В маленьком саду за высокой стеной жужжали пчелы, торопливо собирая взяток, чтобы успеть до прихода Ледяного Дракона. Откинувшись на пятки, выпрямилась Исмей, тыльной стороной грязной руки отвела от глаз непослушную прядь. Собранный урожай лежал на дубленой шкуре. Травы придется еще сушить под крышей сарая в другом конце сада.

И когда она вновь согнулась к земле, привычными движениями подрезая и подхватывая стебли, то не услышала привычного позвякивания. Она еще не привыкла к этой потере. Иногда она забывала, что ключей больше нет, и невольно тянулась рукой к поясу, вдруг испугавшись, что потеряла их, копаясь в саду.

Она и в самом деле потеряла ключи, весомый знак власти ключницы замка Верхней Долины, но не по небреженью покинули они ее пояс. Теперь ключи преспокойно побрякивали на другом поясе — хозяйкой всех кладовых стала Аннет. Разве можно было забыть об этом?. Хорошо, хоть в этом саду Исмей оставалась хозяйкой.

Пять лет проносила она эти ключи. Сперва она боялась их тяжести, и пришлось научиться многому, что было тогда нужнее, чем знания трав, а следом пришла и гордость. Она, женщина, наладила жизнь в Долине, и люди были довольны, пусть не было сытости и меч голода постоянно грозил им.

Наконец пришли вести, что окончилась война в Высоком Халлаке, пришельцев сбросили в море, а рассеявшиеся по стране шайки добивали, как стаи огрызавшихся волков. Мужчины вернулись домой… некоторые. Не было среди возвратившихся ни ее отца, ни брата Эвальда, давно пропали они. А вот Гирерд вернулся с поредевшими остатками дружины. Он привез Аннет, дочь Уриана из Долгой Долины, свою невесту и госпожу… Исмей языком слизнула соленый пот с верхней губы. Куда слаще был он жизни с Аннет.

Словно звезды не благоприятствовали теперь Исмей. Из хозяйки стала она никем, кухонная девчонка, и та значила больше — ведь у той были обязанности, а у нее теперь нет ничего, кроме этого сада. Да и то потому, что у Аннет семена не всходили. Пусть и горько жалела об этом Аннет, укоряла Исмей, но не шли к ней за врачеванием хворые люди. Не к своей госпоже и жене своего господина обращались они, а к его сестре, ведь руки ее исцеляли.

Руки руками, но как исцелить свое сердце, залечить пустоту в нем? Гордой была Исмей и упрямой, из тех, что не сдаются врагу. Ничего не сулило ей будущее, но судьбу свою изберет она сама. Легкая усмешка коснулась ее губ. Ха, Аннет решила отдать ее к сестрам в Святилище. Только аббатиса Гратульда оказалась достойной противницей для госпожи Аннет. Знала она, что из другого теста замешивают дочерей для Святилища. Сумела бы Исмей уйти от мира, но горящий в ее сердце огонь не смогли бы утихомирить ни молитвы, ни обряды.

Ох, как полыхал иногда этот огонь. Но даже служанка ее не догадывалась, что по ночам часами мерила шагами Исмей свою тесную комнату-клетку, не в силах найти выхода из тупика.

В другие времена, будь жив ее отец, стала бы она по обычаю женой Властителя и хозяйкой его замка и, быть может, увидела бы своего мужа впервые только в день свадьбы. Это было бы справедливо и по закону. А у жены Властителя были права, как у Аннет, в этом замке, и никто не мог бы оспорить их.

Но не было у нее отца, некому было подыскать ей пару. И, что было хуже, не было и приданого. Поглотила война все богатства Долины. А Гирерд не выделит ей даже крохи из того, что осталось, и сестре его оставалось либо идти в Святилище, либо сносить дома ледяные попреки Аннет.

Заново вспыхнуло в сердце Исмей возмущение. Усилием воли подавила она горькое чувство, глубоко вдохнув ароматный воздух, заставив себя думать лишь о ближайшем. Внимательно оглядела стебельки трав, которые только что хотела разорвать на кусочки.

— Исмей, сестрица! — Кнутом полоснул по плечам притворно ласковый голос Аннет.

— Я здесь, — ответила она безразличным тоном.

— Новости… и какие хорошие новости, сестрица!

Исмей удивилась. Она обернулась, одернув подобранную серую юбку, прикрывая длинные ноги, такие нескладные рядом с изящной Аннет.

Властительница Верхней Долины стояла в калитке. Глубокой синевой осеннего неба отсвечивали на ней юбки, а на шее тонко позвякивало серебряное ожерелье. Тем же цветом, что ожерелье, отливала уложенная на голове корона из кос. Всем была она хороша, если бы не тонкие губы, сложившиеся в вечной улыбке, и колючие глаза над ними.

— Новость? — хрипло переспросила Исмей. Так было всегда. Словно околдовывала ее Аннет, от одного лишь присутствия ее становилась Исмей такой вот, неуклюжей, нескладной.

— Да… Ярмарка, сестрица! Все, как прежде. Прискакал вестник из Фина.

Капелька ее радости передалась Исмей. Ярмарка! Смутно помнила она последнюю ярмарку в Фине. А в тумане лет все и вовсе окрасилось в золотые цвета. И хотя рассудок говорил, что это неправда, так хотелось обмануться!

— Ярмарка, едем все! — Аннет, словно девчонка, захлопала в ладоши, что обычно оказывало неотразимое воздействие на мужчин.

Мы? Значит, речь шла и о ней? В этом Исмей сомневалась.

— Мой господин говорит, что в Долинах уже безопасно и с охраной замка справится горстка воинов. Исмей… Такая возможность! Поторопись, сестра, надо порыться в сундуках, чтобы не посрамить нашего господина.

Уж я-то и так знаю, что найду в своем сундуке, безрадостно подумала Исмей. Только, похоже, ее и впрямь берут с собой. Словно вспыхнула она от радости, как утром, войдя в сад собирать урожай.

Никогда не была Аннет ей подругой, но ни в чем не смогла бы укорить ее Исмей в оставшиеся до отъезда дни. Уж одеваться-то Аннет умела, и из нескольких кусков красивой ткани, что достались Исмей от матери, сшила ей два платья, понаряднее тех, что приходилось той носить. И когда утром, перед отъездом, глянула она в полированный металлический диск, служивший ей зеркалом, то решила, что и в самом деле неплохо выглядит.

Исмей никогда не была изящной, как Аннет, и не стремилась к этому. Лицо ее сужалось от скул к острому подбородку, а рот был слишком велик для такого лица. Нос… слишком уж высока была переносица. И глаза совсем обычные, разве что иногда казались они зелеными, а иногда карими. Волосы, правда, были густые, но не золотые и не черные, как смоль, а просто каштановые, а кожа, и без того смуглая, еще и покрылась загаром от постоянной работы в саду: этим летом Исмей старалась бывать там побольше. Она была слишком рослой для женщины и прекрасно знала об этом. Но новое платье только подчеркивало в ней женственность. Странным золотистым цветом отливала ткань, словно… Исмей достала шкатулку, тоже наследство от матери, и вынула из нее небольшой амулет. И правда, одинаковый оттенок был у платья и янтарного талисмана.

Маленькая фигурка, истертая от старости, обращала на себя внимание не тонкой резьбой, а необыкновенно теплым цветом. Найдя подходящую тесемку, Исмей продела ее в ушко и завязала на шее.

На всякий случай заправила талисман за шнуровку нижней рубахи. Платье было сшито с раздвоенной юбкой для верховой езды, но неискушенной Исмей оно казалось чуть ли не бальным.

В дороге она все время держалась настороже, но даже соседство Аннет не тревожило ее теперь. Гирерд со своим маршалом ехал впереди, прочие домочадцы тянулись следом. Верховые сдерживали коней, пешие торопились, зная, что ярмарка возместит им усталость.

Выехали они из замка на рассвете, а к полудню добрались уже до низовьев своей долины и пообедали там, не разжигая огня. Вечером они достигли пределов долины Фин и разбили шатры рядом с отрядом Властителя Мартовой горы, ехавшего с госпожой своей, дочерью и свитой. Много было вокруг суеты, новостей и слухов.

Исмей слушала и по преимуществу помалкивала. Но одна из услышанных новостей заставила ее призадуматься. Дочь Властителя, госпожа Дайрина, застенчиво поведала свои надежды Исмей: оказалось, что она мечтает встретить на ярмарке будущего мужа.

— Госпожа мать моя, — выложила она окончательное доказательство, — перед войной отправилась на ярмарку в порт Ульмс… а тамошняя ярмарка куда более знаменита, чем здешняя, даже высочайшие из Властителей приезжают туда. Там-то и приметил ее мой отец и, прежде чем уехать, переговорил тогда с будущим тестем. Все уладилось быстро, и к Средзимью они уже поженились.

— Желаю и тебе подобной удачи, — рассеянно ответила Исмей, занятая собственными думами. Так вот зачем Аннет и Гирерд взяли ее с собой. Но кто польстится на бесприданницу?

Найти себе пару! Половина Властителей и их наследников пали в боях, и многим благородным девицам уже не найти мужей. Ну, а если подвернется один из тех, без щита, пришельцев без рода и племени? В своей долине слыхали они о таких, кто, хотя не давала на это им права благородная кровь, захватывал опустевшие замки, объявлял себя властителем. И никто не дерзал оспорить их права. Только такой самозваный господин будет торговаться, выбирая жену. Конечно, ему нужно звонкое имя, но и приданое тоже. Но, может быть, кому-то нужно только имя? Исмей оживилась. Что, если… произойдет неожиданное?

Она подумала о родной твердыне Верхней Долины. Теперь там хозяйка Аннет и нечему удерживать ее в родном доме, если судьба предоставит такую возможность.

Ярмарка располагалась там же, где и раньше, у высокого пилона из серого камня. Издревле разбивали ее здесь, даже когда люди Высокого Халлака еще не пришли в эту долину. А прежние жители исчезли задолго до появления в этих местах народа Долин.

Но оставшиеся после них развалины обладали странной силой, что тревожило новый народ. Случалось, глубокая молитва в таких местах высвобождала такое, что не всякому удавалось одолеть. Поэтому перед такими сооружениями трепетали и поклонялись им. И все прибывавшие теперь в Фин главы родов собрались у пилона и, положив руки на серый камень, поклялись, что никто, никакая рознь, ни вражда не заставят их нарушить мир на ярмарке.

Лавки купцов широкой дугой окружали пилон. Поодаль, на поле, желтом от оставшейся стерни, разбили свои шатры и палатки гости. Туда-то и направились жители Верхней Долины, чтобы разместиться.

— Десять купцов с флагами, сестрица! — раскрасневшаяся, сияющая Аннет хлопнула перчатками по руке, — может быть, некоторые даже из Ульмса. Только подумай!

Действительно, давно в верхних долинах не видели купцов этой гильдии. Как и все остальные, Исмей тоже стремилась без промедления заглянуть в лавки; и хотя платить ей, собственно, было нечем, хотелось просто подивиться, полюбоваться товаром, потешить взгляд, чтобы было что вспомнить в однообразии грядущих будней. Они и не ожидали застать на этой ярмарке купцов с флагами.

Аннет, Исмей и две дамы с Мартовой горы отправились по лавкам. Конечно, после долгой войны и без привоза из-за моря не слишком богат был выбор товаров, да и цены кусались.

У властительницы Мартовой горы был с собою серебряный диск, который собиралась она отдать за ткани. Он был предназначен, гордо шепнула Исмей госпожа Дайрина, для покупки отреза ей на венчальное платье. Тратить подобную сумму можно было лишь после долгого торга, внимательно рассмотрев товар.

Они перебрали несколько штук тяжелой шелковой ткани. Новой не было, на некоторых даже виднелись следы иглы. Военная добыча, подумала Исмей, отбитая, должно быть, у неприятеля. Ей понравилась расцветка одной, но про себя она решила, что платье из такой ткани она бы носить не стала, — кто знает, что случилось с прежней владелицей.

Были там кружева, тоже ношеные. Были и подешевле, и подороже. Тонким было плетение, и цвета хороши. Узнала Исмей и некоторые краски, знакомые по собственным опытам. Захотелось ей этих кружев даже больше, чем тканей, над которыми все еще хлопотала госпожа Мартовой горы.

Жарко было в шатре, хотя полы были откинуты. И она отошла к выходу, чтобы не искушала ее больше эта недоступная роскошь.

Тогда-то и заприметила она Хилле, горделиво возглавлявшего караван всадников и вьючных лошадей; знатным властелином въезжал он на ярмарку. Хилле не был купцом, повозки с флагом в этой веренице не было, и к лавкам не стал он подъезжать, просто мановением руки указал своим людям разбить лагерь чуть в стороне от прочих.

Слуги его ростом были пониже народа Долин и в каких-то необычных одеяниях казались приземистыми и неуклюжими, хотя шатер сооружали ловко и быстро, ставили колья, разворачивали стены и крышу из шкур, чтобы расстелить их на каркасе. Несмотря на жару, все они носили капюшоны низко опущенными, лиц не было видно, и это смутило Исмей.

