Семье Романовых грозила немедленная гибель.

Летающая платформа с царской семьей и еще парочкой высокопоставленных лиц Империи вот-вот должна была обрушиться прямо в негостеприимную Неву. Один за другим отказывали квадрокоптеры, удерживавшие хрустальную платформу в белесом небе столицы. Еще несколько мгновений — и коронация новой императрицы Екатерины Третьей закончится совсем не так, как планировалось.

Здоровяк Алексей, технический руководитель полета, безуспешно терзал пульт управления квадриками. Алексей был весь покрыт испариной, клетчатая рубаха прилипла к спине, пот заливал глаза, но Попович не решался даже на мгновение оторвать пальцы от джойстика, только тряс кудрявой русой головой, как сенбернар после купания.

— Ёлки-квадрёлки, ко мне, паршивцы, сюда, кому я говорю, — стонал он, адресуясь к запасным дронам, дежурящим на крыше Зимнего. Вот же они, беспилотники из плана Б, стоят на низком старте между римскими статуями на парапете дворца: пропеллеры крутятся, фамильный герб Романовых (огненный полулев-полуястреб на серебряном фоне) сияет на весеннем солнце, но всё это великолепие ровным счетом ничего не стоит без нормального вай-фая. — Где сигнал, дроны вы негодяйские, что с вами всеми вообще сегодня творится? Мелисса Карловна, ни черта не работает! Ума не приложу… Технические решения исчерпал все… Ёлки, хоть бабу Ягу с ее метлой вызывай подхватить платформу… Мы в воздухе продержимся от силы минут пять, и то если остальные наши квадрики не откажут.

Если бы даже Мелиссе и удалось придумать в буквальном смысле из воздуха план спасения парящей махины, на которой, к слову, находилась и она сама, то как быть с проблемой номер два? Ведь в эти же минуты стремительно надвигался крах самой Мелиссы как премьер-министра Российской империи.

Журналисты заподозрили главу правительства в тайном пристрастии к курению и требовали комментариев, причем еще до окончания церемонии коронации. О, как они хотели потоптаться на позорном секрете Мелиссы Майер! Еще бы — лидер самой либеральной партии «Вольнодумцы», ратующей за экологию и прогресс, и минуты протянуть не может без средневекового зелья.

Какой бесславный, глупый финал блестящей карьеры! Все достижения, все жертвы, все победы, всё будет потеряно из-за одной-единственной маленькой слабости. Черт побери, ну разве она одна все еще курит в этой стране, помешавшейся на здоровом образе жизни? Вовсе нет. Вот, скажем, этот инфернальный Бланк из конкурирующей партии «За Веру, Царя и Отечество» — ну не расстается с трубкой ни на секунду. Почему к нему ни у кого нет никаких вопросов, хотя у него дым уже чуть ли не из ушей, а ее журналисты растерзать готовы?

Один из них, самый наглый, посмел позвонить ей на личный Перстень, его самоуверенный голос буравчиком впивался ей в мозг через Разумный Наушник:

— Мелисса Карловна, вы бы назвали свое поведение лицемерным? — В голосе корреспондента «Всемогущего» чувствовалось превосходство свободной прессы над вечно оправдывающейся властью.

Летающие камеры описывали вокруг Мелиссы зловещие круги. Хорошо хоть, телевизионщики пока не поняли, что коронационная платформа, прямо сейчас, в эфире «Всемогущего», терпит авиакатастрофу.

Но был еще один пожар, пожар вулканического масштаба, перед которым прочие проблемы казались утренней прогулкой в весеннем лесу.

— Это Третья мировая, Мелисса Карловна, — лепетал Столыпин, бессмысленно дергая себя за магнитный пропуск от дверей Зимнего дворца, — это самая настоящая Третья мировая. Меня даже затошнило от страха. Как я скажу об этом мамочке? Она не переживет.

Да, нравилось это мамочке Столыпина или нет, но несколько минут назад честолюбивая Испания объявила войну Венесуэле — союзнику Российской империи, а точнее, ее подопечному. И не просто объявила, а, как только что доложил Столыпин, уже ввела свои корабли в прибрежные воды беззащитной южноамериканской республики. Не помогли ни дипломатические ухищрения Мелиссы, ни ее прямые угрозы стране-агрессору. Короля Луиса Второго терзали великие амбиции. Он поставил перед собой цель вернуть Испании звание сильнейшей в мире колониальной империи. «Второй Золотой век», ни больше не меньше; таков был лозунг его нового крестового похода.

Мелисса почувствовала себя обманутой, обманутой жестоко даже по политическим меркам. Ведь у них с Луисом (вот кто непревзойденный лицемер!) была железная, а точнее, золотая договоренность: Россия передает Испании секрет философского камня, раскрытый отечественными программистами и позволяющий превращать тяжелые металлы в золото; а Испания отказывается от планов захвата Южной Америки, сохраняет мировое равновесие и спокойно богатеет всем на удивление.

И вот — на тебе. Луис усыпил бдительность могучей России, а сам потихоньку отправил корабли к берегам Венесуэлы. А это значит, что если Мелиссе каким-то чудом удастся спасти летающую платформу и свою репутацию, то ей как главе правительства придется экстренно решать: ввязывать ли страну в Третью Мировую. Да, решать придется именно ей, с такой-то неопытной государыней; вести военную кампанию Мелиссе придется тоже по сути в одиночку. Несмотря на то, что императоры имели право в некоторых случаях вмешиваться во внешнюю и внутреннюю политику, на протяжении последнего века Романовы играли скорее декоративную роль в управлении Государством Российским. Про себя Мелисса называла отечественную монархию «милой антикварной безделушкой».

Платформа ощутимо накренилась.

— Елки, крякнемся сейчас, как утята новорожденные, — бормотал Алексей, весь красный и мокрый.

— Вы готовы признать факт курения официально? — надменно вопрошал корреспондент в наушнике.

— Венесуэла отчаянно просит помощи, что делать, ваш’превосходительство? — трепетал Столыпин.

— Какого черта, — негромко сказала Мелисса.

Все пожары подождут. Кроме одного, никотинового у нее в крови.

Дрожащими пальцами она нащупала в кармане ярко-красных брюк последнюю сигарету, которую берегла на черный день. Помятую, растрепанную, никуда не годную. Такую же, как и сама Мелисса в данный момент.

— Какого чёрта, — повторила она в полный голос, щелкнула зажигалкой и затянулась самозабвенно, как перед расстрелом. На глазах у миллионов зрителей. Отныне жизнь Мелиссы будет делиться на «до» и «после» 17 мая 2017-го года.

Легким щелчком выбросила окурок в Неву — словно чистая вода никогда и не значилась в ее предвыборной программе.

Потом велела Столыпину с Алексеем взять себя в руки и прекратить истерику.

Решительно сбросила звонок от нахала-журналиста и набрала на Перстне номер креативного директора «Всемогущего».

— Звонишь ругаться, что дал твой номер своему корреспонденту? — невозмутимо приветствовал ее Левинсон. — Даже не собираюсь просить прощения. Ты и так знаешь, что работа для меня превыше всего. Впрочем, как и для тебя. Поэтому мы с тобой до сих пор вместе.

— Уже нет, Габриэль, — холодно отозвалась Мелисса. Пальцы дрожать перестали. — С этого момента — не вместе. Но не будем тратить время на дешевую мелодраму. Уверена, ты переживешь. — Левинсон хмыкнул, но возражать не стал. Ничем его было не пробить. С ним навсегда расстается самая влиятельная женщина страны, а он там, судя по звукам, кофеек себе заваривает. — Я звоню тебе, чтобы заключить сделку.

Платформа снова покачнулась. Николай Константинович, возлагавший корону на свою дочь Екатерину на противоположном конце плоского облака, на мгновение умолк, затем возобновил торжественную речь.

— Люблю сделки, — сообщил Левинсон. — Но если ты надеешься, что я не вынесу в главные новости твое публичное курение, то зря. Что с тобой, Мелисса? Ты всегда была так аккуратна. И вдруг — дымишь прямо во время коронации. Только что видел тебя с сигаретой в эфире. Всё, что я могу для тебя сделать, это выделить полторы минуты на твои оправдания в завтрашнем выпуске «Светлого утра, Империя». Приходи в студию в пять тридцать. Не опаздывать.

— Как же я рада, что бросила тебя, — процедила Мелисса, с ненавистью глядя на шпиль телебашни, впивавшийся в небо. — Но сделка в другом.

Она раздраженно отмахнулась от очередной телекамеры, зудящей у правого плеча. Камера обиженно дернулась и отлетела подальше.

Платформе между тем заметно накренилась.

— Всё, я веду ее к Дворцовому мосту и опускаю, — сдавленно сказал Алексей. — Времени нет совсем. Как только квадрики перестают крутиться, становятся лишним балластом. Они прикручены к платформе, их не сбросить. Беру курс на мост, как хотите.

— Но там же люди, Лёша! — взвился Столыпин, показывая на мост, где толпились нарядные, радостные горожане, размахивая флажками и картонными сердечками. — Люди пострадают! Подданные!

— До площади не дотянуть, ясно? — крикнул Алексей. — Ёлки, на себя-то плевать, но я не могу утопить всех Романовых, вместе взятых, да и вас с Мелиссой Карловной заодно!

— Отставить Дворцовый мост, — жестко вмешалась Мелисса, прикрыв рукой Перстень. — Сейчас я всё решу.

Она вернулась к разговору с Левинсоном:

— Габриэль, я прямо сейчас объявляю в твоем эфире, что ухожу в отставку, — Мелисса говорила быстро, но четко. — Дарю тебе уникальные исторические кадры. Ты будешь крутить их в эфире до старости, собирая теленаграды и теша свое непомерное эго. А за это ты окажешь мне всего одну пустяковую услугу: все квадрики «Всемогущего» в радиусе километра немедленно слетаются сюда. У тебя их много, я знаю.

— Не понял — тебе одной камеры для объявления своей отставки мало? Ну и у кого после этого непомерное эго? — насмешливо спросил Левинсон.

— Для такого объявления и одна камера — слишком много, — буркнула Мелисса.

Платформа в буквальном смысле уходила у них из-под ног. Столыпин часто и тяжело дышал, пытаясь справиться с морской болезнью. Алексей исступленно жал на кнопки пульта и последними словами поливал современные технологии в целом и беспилотные летательные устройства в частности. Перепуганная Екатерина вжалась в трон, умоляюще глядя на отца. Николай Константинович едва держался на ногах, но продолжал церемонию, посматривая через плечо на Мелиссу. По его лицу было ясно, что он понял — премьер-министр действует.

Мелисса чувствовала себя пилотом пассажирского авиалайнера, который нужно посадить на крошечную просеку в джунглях.

Сейчас самое трудное — сообщить прожженному телевизионщику, что через пару мгновений он сможет снять потрясающее видео и тут же доказать, что делать этого не стоит.

— Послушай, это не для эфира, но коронационная платформа терпит бедствие, — как можно спокойнее сказала Мелисса. — Наши дроны отказали. Теперь уже почти все. Твои квадрики нужны для поддержки проклятой стекляшки.

