ним лишь однажды, но с тех пор облик этого человека преследует его в сновидениях: темные одежды, испещренное морщинами бледное лицо. Конечно, это всего лишь сны, и тем не менее они кажутся реальностью, словно Палпатин действительно каким-то образом навещает Галли в те жалкие часы, которые тот в состоянии выкроить, чтобы поспать.

Галли встречал и его дроидов — бесстрастных протоколистов, убийц, астромехаников и экскаваторов, помогавших расчищать территорию на Джакку. Время от времени ему приходилось говорить и с советником по имени Ташу.

Но самого Палпатина Галли встречал лишь однажды.

И теперь ему предстоит вторая встреча.

Юноша боится, что она закончится для него смертью. Его использовали для определенной цели, и теперь его задача выполнена. Обсерватория построена. Галли сделал все возможное, чтобы никого к ней не подпускать. Никто ее не нашел, и теперь она погребена в песках возле Горестной Руки. «Теперь я бесполезен», — думает он. Палпатин его убьет. Какая-то часть Галли находит в этом странное утешение, но другая его половина считает иначе: «Нет, я убью его раньше, — пускай даже этот человек владеет магией. Настоящей магией, а не фокусами отшельников. Как он в тот раз призвал песок к себе в руку, точно летающую змею…»

Стоп.

Он уже здесь.

Палпатин стоит в дверях. Руки его скрыты широкими рукавами черного как ночь одеяния, под капюшоном видна лишь половина лица. У Галли на миг возникает чудовищное впечатление, что темная магия исказила облик Палпатина, и он вновь вспоминает, что этот человек обладает истинным могуществом, с которым Галли еще не сталкивался. Он быстро выбрасывает из головы любые опасные мысли, боясь, что старый колдун способен вытянуть их прямо из его черепа.

Палпатин входит в каюту, и по мановению руки к нему подкатывается второе кресло. Развернувшись, оно останавливается перед креслом Галли. Палпатин садится и делает рукой еще один пасс — ладонь его поднимается, будто прося молящегося встать с колен. Галли не уверен, что этот жест предназначается ему, в чем вскоре и убеждается: как и кресло до этого, из телескопического портала в полу сам собою поднимается стол. Подобных столов Галли еще не видел — он круглой формы, но в его крышке вырезана квадратная доска, разбитая на черные и белые квадраты поменьше, внутри которых круги противоположного цвета.

Одновременно со столом из этих кругов поднимаются фигуры, похожие на грубо высеченных идолов. Два одинаковых набора располагаются на доске симметрично. Фигуры похожи на зверей, на людей в больших шляпах, на воинов, на некое подобие космических кораблей. С каждого края — по одной фигуре, напоминающей самого Палпатина; они высокие и сгорбленные, в таких же одеждах. Фигура перед Палпатином — в черном, с белым лицом. Черноликая фигура перед Галли облачена в белое.

— Здравствуй, Галли, — произносит Палпатин.

— Здравствуйте.

— Давно не виделись.

Галли сглатывает комок в горле. «Будь сильным. Ты уже не мальчик. Теперь ты уже почти мужчина. Ты вворкка, а не мышь. Ты убивал для него». Он поднимает дрожащий подбородок, стараясь выглядеть гордым и бесстрашным:

— Да, давно.

— Все артефакты на месте. Ядро пробурено. Стражи и мой советник Ташу докладывают, что ты действительно был всецело нам предан. — Палпатин глубоко вздыхает и обнажает в улыбке желтые зубы. — Строительство обсерватории закончено, и вместе с ним подошло к концу и твое время на этой жалкой планете.

— Да.

«Вот оно», — думает Галли. Его ждет смерть. Десть лет, прошедших с тех пор, как он видел этого человека[5], лишь отсрочили неизбежное.

— Я не хочу умирать. — В голосе его нет мольбы, лишь желание, чтобы Палпатин об этом знал.

— Конечно не хочешь. У тебя есть свое предназначение. Те, у кого оно есть, обречены сражаться за жизнь, поскольку жизнь и предназначение неразрывно переплетены между собой.

— А те, у кого нет предназначения?

Палпатин пренебрежительно машет белой как кость рукой:

— Они еще не знают, что на самом деле жаждут смерти.

— Вы меня убьете?

— Я не собираюсь этого делать.

— Тогда почему я здесь?

— Как я уже сказал, твое время на Джакку подошло к концу. Ты выполнил все, о чем я просил, и в награду ты получишь от меня новую жизнь вдали от того места.

Сердце Галли подпрыгивает в груди. «Вдали от Джакку…»

— Я туда вернусь?

— Не сегодня. Возможно, когда-нибудь.

— Я вообще не хочу возвращаться.

Багряные губы Палпатина медленно растягиваются в улыбке, словно рассеченный пополам синяк, в котором виднеются язык и зубы.

— Тем не менее, возможно, в том и состоит твое предназначение. Пока оно туманно. — Палпатин наклоняется вперед, рисуя пальцем невидимые линии на странной игровой доске. — Тебе знакома эта игра, Галли?

— Нет.

— Так я и думал. Это очень древняя игра. Она называется шах-теж, хотя на протяжении веков она существовала во множестве вариантов: дежарик, мебиус, шахматы. Но основной ее принцип в большинстве вариантов остается одним и тем же.

— Мы будем в нее играть?

— Будем. Но для начала мне нужно, чтобы ты понял не только как передвигаются фигуры, но и зачем они это делают. Не только как играть, но и зачем играть, — улыбается Палпатин. — Слушай внимательно.

Затем он объясняет суть игры.