Зато господин их явно красовался на виду у всей ярмарки. Он не стал спешиваться и оставался на добром коне, не хуже, чем у властителя любой из Долин. Положив одну руку на бедро, перебирая другой поводья, он следил за работой. И в седле был заметен его высокий рост, он больше походил не на купца — на воина, хотя в такое время человек, желающий сохранить и приумножить свое добро, поневоле должен уметь быть и тем, и другим. Меча у него не было, только кинжал на поясе. К седлу была приторочена легкая боевая булава.

В отличие от свиты голова его не была покрыта, и дорожная шапочка красовалась на луке седла. Под темными волосами белело лицо, странно бледным казалось оно для мужчины, привыкшего скитаться в любую погоду по дорогам. По меркам Долин, он не был красив, но, раз только глянув на это лицо, трудно было отвести от него взгляд. Оно притягивало к себе, невольно заставляя вновь и вновь пытаться разгадать сущность этого человека.

Лицо его было резко очерчено: прямой рот, словно не привыкший к выражению каких бы то ни было чувств. Черные брови смыкались над переносицей в одну полосу. Цвета его глаз Исмей не разглядела, они были полузакрыты, казалось, владелец дремал. Но Исмей не сомневалась, что он прекрасно видит все вокруг и обдумывает увиденное.

Что-то в нем намекало, что внешность лишь личина, таящая за собой нечто совершенно иное. Исмей решила не фантазировать, но все же подумала, что немногие могли бы сказать, что по-настоящему знают этого человека. Ей вдруг показалось, что его стоило бы узнать поближе. Щеки ее загорелись, что-то шевельнулось в груди.

Она резко отвернулась, понимая, что и так слишком уж пристально разглядывала незнакомца. Поспешно подошла к остальным и уткнулась взглядом в штуку розового шелка, который наконец выбрала властительница Мартовой горы, не усмотрев на ней ни единой нитки.

Поскольку неизвестный не открыл лавку, они не стали подходить к его шатру. Только после ужина они узнали, какой он привез товар и что зовут его Хилле.

— Он с севера, — объявил Гирерд. — С янтарем… говорят, у него целое состояние. Но, похоже, он просчитался. Мне кажется, у всех собравшихся здесь не наберется монет и на два хороших ожерелья. Его зовут Хилле. Но свита его из странных людей… держатся в стороне, даже кувшина осеннего эля у Мамера не заказали.

Янтарь! Исмей прикоснулась к амулету под рубашкой. Конечно, этот купец Хилле сразу поймет, что почти ничего здесь у него не купят. А может быть, он просто остановился в этих местах по пути в порт, в Ульмс, заслышав о ярмарке. Янтарь… Она-то знала, откуда взялся ее собственный кусочек: из ущелья, где раньше тек ручеек. Полвека назад янтарь был источником богатства Верхней Долины. Но внезапный обвал завалил небольшую расщелину.

Она горестно улыбнулась. Если бы не это, не в янтаре ходила бы она — в золоте. И не пришлось бы ей теперь мечтать о куске старого, истыканного иглами шелка, прошедшего через руки грабителей, — были эти места собственностью ее матери. А когда умерла та, перешли к ней, Исмей. Ничего там не было теперь, только камни да несколько корявых деревьев, все уже и позабыли, что этот бесполезный клочок земли принадлежал лично ей.

— Янтарь… — повторила Аннет, и глаза ее вновь разгорелись, как недавно при виде шелков. — Господин мой, янтарь обладает целебной силой, он может исцелять. У властительниц Седого брода было ожерелье: если надевали его благословясь те, у кого болело горло, — оно даровало исцеление. И прекрасен янтарь, словно затвердевший мед сладок он взгляду. Давайте глянем на товар этого Хилле!

Гирерд расхохотался.

— Дорогая моя госпожа, такой мед не для моего кошелька. Да если предложить ему всю нашу долину, и то не хватит даже на одно ожерелье.

Рука Исмей сжалась. Если Аннет обнаружит у нее амулет, хоть и не ее он, наверняка захочет отобрать. Все она уже отобрала у Исмей. Но этот амулет был не для жадных рук хозяйки замка.

— Покупателей у него почти не будет, — размышляла Аннет, — но если он откроет лавку, то выложит и товары, а если покупателей не будет…

— Ты хочешь сказать, что он запросит поменьше. Может, ты и права, госпожа моя. Только не делай больших глаз и не вздыхай, надежды на это почти нет. Не то, чтобы я хотел отказать тебе в этой прихоти, просто даже денег таких у нас нет.

И хотя сумерки уже спустились, они отправились к шатру Хилле, освещенному ярко пылавшими факелами, за которыми приглядывали двое слуг, по-прежнему в опущенных, скрывавших лица капюшонах.

Проходя мимо одного из них, Исмей попыталась приглядеться, но лица слуги не было видно. Только вдруг ужасом повеяло от него, как от чего-то мерзкого и не внешне, по капризу природы, а по внутренней сути. И снова она попрекнула себя разгулявшимся воображением и поспешила за прочими.

Разноцветным товаром красна была эта лавка… Не пестрые богатые ткани, янтарь царил на столах… Исмей и подумать не могла, что можно увидеть столько янтаря сразу.

Не весь янтарь был медового цвета. Разные были оттенки, искусно усиленные цветной подложкой: и мутный, почти белый, и ярко-желтый, как масло, и красноватый, и голубоватый, и зеленоватый. Несметное это богатство лежало на столах не просто в виде камней, вокруг разложены были ожерелья, браслеты, наперстки для лучников, пояса, мечи и кинжалы, женские кольца, головные обручи — всюду янтарь! Из камней побольше были выделаны кубки и чаши, фигурки богов и демонов.

Перед всей этой роскошью властители Верхней Долины замерли, уподобясь деревенщине в тронном зале Великого Властителя.

— Добро пожаловать, господин, госпожи. — Хилле поклонился на приветствия, не заискивая, как купец, а как равный. Он хлопнул в ладоши, тотчас двое слуг поставили стулья к среднему столу. А третий принес поднос с чашами и приветственным питьем.

Исмей заметила, что брат держался несколько скованно. Он ревниво относился к своему достоинству и требовал уважения от людей без щита. Но чашу он взял и выпил за здоровье Хилле, а женщины последовали его примеру.

Питье было не слишком сладким, но приятным. Исмей подолгу задерживала во рту каждый глоток, пытаясь понять, на каких травах оно настоено. Но несмотря на все свои познания, не могла определить. Не выпуская чаши из рук, она с удовлетворением огляделась.

Выставленных здесь драгоценностей с избытком хватило бы, чтобы скупить все замки даже Великого Властителя. Она удивилась легкомыслию или смелости этого человека, путешествующего с ними по суше в нынешние смутные времена. Легкомыслию ли? Она взглянула на Хилле. Не легкомыслие читалось на его лице — храбрость и уверенность, даже высокомерие.

— …Сокровища ваши, купец… — она не расслышала начала слов Гирерда. — Для нас все это слишком дорого. Тяжкая рука врага слишком грубо прошлась по нам, не оставив почти ничего.

— Да, война жестока, — раздался в ответ глубокий бас Хилле. — Она не щадит людей, даже победителей. И глубоко страдает торговля во время войны. Годы миновали с тех пор, когда янтарь Квейса в последний раз выставлялся на продажу. Поэтому, чтобы торговля росла и крепла, цены невысоки… даже на это… — Он взял в руки ожерелье с множеством подвесок.

Исмей услышала вздох Аннет. И в ней самой тоже пробуждалась алчность. Хотя… что-то мешало. Вновь положив руку на амулет Гунноры, она вдруг почувствовала отвращение ко всему в этом шатре. Уж не потому ли, что слишком много было навалено здесь драгоценностей и этим умалялась красота каждой вещи?

— Квейс? — удивленно переспросил Гирерд.

— На север отсюда, господин мой. Янтарь, как известно, находят кое-где на побережьях и вдоль ручьев. Невежды говорят, что это окаменевшие извержения драконов, но это не так. Янтарь — это просто затвердевшая за тысячелетия смола деревьев. В Квейсе когда-то деревья росли густо, и янтарь обнаружить просто — легче, чем в ином другом месте.

Все, что вы видите, собиралось много лет. Где было искать покупателей в войну, многое бы ушло, иначе и такого вы бы не увидели.

Хилле положил ожерелье и взял в руки широкую подвеску, форму которой Исмей не могла разглядеть.

— А вот талисман от удара молнии, старинная работа. Видите разницу? — Он поднес подвеску к браслету. — Чем старше янтарь, чем больше его носят на теле, тем гуще и богаче его цвет.

Хилле положил назад браслет, не выпуская из рук подвеску. Выражение лица его изменилось. Показалось Исмей, что зачем-то пытливо вглядывается он в лицо Гирерда, потом Аннет. Наконец его темные глаза, цвет которых она так и не смогла бы назвать, остановились на ее лице, словно пытаясь против ее воли узнать ответ на какой-то вопрос.

— Счастливое место ваш Квейс, — сказал Гирерд, — куда счастливее Верхней Долины при моем деде.

Хилле вновь перевел взгляд на Гирерда. Исмей поежилась, недоумевая, чего же допытывался от нее взглядом Хилле.

— Так что было в Верхней Долине, господин мой? — с интересом переспросил Хилле.

— В одной расщелине частенько находили янтарь, что скрашивало жизнь моих предков, — ответил Гирерд. — Потом случился обвал, да такой сильный, что срыть его мы не сумели. Так и лежит у нас янтарь, рядом — да все равно, что на дне моря.

— Печально, господин мой, — покачал головой Хилле.

Аннет поднялась со стула и переходила теперь от стола к столу. Время от времени она прикасалась пальцем то к ожерелью, то к тонкой работы обручу для волос в виде венка из цветов и листьев. Но Исмей оставалась на месте, следила за Хилле из-под прикрытых век и знала: он тоже не спускает с нее глаз. В голове ее звенело от этого неожиданного интереса. И все же он был просто купец.

Наконец они стали уходить, и когда Исмей оказалась рядом с одним из этих слуг в капюшонах, у нее замерло сердце. Тот протянул руку к сгоревшему факелу, чтобы заменить его. Был теплый вечер, а между тем на нем были перчатки, что показалось ей странным — ведь люди Долин рукавицы носили только в самые холода. Но еще более удивило ее, что каждый палец, в том числе и большой, заканчивался длинным изогнутым когтем, и вся рука напоминала скорее лапу хищника. Чтобы это было украшение?.. Сомнительно. Правда, жители Долин суеверны и частенько носят всякие амулеты. Вот и на ее собственной шее тоже ведь есть амулет. Может быть, звериные когти нашиты на перчатки для той же цели? Такое объяснение было все-таки приемлемо, и на душе Исмей полегчало.

Но забыть странный взгляд Хилле она не могла, спокойствие никак не возвращалось к ней. Тогда она постаралась припомнить его лицо и представить себе, какой может быть жизнь в этом Квейсе.

Аннет все трещала об ожерелье, Исмей не вслушивалась в ее слова. Но следующая фраза развеяла ее мечты словно дым.

— Но, господин мой, неужели во всем нашем замке не осталось ни одной янтарной вещицы, неужели ваш дед продал все?

— Все разошлось в худые годы, моя милая. Помню только, что у матери был когда-то амулет…

Рука Исмей легла на грудь, словно защищая камень. Все отобрала у нее Аннет, все пришлось отдать ей. Но только не талисман Гунноры… Он принадлежит ей, и его она будет защищать изо всех сил.

— Но неужели же этот завал нельзя откопать вновь? — настаивала Аннет.

— Увы, это так! Когда стало ясно, что войны не избежать, отцу потребовались деньги на покупку оружия. Он пригласил человека из железных рудников, что в южных горах, и дорого заплатил за его услуги. К сожалению, тот поклялся, что сдвинуть эту осыпь никому не под силу.

Исмей облегченно вздохнула. По крайней мере, Аннет не стала расспрашивать о судьбе амулета. Она простилась и отправилась спать на свой соломенный тюфяк.

Сон ее был тревожным. Засыпала она, лишь зажав рукой амулет Гунноры в руке. Исмей все время что-то снилось, но, просыпаясь, она не могла ничего припомнить, только чувство какой-то особой важности этих снов не оставляло ее.

Утром явились, захлебываясь от восторга, властительница Мартовой горы и Дайрина — они тоже посетили шатер Хилле. Нашлись у них деньги и на янтарь. Увидев опущенные уголки рта Аннет, Гирерд срезал с перевязи меча серебряное кольцо.

— Купи что-нибудь, если он отдаст подешевле, — сказал он. — Желаю удачи, больше тебе дать я не могу!

Аннет быстренько поблагодарила мужа. Опыт научил ее знать пределы возможного в своих прихотях.

Так, против своей воли, Исмей вновь оказалась в шатре Хилле. Слуг в капюшонах поблизости не было. Внутри у входа восседала на стуле женщина странной наружности: круглая голова ее сидела прямо на жирном теле, словно бы у нее вовсе не было шеи. Как и слуги в капюшонах, облачена она была в одеяние серого цвета, но на ее платье были нашиты какие-то черно-белые символы. Пояс ее тоже был расшит черным и белым. Пухлые руки лежали на коленях ладонями вверх, словно она просила подаяние. Она не отрывала от них взгляда, словно держала свиток и что-то в нем читала. Из-под ленты, удерживающей на голове вуаль, выбивались грубые желтые пряди. Широкое лицо на верхней губе и пухлых щеках было покрыто волосами.