Левинсон, похоже, поперхнулся кофе:

— Ах вот оно что! А я смотрю на экран и думаю, что у нас с сигналом, почему картинка дергается? Вас болтает, как во время шторма. Почему Николай не остановит церемонию?

— Знаменитая выдержка Романовых. На бал и на эшафот с одинаковой улыбкой. Ну что, Габи, договорились? — нетерпеливо сказала Мелисса.

— А Катюшка-то как растерялась, ты погляди, — Левинсон будто ее не слышал, — вся бледная. Это что, наша новая царица? Вот этот, с позволения сказать, мокрый котенок?

Платформу трясло, как Помпеи при извержении вулкана.

— Тебя тут нет, Габи, — вступилась Мелисса за несчастную Катарину, хотя, по правде говоря, терпеть не могла заносчивую девчонку, — турбулентность уже нешуточная. Скажи, дашь свои квадрики?

— А военные беспилотники почему не привлечешь? Детка, это же так просто.

— На военные операции нужно личное разрешение императрицы, неужели не понятно? Где я тебе сейчас его возьму? Можно подумать, ты не знаешь, что на каждом приказе должны стоять две подписи, моя и ее! Черт возьми, Габриэль, соглашайся! — повысила голос Мелисса. — Во имя нашей бывшей любви. Тебе что, недостаточно одной погибшей любви? Нужны еще жертвы?

— «Амбициозная летающая платформа терпит крушение в разгар коронации», — Левинсон попробовал на вкус заголовок, — вот какие кадры стали бы историческими. Вот за что мне дали бы главную телевизионную премию мира. Твоя отставка меркнет на фоне суперкатастрофы тысячелетия. «Титаник» двадцать первого века»… «Гибель величайшей империи в прямом эфире «Всемогущего»»… Ух, я прямо завелся!

— Что ж, тогда прощай, — резко сказала Мелисса. — У меня есть еще пара минут позвонить твоим конкурентам. «Елею», например. Или «Демосу». Да мало ли у нас каналов. (Алексей безнадежно покачал головой.) У них квадриков поменьше, но до набережной нас дотянут.

Левинсон помедлил.

Платформа дрогнула еще раз.

— Окей, согласен, — наконец сдался он. — А власть тебя испортила, Мелисса. Отставка пойдет тебе на пользу.

— Ну извини, что не хочу умирать в тридцать восемь лет ради того, чтобы ты получил очередную бессмысленную статуэтку, — Мелисса была преисполнена язвительности, — давай сюда срочно свои чертовы квадрики.

Между тем, напряжение на платформе нарастало. Будь здесь Брюллов, он тут же бросился бы всех фотографировать на свой Разумный Перстень, поскольку — какие находки для эпических полотен.

Юная императрица Екатерина — губы плотно сжаты, буквально оцепенела от страха, одной рукой вцепилась в подлокотник стеклянного трона, другой ухватилась за парадный отцовский мундир.

Экс-император Николай Константинович — внешне сохраняет поразительную невозмутимость, величаво простер руку над рекой, продолжая вещать: «Пусть державным в России будет только течение Невы, над которой мы находимся… Не самодержавие, а демократия есть палладиум России…», — а глаза отчаянные, прожигают Мелиссу зеленым огнем, кричат о помощи. Майн Готт, Николас, поверь, я делаю все что могу и даже больше!

Экс-экс-император Константин Алексеевич, дедушка Екатерины — умиротворяющая гавайская рубаха, блики солнца отражаются в бокале с белым вином, старик благосклонно поглядывает на всех вокруг, будто он на тропическом пляже, а не на терпящей авиакатастрофу коронационной платформе.

Его супруга Мадлен — элегантная, как балерина на пенсии, со скандинавской флегматичностью смотрит в сторону сияющего Финского залива, в сторону своей родины Швеции. Волнение выдает только ее сухие тонкие пальцы, нервно перебирающие жемчуг на морщинистой шее.

Высокопоставленную (а точнее, высокопарящую) компанию окружали тысячи подданных, заполнивших все петербургские набережные и улицы. Люди толпились на высотных остановках вакуумного трамвая, похожих на громадные булавки, воткнутые в ковер старинной городской застройки. Остановки оказались отличными обзорными площадками; а вот на знаменитых столичных крышах не было никого: по солнечным батареям, заполнившим почти все городские кровли, не походишь.

И, конечно, экраны, повсюду были установлены праздничные экраны, транслировавшие коронацию в прямом эфире. Мелисса видела сотни своих отражений по всему городу — несмотря на панику, бушевавшую в груди, она казалась: а) спокойной и б) просто шикарной в этом пламенеющем брючном костюме и такого же оттенка туфлях. И как же хорошо сочетался с этим нарядом ее Перстень, модель «Кольцо марсианского всевластия», сюрприз Габриэля на ее недавний день рождения…

А вот и другой подарок, а точнее, ловко выторгованная помощь от Левинсона. Усилилось низкое шмелиное гудение, воздух запестрел белыми винтами, давно уже вытеснившими с петербургского неба чаек, и под платформу начали подныривать десятки беспилотников «Всемогущего».

— Слава «Всемогущему»! — Алексей переменился в лице. Еще несколько секунд назад он был похож на стопятидесятилетнего старика, годился в отцы Константину Алексеевичу. А сейчас весь воспрял, преобразился, приосанился, будто позировал для Васнецова. — Летят, летят квадрики, давайте сюда, родненькие мои… И единый код управления мне прислали, — обрадовался он до слез, пролистывая сообщение на своем простеньком Перстне позапрошлого года выпуска. — Внимание, выправляю курс.

Гудение квадриков под платформой стало одинаково ровным. Пропеллеры зажужжали в строгий унисон. Алексей, дирижер этого беспилотного оркестра, невнимательно кивнул в ответ на восторженные аплодисменты обер-камергера Столыпина, и вновь уткнулся в пульт. Платформа плавно выровнялась и потихоньку развернулась в сторону Дворцовой площади, где возле Александровской колонны было заранее огорожено место для торжественной посадки плоского облака с российскими олимпийцами.

Николас издалека благодарно кивнул Мелиссе, не прерывая церемонию, посвященную дочери. Мягкий баритон разносился по городу: «Я доверяю тебе лучшую страну на земле. Империя теперь в твоих руках. Позаботься о ней». Юная государыня Катарина, кажется, плакала — то ли от облегчения, то ли от осознания величия момента.

— Ой, вроде бы зрители ничего не заметили, ваш’превосходительство, — вполголоса зачастил Столыпин, выпутывая свой пропуск из галстучного плена. Бараньи кудряшки обер-камергера совсем растрепались, словно он только что пробежал пару километров по галереям Зимнего дворца. — Я вас всех умоляю об одном — ничего не говорите моей мамочке. Она с ума сойдет, если узнает, какой опасности я подвергался! Она и так беспокоилась, что меня будет укачивать… Эх, не зря мамуля всегда мечтала, чтобы я выбрал себе профессию поспокойнее. А ведь у меня были способности к ботанике, были! Копался бы сейчас в корешках и горя не знал… А вы же просто так про отставку сказали, да, Мелисса Карловна?

— Сейчас узнаешь, Семён, сейчас узнаешь, — отозвалась глава правительства, бросая задумчивый взгляд на арку Главного штаба, увенчанную триумфальной колесницей. В повозке, запряженной шестеркой коней, стояла богиня победы Ника. Почему-то раньше Мелисса не осознавала, что композиция символизирует воинскую славу России. Империя всегда, за исключением разве что последних восьмидесяти лет, чертовски много воевала.

— И что нам делать с Венесуэлой? — приставал Столыпин.

— Имей терпение, Семен. Говорю же, скоро я всё скажу. Как только приземлимся.

— Остроумный ход с камерами, Мелисса Карловна, вы всех нас спасли, — сказал Алексей, направляя платформу мимо красно-коричневых стен Зимнего к Александровской колонее. — Просто не понимаю, что произошло с нашими квадриками. Я ведь проводил сотни экспериментов, десятки тренировочных полетов, даже с большей нагрузкой — и ничего. А тут вдруг такое. Приземлимся, на бал не пойду, буду разбираться.

— Не обольщайся, — в голосе Мелиссы зазвенел металл. — Судебные эксперты за тебя разберутся. Как только окажемся на чертовой земле, тебя сразу же под стражу. Я уже послала сообщение начальнику Личной Канцелярии Ее Величества барону Ренненкампфу.

— Что? — растерялся Алексей. — Меня? Под стражу? Почему?

— Он еще спрашивает! — горько рассмеялась Мелисса. — Покушение на первых лиц государства, теракт! Да тебе, мой милый, столько статей Уголовного Уложения светит, что лучше бы ты пару минут назад утонул в Неве. А так утонешь в обвинениях. Пусть мое личное будущее пока неясно, но зато я буду точно знать, что ты за всё заплатишь. Тебя сейчас возьмут тепленького.

— Но, Мелисса Карловна… Я же не специально… Я на самом деле не знаю, куда делся сигнал, почему остановились пропеллеры… И потом, мне нельзя в тюрьму, я уже купил билеты на финал Чемпионата мира по гонкам на лопатах… Это который в Сибири…

— Там ты тоже диверсию задумал? — мстительно спросила Мелисса. — Лопаты под спортсменами взорвутся?

Алексей был выше Мелиссы на тридцать семь сантиметров и в два раза ее тяжелее, но сейчас казался на ее фоне воспитанником киндергартена. Пшеничные брови растерянно поднялись, а уголки губ синхронно опустились. Какими нюнями стали мужчины в двадцать первом веке, подумала премьер-министр, с презрением оглядывая жалкие фигуры Столыпина, серо-зеленого, страдающего от приступа морской болезни, и Алексея, раздавленного перспективой скорого ареста.

— Игры кончились, мой милый, — подвела итог Мелисса. — Это тебе не в компьютерные аркады с Катариной резаться.

Тем временем, коронация подходила к концу. Где-то далеко в атмосфере взревел космический автобус, отправлявшийся по своему привычному расписанию на Луну; вся Галактика салютовала новой императрице. Народ, собравшийся на Дворцовой, шумно приветствовал царскую семью, размахивая картонными сердцами на палочке и самодельными плакатами вроде «Романовы forever» и «Мне уютно в этой империи». Катарина сквозь слёзы улыбалась подданным.

Ее отец Николас не отрываясь смотрел на Мелиссу. Однако та была занята подготовкой к исполнению своей части соглашения с Левинсоном. Один из квадриков «Всемогущего» завис прямо над премьер-министром, выжидающе помигивая красным огоньком камеры.

— Приземление через двадцать секунд, — сквозь зубы предупредил Алексей, поглядывая то в маленький экранчик пульта, то на Дворцовую, где его уже ждали спецагенты Личной Канцелярии в белых шинелях.