— В игре шах-теж, — говорит он юноше по имени Галли, — доска называется «вотчиной», и у каждой перемещающейся уникальным образом фигуры на ней своя особая роль. У каждого игрока есть по одной фигуре каждой разновидности. — Император шевелит подагрическим пальцем фигуру, похожую на слишком худого человека в странной, столпоподобной шляпе. — Визирь может ходить только по диагонали, но дальность его передвижений неограниченна. — Он постукивает желтым ногтем по другой фигуре, изображающей коренастого воина в капюшоне, вооруженного то ли длинным ружьем, то ли мечом, — персонаж слишком абстрактен, чтобы сказать наверняка. — Это рыцарь, — говорит Палпатин, щелкая ногтем по фигуре. — Он может ходить на два шага в любую сторону. Полная свобода перемещения на ограниченное расстояние.

Таким же образом он описывает фигуру за фигурой: изгоя, вдову, ученика, советника, зверя, корабль. Он рассказывает, как они движутся, какую роль играют, даже немного об их истории. Например, по его словам, изгоя исключили из поздних вариантов игры, поскольку он «излишне анархическая фигура», а игроки стремились к «более стабильной игре».

Галли слушает, не до конца понимая, что именно ему следует запомнить. Но он крайне внимателен, даже не моргает и не отводит взгляда, боясь, что иначе все может в тот же миг исчезнуть.

— Смысл существования всех фигур — служить другой, единственной фигуре… — его учитель снимает с доски последнюю статуэтку, похожую на самого Палпатина, — Императору. Задача всех фигур в вотчине — защищать императора. Если император падет, игра заканчивается, независимо от того, сколько фигур осталось на доске. Понимаешь?

— Понимаю.

— Тогда расскажи мне, что это означает.

Судорожно сглотнув, Галли сосредоточенно пытается постичь суть урока, который хочет преподать ему Император.

— Это означает, — откашлявшись, говорит он, — что вотчина не может выжить без Императора.

На лице Палпатина появляется улыбка, похожая на ползущую по треснутой стене многоножку.

— Хорошо. Очень хорошо. Верно. Ты крайне проницателен. — Внезапно улыбка исчезает, и ее сменяет недовольная гримаса. — Но не до конца, — зловеще заявляет старик. — Вотчина не просто не может выжить — суть в том, что права на жизнь не заслуживают и оставшиеся фигуры. — Его полный гнева голос звучит все громче, слова все быстрее срываются с его губ. — Их единственная роль состоит в том, чтобы защищать Императора. Если Империя не в состоянии защитить своего Императора, эта Империя обречена на гибель. Она рухнет не только оттого, что лишится главной фигуры, но и оттого, что ей отказано в праве существовать!

К концу тирады старика Галли силится что-то сказать, но не может. Он пытается вздохнуть — и это тоже не получается. Он хватается за горло, и из его рта вырывается лишь плаксивый стон. В висках пульсирует кровь, в глазах начинает темнеть.

«Вот оно. Это моя смерть. Я провалил урок».

Палпатин машет рукой, и сжимающая горло Галли сила исчезает столь же быстро, как и появилась. Юноша судорожно вздыхает, пытаясь не разрыдаться.

Палпатин на удивление мягко берет Галли за руку. Кожа его тонка, как бумага, и в то же время кажется странно острой: если провести по ней не в ту сторону, можно порезаться, словно бритвой.

— Меня злят мысли об Империи, которая может подвести своего Императора, — с грустью говорит Палпатин. — Но подобное нельзя исключать, а поэтому разумно вести очень долгую игру. Нужно предусмотреть любой исход и соответственно все спланировать. И ты примешь участие в этом плане.

— Каким образом?

— Ты, мой мальчик, — мои «Крайние меры».

— Что это значит?

— Это непредвиденные расходы, которые придется понести. Возможно, оплатить их придется тебе, Галли. А это означает, что тебе пришла пора присоединиться к Империи. Ты будешь служить мне так, как я того потребую, и, если все пойдет хорошо, ты будешь оставаться «Крайними мерами». Если подведешь меня — найду другого, кто достоин этой великой цели и предназначения. Ты готов стать тем, кто мне нужен?

— Готов.

На лицо Палпатина возвращается улыбка.

— Превосходно.

— Но я не знаю, что мне делать.

— Со временем узнаешь. А пока — тебе нравится опера?

Рыжеволосый мальчишка сидит в корабле без иллюминаторов, так что ему не видны бескрайние дюны и бушующая на песчаных просторах война. Все, что он видит, — это два десятка других детей, расположившихся на скамейках вдоль бортов транспортного корабля. Все они одеты в белое, и все они смотрят на него, словно стая изголодавшихся йенаворов на кусок мяса.

Они озверевшие и голодные, и он изо всех сил пытается сдержать дрожь.

Но вместо этого парнишка лишь дрожит еще сильнее.

Люк транспортного отсека открывается, и входит мужчина. Мальчик его знает — это советник Ракс.

Ракс останавливается перед ребенком, глядя на него сверху вниз:

— Привет, Армитаж.

— Здравствуйте, — тихо отвечает мальчик. — Сэр.

— Твой отец объяснил тебе, что происходит?

— Нет, сэр.

— Гм… похоже, Брендол не слишком тебя любит.

— Подозреваю, это вполне соответствует истине, сэр, — со слезами на глазах кивает мальчик.

— Только послушать тебя — прямо венец частного образования. Кто бы мог ждать столь изящно сформулированных слов от столь юного создания? Даже когда тебе страшно, ты говоришь четко и ясно. Молодец, Армитаж. — Ракс вздыхает и присаживается рядом. — Изначально мне повезло не так, как тебе. Я родился здесь, на Джакку, на этой ужасной планете. Те, кто появился тут на свет, сразу же считаются мертвыми — или так мне когда-то казалось. Но я переродился. Наш покойный Император привел меня в Империю, создав меня заново. Из маленького, побитого песчаными бурями дикаря с Джакку я превратился в кого-то намного более цивилизованного. Но кое в чем я был похож на тебя — мне тоже было страшно.

— Мне действительно страшно, сэр.