Если она и сторожила лавку, то делала это скверно, на приближавшихся даже не глядела, продолжая рассматривать пустые ладони. Только когда Исмей миновала ее, подняла она глаза.

— Удачи, прекрасные дамы! — пропела она звонким и чистым голосом, так не подходившим к грузному жабьему телу. — Не хотите ли узнать, что выколото булавками на Эсинорском камне или что старшие боги начертили на ваших ладонях?

Аннет нетерпеливо замотала головой. В другое время она бы не отказалась. Но теперь в ее руках было серебро, которое можно было тратить, и она торопилась покупать и торговаться! Исмей тоже не хотелось слушать предсказания. Никто не сомневался, что на свете есть провидцы. Но едва ли, решила она, эта уродливая карга относится к их числу.

— Ведь потому, что носите на шее, госпожа… — женщина вдруг поглядела прямо на нее. Негромко говорила она, обращаясь лишь к Исмей. Та поневоле прислушалась. Из полумрака лавки вынырнул Хилле.

— Нинкве есть, что сказать вам, госпожа. Она истинная провидица, ее ценят в Квейсе.

Но здесь же не Квейс, думала Исмей. Провидица она или нет, я не желаю ее слушать. Но все же почему-то села на подставленный Хилле стул лицом к лицу перед женщиной.

— Дайте мне свою руку, госпожа, чтобы я могла прочитать написанное на ней.

Исмей было повиновалась, но рука ее невольно отдернулась, почувствовав прикосновение жирных пальцев женщины. Та никак не отреагировала, только глаза ее притягивали к себе взгляд Исмей.

— В вас заключено больше, чем вы думаете, госпожа. И высокие помыслы, и деяния, непосильные для обычной женщины. Вы… Я не вижу. Что вы прикрываете рукой, покажите?

Мягкий голос обвинял и приказывал. И, подчинясь ему, не успев даже подумать, Исмей за тесемку вытащила амулет Гунноры. За спиной Исмей прошипел чей-то вздох.

— Янтарь, — снова запела пророчица. — Янтарь и будет всегда в ваших руках, госпожа. Он ваша судьба и удача. Следуйте же за ним, янтарь принесет вам счастье.

Исмей встала, вытряхнула из поясного кошелька монетку и бросила ее в подставленные ладони, задыхаясь от негодования, но все же пытаясь выговорить обычные слова благодарности за такое предсказание.

— Удачи вам, госпожа, — подошедший ближе Хилле заслонил от нее женщину. — Та вещица на вас… очень старая…

Она почувствовала, что ему хотелось бы рассмотреть амулет поближе, но не хотела выпускать его из рук.

— Это талисман Гунноры. Его оставила мне мать.

— Для женщины такой амулет признак власти. — Он кивнул. — Странно, я и сам удивлен, но в такой куче янтаря у меня нет ничего подобного. Однако позвольте мне кое-что показать вам, это очень редкая вещь…

Двумя пальцами он прикоснулся к ее рукаву. Мир вдруг словно бы съежился для нее, и остались в нем лишь они двое.

Хилле взял шкатулку из благоуханного дерева пинзаль и откинул крышку. Внутри столбиком солнечного света сиял цилиндрик из янтаря. А в нем, быть может, тысячелетия переливались радугой крылья существа ослепительной красоты.

Присмотревшись, в собственном амулете Исмей можно было заметить семена неведомых трав, что другое подобало талисману богини урожая Гунноры, богини плодоносящих полей и женщин? Однако не облачко мелких зернышек было в этом куске янтаря — создание, словно заточенное в камень.

Столь прекрасным было неизвестное существо, что Исмей не могла вымолвить ни слова. Хилле вложил янтарик в ее непроизвольно потянувшиеся за ним руки, она поворачивала его, стараясь рассмотреть со всех сторон. Исмей не знала даже, птица это или крупное насекомое… о подобных существах она и не слыхивала, должно быть, они давно уже оставили этот мир.

— Что это?

Хилле покачал головой:

— Они жили когда-то в этих краях. В янтаре нередко находят чьи-то останки, но такого существа никто еще не находил.

— Сестрица, что это? — вмешалась Аннет. — Ах, какая прелесть! Но ведь носить это нельзя…

Хилле улыбнулся.

— Совершенно верно. Этот камень можно повесить только на стену.

— Возьмите, — Исмей протянула янтарь обратно. — Слишком уж большая это драгоценность.

Но очень хотелось ей в ту минуту обладать этой драгоценностью.

— Бесспорно, это большая ценность. Но на свете есть и другие драгоценности. Не желает ли госпожа обменять свой амулет на этот камень?

Цилиндрик стоял на его распростертой ладони, искушал ее одним своим видом. Но мгновение слабости уже прошло.

— Нет, — ответила она равнодушно.

Хилле кивнул.

— И вы совершенно правы, госпожа. У таких амулетов, как ваш, свои достоинства.

— Что за амулет, сестрица? — придвинулась Аннет. — Откуда у тебя дорогой амулет?

— Это талисман Гунноры, что был собственностью матушки, — Исмей нерешительно разжала ладонь.

— Янтарь! Да еще Гунноры! Но ты же не замужняя женщина, нуждающаяся в покровительстве Гунноры! — Пригожее лицо Аннет на мгновение отразило ее сущность: никогда не была она подругой, хоть на вечер, хоть на день — врагом Исмей была она.

— Амулет принадлежал матери, а теперь он мой! — Исмей засунула камень обратно за воротник рубашки, а потом обратилась к Хилле:

— За любезность, с которой вы показали мне свое сокровище, господин купец, я благодарю вас.

Он склонился в поклоне, словно перед любимой дочерью Великого Властителя. Но она уже направлялась к выходу, не зная, ни куда идти, ни что делать. Конечно, Аннет не замедлит обратиться к Гирерду, будет требовать, чтобы тот отобрал у нее единственное сокровище.

К удивлению Исмей, когда они вернулись в свой шатер, Аннет не обмолвилась об амулете и, не скрывая удовольствия, показывала всем браслет из желтого, словно коровье масло, янтаря. Яркую желтизну камня подчеркивала бронза застежки и шарнира. Ей удалось выменять браслет на один кусок серебра, значит, она торговалась умело. Исмей надеялась, что «сестрица», наконец, успокоится.

И все же за вечерней трапезой она была настороже. Гирерд восхищался браслетом, а Исмей все ждала, когда Аннет переведет разговор на амулет. К ее удивлению, собственный брат восторги жены прервал сам и повернулся к Исмей, словно впервые увидел ее:

— Быть может, сегодня браслет не единственное наше приобретение в лавке Хилле, — начал он.

— Янтарная залежь! — вмешалась Аннет. — Неужели он знает, как вновь открыть ее?

— Похоже, что так.

— Ах, какой же счастливый сегодня день! Кто бы мог подумать, что на этой ярмарке нас ожидает такая удача.

— Может, и поджидала, а может, и нет. — Лицо Гирерда оставалось невозмутимым. — Дело в том, что залежь эта, если она чего-нибудь еще стоит, не принадлежит замку.

Лицо Аннет вытянулось.

— Как так? — возмутилась она.

— Она была выделена в качестве приданого Исмей.

— Но какой дурак… — взвизгнула Аннет. Гирерд строго посмотрел на нее.

— Залежь принадлежала матери. Тогда была еще надежда, что до янтаря удастся докопаться, и отец хотел обеспечить жену в случае своей смерти. Ведь ее приданое он истратил на перестройку северной башни замка, чтобы защитить Долину. Так что, когда мать умерла, все отошло к Исмей.

— Но ведь Долина истощена войной и богатства янтарных залежей так нужны!

— Верно. Однако есть способ, чтобы все были довольны. Я переговорил с этим Хилле. Он не простой купец, и не потому, что так богат, — он властелин Квейса и по происхождению ровня нам. Почему-то ему приглянулась Исмей. Если он получит ее в жены, то можно попробовать уговорить его оставлять нам половину янтаря, когда он откроет залежь. Ну, как, сестра? — обратился он к Исмей. — У тебя будет господин побогаче всех в нашей округе, замок, в котором ты станешь хозяйкой и будешь жить жизнью нормальной женщины. Возможность удивительная, и едва ли она повторится.

Она понимала, что это так. Но что же знала она о Хилле, кроме того, что он заинтересовал ее больше, чем кто-либо другой. Что было известно об этом северном замке? Куда отвезет он ее, если она согласится? Но с другой стороны, если она откажется, Аннет превратит ее жизнь в сущую муку, да и Гирерду это будет не по душе. Как ни прикидывай, подумала она, выбора-то у нее нет. Едва ли Квейс окажется хуже замка Верхней Долины. Была даже надежда, что будет лучше. В конце концов, обычно в Долине невесты и не знали женихов до свадьбы. Редкая девушка в свою брачную ночь отправлялась в постель хотя бы к знакомому мужчине.

— Если условия действительно будут таковыми, я согласна, — проговорила Исмей.

— Дорогая сестрица, — просияла Аннет, — какое счастье! Ты будешь куда обеспеченней, чем эта госпожа Мартовой горы, позволяющая себе такие траты ради своей коровы-дочери! Мы зададим такой свадебный пир, что прославится на все долины. Господин мой, — обратилась она к Гирерду, — разрешите же, чтобы ваша сестра отправилась к жениху, как подобает высокородной даме.

— Ну, сперва он еще должен посвататься, — сказал Гирерд, впрочем, тоже не скрывая радости. — Ах, сестра, быть может, принесла ты счастье Верхней Долине!

Но на душе Исмей оставались сомнения. Кто знает, не слишком ли поспешным было ее согласие? Но пути к отступлению не было.

В большом зале горели все лампы, был зимний вечер, и тени летали длинные. Гирерд не поскупился на свадебный пир, о чем свидетельствовали не только выжженные светильники, но и изобилие на столах.

Исмей радовалась, что обычай предписывает невесте сидеть, опустив глаза на общую с женихом тарелку. Он был любезен, все спрашивал, что ей нравится, и подкладывал еду, но она из вежливости сделала лишь несколько глотков.

На ярмарке она приняла его предложение, сегодня поклялась быть его женой, но теперь хотела лишь одного: бежать, бежать из этого зала и от этого мужчины. Почему решилась она на такое безрассудство? Неужели только затем, чтобы избавиться от мелочных придирок Аннет? Правда, Гирерд был весьма увлечен возможностью открытия янтарных залежей, и ее отказ возымел бы отнюдь не пустячные последствия.

Таков закон жизни. Женщина выходит замуж с выгодой для своего дома, своего рода. Если она находит счастье, значит, ее благословила судьба. Лишь надеяться на это могла Исмей, хотя и не считала само собой разумеющимся. Замужеству не обязательно быть счастливым. Только над очагом и хозяйством по закону властвует хозяйка.

На свадьбу Хилле приехал с небольшой свитой и дружиной, слуг в капюшонах среди них не было. Их нанимали для охраны, пояснил он, ведь его народ не искушен в воинском деле. Утром, пока морозное дыхание Ледяного Дракона еще не обратило землю в камень, его люди возьмутся за раскрытие завала.

Хилле рассчитывал не на кирки и лопаты. Под напором Гирерда он признался, что полагается на некий секрет, собственное открытие, — подробностей излагать не стал, но сказал, что уверен в успехе.

Исмей еще так и не глянула на него с той самой минуты, когда их руки соединили перед нишей духа дома. Он хорошо смотрелся в этой золотистой, почти янтарного цвета, тунике; запястья, воротник и пояс на нем были украшены янтарем. Она чувствовала на себе тяжесть его подарков: пояса, ожерелья, обруча на распущенных волосах — в цветы и листья складывался разноцветный янтарь украшений.

Пир длился уже долго и близился к завершению. Будь на то ее воля, вернула бы она время на несколько часов назад… чтобы не настал тот миг, когда он встанет, возьмет ее за руку, и гости поднимут чаши, а потом с лампами и свечами в руках проводят их до кровати в отведенную новобрачным Палату.

Сердце ее билось толчками, рот пересох, ладони же взмокли… Ей хотелось вытереть их об юбку, но гордость препятствовала этому. В гордости была ее последняя опора.

Знак был дан, гости встали. На секунду перепуганной Исмей показалось, что дрожащие ноги не удержат ее, что не хватит сил даже пройти по зале, подняться по лестнице. Однако она одолела этот путь — и без его помощи. Он не должен заметить ее страх, даже догадаться о нем!

Он не должен заметить… — только об этом могла она думать, когда оказалась рядом с большой, задернутой пологом кроватью. Запахи разбросанных по полу душистых трав мешались с дымом горящего в лампах масла, от гостей пахло вином и потом… Ей стало нехорошо. И так старалась она сохранить самообладание, что даже не слышала непристойных шуток.