Мелисса одернула жакетик и, каждой клеточкой кожи ощущая на себе царапающие взгляды миллионов любопытных глаз, провозгласила:

— Милая моя империя! Нам нужно поговорить. Прямо сейчас. Ты знаешь, империя, что я пережила два развода — на твоих глазах. Было так тяжело, так трудно… Но сейчас во сто крат труднее. Потому что только тебя, империя, я любила всю свою сознательную жизнь. Майн Готт! Я помню свою первую победу на выборах городского головы моей родной Риги — я, дочь простого пивовара, недавняя выпускница юрфака, стала самым молодым градоначальником страны! Эта должность стоила мне первого мужа. Потом была потрясающая, умопомрачительная, невероятная, романтичная избирательная компания на пост губернатора Лифляндии — и еще одна победа, чей сладкий вкус оттенялся горечью второго развода. Империя, ты вознаградила меня за все жертвы постом премьер-министра, и мы были счастливы друг с другом…

Платформа мягко приземлилась возле Александровской колонны. Пропеллеры квадрокоптеров, этих неоатлантов, утихли. На площади воцарилась — нет, не новая императрица, а тишина. Дворцовая оцепенела, слушая прощальную речь Мелиссы Майер, самого популярного государственного деятеля в новейшей истории России. Честно говоря, Мелисса была настолько популярна, что знала — империя простила бы ей многое. Может быть, даже курение. Но решение было принято.

Нужно было поторопиться — вот уже Николас подталкивает к ней обескураженную Катарину, подсказывает дочери удержать успешного премьера…

— Но я предала нашу любовь, империя, — Мелисса повысила голос и ускорилась. — Да, дело не в тебе, дело во мне. Я признаю, что ради жалких сигарет предала идеалы «Вольнодумцев», партии, доверившей мне пост главы правительства. И я должна поступить, как порядочный человек. Мне стыдно. Поэтому — я ухожу. И пусть бесславный финал моей карьеры послужит уроком для тех, кто до сих пор не понял, что курение может сломать человеку жизнь. Прости, империя. И спасибо за любовь.

Не оглядываясь на императорскую семью, она спрыгнула с платформы, слегка поскользнувшись на полированной брусчатке — двенадцатисантиметровые шпильки не лучшая обувь для акробатических номеров. Кивнула на прощание казакам из своей охраны, потом кое-что вспомнила, нашла глазами агентов Нулевого отделения Личной Канцелярии Ее Величества и показала им Алексея. Повернулась спиной к Зимнему, спиной к империи — и ступила навстречу толпе.

Поначалу люди расступались перед Мелиссой, ошеломленные тем, что так близко видят хорошо знакомого им телевизионного персонажа. Потом внимание народа переключилось на новую императрицу, чье растерянное, почти детское личико показывали крупным планом на всех экранах, и Мелисса наконец выдохнула. Ей было несложно раствориться в пестрой толпе — невысокая, худенькая, с классической темной стрижкой каре, она проворно лавировала среди прохожих, опустив глаза к лакированной мостовой и ни с кем не встречаясь взглядом.

Чертовски красивая отставка, мысленно похвалила она себя, возносясь в скоростном лифте к остановке вакуумного трамвая. Просто классика. Стоит вознаградить себя за находчивость целым блоком «Смертельных». И отдыхом на море. Желательно в стране, которая: а) не ограничивает своих гостей в курении; б) не сгорит в ближайшие же месяцы в горниле Третьей мировой. Значит… Индия? Белые пляжи Гоа, миролюбивые буддисты, сигареты в свободной продаже… О, какое счастье — планировать бессмысленное валяние на песке. Подальше от подлеца Левинсона. Подальше от государственных проблем. Которые сейчас посыплются на Зимний, как молнии из набухшей грозовой тучи. Третья мировая — это вам не на ток-шоу кокетничать.

Мелисса не была порядочным человеком. В своей речи она, разумеется, соврала — ей ни капельки не было стыдно. Майн Готт, это всего лишь сигареты. Ничего особенного. Она же не украла их.

Она ушла, потому что их медовый месяц с империей внезапно закончился. Мелиссе не нравились тяжелые обязательства ни в работе, ни в личной жизни.

Наивный Левинсон! Как же он подыграл ей с этим курением! Её импровизация блестяще удалась. Редко так бывает, чтобы всё сложилось, как по нотам. Особенно с учетом того, что гениальный план был придуман буквально за пару затяжек.

«Пусть с моим именем будет связан золотой век Российской империи, — думала она, глядя из окна трамвая сверху вниз на императорскую резиденцию, которую покидала в самый трудный час. — А смутные времена достанутся кому-нибудь другому. Какому-нибудь неудачнику».

Вакуумный трамвай бесшумно заскользил по стеклянной трубе, унося Мелиссу к Гатчинскому аэропорту.

Она улыбнулась. Какого черта! Впереди были солнце и безответственность.

Она не заметила, что в тот же вагон успел запрыгнуть экс-император Николай Константинович.

— Ваше величество, позвольте поздравить вас с коронацией от имени всего телеканала «Всемогущий»… И сразу вопрос. По нашей внутренней информации, коронационная платформа едва не потерпела авиакатастрофу. Скажите, как получилось, что чудо инженерной мысли двадцать первого века превратилось в самый большой технический провал в истории страны, если не мира?

— Что? — промямлила Государыня Всероссийская. — Я не знаю…

— Отставка премьер-министра стала для вас неожиданностью?

— Эээ…

— Вы знали, что госпожа Майер курит? Она когда-либо курила при вас?

— Нуу…

— Какое наказание ждет технического руководителя полета за халатность?

— Я пока не думала об этом…

— Вы подозреваете Алексея Поповича в покушении на вашу жизнь? Это заговор с целью смены власти в России?

Корреспонденты окружали Екатерину плотной стеной. В лицо целились штыки микрофонов и дула объективов. В небе зависла стая летающих камер. Самая навязчивая из них, с логотипом «Всемогущего» на борту, жужжала прямо над хрустальной короной императрицы, создавая неприятное ощущение невидимой опасности. Молодая государыня затравленно озиралась по сторонам и пятилась, пятилась, пока не уперлась спиной в холодный край платформы. Дальше отступать было некуда.

Буквально в ста метрах виднелись чудесные кованые ворота Зимнего дворца, за которыми ее ждали танцы, коктейли с березовым соком и прочие светские приятности, но сперва нужно было прорваться сквозь журналистское оцепление.

Позади спин корреспондентов подпрыгивали светлые бараньи кудряшки. Тонкий голос Столыпина пытался пробиться сквозь гам телевизионщиков.

— Господа, господа! — верещал обер-камергер. — Ну что же вы, господа! Вы же аккредитовывались для поздравления ее величества! Пресс-конференция посвящена радостному событию, перестаньте задавать не оговоренные заранее вопросы!

Матерые представители четвертой власти не обращали никакого внимания на столыпинскую суету. Журналисты напирали, им было глубоко безразлично, что мини-брифинг у коронационной платформы планировался как публичное восхваление новой русской царицы.

— Эээ… — снова сказала Екатерина, лихорадочно соображая, как унять эту кровожадную свору. Ей нечего было сказать корреспондентам; она и сама больше всего на свете хотела бы знать, почему отказали квадрокоптеры и не предал ли ее Алексей, которого только что демонстративно арестовали и увели в неизвестном направлении агенты её же Личной Канцелярии. А ведь Екатерина даже не успела с ним поговорить. Ни с ним, ни со Столыпиным, который мог бы хоть как-то прояснить ситуацию. Можно было приказать казакам раскидать навязчивых журналистов, дюжие ребята под предводительством Харитона справились бы с хилыми писаками за считанные секунды… Но какое прозвище дали бы ей в народе за такие штучки? Екатерина Диктаторша? Екатерина Жестокая? Катька-Злодейка? Некрасивое начало правления.

Куда вообще подевался папенька? Его журналисты всегда уважали. Он умел с ними обращаться. Где же Николай Константинович, когда он так нужен? Ведь только что был здесь, шептал в отчаянии: «Останови Мелиссу, Кати, останови любой ценой!» И вот исчез. Все ее сегодня бросили. Папенька. Мелисса. Генри.

Екатерина была совсем одна на переполненной Дворцовой площади.

— А ну-ка, кому показать бутылку-непроливайку, судари мои хорошие? — загремел веселый бас откуда-то справа. — Русская инновация, между прочим! Талантливое изобретение отечественного инженера для тех, кто не хочет заляпать праздничную рубашку. Ага, так я и думал, все хотят поглядеть, журналисты-то выпить не дураки, это известный исторический факт! Сейчас, сейчас все изучим в деталях, угощу вас даже винишком собственного изготовления — дайте-ка старику пройти в ваш тесный кружок.

Экс-экс-император Константин Алексеевич (и по совместительству — самый лучший дедушка на свете) решительно растолкал корреспондентов не столько плечами, сколько объемистым животом, и встал между журналистами и Екатериной, ободряюще ей подмигнув. В руке дед держал полупустую бутылку белого и стопку картонных стаканчиков.

— Значит, так, драгоценные мои выпивохи, — по-деловому загудел Константин Алексеевич из недр своей седой бороды. — Каждый берет по стаканчику, я их наполняю, не пролив ни капли, следите внимательно. Вы сию же секунду всё выпиваете, это важно. Стаканчики из рисовой бумаги, растворяются быстрее, чем вы скажете «Интерсетка», так что не зевайте. Ну, готовы?

Екатерина не поверила своим глазам: грозные микрофоны начали опускаться, десятки рук потянулись к полупрозрачным стаканчиков, в которые дедуля щедрой рукой плескал живительную влагу, сверкавшую на солнце не хуже императорской короны.

— За что пьем-то, господа? Предлагаю за новую государыню!.. Ну, как вам винишечко? Недурственно, а? Автор сего напитка — ваш покорный слуга: сам сажал, сам собирал, сам отжимал, сам с женой спорил из-за бочки в гостиной… А я ей говорю: как же мне еще следить-то за моим родненьким винишком, бочка должна быть под круглосуточным наблюдением!

Журналисты раскраснелись и развеселились.

— А стаканчики-то съедобные, судари мои разлюбезные, — подсказал Константин Алексеевич и первым подал пример: — Закусываем, господа, закусываем, не стесняемся!

Один из корреспондентов, дожевывая стаканчик, поинтересовался:

— Так кто, вы говорите, придумал форму горлышка бутылки? Действительно — ни капли мимо!

— А вот удивлю вас всех, — довольно отозвался дед. — Алексей Попович придумал. Тот самый бедняга, на которого только что накинулись чумички из Личной Канцелярии — и это после того, как парень навеки вошел в учебную программу всех политехнических универов мира! Я имею в виду не бутылку-непроливайку, хотя это изобретение, конечно, сразу сделало фамилию Попович бессмертной… Нет, я про многотонную стекляшку позади нас с Катенькой.

— Но он же не удержал ее в воздухе! — возмутился какой-то тощий корреспондент с длинным носом.

— Как же не удержал, если мы тут с вами сейчас стоим и даже выпиваем вкусное винишко, — не согласился Константин Алексеевич. — Очень даже удержал и доставил на землю в целости и сохранности. Платформа — высший класс! Вы-то сами, судари мои хорошие, что в своей жизни толкового изготовили своими руками, не считая жареных во фритюре новостей? Вот и погодите критиковать Алёшку.

— А…

— Ну всё, господа, — дед не дал длинноносому закончить мысль, — хватит держать в плену мою внучку, пора нам с ней во дворец, расступитесь-ка немного.