— Да. Вполне разумно. Страх полезен, когда направляет нас, — но он становится опасен, когда начинает нами управлять. Я пришел, чтобы рассказать тебе, что будет дальше. На этом корабле мы летим туда, где ждет второе судно. Тебя и других детей отправят далеко отсюда. Туда же отправимся и мы с твоим отцом. Прибыв на место, мы кое с кем встретимся и вместе начнем новую жизнь. А все это останется в прошлом. Понимаешь?

Мальчик признается, что не понимает:

— Нет, сэр. Не совсем.

— Все в порядке, Армитаж, — негромко смеется Ракс. — Со временем все станет ясно. Пока же оставляю тебе подарок.

— Какой, сэр?

— Заметил, что эти детишки не сводят с тебя глаз?

— Д… да, сэр.

— Боюсь, они хотят тебя убить. Они хотят раздирать тебя ногтями, кусать тебя, пока ты не превратишься в ошметки. Будь у них возможность, они побили бы тебя обычными камнями, переломав все кости. Эти дети — точно такие же дикари, каким я был когда-то на Джакку. Поработав с ними, твой отец лишь обострил их животные инстинкты. Можно сказать — заточил их, точно нож.

Мальчишка приходит в настоящий ужас. Ему все больше хочется в туалет, и внезапно он уже не сомневается, что вот-вот обмочится. А еще он понимает, что в то же мгновение по команде этого человека остальные дети набросятся на него. Они почуют его слабость и прикончат его.

— Я…

— Ты спросил насчет подарка. Вот в чем он состоит, Армитаж: ты возглавишь этих детей. Они будут служить тебе. И скоро настанет день, когда твой отец передаст тебе свои знания и ты научишься тому же, что и он. Твоя задача будет состоять в том, чтобы брать детей вроде этих дикарей и вбивать в их податливые головы все, что потребуется. Они станут орудиями для подручной работы. Вот мой тебе подарок, малыш. Когда-нибудь твой отец умрет — боюсь, что скоро. И ты займешь его место.

Ракс встает и обращается к остальным детям:

— Слушайте меня внимательно. Этот мальчик, Армитаж Хаке, командует вами. Вы будете делать все, что он сочтет нужным. Если потребуется — отдадите за него жизнь. Кивните, если поняли.

Все кивают настолько синхронно, что Армитажа пробирает дрожь.

— Спасибо, — благодарит он советника Ракса.

— Не за что. Ты нужен для будущего Империи. А теперь держись крепче — мы почти у обсерватории. Уже скоро свершится наше предназначение.

С этими словами Ракс поворачивается и, прошагав между рядами детей, покидает транспортный отсек. Люк за ним закрывается.

Все дети снова смотрят на Армитажа. Он боится, что это была какая-то уловка, некая игра и они не станут его слушать. Он не сможет никем командовать. Над ним просто посмеются, а потом, как сказал Ракс, побьют его, расцарапают и искусают.

Глубоко вздохнув, он дрожащим пальцем показывает на одного из детей — такого же мальчишку, как и он сам, но с черными как смоль волосами и загорелой кожей.

— Эй ты, — обращается к нему Армитаж.

Мальчик молчит.

— Согласен сделать то, что я скажу? — спрашивает Армитаж.

Черноволосый ребенок кивает.

Армитаж сжимает кулаки, собираясь с силами.

— Я хочу, чтобы ты ударил соседа справа от тебя. Со всей силы.

Черноволосый мальчик поворачивается к бледному пареньку с песочного цвета волосами, затем замахивается и бьет его кулаком в лицо. Тот вскрикивает, из маленькой раны на щеке течет струйка крови.

Армитаж чувствует, как его охватывает странное зловещее возбуждение.

Яркое солнце Джакку вновь бьет в глаза Слоун, которую подталкивают вперед Норра Уэксли и ее сумасшедший дроид. Вновь приспособившись к свету, первое, что она видит в небе, — ее корабль.

«Разоритель».

Слоун чувствует боль — будто внутри кто-то дернул струну и вибрация теперь отдается даже в костях. Горе словно отравляет ее. Она может попробовать бежать или попытаться справиться с Норрой, чтобы угнать какой-нибудь звездолет, а потом полететь на нем к «Разорителю», где она могла бы высадиться и вернуть себе власть. Непростая задача, но Слоун уверена, что ей это вполне по силам. А потом она могла бы взять свой корабль и просто… улететь восвояси.

Нет, это не трусость — лишь желание выжить. «Разоритель» — звездный суперразрушитель, могучий дредноут, громадный летающий город. В нем достаточно места для могущественных остатков Империи. Его оружия хватит, чтобы отразить нападение целого флота, точно так же, как сейчас он отражает атаку армады Новой Республики. Рей может захватить «Разоритель». Она может спасти хотя бы часть Империи и улететь к звездам, где можно будет начать все заново.

Империя могла бы возродиться.

Но тогда Слоун придется забыть о мести.

Она не может себе этого позволить. Желание отомстить подобно вонзившемуся в щеку крючку, который неумолимо тянет ее за собой.

Ракс все погубил. Он коснулся Империи своей грязной рукой, повсюду оставив отвратительные следы своего предательства, разрушив все, что так любит Слоун. Для нее Империя была воплощением порядка и дисциплины, оплотом стабильности среди галактического хаоса. Империя искореняла неопределенность, служа первоосновой и путеводным маяком, за которым мог бы последовать любой, кто хочет жить в безопасности.

Но теперь это лишь дикие, озверелые остатки, подобные воткнутому в песок сломанному копью. Солдаты превратились в обычных головорезов. Офицеры пребывают в страхе и растерянности. Эта примитивная планета сделала столь же примитивными их самих. Слоун в последний раз осознает, что Империи, которую она любила, больше нет.

Она мысленно отпускает «Разоритель».

Так же как отпустила Адею Райт.