Будь Хилле таким же, как гости, шуточки бы продолжались. Но в присутствии чужака гости не очень-то распускали языки, он внушал всем уважение и некоторую опаску. Поэтому их оставили в спальне одних, даже не отпустив всех привычных теперь, после войны, непристойностей. Когда все ушли, оставив в палате две большие свечи по обе стороны сундука в ногах кровати, Хилле подошел к двери и задвинул засов.

— Госпожа моя. — Он повернулся к сундуку, на котором стоял кувшин с вином и блюдо с медовыми пирожками. — Теперь я должен разделить с вами важный секрет.

Исмей заморгала. Нетерпеливым женихом его назвать было трудно, говорил он с ней так, словно торговался о приданом с Гирердом. Она успокоилась.

— Я говорил, что обладаю неким секретом, с помощью которого сумею расчистить завал. Но я не рассказывал, откуда мне известно и это, и многое другое. Да, я купец, да, я властелин Квейса, можете не сомневаться. — Он словно бы спорил с ней. — Но есть у меня и другие занятия. Я астролог и алхимик и познания ищу на неизведанных путях. Я умею читать знаки звезд и земли.

Именно поэтому и приходится мне отказываться от многого, что присуще обыкновенному человеку. Чтобы преуспеть в своих занятиях, не могу я быть мужем женщине. Понимаете?

Исмей согласно кивнула, но страх шевельнулся в сердце. Доводилось ей слышать о подобных магах.

— Хорошо, — отрывисто сказал он. — Я знал, что вы разумная женщина и сумеете принять все, как есть. Я уверен — мы поладим. Только хочу, чтобы с этой минуты вы знали: есть в моей жизни такое, что должно быть только моим, и не следует вам спрашивать меня об этом или пытаться подсмотреть. Часть Квейса останется за мной, и даже ступать в нее вы не должны. Иногда я буду уезжать по делам, а зачем и куда — вам не следует знать.

А за это вы будете править моим домом. Я думаю, это понравится вам. А сейчас ложитесь в кровать. Этой ночью я должен изучать звезды, чтобы определить время, когда следует обратить мою силу против упрямых скал, заваливших ваше приданое.

Исмей устало откинулась на подушки, своей рукой Хилле задернул полог вокруг нее. Теперь она не могла видеть его, но слышала, как он ходит по комнате, время от времени позвякивая металлом о металл или о камень. И чувствовала лишь облегчение без малейшей примеси любопытства.

Она подумала, что подобная жизнь подойдет ей. У него будут его секреты, а у нее — хозяйство. Она подумала о сундуке с семенами трав и кореньями, перевязанном и готовом к отъезду в Квейс. Алхимиком назвался он… что ж, искусство перегонки и настаивания и ей не чуждо. Если в Квейсе нет хорошего сада, он там появится. Так, предаваясь мечтам, она заснула, нисколько не беспокоясь о том, что творилось за пологом.

В полдень следующего дня люди Хилле выкатили из лагеря повозку. Они не останавливались в замке, а сразу же разбили шатры в верхней части долины, поближе к завалу. Хилле велел жителям долины держаться подальше, ведь сила, которую он выпустит на свободу, может вырваться из-под контроля.

Гирерду, Аннет и Исмей он позволил подойти поближе, чем прочим, но все равно они стояли вдалеке от завала и могли видеть лишь фигурки людей в капюшонах, снующих между глыб. Когда Хилле свистнул и все люди его разбежались кто куда, горящим факелом он прикоснулся к земле, а потом рванулся прочь большими прыжками.

В наступившем вслед за этим молчании было слышно лишь его тяжелое дыхание. А потом… что-то загрохотало, загромыхало, рвануло… в воздух взметнулись скалы, даже земля задрожала. Разбитые вдребезги обломки камней дождем посыпались туда, где только что находились люди Хилле. Аннет заткнула уши руками и взвизгнула. Исмей смотрела на хаос, оставленный взрывом. Крупные камни были раздроблены в мелкую щебенку, люди в капюшонах с ломами и носилками уже принимались за дело. Гирерд спросил у Хилле:

— Какой же демон сотворил такое, брат?

Хилле усмехнулся.

— Демоны не повинуются мне. Свои знания приобрел я долгими трудами. Но секрет мой, и всякий, кто, не спросив меня, попытается овладеть им, — погибнет.

Гирерд качнул головой.

— Кто захочет связаться с подобным! По-твоему, выходит, это не демон… Все же, я полагаю, это не так. Впрочем, у каждого свои секреты.

— Согласен. Пока этот секрет работает на нас. Чьи руки, скажите мне, могли бы убрать эти скалы?

Хилле использовал свой секрет еще два раза. Когда были расчищены обломки от последнего взрыва, они увидели расселину, по которой когда-то протекал ручей. Люди в капюшонах торопливо убирали обломки скал.

Хилле присоединился к ним и вернулся обратно с горстью синей глины.

— В ней-то и находят янтарь, — с торжеством сказал он. — Скоро мы будем вознаграждены за наши труды.

Люди в капюшонах продолжали копать. Хилле оставался в лагере и в замок более не возвращался. Исмей одна собиралась к отъезду в таинственный северный край. Хилле предупредил ее, что может потратить на янтарную залежь не более десяти дней, ведь приближалась зима, а ехать предстояло по диким местам.

Но добыча за дни и ночи непрестанной работы (люди Хилле работали с факелами и, похоже, не спали) оказалась невелика. Гирерд и прочие были разочарованы, Хилле же только пожимал плечами и говорил, что все зависит от звезд и удачи.

В конце концов Хилле предложил Гирерду, к тайному удивлению Исмей, весьма выгодную сделку.

За несколько извлеченных из глины кусков янтаря он отдал тому несколько собственных, куда более дорогих. Гирерд для вида запротестовал, но живенько согласился. И когда предводительствуемый Хилле отряд выезжал из Верхней Долины, весь найденный там янтарь уместился в седельные сумки коня самого Хилле.

Пообещав возвратиться с началом весны, люди из Квейса повернули в дикие земли на севере. Этих краев никто не знал. Когда народ Долин появился в Высоком Халлаке, он старался держаться у побережья, опасаясь удаляться в глубь страны. Медленно, поколениями двигались они внутрь на юг и на запад и почти никогда на север.

Слухи об удивительных краях, где еще живы прежние обитатели, всегда указывали на север и запад. Во время войны Великие Властители искали союзников, где только могли, и вблизи какой-то окраины обнаружили кочевых оборотней. Когда война кончилась, оборотни удалились на северо-запад. И кто же мог знать, что там, за ближайшим хребтом?

Но Исмей держалась не столь осторожно, ехала беззаботно, хотя и было от чего насторожиться. Еще бы, она так мечтала вырваться из постылого дома. И Исмей с интересом глядела по сторонам.

Два дня они ехали по возделанным землям. Первый раз заночевали в селении Трудная Пашня, разрушенном во время войны и покинутом из-за нехватки мужчин. Но на третий день вступили в неизвестные, по крайней мере, народу Исмей, края. Впрочем, Хилле, похоже, прекрасно знал их. Встречных не попадалось, возвращались по проложенной ими же колее.

Безотрадный простор насквозь пронизывал ветер; плотно закутавшись в плащ, напрасно искала она взглядом хоть что-нибудь, нарушающее единообразие неоглядной равнины. Такой простор потрясал воображение. На взгляд Исмей, они двигались теперь не на запад, а на север, делая крюк к морю. Ей хотелось бы разузнать о Квейсе и его окрестностях, есть ли у них соседи. Но Хилле редко бывал с нею, а в лагере он часто доставал исписанный свиток и читал, водя пальцем по иззубренным строчкам, шевеля губами, но никогда не выговаривая слов. Окружавшую его стену отчужденности она пробить не могла.

Все более и более задавалась она теперь мыслью о том, как сложится жизнь ее с человеком, который даже не разговаривает с ней. И предупреждение, высказанное им в брачную ночь, — тогда она с облегчением восприняла его — теперь оборачивалось другой стороной. У нее не было даже служанки, ведь Хилле отказался взять для этого женщину из Верхней Долины и сказал, что в Квейсе с прислугой проблем у нее не будет, а служанка из родных мест постоянно будет будить в ней тоску по дому.

Предоставленная самой себе, Исмей много размышляла. Зачем Хилле женился на ней? Не ради же нескольких кусков необработанного янтаря… При своем богатстве он не нуждался в этих жалких крохах. Не могла она найти ответа, мучилась и гадала, а неизвестность порождает страх.

Не принадлежал Хилле и к тем, у кого нет щита и кто стремится породниться со знатной семьей. Что еще, кроме имени, могла предложить ему Исмей? Он сам дал ей понять, что не ради тела взял ее в жены.

Теперь тропа тянулась через лес. Резкий ветер не хлестал более в лицо, но и лес нисколько не радовал глаз. Из-за повозки им приходилось петлять между древних высоких деревьев, могучие стволы их были покрыты наростами лишайников — зеленых, белых, ржаво-рыжих и просто красных, как кровь. Исмей они не нравились. Опавшие листья за столетия смешались в бурую массу, издававшую неприятный запах под копытами коней.

Целый день ехали они по лесу, лишь изредка останавливаясь, чтобы перекусить и отдохнуть, дать отдышаться лошадям. Хилле не торопил караван, он упорно и размеренно подвигался вперед. Тишина в лесу невольно заставляла насторожиться. Говорили теперь немного, и случалось, вымолвив слово, спутники ее невольно оглядывались по сторонам, словно опасаясь, что его услышит кто-то, затаившийся неподалеку.

Деревья стали редеть, дорога пошла в гору. Ночь они провели в горах. Следующие дни были однообразны настолько, что Исмей потеряла им счет.

Дорога в горах оказалась нелегкой. Тем не менее Хилле находил время по ночам удаляться из лагеря с металлической трубкой под мышкой; через нее он одним глазом смотрел на звезды. И велел теперь поторопиться, так как близится непогода.

Он не ошибся. Снежные хлопья начали падать еще до рассвета. Путники, не мешкая, поднялись и выступили в темноте. К радости людей, склон понижался, хотя Хилле все же подгонял их.

Из-за обилия поворотов Исмей уже и не представляла, куда они держат путь. Но еще задолго до полудня ветер донес к ним новый запах. Воин, которому назначено было сопровождать госпожу (сам Хилле ехал рядом с повозкой), сказал:

— Подуло с моря.

Они вступили в глубокую ложбину меж двух гребней, прямую, словно древняя дорога. Здесь ветра не было, только снег ложился потолще.

Вдруг дорога повернула, правый гребень крутым откосом ушел вниз, оставив путников на скале. Вокруг поблескивали кристаллы соли, внизу тяжело били о скалы волны. Возле дороги высились три громадных, высеченных из камня трона — несомненно, творение чьих-то рук, а не прихоть природы. Мягкие снежные подушки на сиденьях смягчали жесткую суровость удивительных кресел.

Тоже работа Древних, подумала Исмей. Конечно же, это была дорога.

Дорога вновь повернула, теперь уже от моря. Впереди скалой среди прочих утесов громоздилась крепость. Рядом с массивными стенами и башнями твердыня властелина любой Долины показалась бы крошечной.

Из снежной пелены появился Хилле. Рукоятью кнута он показал на гигантскую крепость:

— Вот и Квейс, моя госпожа.

С внезапным испугом Исмей поняла, что домом ее отныне будет один из уцелевших оплотов Древних. И вопреки природе, верованиям, чувствам своего народа вынуждена она жить в чуждой ей оболочке. Но пути назад не было. Она постаралась скрыть свои чувства.

— Очень уж велика ваша твердыня, господин мой.

— И не только размерами, госпожа моя, — внимательно вглядывался он в ее лицо, столь же внимательно, как и при первой встрече, и было видно, что испуг доставил бы ему удовольствие. Да только Исмей не желала радовать его. Тогда он сказал:

— Одна из тех старинных крепостей, что построили Древние. Время пощадило этот замок, не то, что другие. В нем уютно, удобно жить, увидите сами. Ха… домой!

Усталые кони перешли на рысь. Через громадные мрачные ворота они въехали на огромный, окруженный стенами двор, по углам которого высились четыре башни.

Две из них были округлыми, та, в которой были сделаны ворота, — квадратной. Ничего подобного странным острым граням четвертой башни она не видывала.

В узких окнах кое-где светились огоньки, навстречу им никто не вышел. Обеспокоенная и окоченевшая, Исмей спустилась с седла в протянутые руки Хилле и под его присмотром проковыляла к двери в подножии ближайшей круглой башни. Остальные разошлись по двору в разные стороны.

За дверью оказалось тепло, в очаге пылал огонь.

К удивлению Исмей, пол был устлан не толстым слоем тростника и сухой травы, а меховыми коврами, сшитыми вместе, — темная шкура со светлой, так что получался причудливый узор.

Меховые дорожки разбегались по полу, главная из них вела к спасительному островку тепла у очага, где стояли два высоких кресла с цветными подушками и с пологами от сквозняков. Рядом стоял стол, уставленный блюдами и бутылями. Хилле подвел Исмей к очагу, она расстегнула плащ и, блаженно жмурясь, протянула руки к теплу.

Внезапный мелодичный звон заставил ее вздрогнуть. Она обернулась. Хилле дергал за язычок колокольчик, стоявший в резной изогнутой подставке на столе. На винтовой лестнице, завивавшейся в центре башни, появилась фигура.