— А комментарии про заговор? — робко вякнул кто-то из третьего ряда.

— Императрица даст вам комментарии позже, — добродушно, но твердо ответствовал Константин Алексеевич, прокладывая путь себе и Екатерине сквозь толпу журналистов. — А пока вот вам, цитируйте на здоровье, — он на секунду притормозил, — я считаю, что человек, который придумал бутылку-непроливайку, настолько любит человечество, что просто не способен ни на какие заговоры. Ему и в голову не придет умышленно причинить вред кому бы то ни было. Инженеры устроены по-другому, чем мы с вами, гуманитарии. У них голова запрограммирована на созидание, а не на разрушение. Ну что, отпускаете нас с Катенькой, чумички вы эдакие? А то нас бабушка Мадлен наругает, если мы на бал опоздаем и руки не успеем перед обедом помыть!

Телевизионщики расхохотались и рассредоточились. Путь к дворцу был свободен.

— Спасибо, дедуля, — всхлипнула Екатерина.

— Это что еще за хныкалка? — Дед взял ее под руку. — Выше нос!

Екатерина незаметно смахнула слезы с ресниц и стрельнула сердитыми глазами в Столыпина:

— Может, объяснитесь, сударь? Что это такое было в воздухе, а, Сеня? Алексей виноват? А может, ты ему под руку что-то ляпнул? А Мелиссу как ты отпустил? И откуда обо всём прознали журналисты? Если ты не заметил, милый мой камергерчик, твоя новая императрица в ярости — и винит во всём тебя… Еще винит своего мужа Генри, но это к делу не относится. Итак?

Столыпин пошатнулся, как от удара.

— Ваш’величество… Я… Вы… Вы ничего не знаете… Точнее, вы не всё знаете… Я готов дать подробнейшие объяснения по всем пунктам…

— Потом, потом, — прервал его Константин Алексеевич. — Не в центре же площади! Сейчас нам всем нужно добраться до дворца. Я поведу Катеньку, а ты, мой юный друг, будь любезен сопровождать по проходу Машуню, для тебя она Мадлен Густавовна. И смотри на ногу ей на наступи, эк тебя качает, морячок воздушный!

— Это от нервов, Константин Алексеевич, — слабым голоском отозвался Столыпин. — Поверить не могу, что всё это происходит. Какой-то кошмар наяву, я пытаюсь проснуться, и не получается…

— Вот для кого винишко-то надо было оставить, — сокрушенно сказал дед. — А я-то, старый дурак, не сообразил. Чумичка седобородая! Ладно, сейчас во дворце будем тебя отпаивать. И внучку заодно венценосную. Эх, дети, дети…

Идти под руку с дедулей было спокойно и уютно, и Екатерина немного успокоилась. Тем более, что простой народ, в отличие от въедливых журналистов, был переполнен восторгом. Такие мелочи, как арест технического руководителя полета и отставка премьер-министра, не могли испортить верноподданным удовольствие от лицезрения государыни буквально в нескольких метрах от себя.

— Да здравствует императрица!

— Мы вас любим!

— Россия с тобой, Екатерина!

— А где вы взяли такие шикарные брючки, Катерина Николавна?

Отдельные фразы иногда выскакивали из общего гула, как летающие рыбки-фодиаторы из воды. Ее окружали радостные, одухотворенные лица, повсюду она видела смешные картонные сердечки на палочках, и настроение у государыни слегка поднялось. Екатерина даже почти простила своего мужа Генри, который променял важнейшее событие в жизни супруги на вручение какой-то глупой кинематографической премии на черноморском побережье.

Невозможно поверить, что кинофестиваль назначили на день коронации, но могучим шепсинским студиям царское слово не указ, живут по своим законам. Еще и большую часть знаменитостей туда переманили. В Шепси сейчас развлекались многие знакомые Екатерины, в том числе скандально известный граф Вяземский, которого Мелисса совсем недавно отозвала из Парижа. С такими возмутительными манерами просто нельзя называться послом Российской империи. Ну, хам Вяземский-то ладно, пускай будет отсюда как можно дальше. Но Генри! Родной муж, оказавшись перед выбором — церемония, посвященная Екатерине, или «Золотая щука» за лучший документальный фильм года, — предпочел жене глупую статуэтку.

Буду вечером смотреть «Щуку» по телевизору, решила Екатерина, и швыряться туфлями в экран. В знак протеста. Небось если бы короновали правителя Англии, а не чужой ему России, примчался бы как миленький, с обидой подумала Екатерина. Она представила, как муж лениво потягивает стаут на побережье, пока она тут, одна-одинешенька: терпит авиабедствие, противостоит журналистам, развлекает алчущую зрелищ толпу и жадный до дворцовых приемов бомонд, — и снова рассердилась. Нет, этот день просто не мог стать хуже. Особенно с учетом маскарадного костюма, в который она сейчас была облачена.

Привыкшая к джинсам и толстовке Екатерина чувствовала себя до крайности глупо в блестящем топе-корсете, оголявшим ее спортивные плечи, и широких шелковых брюках-палаццо. Однако гораздо, гораздо хуже обстояло дело с хрусталем — как на ногах, так и на голове. Туфельки «а-ля Золушка» оказались жутко непрактичными, но даже они не могли сравниться с короной по степени неудобства.

— Внученька, взбодрись! Народу нужна твоя милая улыбка и милостивые кивки, а не эта кислая гримаска, — строго сказал Константин Алексеевич, приветствуя зрителей, толпившихся по обеим сторонам отгороженного прохода.

— Дедуля, корона — просто пытка, — призналась Екатерина. — Мне будто салатницу на голову надели. Жутко натирает. Шея занемела, каменная… Корона такая скользкая! Милостиво кивать никак не получается, того и гляди, упадет, разобьется. Это что же за примета-то будет…

Константин Алексеевич усмехнулся в бороду:

— Юная девочка, а в приметы верит. Брось ты эти дремучести! Ну упадет корона, ну и что, даже если и разобьется. Главное — что под ней! — Он постучал негнущимся пальцем по лобику Екатерины. — Вот где ценность-то, а не в короне.

Екатерина мельком взглянула на гранд-экран, установленный на фасаде Главного штаба. Пожалуй, сегодняшнее коронационное шествие не слишком впечатляло. Не сравнить с процессией, сопровождавшей того же Николая Второго, ее прапрадеда, в 1896-м: там и какие-то балдахины, и нарядные офицеры, и горностаевые мантии, и аристократические бакенбарды. А сегодня что? Бредут по площади четверо: ничем не примечательная девчонка в салатнице на голове, старик в пестрой рубахе, тщедушный клерк и изящная пожилая дама, по виду преподаватель хореографии. Нет рядом эффектного Генри с его военной выправкой и солнечно-рыжей шевелюрой; нет представительного, элегантного Николая Третьего; красотка Мелисса оставила их произвол судьбы. Надежда только на роскошный коронационный бал, трансляция которого должна спасти вечерние выпуски новостей.

У Столыпина пронзительно заверещал на пальце Перстень.

— Это кто имеет наглость… А, Гавриил, очень хорошо, что вы позвонили, — сердито зашептал Столыпин сзади. — Я с вами как раз собирался ругаться. Как вам не стыдно, подослать к нам своих корреспондентов! Вы же обещали Мелиссе Карловне не рассказывать в эфире про инцидент с квадрокоптерами!.. Что? Как не обещали? Я своими ушами слышал… Ну хорошо, допустим, обещание как таковое не звучало, но это подразумевалось… Ах вот как? Вам какая-то дешевая сенсация дороже имиджа Государыни Императрицы?.. Гавриил, что вы себе позволяете? Во-первых, никакой я вам не приятель, а во-вторых, государыня не сможет «прискакать» к вам в студию через полчаса! У нас, на минуточку, коронация, если вы не забыли. И бал, до которому теперь из-за вас никому нет дела, а мы так готовились, денег потратили немыслимо!

— Сеня, скажи Гаврюше, что Катенька заедет в студию завтра с утра, — обернулся к Столыпину Константин Алексеевич. — Успеете подготовиться к интервью. С журналистами надо дружить, хоть они и распоследние чумички на земле.

Столыпин затрясся, как строптивое желе, отказывающееся быть съеденным на завтрак:

— Вы тоже не всё знаете, Константин Алексеевич, идти сейчас на телевидение — это политическое самоубийство…

— Ничего, ничего, всё Катенька прокомментирует, что Гаврюшкиной душеньке угодно: и воздушную поломку, и арест Алёшки, и отставку Мелиссы. Прессу нужно баловать.

— Но…

— Соглашайся, Семён, раз дед уверен. — Екатерина была слишком растеряна, чтобы иметь собственное мнение.

— С Каспером спорить бесполезно, сударь, — со вздохом подтвердила бабушка Мадлен. — Хоть он при каждом удобном случае и называет себя подкаблучником, но большего упрямца во всей Европе не сыскать.

Обер-камергер нехотя пообещал Левинсону интервью со своей венценосной начальницей и, насупившись, надолго замолчал.

— Все-таки что за змея эта Мелисса, — сказала Екатерина деду, шествуя по полированной мостовой и вымученно улыбаясь всем вместе и каждому в отдельности. — Украла у меня праздник. Теперь все про нее будут говорить, а не про меня! — Императрицу охватила жгучая обида.

— Ребенок ты совсем, Катенька, — усмехнулся дед в бороду.

— Ох, дедуля, а ведь я даже не знаю, откуда берутся премьер-министры, — с ужасом осознала Екатерина и даже остановилась. — Где мне нового главу правительства отыскать?

— Не беспокойся, внученька, — Константин Алексеевич ей весело подмигнул, — всему свое время.

— А кстати, как она посмела так внезапно уволиться? — запоздало возмутилась Екатерина, не забывая при этом помахивать ручкой каким-то орущим детишкам. Процессия уже вступила во двор Зимнего, оставалось всего несколько метров до входных дверей. — Разве так можно?

Константин Алексеевич кивнул:

— Закон о государственной службе, принятый еще твоим прадедушкой, моим папулей Алексеем Вторым. Госслужащий, уставший от своих обязанностей, имеет право на немедленную отставку — работа на таких постах должна быть исключительно добровольной и с хорошим настроением, а то натворит дел чиновник, которого силой заставят отработать даже неделю! Жалованье у них маленькое, так что это только по призванию души… Эх, мудрый был человек мой батюшка Алексей Второй, убежденный буддист — наверняка перевоплотился во что-нибудь хорошее. — Дед задумчиво погладил пушистую, как у Санты, бороду. — Мне нравится думать, что он перевоплотился в мои виноградники. Я иногда чувствую его там. Ты случайно не в курсе, Катенька, буддистам разрешено реинкарнироваться в растения? Или только в животных?

— И этого я тоже не знаю, дедушка, — мрачно призналась Екатерина. — Разбираюсь только в лошадях и гаджетах. Знаешь, по-моему, любой случайно выбранный гражданин и то больше подошел бы на роль монарха, чем я.

— А ну-ка выше нос! — скомандовал Константин Алексеевич. — Что за пораженческий настрой? С таких слов госперевороты начинаются! Зря мы, что ли, всей страной отвоевывали для тебя трон у чумички Головастикова? Давай-ка соберись и штурмуй Зимний. У тебя еще бал впереди.