И точно так же, как она теперь отпускает все надежды на будущее Империи.

Дуло бластера Норры упирается ей в спину.

— Может, все же двинемся дальше? У нас нет времени на осмотр достопримечательностей, адмирал.

— Просто Слоун, — отвечает она. — Я больше не адмирал.

«Такой же повстанец, как и ты», — думает она, идя навстречу челноку. Навстречу мести.

— Ты не обязан этого делать, — говорит Кондер.

— И все же, видимо, придется, — с несчастным видом вздыхает Синджир. — Работа есть работа, и… боги, я только что взялся за новую работу. Что со мной не так?

Оба стоят перед ганойдианской яхтой сенатора Толвара Вартола. К счастью, он снова на Чандриле и им не нужно совершать прыжок на эту унылую фермерскую планету Накадию или, что еще хуже, к скоплению астероидов на орбите Ориша, который Вартол и его сородичи называют своим домом. Синджира не особо интересует, почему сенатор снова на Чандриле, — ситуация вполне его устраивает, да и вообще он из тех, кто ценит отсутствие проблем превыше всего.

С сомнением выпятив губы, Кондер приподнимает бровь и упирает руки в бока:

— Да я не конкретно про этот момент. Я имел в виду… вообще. Работу, Чандрилу, меня.

— Тебя? Не понял.

— Тебя ведь никто не заставляет оставаться со мной. Судьба снова свела нас, и… в общем, мы вовсе не обязаны…

— И все-таки мы вместе. — Синджир нежно ласкает пальцами бородатую щеку Кондера, а затем резко по ней похлопывает. — Дорогой мой дурачок, все то время, что мы были порознь, я думал, насколько же тебя ненавижу, а ненавидел потому, что любил. На самом деле даже слишком любил. Не представляю, как описать мои чувства к тебе. Примерно как… — Синджир строит гримасу, будто только что пососал грязный палец. — Обычно это не про меня, но сейчас я понял, что несу какую-то чушь. Тут следует доверять не разуму, а сердцу. Я хочу того, чего хочу. А хочу я вида на пляж, холодный стакан с чем-нибудь покрепче и тебя. Тебя, тебя, тебя, мой чудный небритый глупыш. Так что если для этого я должен стать чуть более респектабельным и поступить на службу к нашему многоуважаемому Канцлеру, значит так тому и быть.

— Ты не слишком похож на того, кто готов осесть на одном месте.

Синджир закатывает глаза с такой силой, что опасается, как бы они не вывалились из глазниц.

— Ха! А кто сказал, что я готов осесть на одном месте? Это так скучно. Осесть на одном месте — значит уподобиться слизняку-хатту. Я пытаюсь где-нибудь осесть со времен Эндора — если честно, обычно у барной стойки. Ты, эта работа, эта жизнь — вроде горы, на которую я намерен вскарабкаться до самой вершины.

Кондер усмехается, и Синджир тут же разрушает его усмешку крепким поцелуем, обхватив хакера за голову и привлекая его к себе.

— Что ж, ладно, — говорит Кондер.

— Что ж, ладно. — Синджир снова поворачивается к кораблю. — Пожалуй, пора за дело.

У его ног стоит корзинка с плодами пта, чей вид в очередной раз напоминает ему, насколько он восхищается Канцлером — вовсе не из-за ее организаторских способностей, которые в любом случае достойны похвалы, но из-за язвительности, что скрывается за этой ширмой из скучных белых одежд. Она воистину потрясающая представительница человеческого рода, и он надеется, что у них сложатся долгие и захватывающие профессиональные отношения.

— Мне все-таки кажется, что у Толвара грязные руки.

— Ничего не могу сказать насчет его чистоплотности.

— Я не об этом — мне кажется, он продажен.

— Конечно продажен, — пожимает плечами Синджир. — Он же политик.

— Помнишь жучка в дроиде Леи? Это он его подсадил. Я не нашел доказательств, но именно он извлек пользу из полученной информации. Это наверняка он, Синджир. Я знаю.

— Подозреваю, что так оно и есть. Он воспользовался информацией, чтобы добиться политического преимущества, а не ради чего-то криминального. Оришены отличаются чрезмерным благородством, они повернуты на патологическом чувстве чести. Что-то там насчет самопожертвования, суровые рассказы отцов сыновьям о том, как тяжела жизнь. — Синджир неожиданно усмехается. — Хотя, как по мне, имена у них идиотские. Толвар Вартол. Вендар Дарвен. Тим-Там Там-Тим. Можно было придумать и что-нибудь пооригинальнее.

— Такова их культура.

— Что ж, довольно дешевое оправдание.

— Иди, — говорит Кондер. — Доставь свои фрукты. И будь как можно вежливее. Постарайся не спровоцировать инцидент галактического масштаба.

— Это скорее по части Джома.

— Удачной работы, милый.

— Спасибо, куколка. И если еще раз назовешь меня «милым», я тебе всю бороду повыдергаю волосок за волоском. — Он изображает соответствующий процесс рукой — на случай, если Кондер не понял.

— Ты такой романтичный.

— Мое сердце — это высохшее гнездо мертвых птиц. — Наклонившись, он целует Кондера в небритую щеку. — Пока, Кон.

— Пока, Син.

Дредноут больше не носит имя «Аннигилятор», поскольку он ничего больше не аннигилирует. Теперь это флагманский корабль новой галактической нации, возникающей на задворках Галактики — в Диком космосе и за его пределами. Новое название корабля — «Буйство Свободы». Каждый волен понимать его по-своему, но Элеоди Маракаванья, пиратский капитан корабля и лидер новой безымянной нации злодеев и негодяев, выбрало это название в первую очередь потому, что ему, честно говоря, просто нравится, как оно звучит. Но еще и потому, что отныне корабль предназначен не для разрушения, а для созидания — нового правительства, новой нации, армады пиратов, которые готовы на все, чтобы создать нечто устойчивое и неизменное.