Исмей не видела, кто спускался и идет к очагу, а когда увидела, то прикусила губу, чтобы смолчать.

Это создание ростом по плечо Исмей оказалось той самой Нинкве, которая бормотала ей свои пророчества в шатре, где решилась ее судьба. Только теперь на пророчице было не причудливо расшитое платье, а меховая безрукавка поверх рубахи и ржаво-бурая юбка. Голову тесно облегала шапочка, застегнутая брошью под подбородком. Не на пророчицу, на уличную побирушку походила она.

— Приветствую господина и госпожу, — прозвенел мягкий голос, так не вязавшийся с непристойной тушей. — Доброй удачей вы успели домой к началу первой метели.

Хилле кивнул, а потом обратился к Исмей.

— Нинкве будет прислуживать вам, госпожа. Она весьма предана мне. — Странно прозвучала в ее ушах последняя фраза, но она думала теперь лишь о том, что Хилле бросает ее с этой отвратительной жабой.

Гордости в Исмей уже поубавилось, и она было потянулась к его руке, чтобы обратиться с просьбой, но вовремя остановилась. Он был уже у двери, когда она вновь обрела голос.

— Вы не отдохнете… поужи… здесь, господин мой?

Негодуя, сверкнул он глазами.

— У властителя Квейса свое жилище, и никто не смеет беспокоить его там. Здесь вы будете в безопасности, о вас позаботятся, госпожа. — С этими словами он вышел.

Исмей неотрывно глядела на закрывающуюся дверь. Темные мысли одолевали ее. Зачем привез он ее сюда? Что же нужно ему от нее?

Стоя перед узкой прорезью окна, Исмей глядела во двор. По снегу причудливо разбегались тропки. В громадном шатре посреди двора ютилась горстка воинов. Был канун Средзимья. В этот день во всех замках Долины готовятся к пиру. И в самом деле, почему не отпраздновать середину лютой зимы, самый короткий ее день? Ведь теперь дни потихоньку будут становиться все длиннее.

Но в Квейсе никто не готовился к пиру, не было гостей, их и не ждали. Нинкве и две служанки, столь же приземистые и отвратительные, как и она сама, изобразили полное непонимание, едва завела она речь о празднике. Хилле Исмей почти не встречала. Теперь она знала, что почти не выходит он из своей остроугольной башни, и даже воины их надвратной башни не смеют входить туда. Впрочем, некоторые из людей в капюшонах все же имели доступ в жилище своего властелина.

Теперь, когда она припоминала свои надежды, как же стать хозяйкой этого дома, ей хотелось смеяться, а скорее плакать, если бы только позволила упрямая гордость, о наивной девчонке, что ехала навстречу свободе из Верхней Долины.

Свобода! Она жила в своей башне как пленница, а вот Нинкве, как поняла Исмей, и была здесь ключницей. Ума и осторожности у Исмей хватило, чтобы не торопиться изображать из себя хозяйку. Унизительных отказов в своих немногих распоряжениях она поэтому не встречала и не торопилась умножать их, ограничиваясь собственными скромными нуждами.

Тюрьма ее, по крайней мере, была обширной, не каким-нибудь там казематом. На первом этаже была комната, встретившая ее тогда, после дороги, теплым уютом. Выше располагалась комната, где она сейчас стояла, занимавшая всю башню, с двумя винтовыми лестницами в центре, закрученными в противоположных направлениях. Еще были две комнаты, холодные, без мебели и давно заброшенные.

Кровать здесь, во второй комнате, закрывалась пологом; рисунки на нем от времени выцвели, и обычно она почти не различала их, разве что иногда колеблющийся свет лампы или очага вдруг вызывал на пологе к жизни какое-нибудь лицо или фигуру, пугавшую ее на какое-то мгновение.

Одна из них беспокоила ее чаще других. Вспомнив о ней, Исмей отвернулась от окна. Подошла к занавеске и расправила ее там, где было лицо. Сейчас под ее руками было лишь блеклое изображение, а ведь только недавно от очага мельком ей показалось, что кто-то стоит за занавеской, терпеливо следя за нею.

С закрытыми глазами могла она представить себе это лицо, все-таки человеческое и уж получше отвратительных морд, что частенько виделись ей по ночам. Те были словно маски, человеческим лицом прикрывающие нечеловеческую сущность. Но это лицо было человеческим и чем-то привлекало ее. Может быть, и обманывала Исмей память, но чудились ей в этом лице отчаяние и просьба.

Конечно, это говорило лишь о том, как однообразна ее жизнь в этом замке, раз уж в старых вышивках грезилось ей что-то. Исмей подумала, кто и какой иглой вышивал эти узоры? Она погладила ткань рукой, ощупывая неровности вышивки.

И вдруг под рукой оказалось что-то твердое, какой-то жесткий бугорок. Она внимательно ощупала его: на взгляд ничего не было заметно. Похоже, что-то было здесь зашито в ткань. Она принесла лампу и осторожно поднесла огонек к ткани.

Вот и фигура, которая так занимала ее. На шее ее было ожерелье, и бугорок был его частью. Внимательно все разглядев, Исмей поняла, что неизвестный предмет плотно обшит нитями. Язычком пояса Исмей осторожно прикоснулась к бугорку. Пришивали добросовестно, и ей предстояла теперь долгая работа. Но наконец она подрезала нити и вытащила концы; что-то твердое скользнуло из ткани ей в руку. Предмет был гладким на ощупь… Она поднесла его к лампе. Конечно, янтарь! В руке ее была фигурка столь тонкой работы, что какое-то время она с трудом силилась разглядеть детали.

Змейка, свившаяся своими кольцами в тугой клубок. Маслянистой желтизной светились глаза ее на темном янтаре теле. Почти незаметные чешуйки на теле говорили о невероятном мастерстве резчика. Несмотря на врожденное отвращение ко всяким чешуйчатым тварям, Исмей не ощущала никакого отвращения, скорее наоборот.

И вдруг… Она вскрикнула и отбросила бы змейку подальше, но уже не могла этого сделать. Медленно поползли, сплетаясь и расплетаясь, кольца… Фигурка оживала.

С ужасом смотрела Исмей, как расправляется на ее руке змейка, а потом она свернулась на ее ладони кольцом, словно живая, подняла голову и поглядела на Исмей желтыми глазами, во рту что-то мелькало, должно быть язычок.

Так смотрели они друг на друга, Исмей и освобожденное ею существо, а потом змейка скользнула вверх по руке, и у Исмей не было сил шевельнуться. На ощупь она была теплой, не холодной, как положено змее. Исмей почувствовала тонкий приятный аромат. Так пахнут редкие сорта янтаря. Под рукав к запястью ползла змея. Вдруг теплое кольцо охватило руку Исмей, она отвернула рукав. Теперь змейка стала браслетом и снять ее она не могла, как ни пыталась. Оставалось только сломать ее или разрезать пополам.

Выпрямив перед собой руку, Исмей вернулась в кресло к огню. Но это же невероятно! Ведь янтарь был когда-то древесной смолой. В старых сказках говорилось, что янтарь — окаменелая слюна или испражнения дракона, но это же не так. В нем попадались мелкие существа вроде насекомых. Она вспомнила то крылатое существо, что показывал ей Хилле. Но ведь сама-то смола не живая. Правда, кое-какие странности, для любопытных, за нею водились: потри — и словно железки магнитом янтарь потянет к себе пух, волосы и все такое. Его можно растолочь и огнем расплавить в масло.

Расплавить! Исмей вскочила, отставив подальше руку, чтобы ненароком не коснуться тела. Подбежала к сундучку, который с таким старанием упаковала дома в Верхней Долине. Тяжелую крышку пришлось поднимать обеими руками. Она принялась копаться в мешочках.

Наконец ей удалось найти мешочек со средством от колдовства. Устроившись вновь в кресле, она торопливо одной рукой и зубами развязывала его.

Приятным запахом повеяло изнутри. Среди всех трав лишь ангелика — дягиль в лесах, трава солнца в Львиной стране — защищала человека от зла, от отравы и колдовства. Исмей вытянула руку, чтобы стал виден браслет. Взяв щепотку драгоценной травы, потерла ею коричнево-красноватую змейку.

Но кольцо оставалось жестким, словно браслетом была эта змейка от начала своих дней. Исмей еще раз потерла браслет, а потом достала амулет Гунноры. Ведь только Гуннора, защитница жизни, оградит ее от сил тьмы. И прикоснулась талисманом к змейке, повторяя заклинание:

Словно обычный браслет, недвижимой оставалась змейка. Но она же видела все своими глазами! Ползла змейка, не была она обыкновенным браслетом.

Разрезать, сломать! Исмей оглядывалась по сторонам в поисках чего-нибудь подходящего и взглядом наткнулась на огонь. Янтарь же сразу расплавится! Пусть лучше на руке останутся ожоги, чем эта красноватая полоска.

Вдруг она поняла, что не смеет даже потянуться за головешкой. Напротив, усевшись поудобнее, она уставилась в желтые глаза змейки. Они притягивали ее… и росли, росли, пока не слились в единый круг света. Она словно заглянула в окно…

Пятна тени и света сложились в столы, уставленные странными бутылями, тиглями, кольцами проволоки, — зловеще пылала вблизи плавильная печь. Потом она оказалась в другой комнате, с колоннами.

То, что увидела она в них, потрясло ее. Словно пестрая летунья в янтарном цилиндрике Хилле, были заточены в них существа, только гораздо большие.

Некоторые были настолько невероятны, что она невольно задохнулась. Но мимо этих колонн она пролетела быстро, ее влекло дальше, в середину палаты, где отдельно от прочих стояли две колонны. В одной, ближайшей, был заточен мужчина. Он чем-то напоминал Хилле, немногим отличались их лица, так, словно были они в родстве по крови, но не по духу. Этот, в столбе, был в меньшей степени Хилле из Квейса, чем тот, с которым она познакомилась на ярмарке. Глядя на него, Исмей вновь почувствовала странное волнение, испытанное ею тогда. К тому же казалось, что эти неподвижные глаза ищут ее.

Но Исмей уже пронесло мимо мужчины, теперь она была рядом со вторым столбом и смотрела на женщину.

Ее темные, подобранные кверху волосы покрывала золотая сетка, усеянная цветами из ярко-желтого янтаря. А на ней лежало кольцо в виде змейки из темного янтаря. На женщине было шелковое платье янтарного цвета, а на шее — ожерелье из орехов, заключенных в прозрачный янтарь. Они светились и вспыхивали, когда Исмей обращала на них взгляд.

Глаза женщины также были открыты. Лицо ее было бесстрастным, но глаза смотрели на Исмей так, словно не просила она — взывала, кричала о помощи!

У Исмей закружилась голова: видения возникали и исчезали прежде, чем она успевала что-то понять. Только ужас, опасность, только отчаянный крик о помощи сумела запомнить она и поняла, что не в силах отказать им, хотя чего хотели от нее эти двое, мужчина и женщина, постичь не могла. Комната с колоннами растаяла перед ее мысленным взором, возник двор Квейсского замка, каким он был виден из ее окна, и глядела она на остроугольную башню Хилле, запретную для нее. Теперь она была уверена — этот зал с колоннами находится за ее странными стенами. А потом все пропало… и двор замка, и палата со столбами. Она моргала, ослепленная огнем очага.

— Госпожа, — нарушил тишину голос Нинкве.

Исмей поспешно прикрыла рукавом змейку, зажала амулет Гунноры в кулаке. Но запаха ангелики ничто не могло скрыть.

— Как ты думаешь, чем у меня пахнет, Нинкве? Я решила перебрать свои травы и проверить, все ли нужное есть у меня для напитка, что пьют в праздники Средзимья.

Широкие ноздри женщины с шумом втягивали воздух.

— Господин Хилле желает говорить с вами, госпожа.

— Да будет на то его воля.

Когда женщина повернулась к ней спиной, Исмей поспешно накинула на шею тесьму с амулетом и спрятала его за пазухой. Потом положила в сундук пакет с ангеликой.

— Господин мой? — вопросительно подняла она голову к неслышно подошедшему Хилле. Но даже не слыша его шагов, она всегда чувствовала его приближение. Словно какой-то невидимой силой был он окружен. — Сегодня канун праздника Средзимья, а к пиру даже не начинали готовиться. — Глупышкой, цепляющейся за воспоминания, должна была она казаться перед Хилле.

Но говоря так, внимательно вглядывалась в его лицо. Насколько похож он на того, заточенного в столбе? Если память ей не изменяла, сходства стало теперь меньше, отличия усилились. Неужели внешность Хилле на ярмарке была лишь маской, отброшенной за ненадобностью в Квейсе?

— Канун праздника Средзимья, — повторил он, словно сами слова были ему незнакомы. — Ах, да… праздник вашего народа. Увы, извините меня, госпожа моя, но в этом году придется вам праздновать его в одиночку. Пришла весть, я должен срочно уехать и раньше завтрашнего утра не вернусь. — Он понюхал воздух. — Что это, госпожа моя? Никогда не встречал такого запаха.

Она показала на раскрытый сундук.