По парадной лестнице Екатерине удалось вознестись как индуске, привыкшей с детства таскать свои личные вещи в плетеной корзине на голове. Хрустальная корона даже не шелохнулась. Дородные казаки в курчавых папахах закрыли за делегацией двойные двери. Государыня наконец-то оказалась дома.

— Ну-с, Семён? — Екатерина повернулась к бледному обер-камергеру. — Жду твоих объяснений.

— Видите ли, ваш’величество… Я даже не знаю, с чего начать…

— Ну, понеслась душа по кочкам, — зарокотал Константин Алексеевич. — Вот что, малыши. До выпуска новостей на «Всемогущем» осталось минут десять, и если вы хотите, чтобы начали его с красивого бала, а не с позорной авиакатастрофы, то вперед, запускайте танцы! Накалякаетесь еще, успеется.

— Но я должен…

— Ты должен сейчас же прыгнуть на свою доску и догнать меня, — сурово ответствовала Екатерина, сбрасывая неудобные хрустальные лодочки и босыми ногами становясь на верный гироскутер. — Дед, как всегда, прав. Пора открывать бал. По коням, господа!.. И не забудь мои туфли, Семён.

От Дворцовой площади до Гатчинского аэропорта на вакуумном трамвае — ровно шесть минут. Николай Константинович, как истинный инженер, всё точно рассчитал:

— 25 секунд — на то, чтобы подойти к Мелиссе, поздороваться и выслушать неизбежное: «Николас? Но что вы тут делаете?»;

— 3 минуты 20 секунд — на тщательно продуманное, не раз отрепетированное перед Разумным Зеркалом объяснение в любви (Зеркалу, кстати, объяснение очень даже понравилось);

— 15 секунд — на озадаченное лепетание Мелиссы вроде: «Майн Готт, Николас, как неожиданно… Я чертовски растеряна… Даже не знаю, что вам ответить… Хотя нет, почему же не знаю? Знаю, конечно же, знаю! Да, я тоже к вам неравнодушна, и всегда была, иначе зачем бы я явилась к вам в опочивальню полгода назад? Какое счастье, что вы наконец-то разобрались в своих чувствах! Я вся ваша, майн либер Николас, обнимите же меня скорее, черт вас возьми!»;

— 1 минута 30 секунд — на страстные объятия, и как удачно, что пассажиров сегодня так мало, все на коронации;

— 30 секунд, чтобы отговорить Мелиссу лететь куда она там собралась (это будет несложно после тех страстных объятий, которые задумал произвести Николай Константинович), привести себя в порядок и чинно, как и подобает государю в отставке, покинуть вагон — рука об руку со своей эффектной возлюбленной. И пусть журналисты пишут что хотят в своих «Желтеньких утках» и прочих низкопробных газетенках! Какая разница, ведь Николай Константинович будет чертовски счастлив.

Итак, вперёд.

Мелисса сидела в дальнем конце вагона, рядом с какой-то жизнерадостной толстушкой в розовом. Не заметить госпожу Майер было невозможно: изящная фигурка в красном костюме резко контрастировала с изумрудно-зеленой обивкой кресел. О, эти брючные костюмы Мелиссы! Сведут с ума любого мужчину. Рано или поздно. В случае Николая Константинович — поздно, о чем он жалел до скрипа зубов. Не заметить соседку Мелиссы тоже было невозможно, но уже по другим причинам. Эх, давно надо было издать Императорский Указ, запрещающий обладательницам пышных форм носить такие обтягивающие спортивные трико, отругал себя за бестолковость экс-государь.

Мелисса задумчиво глядела в окно на петербургские особняки девятнадцатого века, проносящиеся под трамваем со страшной скоростью. Николай Константинович подошел, печатая шаг:

— Светлого дня, сударыня.

Мелисса перевела на него взгляд живых карих глаз и зрачки ее удивленно расширились, однако высказаться она не успела. Ее опередила толстушка в розовом:

— Это вы мне, сударь? Ой, как миленько! — затараторила олстушка, поправляя обширное, как Солнечная система, декольте. — Я вообще-то не знакомлюсь в общественном транспорте, но раз уж ко мне подошел такой представительный мужчина, в таком чудненьком мундирчике… Мария, можно просто Мари! — Она подняла было пухлую лапку для поцелуя, но рука замерла на полпути. — Постойте! Да что ж это со мной! — Толстушка вскочила и принялась делать неуклюжие книксены. — Ваше величество! О, я так польщена! И как я сразу-то, дурочка, вас не узнала!

— Простите за недоразумение, сударыня, — Николай Константинович неловко поклонился. — Я, собственно говоря, не совсем к вам обращался… А точнее, совсем не к вам…

Толстушка с недоумением обернулась — и ахнула:

— И госпожа Майер тут! Ой, как интересненько! Ой-ой-ой! Это же лучшие минуты в моей жизни, все просто помрут, когда я расскажу, кого встретила в обычном «хомяке». Я ж будто на шоу Ангела Головастикова попала! Срочно, где камера на этом глупеньком Перстне? Ага, да вот же она — вы ведь не против, если я сниму вас на видео и выложу на «Трубаче»? Нет, ну правда, я не могу упустить такой шикарный случай, мне на слово никто не поверит! Смилуйся, государыня рыбка, — торопливо активировала она Перстень. Тот послушно вякнул: «Чего тебе надобно, старче?» и включил камеру.

Николай Константинович умоляюще посмотрел на Мелиссу. Та заправила за уши короткие темные волосы — бриллиантовыми каплями блеснули серьги — и сдержанно спросила экс-императора:

— Что вы тут делаете, Николас? Вы же должны быть на балу, во дворце.

— Я должен быть там, где вы, Мелисса.

— Мило, мило, мило! — растроганно вставила толстушка. — Нет, ну правда, жаль, что не со мной, ваше величество, вы подошли познакомиться! До чего обходительный мужчина. А может, все-таки стукнемся Перстнями, обменяемся контактами, а? Как вы на это смотрите, Николай Константиныч — или я могу звать вас Коля? — Государь ошеломленно покачал головой. — Нет? Николаша? Тоже нет? Ууу… — Мари насупилась, потом просветлела. — Ладно, вы так вредничаете, потому что пока плохо меня знаете. Почему-то мне кажется, что мы с вами все-таки подружимся сегодня.

— Николас, вы собираетесь уговаривать меня вернуться на работу? — обреченно спросила Мелисса, вновь отворачиваясь к окну. — Провальная идея, Николас. Ничего у вас не выйдет.

— Грубовато вы с императором разговариваете, Мелисса Карловна, уж не обижайтесь за откровенность, — опять влезла толстушка. — Некрасивенько с вашей стороны.

— Вовсе нет, милая Мелисса, я целиком и полностью одобряю ваше решение об увольнении, — сказал Николай Константинович, не обращая внимания на комментарии из зала. — Я считаю, что вы поступили благородно, и отставка была единственным выходом из ситуации. Я восхищен вашей порядочностью — и всё больше утверждаюсь в том, что собираюсь сейчас сделать.

Толстушка непроизвольно открыла рот, ожидая чего-то феерического. Ее Перстень, включенный на запись видео, оказался уже чуть ли не под подбородком экс-государя.

Николай Константинович сделал шаг в сторону, пытаясь отвязаться от надоеды.

— Мелисса Карловна… Мелисса, — начал Николай Константинович, бросая взгляд на свой Перстень. Пока всё в строгом соответствии с графиком. Вопреки обыкновению, говорил он быстро и твердо. Куда подевался тот нерешительный, скромный человек, который целыми днями отсиживался в Императорском гараже вместо того, чтобы принимать послов иностранных государств, и не менее двадцати семи раз отказал Левинсону в съемке реалити-шоу под рабочим названием «Простые будни русского монарха»?

— Мы подходим друг другу, как две шестеренки дореволюционных швейцарских часов, — Николай Константинович буквально чеканил слова. — Как поршень и цилиндр двигателя внутреннего сгорания «русско-балта». Как магнитная левитация и этот трамвай… — Экспромт, но удачный. — Мы должны быть вместе. Простите, что не понял этого раньше. Простите, что потерял столько драгоценного времени. Как говорил мой талантливый предок, с которым я чувствую душевное родство: «Я на тебя гляжу, любуясь ежечасно: ты так невыразимо хороша! О, верно под такой наружностью прекрасной такая же прекрасная душа!»2

— Уипс! — восторженно взвизгнула толстушка. — Вы же как князь Фуржет! Ой, нет, как граф Любезье из того прелестного романчика «Любовь крестьянки», там еще такой страстный поцелуй нарисован на обложке, граф и его возлюбленная крепостная крестьяночка обнимаются среди снопов пшеницы, я его раз сто перечитывала… Какой же вы романтичный красавец, ваше величество, уж простите за дерзость! Вылитый герой дамских романов. Этот ваш мундир, ух… Ми-лень-ко! Такого я даже на шоу Ангела не видела. Ну, Мелисса Карловна, ваша очередь! Кидайтесь ему на шею, а я выложу на «Трубача» целующуюся парочку — император и премьер-министр, подумать только, все просто помрут! Я страшно разбогатею! Ну, чего вы ждете? Перед вами же мечта любой женщины! Я такого признания в жизни не слышала, даже в «Князе Фуржете и его фрейлинах»! Не упустите свое счастье, дамочка, активнее, активнее!

Николай смотрел на Мелиссу, а Мелисса неподвижно смотрела в окно, будто не слыша пылкого признания бывшего государя и болтовни соседки. Казалось, гораздо больше госпожу Майер волнует рекламный плакат километровой длины, растянутый вдоль вакуумной дороги и призывающей петербуржцев посетить новый ресторан «Нализаться до глобализации» («Вас ждет индивидуальный подбор блюд по коду Вашего ДНК!»), чем поэтическая речь Николая Константиновича.

Толстушка нетерпеливо ерзала на месте, всевозможными попискиваниями подталкивая Мелиссу к ответу. Остальные пассажиры, как и следовало ожидать, тоже весьма заинтересовались выступлением экс-императора. Теперь уже все без исключения активировали камеры на своих Перстнях и замерли в бархатных креслах, словно зрители на премьере скандального спектакля в Александринском театре.

— Мелисса, ответьте же мне: я могу рассчитывать на взаимность?

— Да, во имя ваших эполетов, да! — не выдержала толстушка, слегка подпрыгивая в кресле и приводя в волнообразное движение розовое декольте. — Мари ваша навсегда, Николаша!

Мелисса молчала.

— Умоляю, Мари… тьфу ты, то есть Мелисса… скажите: вы дадите мне шанс? — Николай Константинович почти кричал, доведенный до отчаяния и холодностью своей основной собеседницы, и нахальством толстушки, превратившей его признание в сценку из юмористического шоу «Бренди от сбрендившего дворецкого».

Мелисса с преувеличенным вниманием уставилась в экранчик, вмонтированный в спинку переднего сиденья, по которому крутили рекламу новых шляпок от Ламановой («Трехмерный принтер распечатает обновку за 3 минуты 25 секунд! Достоверная имитация перьев африканского марабу. Стильно и прогрессивно! Ламанова — высокая мода по доступной цене»).