Большинство пиратов грабят, чтобы выжить и сражаться дальше. Иногда они откладывают трофеи про запас. Но Элеоди хочется чего-то большего, чего-то постоянного. Империя мертва, а Новая Республика не справляется со своей задачей. Остаются щели, в которые, словно дуновение ветра, может проникнуть Элеоди, прячась в возникших пустотах и разрастаясь, подобно армии призраков.

Сейчас оно стоит у одного из тысяч иллюминаторов «Буйства Свободы», глядя на свою разношерстную нацию кораблей, нацию без планеты, но, возможно, таковая и не понадобится. «Звезды — вот наша нация, — думает оно. — Мы сияем, подобно тысячам солнц, а наши души черны, точно бездна, сквозь которую мы летим». Рядом с Элеоди стоит девушка по имени Картесса. Она обрита наголо, щеки ее грязны от работы в машинном отделении. Эта работа — ее собственный выбор, поскольку она честно заявила, что хорошо разбирается в двигателях.

— Флот растет, — говорит Картесса.

— С каждым днем, — с гордостью кивает Элеоди. Их флот теперь составляют два десятка кораблей, не считая старых истребителей, которые они подняли на борт и модифицировали, перекрасив в цвета своей новой нации из Дикого космоса — красный, желтый и черный. Половину кораблей они угнали сами, а другую привели пираты и беженцы, которым некуда податься, — они видели, как защита со стороны Империи испарилась, и они боятся прихода Новой Республики законами ее законов.

Элеоди тоже этого боится. Новая Республика растет. Империи скоро не станет. Даже сейчас у него есть достоверные сведения, что на планете под названием Джакку Империя проигрывает сражение — возможно, последнее — против Республики. Что потом? Что будет с остальной Галактикой?

Элеоди переводит взгляд с представителей своей нации за пределами звездного разрушителя на тех, кто внутри него. Многие пришли в поисках убежища, но своих кораблей у них нет.

Теперь они — члены его команды.

Внизу когда-то располагался ряд соединенных между собой ангаров — серых и стерильных, выполнявших лишь свою основную функцию. Теперь ангары превратились в жилые зоны: кругом палатки, транспортные капсулы и сколоченные на скорую руку из ящиков хибары. Там живут тысячи обитателей, торгуя между собой и готовя еду на импровизированных тепловых горелках, вырезанных в каналах под полом. Насколько хватает глаз, тянутся ряды красных палаток и разрисованных из баллончиков с краской контейнеров, мелькают разноцветные одежды, принадлежащие множеству культур, рас и планет. Повсюду царит хаос и шум — именно этого и хочется капитану.

— Твоя мать где-то рядом? — спрашивает Элеоди у девушки.

— Нет. Я сбежала от нее на инженерном подуровне, — надув губы, отвечает Картесса. — Она ни на минуту от меня не отстает.

— Она твоя мать, и ее задача — не оставлять тебя одну. Тебе стоит быть с ней повежливее. Бедная глупая женщина последовала за тобой в этот славный сумасшедший дом, в чудесную обитель безумия. Не отгораживайся от нее.

— Ладно, — вздыхает Картесса.

— Вот и хорошо.

Девушка переминается с ноги на ногу, затем срывающимся голосом спрашивает:

— Можно вопрос?

— Можно.

— Как это все должно работать?

— Что именно?

— Ну, это… пиратское государство. У пиратов не бывает государств.

— У этих пиратов оно есть. У меня — есть.

— Но почему? Как?

— Так, девочка моя. Море меняется, и приливы уже не те, что прежде. Дела для нас обстоят все хуже — либо нам придется спасаться бегством от нового городского шерифа, либо пытаться перебить друг друга в самых отдаленных и захолустных системах, сражаясь за остатки того, что когда-то принадлежало нам по праву. Я же предлагаю держаться и оставаться вместе. Негодяи вроде нас всегда работали сообща, просто неофициально. Теперь все будет официально. И это сделаю я.

Картесса разочарованно хмурится.

— Но это не ответ на мой вопрос. Пираты — эгоисты. Каждый сам за себя.

— Отчасти так и есть, — отвечает Элеоди. — Но мы можем и оказаться друг другу полезны. Некоторые хищники — одиночки. Они большие, страшные и живут сами по себе. Другие знают: когда одному не справиться, надо собраться в стаю. Обычно в моей команде насчитывалось несколько сотен пиратов. Теперь у меня десять тысяч, и это число растет с каждым днем. Мы будем вымогать, мародерствовать и грабить. Мы будем меньше убивать, поскольку главной угрозой станет наша численность, а не оружие. Мы будем поровну делиться добычей, но не для того чтобы разбогатеть, а чтобы быть сытыми и счастливыми. Будем пить, веселиться и предаваться прочим распутствам, какие только взбредут в наши мерзкие умишки.

Девушка, похоже, обдумывает услышанное, пережевывая слова словно они застряли у нее в зубах. Она хочет что-то сказать, но ее прерывает появление первого помощника-омвати Ши Шу.

— У нас гости, — щелкает клювом он.

— Пришли насладиться моим изяществом? — спрашивает Элеоди.

— Вы нужны на мостике, — уклончиво отвечает омвати.

— Хочешь со мной? — интересуется Элеоди у девушки.

— Хочу.

— Тогда идем.

Вместе они идут по нависающему над ангарами балкону. Сейчас палубу с ангарами называют «Ангарск», хотя это уже третье ее название, и могут появиться новые. Свернув к турболифтам, компания молча поднимается на мостик. Элеоди, словно коконом, окутан хроматофорным плащом.

На мостике оно видит только что появившиеся из гиперпространства три звездных разрушителя.