— Я умею выращивать травы и знаю, как пользоваться ими. А сейчас ищу траву с нужным привкусом и ароматом. Но… — Она положила мешочек обратно. — Едва ли мне следует продолжать поиски, раз пира не будет.

— Справедливый укор, госпожа моя, но занят был я все это время и позабыл о времени, о приближении праздника. Простите меня на сей раз, и впредь эта ошибка не повторится.

Чувствовала она, что это пустые слова, а на самом деле дутыми обещаниями решил он отделаться от нее, как от ребенка.

Проговорив еще несколько ничего не значащих любезностей, он вышел, а Исмей следила из окна, как садился на коней маленький отряд. Едва он отъехал, в ее комнате появилась Нинкве с бронзовой чашей. В ней было ожерелье с множеством подвесок. Зеленоватый янтарь соседствовал с голубым. Нетрудно было понять, что за такую диковину можно было купить всю Верхнюю Долину с замком и угодьями.

Исмей одела ожерелье, повертелась перед зеркалом, изобразила восторг, кликнула Нинкве и двух служанок, как раз появившихся с ужином, посмотреть, что за дивный подарок прислал ее повелитель. Она надеялась, что этой деланной радости достаточно для подозрительной Нинкве.

Исмей потуже защелкнула кольца на запястьях, чтобы та, даже случайно, не могла заметить змейку. Сев за еду, она наполнила чашу из рога и поднесла к губам, а потом покачала головой.

— Не могу сказать ничего плохого о ваших напитках, но если бы добавить сюда чуточку мяты, стало бы вкуснее. Ты никогда так не делала?

— В наших краях не растут многие южные травы, госпожа. Квейс лежит на пути ледяных ветров, и многое у нас не растет. О мяте я слыхала, но пользоваться ею не доводилось.

— Тогда давай попробуем, и ты мне скажешь, права ли я. Сегодня канун праздника моего народа, Нинкве. И раз уж мой господин не может разделить его со мной, может быть, ты…

Женщина заколебалась. На мгновение между губ ее показался бледный кончик языка. А потом всегда внимательный взор ее опустился на стол.

— Но в этом кувшине едва хватает на одну чашу, моя госпожа, а второй вы никогда не брали, и служанка не принесла…

— Вели кому-нибудь из них принести еще один кувшин, Нинкве. Не лишай меня этого малого утешения в день пира.

Нинкве неуверенно пошла к лестнице, словно бы и хотела отказаться, но не могла, не было причины. Исмей вновь поднесла чашу ко рту. Ничего подозрительного не почувствовала она в запахе напитка. Но словно кто-то из-за спины предупреждал ее… Что-то было в питье… Яд? Едва ли, но иные травы в умелых руках могли погрузить человека в глубокий сон, вызывать странные видения, а потом забытье.

Почему в голову ей пришла именно эта мысль, она объяснить не могла. Понимала только, что ее предупредили, а когда Нинкве ушла, Исмей, словно повинуясь чьему-то приказу, сделала странную вещь: расстегнула рукав и поднесла запястье к чаше.

Змейка на руке вдруг шевельнулась, но теперь Исмей не испугалась, ей вдруг стало радостно, как воину перед битвой.

Головка змейки свесилась в чашу и взболтала в ней жидкость, а потом она вновь обхватила руку кольцом и, ухватив зубами хвост, окаменела.

Нинкве поднималась по лестнице с подносом, на котором стояла чаша из рога. Когда она поставила ее на стол, Исмей отошла к сундуку. Мята мятой, но она прихватила щепоть и другой травы, с непринужденностью, о которой не могла бы прежде даже подумать. Но в свою чашу бросила только мяту, остальное отправилось в чашу Нинкве. Потом она взяла небольшую ложку и перемешала жидкость.

— По всем правилам, Нинкве, — улыбнулась Исмей, — нам, женщинам, следовало бы опустить на счастье в чашу ветку плюща, а потом кинуть ее в очаг, чтобы все зло сгорело вместе с ней. Господин мой должен был бы опустить ветку остролиста… плющ только для женщин. Веток у нас нет, так что удачи тебе.

Исмей выпила жидкость всю до дна, хоть ей и приходилось заставлять себя пить. Обезвредила змейка питье?.. Она не была уверена в этом. Но теперь она знала, что змейка защищает ее, ведь амулет Гунноры на нее не подействовал.

— Ну, как тебе мята? — она допила свою чашу и отставила в сторону.

— Вкус приятный и освежающий. Должно быть, у вас на юге сильные травы. А теперь, если вы не возражаете, я дам указания служанкам. Господин так расстроился, что позабыл о пире… Но завтра мы постараемся…

— Это весьма любезно с твоей стороны и свидетельствует о расположении ко мне нашего господина. Да, можешь идти, Нинкве. Я сегодня лягу пораньше. Что-то спать хочется…

Была ли она права, правильно ли ведет она себя, усыпить ли ее должен был напиток? Бесстрастное выражение на лице Нинкве ничего не подсказало Исмей.

Когда та ушла, Исмей вновь расстегнула рукав и заглянула змейке в глаза. На сей раз они безмолвствовали.

— Я не знаю, что делать, — шепотом сказала она резной фигурке. — В Квейсе столько тайн и опасностей. У меня нет меча, но я не из покорных, и что бы ни было мне суждено, пусть все начнется прямо сейчас. Лучше глядеть в лицо опасности, чем трусить в ожидании ее прихода.

Она умолкла, и в наступившей тишине ей вдруг стало ясно, что делать. Исмей встала, сняла нарядное платье, отыскала юбку для верховой езды, в которой ей было свободнее, а сверху накинула серый плащ.

На лестнице она настороженно прислушалась, внизу было тихо, и она решилась. Исмей сумела высмотреть, что люди в капюшонах жили как раз между двух башен, и, если ей повезло, Нинкве и служанки уже разошлись по своим комнатам.

Тяжелую входную дверь пришлось открывать двумя руками. Остроугольная башня была совсем рядом, но перебежать через двор она не решилась. Окон было так много, и кто-нибудь мог невольно выглянуть во двор… Осторожно, вдоль стены, сметая сугробы плащом и юбкой, кралась она к двери обители Хилле. И протянула к ней руку, ту, что со змейкой.

Замка не было. Дверь распахнулась легко, даже слишком.

Остроугольная комната была едва освещена. Исмей вздрогнула: впереди возникла фигура в плаще. Исмей подняла вверх схваченную змейкой руку, фигура повторила ее жест. Перед ней было зеркало.

Только зеркала и две лампы в нишах высоко над полом, больше в зале не было ничего. Странные запахи клубились здесь, в ноздрях пощипывало. Иногда пахло чем-то приятным, но тут же накатывала кислая вонь, природы которой она не знала.

Исмей медленно оглядывалась по сторонам. Теперь только она поняла, что странная остроугольная башня была построена в форме пятиконечной звезды. Она смутно припомнила, что в тайных науках с такой звездой нечто связано. Но ей нужно было идти дальше, в этой пустой темной комнате не было тех, кто ей нужен. Исмей заметила лестницу в одном из лучей и стала подниматься. Каменные плиты были глубоко истерты за минувшие столетия. Впрочем, печать столетий была здесь на всем.

Теперь Исмей попала в комнату, где трудно было даже пройти из-за обилия всяких вещей. Столы в ней были завалены змеящимися металлическими трубками, ретортами, бутылями, флаконами, какие используются при перегонке травяных отваров. Многому здесь она не знала даже имени.

Она боялась случайно прикоснуться к чему-нибудь. Запахи сливались, смесь их таила в себе неясную угрозу. Исмей потерла пальцами браслет. Здесь было посветлее, по крайней мере она смогла в конце концов разглядеть лестницу. Осторожно пробиралась она к ней, стараясь не задеть уставленные столы, придерживая плащ, чтобы неловкими движениями не свалить что-нибудь на пол.

Так пришла она в привидевшуюся ей палату. Здесь колонны складывались сперва в большую звезду, внутри которой была другая, поменьше. У дальней стены стояли два стола. В вершинах лучей каждой звезды стояли высокие подсвечники, в них были свечи в кулак толщиной. Не привычным оранжево-красным огнем горели они, а синеватым, — в этом свете собственное тело показалось ей неприятным и нездоровым.

Сама собой поднялась ее рука. Словно была привязана к запястью цепочка и кто-то потянул за нее, не предупредив Исмей. Меж двумя колоннами внешней звезды она прошла к центру.

Перед нею предстали узники из видения: женщина и Хилле, который не был Хилле. Из глубин янтарных столбов взгляды их кричали, приказывали что-то делать. Пусть и была у них сила — ведь не сама же собой она пришла сюда, — не хватало ее и не понимала Исмей, что надо делать. Одно было ей ясно — свободы они жаждали. Но разве живого человека можно заточить в колонну? Про подобное волшебство слыхала она только в легендах.

— Что же мне делать? — молила она их; прикоснулась к столбу, в котором была заточена женщина… Твердый! Разбить его? Разрезать? Янтарь мягок, его нетрудно резать. Может быть, попробовать расковырять столб ножом?

Достав из-за пояса нож, Исмей с размаху рубанула по колонне. Добрая сталь, зазвенев, отскочила, словно удар пришелся по камню. Она ушибла руку, а на поверхности столба не осталось и царапины.

Узников можно было выпустить на свободу, она не сомневалась, но могла освободить их только магия. Исмей отступила на шаг и, повернувшись, попыталась рассмотреть остальные колонны обеих звезд. Голубоватый свет придавал кошмарный вид очертаниям тел и голов. Но она заставила себя все-таки разглядеть всех, кто был заточен в колоннах.

Во внешних столбах были заточены не люди — странные, непонятные существа. Существа в колоннах малой звезды напоминали людей: все они были небольшого роста, приземистые и в туниках. Толстые, широкоплечие, длиннорукие, приземистые. Пальцы рук и ног заканчивались длинными изогнутыми когтями, более похожими на звериные или птичьи, чем на человеческие ногти, а лица… несомненно, они были в родстве с Нинкве!

Низкорослые, с когтями… Исмей вздрогнула, осознав это. Ей на память пришли люди Хилле в капюшонах и перчатках, державшиеся поодаль от народа Долин. Так вот, значит, какие они! Но по какой причине заточил их в колонны властитель замка? С облегчением вернулась она к безмолвным мужчине и женщине. Глаза их жгли ее, говорили что-то… Если бы она только могла понять!

И вдруг глаза обоих стали закрываться. Глубочайшая отрешенность появилась на лицах. Исмей непроизвольно отдернула руку, чтобы змейка оказалась на виду, и вновь заглянула в ее золотистые глаза.

Они росли… росли… наконец словно желтый шар возник перед ней, окруженный голубоватыми отблесками. На сей раз шар не показывал, он говорил, что-то шептал ей. Понимала она, как это важно, и пыталась уловить звуки, связать их в слова, но напрасно. Шепот смолк…

Она пошатнулась. Ноги и спина болели, голова разламывалась. Но не только усилия тела, утомила их непосильная духовная нагрузка. Исмей со вздохом уронила онемевшую руку.

Теперь глаза заточенной в столбах пары оставались открыты, но потускнели. Не было в них больше яростной устремленности. Казалось, все испробовали они и все тщетно.

Но оставить их Исмей не могла. Нож не помог, слова расслышать не удалось. Со смутной надеждой она вернулась назад, к столам, стоявшим у входа.

Не были они заставлены утварью, как внизу. Но на одном столе… То, что было на нем, вызвало в ней омерзение!

Там стояла чаша на янтарной ножке, потемневшей, потрескавшейся и потертой. Из чего-то серо-белого было тулово чаши. Внутренность ее была покрыта пятнами. Рядом с чашей острием вверх стоял нож с рукоятью из того же бело-серого материала, а лезвие… Исмей отшатнулась… По нему струйками алой крови скользили изменяясь какие-то руны, слагаясь в слова запретного языка… То появлялись они, то исчезали и вновь струились по клинку.

Рядом лежала открытая книга. Пожелтевшие страницы ее были густо испещрены жирными черными буквами, подобных которым она никогда не видала. Каждая страница начиналась с заглавной буквы, но не веселые венки из цветов окружали эти буквы, как в старинных хрониках, а картинки, непристойные настолько, что краска залила ей лицо. Отвернулась она, но изгнать их из памяти не могла; торжествуя, насмехались над нею мерзкие рисунки. Рядом на изогнутой стойке поблескивал светлый колокольчик, а под ним лежал молоток. Был там еще подсвечник, но форма его опять заставила ее покраснеть. Из него торчала какая-то гнусная свеча, начинавшаяся как единое целое, а потом разделявшаяся на пять свечей разной длины.

Черным облаком опутывало этот стол зло. Исмей казалось, что к нему можно даже прикоснуться. С омерзением отступив назад, подошла она к другому столу. Там было другое: неровные куски янтаря, еще не совсем отмытые от глины. Показалось ей, что это те камни, которые видела она в руках брата в Верхней Долине у залежи. Их было очень немного. Что значили они рядом с колоссальным богатством колонн!

Эти мерзостные вещи — Исмей не сомневалась, что все на столе — принадлежности черного мага: необработанный янтарь… Понятно было, чем занимался здесь Хилле, и с ним-то связана она клятвой!