— Перья никогда не выйдут из моды, не так ли, Николас? — вымолвила наконец Мелисса, по-прежнему не глядя на экс-императора.

— При чем здесь перья, дамочка? — не поняла толстушка. — Вам в любви признаются на весь вагон «хомяка», а вы про новую шляпку думаете?

— Послушайте, Мелисса, — Николай Константинович с трудом взял себя в руки. Пусть объяснение шло не совсем так, как он себе представлял, а точнее, совсем не так, но до Гатчины оставалось еще две с половиной минуты, и он не собирался сдаваться ни при каких обстоятельствах, даже если Земля развернется на 180 градусов или толстушка устроит дефиле в нижнем белье прямо у него перед носом. — Очевидно, вы мне мстите за мою оплошность в Опочивальне… — Толстушка охнула, радуясь горяченькой теме. — Поверьте, я буду раскаиваться до конца своих дней, что проигнорировал тогда вашу инициативу… Ваш прозрачный пеньюар, с этими умопомрачительными перьями… Он всегда перед моим мысленным взором — какой же я был дурак! Но, Мелисса, прошу, забудем о прошлом. Клянусь, я уже забыл о своем. Василиса осталась далеко позади, на предыдущей остановке… Мне нужны только вы, майн либе фрау. Станция моего назначения называется «Мелисса».

— А может, все-таки «Мари» она называется, ваша станция? — рискнула толстушка.

— Все мои пути ведут только к Мелиссе, — строго сказал Николай Константинович. — Это мое депо, если угодно.

Пассажиры, все, кроме разочарованной толстушки, зааплодировали — но аккуратно, стараясь не трясти Перстнями, на которые снимали видео для «Трубача». Импровизация получилась, это следовало признать, блестящей, и будь на месте Мелиссы Разумное Зеркало, оно наверняка сейчас заискрилось бы пиксельными фейерверками и запиликало электронными скрипками.

Однако госпожа экс-премьер-министр ни пиликать, ни искриться не спешила.

— Николас…

Она наконец-то посмотрела Николаю Константиновичу в лицо, и одним только взглядом ответила на все прозвучавшие вопросы. Была в этом взгляде жалость, немного ностальгии, щепотка удовлетворения, но не было в нем главного — сильных эмоций. Николай Константинович был бы рад увидеть в нем даже злость, какой ненавистью горели ее глаза, когда она в бешенстве покидала его Опочивальню полгода назад! — но сейчас… Нет, полное равнодушие.

Уж лучше бы он опоздал на этот трамвай. Состав всего из одного вагончика, его же так легко упустить! Но нет, запрыгнул-таки в последний момент, успел.

С другой стороны, всегда лучше, когда есть ясность. Нет ничего хуже неопределенности. Теперь он будет точно знать, что жить ему незачем. Вот иногда и хочется быть кем-то вроде любвеобильного князя Фуржета, а не получается. Николай Константинович не обладал той степенью ветрености, которая необходима для хватания крестьянок за талию среди пучков только что срезанных колосьев различных злаковых культур.

— Мне пора, — сказал он Мелиссе как можно более небрежно. — Спасибо за внимание, господа, — бросил он напоследок пассажирам во главе с розовой толстушкой, затем резко развернулся и пошел в дальний конец вагона, более всего на свете желая ускорить время. До аэропорта оставалось еще полминуты, и Николай Константинович сердился, почему так медленно идет этот хваленый трамвай. Шестьсот километров в час при нынешних технологиях — это просто смешно, хомякам насмех. А он еще лично подписал указ о награждении строителей вакуумки! Бездельники, не могли сделать скорость шесть тысяч километров в час?

— Николас, — послышался знакомый голос рядом, — не обижайтесь. Не хочу, чтобы мы расстались вот так.

Мелисса стояла рядом, и он вжался плечом в стеклянную стену трамвая, только чтобы ее волосы не касались его подбородка. Он не имеет права терять самоконтроль на глазах у подданных. Его фамилия Романов, а не Любезье.

— Всё в порядке, сударыня, — Николай Константинович откашлялся. — Это вы меня простите за беспокойство.

Когда уже остановится этот проклятый трамвай?

— Знаете, Николас, если бы вы сказали мне то же самое полгода назад, — терзала его Мелисса, — всё могло бы быть по-другому…

Скорее, скорее, когда остановка?

— Но с тех пор многое изменилось… Майн Готт, как вам объяснить? — Мелисса старалась подобрать слова, но тут никакие не годились. — Вы инженер — поймите, у меня внутри будто что-то сломалось…

Ну! Быстрее же, магнитная телега! Это просто невыносимо.

Николаю Константиновичу казалось, что серый пол вагона вырывается у него под ног, что он падает с головокружительной высоты, что сердце его кричит, заполняя этим криком все вокруг…

И вдруг он понял, что кричит не только его сердце, но и люди вокруг.

Вакуумный трамвай и правда падал.

Полная луна была сегодня особенно зловещей. Солнце еще не успело опуститься, а бледная Селена уже ползла ему на смену — еще более пятнистая, чем обычно. Громадный отельный комплекс, расплывшийся по поверхности Луны, не лучшим образом сказался на ее межпланетном внешнем виде: с Земли она теперь казалась рваным, мятым китайским фонариком.

И все же Екатерина не могла перестать смотреть на Луну. Потому что тогда бы ей пришлось опустить взгляд ниже, на Дворцовую площадь, которая пару часов назад навеки вошла в историю как «Ходынка-2017».

Просто поразительно, что падение квадрокоптеров не привело к гибели людей. Чудом обошлось без серьезных травм — благодаря тому, что корпуса беспилотников в последние годы стали делать из новых легких материалов, дроны весили не больше упитанного голубя; и всё же многие из собравшихся на площади получили сотрясение мозга и приличные ушибы рук и спины. Кого-то ошпарило горячими напитками — среди квадриков было несколько трактирных курьерских.

— Впрочем, в одном случае данное чрезвычайное происшествие оказало и позитивный эффэкт, — говорил пожилой барон Ренненкампф, глава Личной Канцелярии Ее Величества, облаченный в поношенный сюртук с медными пуговицами. Старик очень старался хоть как-то подбодрить начальницу, поскольку к финалу его драматичного доклада Екатерина совсем скисла. Ну а кому понравится рассказ о столице, оставшейся без электричества, без связи, без транспорта. Да еще и без телевидения, в такой-то момент! Судя по первым обрывочным сведениям, поступавшим Ренненкампфу от агентов Личной Канцелярии, мегаполис пребывал в полном хаосе. Электроника отказала вся и сразу. Кое-где работали запасные системы, но мало, слишком мало для поддержания жизни такого большого города. Санкт-Петербург (а может, и вся страна, и весь мир, узнать пока не представлялось возможным) впал в настоящую технологическую кому.

Где катастрофа застала папеньку императрицы, Николая Константиновича, Ренненкампф пока не знал.

Барон все-таки попытался закончить на оптимистичной ноте:

— Квадрокоптер из кафе «Омела», украшенный фирменным зеленым венком, свалился прямо в руки влюбленной парочке. Молодые люди сочли венок из омелы знаком свыше и тут же, на Дворцовой, среди всеобщего безумия, обручились. Вот такой позитивный эффэкт от нашей катастрофы. Разве не романтично, ваше величество?

— Нет, — коротко ответила Екатерина, закрывая глаза и вновь прокручивая перед мысленным взором ужасающую картину града из квадрокоптеров, обрушившегося на ее несчастных подданных.

К этому моменту, девяти часам вечера, на площади уже никого не осталось, кроме пары казаков из дворцовой охраны, собиравших граблями жалкие картонные сердечки. О том, что сейчас именно девять часов, а не восемь и не десять, приходилось догадываться по положению солнца и луны на небосклоне — аналоговых циферблатов во дворце давным-давно не было. Так же как и свечей, так что белые петербургские ночи пришлись тут как нельзя кстати. Экстренное совещание в Зале военных картин (он же Зал компьютерных игр) проходило при тусклом естественном свете, в «прозрачных сумерках», как говаривал Пушкин. Хрустальная корона, которую новоявленная императрица положила на подоконник, посерела вместе с вечерним небом и уже почти не мерцала.

Да, разве что в пушкинские времена человек так зависел от милости природы, как сегодня, с горечью подумала Екатерина. Сама она испытывала все нарастающее беспокойство, переходящее в мелкую дрожь, от невозможности воспользоваться Разумным Перстнем. Екатерина без конца терзала крошечный темный экранчик, шептала ему «смилуйся, смилуйся», но тот упорно молчал. Ни намека на ответную вибрацию. Государыня чувствовала, что лишилась какой-то необыкновенно важной части себя. Только сейчас она начала понимать Мелиссу, так и не сумевшую бросить курить.

Эх, вот именно Мелисса нужна была здесь и сейчас! Вместе со своей решительностью, циничностью, дерзостью — и потрясающей уверенностью в своих поступках. В общем, со всеми теми качествами, которых так не хватало самой Екатерине.

Самое обидное, что около часа назад она осталась еще и без главной своей опоры и надежды — дедуля уехал. А ведь как хорошо было, когда Константин Алексеевич взял бразды правления в свои руки. Он вовсю развернулся сразу же после катастрофы на Дворцовой. Но, только-только Екатерина расслабилась, как в ситуацию вмешалась бабушка. Мадлен непререкаемым тоном заявила деду: «Ты уже не император, Каспер, ишь раскомандовался! Теперь Катинкина очередь, не мешай внучке». Дедуля надулся, как обиженный ребенок, однако после некоторого размышления сообщил Екатерине, что да, бабушка права, именно для этого он когда-то и ушел в отставку, чтобы не лезть в дела государственные и дать дорогу молодым. А потому от греха подальше они с бабулей прямо сейчас поедут домой. «Домой? В Шепси? Как же вы доберетесь до Черного моря, дедуль? Ренненкампф говорит, даже вакуумные трамваи сейчас не ходят, электричества во всем городе нет», — растерянно сказала Екатерина. «А Финский залив на что? Небось лодка на плаву удержится и без всякого электричества», — усмехнулся в бороду дед, потирая морщинистые ладони в предвкушении морского вояжа, в котором наконец-то пригодится его гавайская рубаха.

«А как же я?» — отчаянно пискнула Екатерина напоследок.

«Ты и сама не подозреваешь, сколько в тебе талантов и силы заложено, — сказал дед неожиданно серьезно. — Как в вулкане. Справишься. Я тебе и правда только мешаю».

Хорошо хоть, перед своим дезертирством дед успел распустить гостей несостоявшегося коронационного бала по домам и созвать членов правительства на срочное совещание. Удалось собрать только тех, кто жил поблизости. Связи с остальными не было, времени добираться до них не было тоже. Сейчас человек десять министров и консультантов сидели в компьютерных креслах, лицом к окну, спиной к темным мониторам и пустым стенам с одиноко торчащими гвоздиками из-под картин.