— Это корабли типа «Император-2», — докладывает канонир Карклин Райун, жукоглазый ссори с маленьким ртом и острыми зубами. Многие ссори предпочитают носить механические костюмы, компенсирующие их миниатюрный размер, но Райун всегда остается, как он выражается, «в чисто органическом виде». — Они пытаются выйти на связь. — Один его выпуклый глаз вздрагивает. — Может статься, они и впрямь считают, будто мы имперцы. Остального флота они пока не видели. Возможно, из нас выйдет неплохая приманка.

— Да, вполне может сработать, — соглашается Ши Шу. — Пусть думают, будто мы — остаток Империи. Предложим им убежище и помощь, а потом захватим…

— Мы их уничтожим, — заявляет Элеоди.

— Что? Но это же хорошие корабли.

— Мы уничтожим их и отправим обломки Новой Республике, вместе со всеми спасательными капсулами, которые сумеем поймать в наши сети. — Заметив устремленные в его сторону взгляды, Элеоди поясняет: — Эти корабли бегут от войны. Посмотрите на их повреждения — в них стреляли, причем недавно. И обратите внимание на их гиперскоростной вектор — они прибыли из окрестностей Неизведанных регионов. Они с Джакку. Слегка приберемся тут за Новой Республикой, а потом выставим им счет.

— Но Новая Республика нам не друг, — замечает Картесса.

— Да. И никогда им не станет. Но возможно, это убедит их, что нас какое-то время можно не замечать. Возможно, таким образом мы приобретем какую-никакую видимость законности. — Элеоди взмахивает рукой, будто пытаясь собрать в пальцах звездную пыль. — Всему флоту приготовиться к атаке.

— У них серьезная огневая мощь…

— Выполняйте приказ.

— Другие капитаны захотят обсудить…

— Если они понесут ущерб, я лично выплачу им компенсацию. Я действую по своей божьей воле. Атакуйте.

Неохотно кивнув, Ши Шу отдает приказ остальной команде на мостике, и начинается лихорадочная активность. Запускаются компьютеры наведения, приводятся в готовность орудийные системы и луч захвата. Картесса смотрит на Элеоди.

— Вы точно знаете, что делаете?

Улыбка Элеоди подобна лунному серпу.

— Нет, девочка моя. И от этого становится еще интереснее. Настоящее — словно пара костей, всегда готовых вылететь из моей руки, и я никогда не знаю, что выпадет — ноль или единица, выигрыш или проигрыш.

Снаружи вспыхивают яркие разряды выстрелов — начинается атака. У звездных разрушителей нет ни единого шанса. Вскоре Новая Республика получит подарок от его высочества, ее лучезарности, его чудесности, ее пресветлого великолепия — от авантюристки и грабителя, главаря пиратов Дикого космоса, достославной Элеоди Маракаванья!

Обсерватория.

Одна из многих разбросанных по всей Галактике. Все они в каком-то смысле лаборатории, и все они смотрят в разные стороны за галактические пределы. Но в то же время каждая из них по-своему уникальна. Палпатин начал строить обсерватории еще до рождения Галактической Империи. У каждой была своя определенная цель. В некоторых хранились древние артефакты ситхов, в других — образцы мощнейшего оружия, третьи служили тюрьмами, где жизненные силы заключенных служили самым странным целям.

У обсерватории на Джакку своя функция.

Она — часть «Крайних мер».

Отсюда обсерватория выглядит как обычный бункер, практически погребенный под песчаным холмом. Орудийные установки или дроиды-стражи быстро разделаются с любым пожаловавшим сюда незваным гостем. Долгое время это место оставалось законсервированным и лишь теперь показалось из-под песка по команде Галлиуса Ракса. Когда транспортный корабль Ракса влетает в тень Горестной Руки, приближаясь к обсерватории, он посылает новую команду — отключить турболазеры и защитных дроидов-стражей. Команда передается через стража, пилотирующего корабль, поскольку все дроиды связаны в единую сеть.

За обсерваторией из земли поднимается еще один силуэт: отключая защиту, Ракс также программирует посадочный купол, который мягко поворачивается, стряхивая песок и гравий со своей округлой поверхности. Металлическая полусфера раскрывается, и в ярком свете солнца, пронизывающем пыль, становится виден корабль.

— «Империалис», — подавшись вперед, говорит Брендол Хаке. С ними Ташу, который при виде корабля весело смеется и хлопает в ладоши, словно маленький обжора, заметивший, что из печи появляется поднос с пирожками. В голосе Хакса звучит почтительность и замешательство. — Я… думал, что корабль Императора уничтожен.

— Так оно и было, — отвечает Ракс. — Его похитил какой-то аферист, а потом сбежал. Но тот корабль был лишь одним из многих.

Насколько он понимает, во всех обсерваториях стояли рабочие копии увеселительной яхты Императора. Кроме всего прочего, обсерватории служат вместилищами древних артефактов ситхов, и яхты предназначаются на случай, если эти артефакты вдруг потребуется куда-то переправить.

Транспортник медленно опускается в долину, садясь на покрытый пылью камень. Обсерватория ждет. Отсюда виден лишь широкий проход в дюне — остальное скрыто под поверхностью Джакку.

— До сих пор не понимаю, что происходит, — говорит Хаке.

— С этой Империей покончено, и должна начаться новая. — «Вотчина опустела, доска очищена, — думает Ракс. — Нужно расставить фигуры заново». — Бери своего сына вместе с остальными детьми, иди на «Империалис» и подготовь корабль к взлету.

— Откуда взяться новой Империи! — возмущается Брендол. — Той, что была, больше нет. Нас слишком мало, чтобы начать заново…

— Есть и другие, — нараспев произносит Ташу.

— Как только были закончены все необходимые расчеты, мы послали еще один корабль.

— Расчеты? Какие расчеты? Что вы…

— Брендол, прошу тебя. Время летит слишком быстро. Иди на корабль. Я скоро к тебе присоединюсь. — На всякий случай Ракс несколько угрожающе кладет руку ему на плечо. — Пойми — ты поможешь выковать будущее. Ты провидец и мечтатель, и только потому ты здесь. Сейчас не время меня испытывать. Но время мне поверить. Ты веришь мне?