О подобных ему рассказывали недоброе. Кое-кто из людей, бывало, связывал себя с древними силами. Значит, и Квейс из тех страшных мест, где властвуют Древние.

В панике Исмей вытащила амулет Гунноры. Древние силы несли с собой разрушение и смерть, но Гуннора — это и свет, и жизнь. Может ли талисман защитить ее здесь, в обители зла. Исмей не знала, но от прикосновения к доброму янтарю ей полегчало.

Куски янтаря на столе, рядом гнусное капище зла, пленники в колоннах. И еще… Что теперь станет с ней, когда Хилле вернется? Она встревожилась, и на то были основания.

В эту ночь, таких четыре в году, даровалась свобода известным силам, а уж принесут они добро или зло — как распорядится судьба. Хилле отправился в путь в эту ночь. Что ищет он во мраке и холоде? Другую силу, помогущественнее тех, что вызывал он в этих стенах?

Исмей еще раз обернулась к двум звездчатым рядам колонн, к озарившим их синим цветом свечам. Здесь властвовали силы иного мира. Так почему же она свободно прошла сквозь все препоны, которые, конечно же, расставил повсюду Хилле? В таких местах всегда бывали стражи, и лучше было не связываться с ними людям.

Быть может, это ловушка, в которую ее заманили? Надо проверить! Взяв в руку амулет Гунноры, Исмей поспешила на лестницу, оставив таинственную пару в заточении. На первый этаж она слетела по лестнице без задержки… И замерла в ужасе. Теперь в зеркале отражалось нечто другое, не двигалось оно и не пыталось ни схватить ее, ни преградить ей путь к дверям.

Ужасен был вид этой твари, но теперь она видела, что не живое это существо, а высокая фигура демона, вырезанная из янтаря. Откуда только взялась она здесь? Ведь еще недавно ее не было.

Проскользнув мимо страшной фигуры, Исмей бросилась к двери, изо всех сил толкнула ее. К счастью, дверь легко подалась, холодный ночной воздух был подобен спасению.

Вновь вдоль стен прокралась она к двери собственной башни. Задыхаясь, скользнула внутрь, высматривая Нинкве или служанок. Никого… Тусклый отблеск углей в очаге слабо освещал пустую палату. Исмей взлетела по лестнице в свою спальню и бросилась к окну посмотреть на звездчатую башню. Сумел ли кто заметить ее следы? Едва ли, поземка уже замела все… Как вовремя началась метель!

Она села на постель и попыталась собраться с мыслями. Хилле говорил, что он астролог и алхимик. Комната в звездчатой башне с массой бутылей, труб и прочего свидетельствовала о занятиях алхимией. Эти познания были доступны людям, хотя в Долинах мало кто интересовался такими вещами.

Но иным занимался он в верхнем зале башни! Исмей яростно потерла глаза руками — все стоял перед ней первый столик: мерзкая книга и все остальное. Честными науками там и не пахло.

Прочие пленники в столбах казались безжизненными, она и не приглядывалась к ним. Но было ей ясно: женщину и мужчину сковали там грязным заклятьем. Следовало подумать… Если Хилле способен на подобное, на что остается ей надеяться?

Убежать сейчас из Квейса она, пожалуй, сумела бы. Убежать — и умереть неподалеку в снегу, не имея припасов, не зная дороги… Разве могла она вернуться в Долины из Квейса? Побег сулил смерть… Но то, что грозило ей в Квейсе, было хуже смерти. И все же шанс оставался, а значит, придется рискнуть.

Повесив плащ, Исмей разделась, уложила одежду в ящик, чтобы не заметила Нинкве. Заползла в постель и задернула полог, в темноте на секунду ощутив себя в безопасности. Змейка обнимала ее запястье, а на шее был амулет Гунноры.

Быть может, она заснула, потом она не могла этого вспомнить. И вдруг подскочила, словно заслышав чей-то зов. Тьмы как не бывало, полог светился, фигурки на нем ожили.

Исмей прежде полагала, что они вышиты лишь с лицевой стороны и видны только снаружи. Но теперь было видно все, словно полустертые контуры высветил холодный и четкий свет звезд. Разное было там, но виднее всего было лицо той женщины, заточенной в колонне!

К удивлению и испугу Исмей, вышитые на ткани губы шевельнулись, слабые звуки сложились в слова:

— Змейка… ключ… ключ…

Свет померк, лицо женщины исчезло… Исмей сидела на кровати на скомканных одеялах, и змейка на запястье была горяча, словно от внутреннего огня.

— Ключ… — громко повторила Исмей. Но к чему? И где искать замок? Она отодвинула занавеску. Успеет ли она вернуться в звездчатую башню? Но за окном светало, близился рассвет, рассчитывать было не на что. Осмелиться снова вторгнуться в логово Хилле она могла только вечером.

Весь долгий день она изображала недомогание. Нинкве принесла праздничные кушанья и далеко не отходила. Исмей тщательно обдумывала план действий. Она не собиралась вновь подсыпать трав в чашу Нинкве, эту женщину нельзя было недооценивать. Она неминуемо заподозрила бы неладное. А может быть, предупредительная, как обычно, Нинкве просто следила за ней сегодня?

Планам Исмей не было суждено осуществиться: под вечер Хилле с людьми возвратился в замок. Она глядела на них из окна, пытаясь взять себя в руки и невозмутимой предстать перед этим слугой тьмы.

К ее облегчению, спешившись, он не пошел к ней, а сразу же направился в звездчатую башню. Но минутное облегчение тут же уступило место страху, как только представилось ей, сколько явных для Хилле следов могла она оставить в башне. Достаточно вспомнить янтарную тварь перед зеркалом… Как она оказалась там? Значит, Исмей могли видеть?

Она прикоснулась к змейке. Это ключ! Но к чему? Словно невидимым мечом была змейка под ищущей его рукой Исмей.

Изо всех сил она пыталась успокоиться. Ей надобно быть спокойной, все должно быть, как обычно. Она спустилась в нижнюю палату, где Нинкве расставляла ужин.

— Вернулся мой господин, — Исмей сама удивилась твердости своего голоса.

Нинкве подняла голову…

— Это так. Вы хотите пригласить его к своему столу, госпожа?

Исмей кивнула.

— Сегодня вечер праздничного пира. Если он не устал после путешествия, быть может, ему будет приятно провести вечер со мной. Пригласи его.

— Я сама схожу. Он захочет разделить ваш пир, — что-то властное послышалось в голосе Нинкве, словно могла она приказывать своему господину.

Стоя у очага лицом к двери, Исмей собирала силы для встречи. Странным он был всегда, и даже благоговение вызывал когда-то. А теперь… теперь, когда она знала, кто он, сумеет ли она встретить Хилле, ничем не выдав себя?

Долго, очень долго ходила Нинкве. Не сняв плаща, мягким и словно обвиняющим голосом она объявила:

— Госпожа моя, властитель наш приготовил пир по вашему вкусу…

Она не договорила. Быстрым шагом вошел Хилле. На его плечах серебрился легкий снежок, в руках была накидка из шелковой ткани сочного янтарного цвета.

Он взмахнул перед Исмей плащом с янтарными застежками на горле и запястьях:

— Подарок для моей госпожи, — и словно кнутом хлестнул плащом по Исмей. — А, пир уже готов… что ж, будем веселиться по обычаю вашего народа.

Она не могла вырваться из его цепких рук, плащом словно сетью поймал он ее. Холодом пронзил ее страх, пересохло во рту. Зачем понадобилась она ему?.. Сейчас она узнает все, и нет путей к спасению!

Но пока он вел ее через двор, слова его были приветливы. Со стороны они и в самом деле могли показаться мужем и женой — закончилась разлука, счастливы они и могут наконец побыть вместе. Изо всех сил сдерживала Исмей страх, чтобы не отнял он те силы, что потребуются ей для отчаянной попытки спастись.

Они вошли в комнату с зеркалом, там было светлее, но резная фигура чудовища теперь стояла лицом к двери.

Хилле стиснул ее руку. Неужели она выдала себя, вздрогнув? Но перед этим демоном дрогнет каждый. Обхватив ее за плечи, Хилле вытянул вторую руку к чудовищу. Тварь шевельнулась, потянулась вперед, словно пошла к хозяйской руке, наконец пальцы его легли на иззубренный загривок. Но ведь это просто изваяние… не живое существо!

Хилле негромко рассмеялся.

— Вы не испугались, госпожа моя? Разве я не предупреждал вас, что искушен в странных науках? Теперь вы видите, что и мои слуги тоже не вполне обыкновенные. Но пока я не дам ему свободу, пусть подождет и покараулит. Вперед!

Страх одолевал ее. Она могла ожидать от него только худшего из зол — в этом она не сомневалась. Но ведь была она из рода воинов, привыкших биться, защищать свою землю и не просить пощады у врага даже перед лицом смерти.

Под покровом плаща, которым Хилле окутал ее, нащупала она змейку. Ключ… к чему?

Но отбросила она пустые надежды, ведь Хилле вел ее все выше и выше, через мастерскую в зал с колоннами. Со словами:

— Приветствую вас, госпожа моя, в сердце Квейса. Тайно хотели вы разведать его секреты, а теперь узнаете все сами. Только понравятся ли они вам?

Он втолкнул ее в зал, силой провел в центр и развернул лицом к тем двоим.

— Ты называешь себя госпожой Квейса, Исмей из Долин. Посмотри-ка на истинную властительницу Квейса, Яаль Далеко Замышляющую. Впрочем, где сейчас ее замыслы, сказать трудно, ведь только мысли ее могут теперь передвигаться. Из числа Великих она, и вы, выскочки, не можете даже в мыслях равняться с нею. Когда твои дикари-предки еще ковыряли корешки, она давно уже правила здесь.

И он поглядел на Яаль с ненавистью и уважением. Исмей никогда не видела его столь возбужденным.

— Яаль… Таких, как она, вы, невежды, не можете даже представить себе. Так же, как и Квейс, каким он был и каким станет вновь… Теперь у меня хватит на это воли и умения.

И ты помогла мне в этом, девка, и благодари за это жалкую силенку, перед которой ты преклоняешь голову. Иначе… Иначе словно блоху раздавил бы я тебя и бросил в огонь. Ты принесла мне семя, из которого вырастет многое. Слышите это, госпожа моя Яаль? Вы думали — конец моей силе придет, если кончится янтарь? Но вы недооценивали меня и жадность этих варваров из Долин!

У меня опять есть янтарь! И многими таинственными путями я умею использовать его. Слышите это, Яаль!

И он поднес руку к столбу, но не дотронулся до него.

Глаза Яаль были широко открыты, но Исмей не могла ничего прочесть в них, словно исчезла из глаз женщины искра жизни. Хилле расслабил руку. Подобрав плащ, Исмей склонилась в глубоком поклоне перед узницей в колонне.

— Что ты делаешь, девка? — заорал Хилле.

— Разве не сказали вы, господин мой, что женщина эта и есть госпожа этого замка? — Исмей сама не понимала, почему говорит эти слова, словно подсказывал их кто-то другой. — Тогда мне следует быть с ней почтительной. А он… — она кивнула в сторону другой колонны, — если она госпожа, значит, он — господин здесь?

С перекосившимся от злобы лицом Хилле ударил ее с такой силой, что она не сумела устоять на ногах. Удар отбросил ее на пол, к колонне; цепляясь за нее руками, Исмей стала подниматься.

В руке Хилле теперь поблескивала золотая веревка. Со словами, бессмысленными для Исмей, он бросил ее словно аркан. Петля скользнула на пол, окружив Исмей кольцом. Лицо Хилле вновь стало спокойным. Он взял себя в руки.

— Ну, а теперь, девка, я, пожалуй, получу удовольствие. Правда, это будет долгий процесс, теперь-то я позабочусь об этом.

Он вышел. Исмей была потрясена. Сверкающее кольцо вокруг нее, которое теперь она могла оглядеть, состояло из янтарных бусинок, нанизанных на цепочку. Зачем оно Хилле, непонятно.

Но Хилле вышел, а раз змейка — ключ, она сама укажет ей замок. Исмей сделала шаг вперед и поняла, что не в силах поднять ногу над янтарным кольцом. Как в клетке вдруг оказалась она.

На мгновение страх сковал ей уста, но потом вернулись к ней силы, и она заставила себя думать, а не чувствовать. Ясно было, что великие силы служили Хилле. Эти двое были его пленниками, врагами, а значит, союзниками для нее. Если бы только они могли помочь ей…

Змейка — это ключ. Но как применить его? Исмей поглядела на женщину, потом на мужчину. Теперь она была ближе к мужчине. Облизнув губы, она думала о ключах и замках…

Обычного замка нигде не было видно, но ведь и змейка не была обычным ключом. Замок… Неужели люди заперты в колонне?.. Она отвернула рукав, протянула руку и головкой змейки прикоснулась к янтарной колонне.

Кольцо огня вдруг охватило ее руку, она вскрикнула от боли, но не отвела ее.

Янтарная колонна начала изменяться. Там, где ее коснулась головка змейки, она помутнела, потемнела, зазмеились трещины, посыпались на пол куски янтаря, становясь под ногами пылью.