Зал только назывался Залом военных картин. Во дворце почти не осталось батальных полотен — Ангел Головастиков постарался, в бытность свою императором. Вроде и недолго сидел на троне, а успел-таки продать кучу царского антиквариата, чтобы собрать деньги на невиданный по уровню роскоши бал. Теперь петербургские суды были завалены работой — рассматривали легитимность продажи дворцового имущества случайным, по сути, человеком. Следовало решить: принадлежали ли эти картины семье Романовых (тогда сделки признавались недействительными) или правящему монарху (тогда картины оставались у новых владельцев). До вынесения решений собранные Ангелом деньги трогать было нельзя. Средства на свой собственный коронационный бал Екатерина заработала, согласившись на беспрецедентный шаг: заключила кабальный договор с телеканалом «Всемогущий» о том, что она, «Романова Екатерина Николаевна, 17.01.1991 года рождения, обязуется дать эксклюзивное интервью о расторжении брака со своим законным супругом Генри Маунтбаттен-Виндзором, 25.12.1987 года рождения, если таковое расторжение брака будет иметь место в ближайшем или отдаленном будущем». Поскольку императрица и не помышляла ни о каком разводе с Генри, она легко согласилась на подписание смешного контракта. Однако сегодня ей почему-то уже несколько раз вспомнилась сказка о Румпельштильцхене3

Кстати о злодеях.

— Барон, вы уже допросили Алексея Поповича? — спросил военный министр Сухомлинов. — Что стало причиной всех этих отключений?

— Мои агенты допросили уже не только господина Поповича, но и распорядителя коронационного бала Флопа, сударь. На данный момент наша рабочая версия — масштабный заговор технических специалистов с целью покушения на императорскую семью. Однако Попович и Флоп пока всё отрицают. Впрочем, не беспокойтесь, их признание — дело техники. — По морщинистому лицу барона, похожему на печеную картошку, пробежала тонкая улыбка.

— Эээ, барон… Даже не знаю, как спросить… Надеюсь, допрос ведется в рамках закона? — с испугом уточнила Екатерина. — Алексей всегда был моим другом, Флоп — отличный сотрудник, но это даже и неважно. Папенька всегда мне говорил, что права человека не должны нарушаться ни при каких обстоятельствах, даже если Земля развернется на сто восемьдесят градусов.

— Ваше величество! — Ренненкампф, кажется, оскорбился. — Вы думаете, только компьютерные технологии идут вперед? Поверьте, прогресс двадцать первого века коснулся и юридической сферы. Со времен инквизиции появились новые, психологически безопасные, но эффэктивные методы допроса, если вы это изволите иметь в виду!

— Простите, барон, — сконфузилась Екатерина. — Я сегодня сама не своя.

— Ваше величество, вы позволите?

Из дальнего компьютерного кресла выпрыгнул долговязый, нескладный молодой мужчина с темной растрепанной шевелюрой. Чем-то его облик напоминал полотна кубистов: по-детски круглые глаза цвета неба над Рейном, но при этом — высокие скулы и смуглая кожа, как у арабских шейхов. Вокруг шеи артистично клубился сиреневый шарф, а такие голубые восточные туфли с загнутыми вверх носами Екатерина видела разве что в мультфильме про Аладдина. Впрочем, нестандартная внешность нисколько не мешала Мустафе Блюментросту быть одним из самых выдающихся физиков современности и возглавлять Императорскую академию наук. А может, даже и помогала: современная наука не терпит строгих рамок и покоряется только тем, кто найдет к ней творческий подход.

— У меня есть версия происходящего, которая объяснит всё, клянусь Аллахом и моим любимым пивом «Nichts Stoppt»4, — торжественно провозгласил Блюментрост. — И заговоры тут не при чем… Конечно, если не считать таковыми «беседы» планет между собой. Вы ведь знаете, что каждое небесное тело издает определенный шум за счет магнитных полей и различных излучений? Их можно измерить, а график начертить на нотной бумаге. Самая прекрасная симфония на свете, спроси вы мое мнение…

Екатерина сжала руками виски. Голова после хрустальной короны просто раскалывалась.

— Профессор, нельзя ли ближе к делу?

— Да-да, естественно, — Мустафа тряхнул блестящей львиной гривой и обвел радостным взглядом всех собравшихся, как бы приглашая их разделить его восторг. — Господа! Мы с вами стали счастливыми свидетелями редчайшего явления! В последний раз подобное происходило семьсот восемьдесят тысяч лет назад. Мы первые хомо сапиенс, которым повезло наблюдать такое.

— Какое такое? — вмешался Столыпин, до сих пор сидевший с отстраненным видом. Выступление Ренненкампфа его, похоже, нисколько не заинтересовало. Семен выглядел как приговоренный к смертной казни человек, которому показывают миленькую рекламу зубной пасты и обещают «здоровые десны даже в девяносто». Он все время пытался что-то сказать императрице, но Екатерина отложила аудиенцию на потом — она сильно подозревала, что горести обер-камергера как-то связаны с его драгоценной мамочкой, а выходки мадам Столыпиной можно было воспринимать только на свежую голову. Однако интригующий анонс Мустафы встряхнул застывшего императорского помощника: — О чем вы говорите, сударь?

Президент Академии наук перекинул через плечо сиренево-золотую бахрому шарфа и принял позу пророка на горе Хира:

— Инверсия магнитного поля Земли.

— Ин… чего? — не поняла Екатерина.

— Инверсия. Магнитного поля. Нашей планеты, — Блюментрост прямо-таки лучился профессиональным довольством. — Магнитные полюса поменялись местами. Северный магнитный полюс наконец-то оказался на севере, а южный, как вы догадываетесь, на юге.

Тонкая рука Мустафы нырнула в складки расшитого балахона. Академик подмигнул собравшимся, как заправский фокусник. На ладони у него лежал компас — зеленовато-серый ободранный кругляк, вышедший из моды еще полвека назад.

Стрелка компаса указывала строго на юг.

— Я сентиментален, как старый верблюд, объевшийся колючек, — пояснил Мустафа, едва ли отпраздновавший сорокалетие. — Отец подарил мне компас, когда я получил свою первую Нобелевку. Таскаю его повсюду как талисман. Кто бы мог подумать, что однажды эта смешная безделушка станет моим единственным и самым главным измерительным прибором! Я следил за движением стрелки целый день. Первый раз она дрогнула во время коронации — отклонилась на семнадцать градусов за секунду до того, как отказали дроны вашей платформы. Потом была пауза в сорок четыре минуты. И внезапно упала прямо на юг. Через мгновение в моем доме сгорели все приборы, а с неба посыпались квадрокоптеры. Я обрадовался, как праведник, попавший в сады благодати. Сколько восхитительных научных открытий впереди! Слава Аллаху! Все человеческие представления о физике перевернулись в один миг! — Мустафа эмоционально размахивал легкими широкими рукавами, кружился, взметая разноцветные полы балахона. Словно экзотическая птица металась по залу. — Сколько захватывающих семинаров впереди, сколько горячих дискуссий… Спать будет некогда… Да и не хочется совершенно!

— А мне вот очень хочется, — пробормотала Екатерина, которая пока мало что поняла из объяснений экзальтированного академика.

— Вы закончили, профессор? — нетерпеливо поинтересовался Столыпин. — Не у вас одного есть важная новость.

— Семён, ну просили же тебя подождать со своей ерундой, — перебила его Екатерина. — Господин Блюментрост, перед вами — полный профан во всем, что касается точных наук. Все мои технические познания ограничиваются умением включать продукцию «Владычицы морской». Я пользователь гаджетов, а не их создатель. Вот был бы здесь мой папенька-инженер… Но его нет, поэтому прошу, объясните мне всё как можно более простыми словами. У Земли есть магнитные полюса, так?

— Совершенно верно, ваше величество. Две штуки, — для наглядности Мустафа показал названное количество на пальцах, — южный и северный. До сих пор они не совпадали с географическими полюсами нашей планеты. С сегодняшнего дня совпадают, и это поразительно, это не укладывается в голове. Всемилостивый Аллах! Все думали, что процесс инверсии займет тысячи, десятки тысяч лет — но он случился буквально за несколько часов… Это наводит на столько противоречивых мыслей сразу… Сколько теорий рухнуло, сколько новых рождается прямо сейчас!

— Погодите, погодите, профессор, опять вас понесло, — вздохнула императрица. — Откуда эти полюса вообще взялись?

— Наша планета похожа вот на эту конфетку, — Мустафа взял с ближайшего блюда десертный шарик, распечатанный накануне во время тестирования Скатерти. — Снаружи — хрустящая шоколадная оболочка, земная кора. Внутри — жидкий шоколадный мусс, или тягучая мантия Земли. Побольше любой королевской, уж простите за каламбур, ваше величество! Огромная масса расплавленного железа, объемом в пять раз больше Луны! И, наконец, в самом центре нашей планеты — твердое ядро, — академик надкусил конфетку так, чтобы его лекцию понял даже не самый одаренный воспитанник киндергартена, — только ядро не фундука, как в данном случае, а железо-никелевое, если точнее, из сплава железа, никеля и еще ряда сидерофильных элементов.

Екатерина сморщила высокий лоб, мучительно пытаясь заставить мозг работать. Мозг отказывался сотрудничать, аргументируя свою позицию тем, что питательных веществ он не видел с самого утра. Завтрак был давным-давно, а ужин и не предвиделся — как доставать еду без электричества, императрица абсолютно не представляла. Жаль, что на шоколад у нее была аллергия. Этот день, плавно переходящий в белую ночь, никак не мог закончиться. Всё, о чем она могла думать, это где сейчас Генри, чем он занят и волнуется ли он за свою венценосную супругу. Интересно, он тоже, как и Константин Алексеевич, разыскивает лодку, чтобы добраться домой по морю? Или мирно храпит в гамаке под шепсинскими звездами? Наверняка второе.

Спустя четыре месяца после свадьбы Екатерина ясно осознала, что не любовь, а постоянное раздражение есть вечный двигатель семейной жизни.

— По большому счету, прямо под нами находится гигантский вечный двигатель, — рефреном к ее мыслям звучал бодрый голос Мустафы. Академик сунул в рот конфету и потянулся за следующей, продолжая объяснения: — Твердое ядро вращается в жидкой мантии, создавая эффект геодинамо, то есть естественного ротора. Не буду вас сейчас перегружать рассказом о трех условиях вращения ядра, а это: большой объем электропроводящей жидкости… наличие источника энергии для приведения в движение этой жидкости, то есть экстремально высокая температура внутри Земли, вы же помните про вулканы… и, конечно, вращение самой Земли вокруг своей оси… Суть в том, что всё это железо, жидкое и твердое, находящееся в постоянном движении, и создает гигантское магнитное поле с дипольной структурой. Сегодня полюса крутанулись на сто восемьдесят градусов. Из-за этого произошел грандиозный технический сбой. Его масштабы еще предстоит оценить, но уже понятно — они немыслимы… Теоретически, все электронные устройства в мире могли сегодня безвозвратно выйти из строя — всего лишь из-за одной маленькой стрелочки, упавшей на дно компаса.

— Постойте, профессор, — осенило Екатерину, — вы хотите сказать, что Земля теперь вращается в другую сторону?