Покрасневший Хаке явно с опаской, но все же кивает:

— Д… да.

— Вот и хорошо. А теперь беги поскорее, точно юркмышка. — Ракс поворачивается к Ташу. — Готов исполнить наше предназначение, советник Ташу?

Ташу облизывает губы и вздрагивает, словно от неземного наслаждения:

— Слава «Крайним мерам»! Слава Палпатину!

— Да, — с той же льстивой улыбкой говорит Ракс. — Слава.

Вокруг башни Сената парят спидеры службы безопасности. На белых стенах пульсируют отблески их мигающих огней. Синджир проталкивается сквозь собравшуюся внизу толпу, подгоняемый смешанными чувствами тоски и злости. Он даже не знает, что ищет или чего надеется добиться, — после того как служба безопасности забрала Толвара Вартола, Синджир не мог не прийти сюда, чтобы увидеть случившееся собственными глазами — может, как детектив, а может, как простой свидетель.

Он снова вспоминает Эндор. После того как закончилось сражение и землю вокруг усеяли окровавленные тела его погибших товарищей, он точно так же ощущал, будто его ничто не держит в этом мире. «Такаск уолласк ти дан». Лицо без звезды.

Но теперь у него есть звезда. Или была — до этого дня.

Внезапно он замечает, что уже не один.

— Лея… — говорит Синджир.

Она поддерживает руками живот, но не замедляет шага.

— Мне следовало догадаться, что они совершат второе покушение. Они ее ненавидят. Я должна была понять, насколько она им мешала… Убирайтесь! — рявкает она толпе. — Убирайтесь с дороги!

Вслед ей слышится полный благоговейного трепета ропот.

Внезапно Синджир замечает впереди нечто, чего просто не может быть. Наверняка это призрак, порожденный его собственным чувством вины.

Охранники на мгновение расступаются, и его глазам предстает Канцлер Мон Мотма, которая сбрасывает с плеч предложенное ей одеяло. «Нет. Не может быть. Или может?» Толпа вновь смыкается, и Синджиру больше ничего не удается разглядеть. У него возникает мысль чуть обогнать Лею, чтобы помочь ей пробираться сквозь толпу, но принцесса прекрасно справляется и сама, используя свой врожденный дар повелевать другими. Синджир бросается в образовавшийся проход следом за Леей. Преградивший ему дорогу охранник замахивается искрящейся дубинкой, но Лея протягивает назад руку, выворачивая оружие из его пальцев. Дубинка катится по земле. На шум подтягиваются еще двое охранников, но тут…

— Стоять!

Единственное слово подобно громовому удару колокола.

Канцлер выступает вперед, встав между офицером службы безопасности и Синджиром.

— Он мой советник, — холодно говорит она.

— Канцлер, я… — запинаясь, бормочет Синджир. — Вы живы?

— Да, жива. — Лицо ее напоминает бесстрастную мрачную маску.

— Мон… — судорожно вздыхает Лея, и обе заключают друг друга в крепкие объятия. Голова Леи падает на плечо Канцлера, которая стоит с закрытыми глазами, словно желая продлить момент.

— Но как? Тот взрыв… — спрашивает Синджир, когда женщины наконец отпускают друг друга.

— Меня здесь не было, — отвечает Мон и, видимо заметив его замешательство, продолжает: — Помните, из-за вас я почувствовала себя виноватой, что не купила подарок для будущего младенца любимой подруги? — Она многозначительно смотрит на Лею. — И я отправилась за ним сама, оставив вместо себя Окси…

Последнюю фразу она произносит с явным трудом. Лицо ее на мгновение становится мрачнее тучи.

— Окси? — переспрашивает Лея. — Она…

— Ее больше нет, — кивает Мон Мотма. — Теперь вы остались единственным моим советником, Синджир. И мне срочно нужен ваш совет. — Она поворачивается к Лее. — Твой тоже, дорогая.

— Мы найдем того, кто это сделал, — заверяет ее Синджир. — Начнем прямо сейчас.

— Нет. Я не об этом. Речь о другом.

— Что сейчас может быть важнее?

Мон крепко сплетает пальцы.

— Мас Амедда вылез из своей норы и хочет подписать акт о прекращении огня. Он хочет положить конец войне. Империя капитулирует, и мне нужны вы оба.

Пол сотрясается с такой силой, что Рей Слоун уверена: еще немного — и обсерватория провалится под землю и образовавшаяся расселина поглотит их всех. Слоун сомневается, что может этому помешать, но попытаться все же стоит, — раз уж она оказалась в ловушке на этой планете, что еще остается, кроме как попробовать ее спасти? Побитая, вся в крови, еле держась на ногах, она с трудом поднимается по ступеням следом за Раксом.

В ее руке бластер.

Ракс оглядывается, и маска уверенности тут же исчезает с его лица, сменяясь малодушным страхом.

— Убирайся, — шипит он, взмахивая окровавленной рукой. Слоун стреляет ему в правую ногу.

Галлиус Ракс — Галли — с мучительным стоном падает на ступени, затем пытается приподняться на руках.

Слоун стреляет ему во второе плечо. Он всхлипывает и оседает на пол.

Перевернувшись на спину, Ракс выставляет перед собой ладони, словно умоляя: «Нет, нет, пожалуйста, не надо!» Она стреляет ему в живот.

Каждый выстрел кажется Слоун идеальным. Каждый выстрел свершает месть. Ей доводилось слышать рассказы о мести, о том, что на самом деле на этом ничего не заканчивается, что отмщение никогда не приносит полного удовлетворения, но сейчас она в это не верит — ибо подобного наслаждения она не испытывала еще никогда.