Дрожь пробежала по телу освободившегося узника. Она увидела, как, задыхаясь в нахлынувшем воздухе, задышал он, трясущиеся руки потянулись к лицу, словно хотел он убедиться, что не изменилось оно.

Он не глядел на нее, только вышел из колонны и стоял, лишь головой вертел из стороны в сторону, будто бы зрение постепенно возвращалось к нему.

Если ему нужно было оружие, времени на поиски не было отпущено.

Отрывистое шипение раздалось с лестницы. Исмей закричала. Там стояло чудовище из нижнего зала, поводя ужасной головой, как змея перед броском.

Мужчина спокойно стоял перед чудовищем, и Исмей подумала, что ему не устоять. Но он поднял руки и что-то начертил в воздухе указательными пальцами.

В воздухе загорелись линии, они скрещивались, сливались в решетку, изменялись. А потом он поднес слегка сжатые кулаки ко рту, словно трубу, и пробормотал что-то.

Слов Исмей не разобрала, слышалось только повторяющееся бормотание. Чудовище топталось на месте, бронированный хвост беспомощно хлестал из стороны в сторону, шипы на загривке стояли дыбом. А мужчина вновь и вновь повторил три ноты.

Тогда…

В воздухе полыхнула синяя молния, столь же отталкивающая, как и свет свечей. Чудовище, ободрившись, двинулось вперед, мотая головой, словно под градом ударов.

Но не поколебался мужчина. Громче стал его шепот. У стены палаты что-то мелькнуло… Там, за свечами, кто-то крался вдоль стены.

Даже не разглядев черт бледного лица, Исмей поняла — Хилле! И крался он не к освободившемуся пленнику, а…

Стол! Стол, на котором лежали принадлежности черного мага. Похоже было, что бывший пленник еще не заметил его.

Исмей хотела крикнуть, но голос ей не повиновался. Должно быть, виной тому было кольцо вокруг ног. Но если раз она уже воспользовалась змейкой, то неужели не получится снова?

Она протянула руку и, естественно изогнувшись, попыталась дотянуться до окружавшего ее кольца. Вспышка адского синего огня ослепила ее. Она закричала, закрывая руками лицо от яростного блеска. Не жаром веяло снизу — свирепый свет бил в глаза.

Она почти ничего не видела. Слезы текли по щекам, словно плотная вуаль легла на глаза. Хилле она более не могла разглядеть.

Поводя руками наугад, она нащупала гладкую поверхность второй колонны. Если змейка освободила мужчину, значит, она способна освободить и Яаль?.. Исмей прикоснулась браслетом к янтарной тюрьме.

На сей раз результата своих действий она не видела, только слышала треск и стук падающих обломков. Пыль запорошила ей руки и одежду. Кто-то шевельнулся рядом. Чьи-то руки подхватили ее, поддержали, прислонили к чему-то. А потом руки исчезли. Яаль шла к столу, Исмей ковыляла следом. Постепенно зрение возвращалось к ней.

Полыхали синие молнии. Чудовище подошло уже к первому ряду колонн, оно раскачивалось из стороны в сторону, ядовитая слюна стекала из пасти. Рука Исмей сжала амулет Гунноры.

Яаль подошла к столу, Хилле был уже там. Они стояли лицом друг к другу. Ненависть и злоба мерзко исказили его лицо, губы расплющились в зверином оскале, словно бы за ними таились такие же ядовитые клыки.

Молниеносно рука его сомкнулась на рукоятке ножа. Он полоснул острым лезвием по ладони, кровь хлынула было из раны в подставленную чашу. Но Яаль повела пальцем, и рана тут же зарубцевалась. Лишь одна — две капли оказались в чаше.

— Не так, Хилле, — тихо сказала она, но голос этот заглушил и шипение чудовища, и удерживающее его на месте заклинание мужчины. — Даже с помощью твоей крови не смеешь ты…

— Мне лучше знать, что я могу, а что нет! — крикнул он. — Я — Хилле, повелитель!

Яаль покачала головой.

— По небрежности нашей стал ты повелителем. Кончилось твое время, Хилле!

Не поворачивая головы к Исмей, она протянула к ней правую руку.

— Да грядет змей, — приказала она.

Словно бы понимая, что следует делать, Исмей подняла руку и почувствовала, что браслет ожил. Скользнув по руке, змейка взвилась в воздух, упала в подставленную ладонь Яаль и вновь молниеносно охватила ее руку браслетом.

Хилле дернулся, чтобы перехватить его, но опоздал.

— Теперь… — Яаль подняла руку, свернувшаяся в кольцо браслета змейка жила, голова ее качалась, глаза горели желтым огнем:

Но если имя и было произнесено, оно потонуло в сотрясшем комнату страшном громе. Исмей съежилась и, крича, зажала уши руками.

Чаша на столе бешено закружилась, завертелась, заскакала. Хилле с криком рванулся, чтобы схватить ее. Нож вырвался из его руки и повис прямо перед его носом. Хилле попытался схватить его — нож ускользнул. Вновь и вновь пытался поймать его Хилле, и каждый раз нож, словно бы дразня его, отлетал все дальше. И тут Исмей поняла, что синие молнии погасли, а в заклинании мужчины слышится торжество!

В погоне за ножом Хилле отошел от стола к обломкам двух колонн. И тут только очнулся от овладевших им чар. В резком прыжке, согнувшись, словно мечник в смертельном поединке, обернулся он к ним.

— Нет! — протестующе крикнул он. Словно бы отмахнувшись от болтавшихся над ним чаши и ножа, вытянув вперед руку, неслышно и мягко ступая, шел он вперед, и во взгляде его была столь непомерная злоба, что Исмей отшатнулась назад, за столы. В этот раз он не пытался овладеть своими орудиями зла.

Руки его сомкнулись на кусках необработанного янтаря.

— Еще не все, — взвизгнул он. Схватив янтарь, он рванулся к лестнице. Никто не попытался остановить его. Напротив, Яаль направилась к мерзкому столу. Чаша как ни в чем не бывало оказалась на столе, и нож лежал рядом с нею.

Яаль внимательно смотрела, выставив руку со змейкой; головка той раскачивалась из стороны в сторону. Яаль словно бы вспоминала что-то бесконечно важное. А потом, как будто бы решив судьбу Хилле, она повернулась.

Шум в зале затихал. Исмей огляделась. Решетка, сотканная из лучей, таяла. Чудовище шипело и сопело уже на лестнице. Яаль подошла к собрату по несчастью.

— Да будет ум его закрыт для меня. И конец может быть лишь один, мы знали его давно.

Он отвел руку от губ и кивнул:

— Он сделал выбор, и да будут они теперь вместе!

Но Яаль с видимым смущением оглядывалась по сторонам.

— Есть ведь еще кое-что, — медленно сказала она. — Не так ли, Брок?

Он поднял голову, словно принюхиваясь, его ноздри жадно втянули воздух.

— Да, она! — Впервые он глянул на Исмей, как на что-то реальное, живое.

Теперь и Яаль смотрела на нее.

— Она не связана с ним, она носила змейку на руке. А это иная сила. Чары Хилле — это смерть или жизнь во смерти. А она принадлежит жизни. Что за амулет держишь ты, девушка?

Язык не повиновался Исмей, и она в ответ лишь разжала ладонь, на которой лежал амулет Гунноры. Яаль глянула на него и шепнула:

— Ох, как давно ничего подобного не видели стены Квейса. Покровительство Ратонны… Да, Хилле не хватало только этого.

Речь вернулась к девушке:

— Почему же он просто не отобрал его у меня?

Яаль покачала головой.

— Такой знак власти можно только подарить. Если попытаться забрать его силой… Вся власть амулета обратится против насильника. С Ратонной нельзя шутить.

— Но мне незнакомо это имя. Это же амулет Гунноры!

— Что есть имя? — спросила Яаль. — Иначе называют одни и те же сущности разные народы. В старину не отворачивала она своего лика от нас и охотно помогала просившим… И если Хилле осмелился бы попытаться использовать ее…

Вмешался Брок:

— Ты знаешь Хилле, он или считает себя всесильным, или пытается перехитрить соперника. Сейчас он думает. Яаль, мы не должны давать ему время на это!

— Звезды совершили полный оборот, змей готов к броску. Сомневаюсь, чтобы он сумел сегодня что-то придумать. И все же пробил его час.

Они пошли на лестницу, Исмей увязалась следом: ни за что не осталась бы она в этом дьявольском месте без спутников.

Чудовище зашипело, припав к полу, кровавые глаза его были обращены на идущих. Брок поднял руку, и в ней оказался меч, темный, как ночь, ни одной искорки не отражалось от него.

Лезвия не было, красно-бурый клинок словно был вырезан из дерева. Но, увидев его, чудовище дрогнуло. Шипя и отплевываясь, отступало оно. Так пришли они в мастерскую Хилле. Ядовитый и отвратительный дым клубился в воздухе.

В центре, в облицованной камнем яме пылал огонь. Над очагом на перекладине висел гигантский котел, в который Хилле что-то швырял горстями с ближайшей скамьи. Он читал нараспев заклинания и не обращал внимания на вошедших.

— Что у него, в голове помутилось? — спросил Брок. — Ведь должен бы знать он, что теперь ничего у него не получится.

— Нет, получится… — Яаль подняла руку. Желтые глаза змеи загорелись, стали расти, расти, слились в огненно-желтый шар, солнцем заблиставший в темной комнате.

Чудовище жалобно забулькало, взвизгнуло…

И бросилось вперед… но не в сторону лестницы, где стояли трое вошедших, а к своему господину. Пламенем полыхал амулет в ладони Исмей, зеленый огонь потек к яме, затопил ее, но пламя не погасло, языки огня взвились к потолку… Пламя стало зеленым.

Голос Хилле прервался, он взвизгнул, увидев рядом чудовище, попытался отбросить его, но, схватившись в отчаянной схватке, оба они пошатнулись и упали в бурлящий котел.

Сразу же огненный шар погас, зеленое пламя потухло. Жидкость в котле поднялась вдруг до самых краев и спокойно застыла, и под ней ничего не было видно.

Светало. Близился новый день. Исмей привалилась к стене звездчатой башни. И надышаться не могла холодным зимним воздухом после всей мерзкой вони и дьявольской злобы, царившей в башне черного мага. Чудом перенесла она эту ночь. На какое-то мгновение эта мысль вытеснила все остальное.

Потом ладонь Яаль легла на ее руку, оба они стояли рядом с Исмей во дворе замка в предутренних сумерках.

— Как печально изменился Квейс, — сказала Яаль. — Таким он никогда не был и не мог быть раньше!

— Он может вновь измениться, — отрывисто сказал Брок. — Сгинул червь, поедавший его сердцевину. Теперь у нас есть будущее.

Что же теперь станет со мной? — подумала Исмей. Я не властительница Квейса и никогда не была ею. Возвращаться опять в Долину к новым, еще большим, унижениям?

— Я была женой Хилле, — медленно проговорила она. — И явилась сюда по своей воле, хоть и не знала, какой Хилле на самом деле, но не противилась я судьбе, приведшей меня сюда.

— Чтобы спасти и нас, и себя, — глянул на нее Брок. Сходство его лица с Хилле чем-то глубоко тронуло ее, но чем — она не понимала. Нет… он не был похож на Хилле. Именно таким-то и казался Хилле неопытной девчонке. — И ты не была его женой, — продолжал он, — нет у тебя ничего общего с ним. Если бы это было не так, не смогла бы ты носить змея и встать в эту ночь рядом с нами.

— Не жена Хилле ты, а дочь Ратонны! — словно бы одернула ее Яаль. — Причудливы бесчисленные нити судьбы. Мы, люди Квейса, — древний народ, и знания дают нам такие силы, что невежественный люд считает нас полубогами. Но мы во многом остались людьми. Потому-то изредка встречаются среди нас и такие, как Хилле. Увы, одной мы с ним крови. Хилле хотел повелевать силами, с которыми не следует и соприкасаться.

— Не только этого хотел он, — вступил в разговор Брок. — Он хотел и…

— Меня? Быть может, но более, чем меня, хотел он того, что думал узнать от меня, и тогда, давно, был он силен, очень силен, пусть и не думали мы, что…

— …как подколодная тварь затаился он? — перебила ее Исмей.

— Почти. Долгим было ожидание наше, дочь Ратонны, пока не пришла сюда ты. Ты говоришь, что не владычица ты в Квейсе, но это не так! Хилле хотел получить от тебя истинный янтарь, на который мог нарастить свой, поддельный, дьявольский! Ведь любая ложь растет из зернышка истины. Он хотел использовать тебя, но не сумел. Радуйся и гордись, дочь Ратонны!

— И добро пожаловать в Квейс, — добавил Брок, — на этот раз истинно добро пожаловать, не сомневайся!

И более не сомневалась в этом Исмей ни тогда, ни потом. Хоть и удивлялась иногда, осталась ли в ней хоть частичка той Исмей из Верхней Долины, в ней, преображенной волей судьбы. Так ли важно было это?… Ведь тепла в Квейсе теперь хватало и на нее.

Только никогда более не входила она в заброшенную башню, где в глыбе грубого янтаря человек и чудовище сплелись в бесконечном объятии, как в ту страшную ночь.