Ракс хватается за подбрюшье, где расползается красное пятно, и вскоре его белая форма уже ничем не отличается от разметавшегося под ним красного плаща.

Он не моргая смотрит на Слоун, судорожно раскрыв рот. В горле его что-то булькает, как будто там засела какая-то скользкая тварь.

— Ты умираешь, — говорит Рей. И в том действительно нет никаких сомнений. Его пересохшие губы потрескались и побледнели.

— Ты такой же изгой, как и я, — шепчет он.

— Да.

— Теперь ты служишь «Крайним мерам».

— Я никому не служу, — отвечает она.

— Послушай… послушай меня. Там недалеко корабль, — хрипит Ракс. — «Империалис». Возьми его. На нем Хаке и остальные. Воспользуйся картой… в компьютер воткнут инфощуп… Проложи курс в неизведанную… — он заходится кашлем, и на его губах пузырится красная слюна, — бесконечность. Туда уже послан корабль. Дредноут… Императора…

Внезапно она понимает — ну конечно же! Когда она просматривала имперские архивы на Корусанте, собирая данные обо всех кораблях, один из них оказался учтен ненадлежаще — значилось, что его уничтожила Новая Республика, но никакими свидетельствами это не подтверждалось.

— «Затмение», — говорит Слоун.

Ракс кивает.

— Уходи. Улетай с этой планеты. Найди новую вотчину. Начни игру сначала. — Зубы его судорожно сжимаются, но он продолжает бормотать: — Недостоин. Я недостоин. Всего лишь юркмышь, а не вворкка. Изгой, всегда изгой. Шах-теж. Кора Вессора. Недостоин…

Голова его глухо ударяется о ступень. Из носа вытекает струйка крови, и последний проблеск сознания гаснет в его глазах.

Поднявшись, Слоун берет из его руки две фигуры — императора и изгоя. «Они мои», — думает она.

Целые империи не гибнут в одночасье, и Галактическая Империя, начало которой положил захват Палпатином Старой Республики, не стала исключением.

Эта Империя погибает медленной смертью, истекая кровью, — возможно, даже не с того времени, когда была уничтожена первая «Звезда Смерти», а раньше, когда убила джедаев, снеся преграду на пути распространения своего режима, и когда двое близнецов по имени Люк и Лея не попали в руки своего отца и его темного повелителя, ослепленных ненавистью и себялюбием. Другие раны лишь ускорили ее гибель: зарождение Восстания, уничтожение первого супероружия Империи, возникшее между Вейдером и Императором недоверие и, естественно, чудовищная потеря у Эндора.

И теперь еще большая потеря у Джакку стала смертельной раной. История навсегда запомнит победу Новой Республики, но вряд ли в ее памяти останется тот факт, что на самом деле Империя нанесла себе смертельную рану сама и раной этой стал запасной план бесчувственного и мстительного Императора, не желавшего передавать Империю в руки преемника.

И все же, хотя Империя погибает от множества ран, лишь одна из них делает ее гибель официальной: подписание соглашения о прекращении огня, знаменующего как конец войны, так и полную и безоговорочную капитуляцию Галактической Империи.

Мас Амедда выходит из заточения, спасенный, по его словам, компанией корусантских ребятишек, которые положили начало собственному движению сопротивления. Его держали в плену свои же, по приказу узурпатора Галлиуса Ракса. Теперь, после того как он обрел свободу, а имперские войска потерпели поражение, стало возможным подписание важного акта о капитуляции Империи.

Мон Мотма требует, чтобы это событие состоялось на Чандриле — там же, где Империя нанесла удар в День освобождения. Подписание происходит на кристаллических утесах к северу от Ханны, под древним тинтоливковым деревом. Рядом с Канцлером двое ее советников — Синджир Рат-Велус и Сондив Селла с Хосниан-Прайма. Присутствует и принцесса Лея. У нее уже три часа как начались схватки, хотя мужу она говорит об этом лишь по окончании церемонии, после чего он поспешно отвозит ее в родильный дом в центре Ханны.

Империя сдается с минимальными уступками. Акт о капитуляции, сообщающий о заключении Галактического Соглашения, требует не только прекращения всех военных действий со стороны Империи, но и немедленного роспуска имперского правительства. После Мон Мотма подписывает декларацию, в которой все оставшиеся в живых официальные лица Империи признаются военными преступниками. Не участвовавшие в войне функционеры будут помилованы при условии, что они будут придерживаться статей Галактического Соглашения. Масу Амедде удается избежать формального осуждения, хотя несмываемое пятно наверняка останется на нем на всю жизнь. Пресса и исторические труды клеймят его как подхалима и лакея, а также одного из добровольных, пусть и слабых архитекторов Империи. Тем не менее он становится временным — и лишенным реальной власти — правителем на Корусанте под надзором наблюдателей Новой Республики, гарантирующих, что он останется не более чем номинальной фигурой, продолжая беззубо править беспокойной планетой.

После завершения церемонии Мон Мотма благодарит Синджира бутылкой очень дорогого напитка — лакримеда, изготовленного еще до появления Империи. Внутри бутылки переливается золотом, словно солнечный свет на поверхности моря, прозрачная жидкость — хотя, если честно, это всего лишь ферментированные слезы разумных пчел улья Нем. Если встряхнуть ее, свечение усиливается.

— Потрясения приносят надежду, — объясняет Мон Мотма. — Когда мы сражаемся, свет становится ярче.

— Говорите, еще до появления Империи? — уточняет Синджир.

— Да, из лучших времен.

Он благодарит ее, и Канцлер спрашивает, станет ли он пить содержимое бутылки.

— Нет, — к собственному удивлению, отвечает ее советник. — По крайней мере, не сегодня. Это что-то слишком утонченное для моего грубого языка.

— Смотрю, вы стали зрелым, — замечает Мон Мотма.

— Как и это вино, — подмигивает Синджир.