Мустафа непринужденно, без малейшего стеснения, расхохотался, как будто Екатерина отпустила необыкновенно удачную шутку.

— О, ну что вы, ваше величество! Будь это так, мы бы тут с вами сейчас не уплетали сии великолепные шоколадные шарики. Нева смела бы и Зимний, и всю столицу, развернувшись в другую сторону… Сильнейшие ветра… Невообразимые цунами… Новые ландшафты, неузнаваемые континенты… — Блюментрост в задумчивости сунул в рот еще одну конфету. — Хотел бы я на это посмотреть, клянусь Аллахом! Однако, боюсь, это зрелище доступно исключительно обитателям садов благодати…

— Ладно, — сказала Екатерина. — Допустим. Допустим, я поняла, что у Земли есть два полюса, и они поменялись местами. А почему, кстати, поменялись? Вы не сказали.

— А вот это самый интересный вопрос, — потирая худые руки, восторженно сказал Мустафа. — Самый лучший. Потому что ответ на него неизвестен. Нам еще только предстоит его найти, и это подарок всем ученым мира!

— Вряд ли в этой вашей инверсии Алексей виноват? — на всякий случай уточнила императрица. — Или Флоп?

— Не думаю, что это в силах человеческих… Хотя некоторые мои коллеги утверждают обратное. Я вас с ними познакомлю. Удивительные люди! Обожаю наши с ними споры.

— Лучше познакомьте своих коллег с господином Реннекампфом. Барон, надеюсь, вы согласны, что допрос Алексея должен вестись исключительно в присутствии научных консультантов из Академии? — обратилась Екатерина к начальнику Личной Канцелярии. Ренненкампф кивнул. — Причем сперва эти консультанты должны убедить своего уважаемого президента в том, что развернуть полюса можно вручную. Иначе на каком основании выносить обвинение?

— О да, поскорее бы приступить к дискуссии! — поддержал государыню Мустафа, расплываясь в довольной улыбке и хлопая узорчатыми рукавами.

— Ваш’величество, позвольте же мне высказаться! — не выдержал Столыпин. Обер-камергер уже чуть не плакал. Светлые кудряшки сбились на сторону, глаза провалились, лента магнитного пропуска, совершенно бесполезного нынче, намертво сплелась с галстуком. — Я всё хотел доложить вам тет-а-тет, но теперь, кажется, такой возможности еще долго не представится. Думаю, я и так слишком затянул со своим сообщением, эта новость слишком велика, чтобы нести ее в одиночку. Мамуля и без того беспокоится, что у меня от дворцовых стрессов вот-вот язва желудка откроется…

Екатерина закатила глаза. Столыпин откашлялся и совсем другим тоном объявил:

— Ваш’величество. Дамы и господа. Сегодня — а точнее, уже вчера — началась Третья мировая война. Испания ввела боевые корабли в прибрежные воды Венесуэлы.

Зал заполнили встревоженные голоса.

Екатерина отвернулась к окну. Небосклон был занят рябой Луной. Солнце еле отблескивало где-то на дальнем западе, ютилось под неровным плинтусом горизонта.

Столыпин что-то говорил про союзников Испании, называл Турцию, еще кого-то, а Екатерина думала с тоской: «Еще и Третья мировая. Ясно. Ни поспать, ни поесть в ближайшие часы мне не светит».

— Нет, а я вам говорю — пустите меня к моему сыночку! Мне все равно, что там совещание, я должна накормить своего малыша! Конечно, он младенец, ему всего двадцать четыре годика! Вы что, хотите, чтобы у него язва открылась? У него желудочек слабенький, как у цыпленка!

Со стороны дверей явственно слышались звуки борьбы двух крупных соперников.

— Харитон, пропустите гостью, сопротивляться бесполезно! — крикнула в сторону лестницы Екатерина, не сдержав улыбку.

В Зал военных картин победоносно ворвалась мадам Столыпина в кружевном праздничном чепце, вся нагруженная какими-то баулами, узлами и коробками, источавшими немыслимо вкусные ароматы.

— Вот! Всё, всё притащила, что было в буфете! А ты, Сенюшка, всё ругал мать, дескать, зачем тебе столько консервов, мы что, к войне готовимся? А вот как пригодилось-то! И шесть дюжин пирожков с утра не зря напекла, знала ведь, что государыня голодная будет после коронации. Сенюшка мне про ваши заумные Скатерти какие-то сказки рассказывал, только я не верила. Так что, Екатерина Николавна, наготовили ваши хваленые Скатерти хоть что-нибудь? То-то же! Видишь, Сенюшка, мамуля всегда лучше знает. Ну, что стоите-то? Налетайте, мои славные, разбирайте вкусности.

— Мамуля, ты меня позоришь! — еле пискнул Столыпин, краснее консервированных помидоров, которые Екатерина только что обнаружила в самой большой коробке. Министры и научные консультанты, беря пример с императрицы, накинулись на деликатесы, разворошили баулы, жадно заталкивали в рот свежие пирожки.

— Не выдумывай, Семён, — сказала Екатерина с набитым ртом. — Твоя мамуля нам жизнь спасла. Ого, а это что, левашики? Ну если еще и бутылку березового сока здесь найду… Всё! Я официально счастлива! По крайней мере, на ближайшие десять минут.

По-прежнему ночь с 17 на 18 мая

Российская империя. Санкт-Петербург.

Генетическая лаборатория неподалеку от Финляндского вокзала

Барон Бланк

— Лично я отлично проживу и без всякого электричества, — говорил Левинсон. — В последнее время я практикую близость с природой. Стираю собственноручно свое бельишко в Неве. Золой, как в стародавние времена. Очень освежает, знаете ли. Фигурально и буквально.

— Странно слышать такое от креативного директора крупнейшего в мире телеканала, — заметил Николай Константинович, поглядывая в окно Зимнего на Дворцовую площадь.

Солнце поднималось к зениту, а значит, с тех пор, как он короновал свою дочь на царство, прошли уже почти сутки. Самые насыщенные сутки за всю историю Российской империи, напитанные кризисами, как пышки из «Омелы» — маслом. Бедная Кати! Хотел бы он помочь, да поздно — корона не бадминтонный воланчик, не будешь же перебрасывать ее туда-сюда между головами Романовых. Юная государыня сидела на соседнем подоконнике, закутавшись в старую толстовку поверх праздничного наряда, унылая и несчастная, трет глаза. Никто из них не спал минувшей ночью. Кати слушала истеричные доклады сановников, сам Николай Константинович прошел не меньше сорока километров от того рокового ёлкокапустного поля до дома, и теперь не мог даже стоять — растекся по компьютерному креслу, «будто последняя чумичка», как говаривал его отец.

А кстати, куда подевался этот неугомонный старик? Впрочем, кто-то, а Константин Алексеевич точно не нуждался в опеке, так что сейчас можно было сосредоточиться на других мыслях. Например — где сейчас Мелисса? И как стереть из памяти слюнявый поцелуй «на прощаньице» от толстушки в розовом трико?

Вчера маленький отряд Николая Константиновича чудом не попал под самолет, который аварийно сел совсем рядом, придавив горячими шасси сотни хвойных шаров. Экс-император с облегчением передал своих подопечных опытным стюардессам, одна только пухлая Мари никак не отцеплялась от его локтя, хихикала и флиртовала напропалую. Проклятое воспитание не позволило Николаю Константиновичу отшить поклонницу в грубой форме. Пришлось тащиться с ней под ручку по всему городу аж до самой парадной, где жила розовая дамочка. Мари очень, очень приглашала его остаться, но государю удалось-таки сбежать, сославшись на сильную занятость. Он говорил чистую правду — вокруг творился Рагнарёк, и нужно было что-то с этим делать. Электричества по-прежнему не было, и радовался этому, похоже, один только креативный директор «Всемогущего».

— Так я же воистину креативный, — Левинсон пожал плечами, одетыми в красную косоворотку. — Непредсказуемость — моя главная фишка. Хотите кофе, Николай?

— Откуда же вы его возьмете, Гавриил? — с недоумением спросил Николай Константинович, отвлекшись на мгновение от созерцания площади. — Ни кофеварки во дворце нет, ни электричества.

На Дворцовой вновь начал собираться народ — на этот раз без картонных сердечек и плюшевых мишек. Даже с этого расстояния люди казались напуганными и растерянными. Интуиция вела их к сердцу столицы, где на протяжении четырехсот лет они узнавали важнейшие новости империи из первых уст.

— Говорю же — непредсказуемый я, — усмехнулся Левинсон и достал из кармана лидвалевских брюк жестяную коробочку, всю в тропических листьях и цветах. — Кофейные зерна в шоколаде. Заказываю на фабрике Конради… Точнее, заказывал до сих пор. Как подпитываться кофеином, когда у меня кончатся запасы волшебных бобов, не представляю. Может, ваши умники из Академии подскажут?

— Дамы и господа, — слабым от усталости голосом объявил Столыпин. Кажется, впервые Николай Константинович видел обер-камергера без пиджака. Рукава рубашки закатаны, галстук вместе с магнитным пропуском перекинут через плечо наподобие перекрученного шарфа. — Перерыв окончен! Прошу всех занять свои места.

Сановники расселись кто куда. К этому часу до дворца добрались решительно все министры, ключевые чиновники и консультанты разных профилей. Припасы мадам Столыпиной кончились задолго до прихода Николая Константиновича, однако она вовремя сообразила послать своего сыночка в ближайшую «Омелу», откуда Семён притащил множество негодных к употреблению полуфабрикатов, пару недожаренных пышек и несколько остывших блинов с начинкой. Николаю Константиновичу достался кусок черствого торта «Ореховый взрыв», но он был рад и ему.

В Зале военных картин стало тесно и в то же время уютно. Куда только подевался индивидуализм, пропитавший современное российское общество! В эту минуту каждый хотел чувствовать себя частью трайба.

— Прежде всего, дамы и господа… Мамуля, не сейчас! — Монументальная мадам Столыпина (конечно, куда же без нее) настойчиво совала в лицо обожаемому сыночку блин с капустой. Семён сделал ей страшные глаза, отбежал в сторонку и продолжил: — Итак, дамы и господа! Прежде всего поприветствуем нового премьер-министра Российской империи, избранного всего час назад на экстренном заседании обеих палат парламента. Прошу любить и жаловать — барон Борис Ильич Бланк!

Николай Константинович вяло похлопал. Ретроград и консерватор Бланк вызывал у него раздражение еще в бытность свою председателем Государственного архива Российской империи — организации совершенно бесполезной после полной оцифровки всех старинных книг, газет и документов. Барон любил записаться к императору на прием, сесть в кресло для посетителей, долго молчать, а потом погладить лысину и протянуть: «Да, батенька, такие дела… Ну, будете участвовать в исторической реконструкции Ледового побоища? Я вам дам подержать флаг с Богородицей. Нам нужно внимание прессы, знаете ли». Николай Константинович долго и путано объяснял, что он не станет участвовать в военных реконструкциях, потому что он убежденный пацифист, придерживается политики мира во всем мире, а кроме того, он не имеет права показывать свою принадлежность к какой бы то ни было религии, и вообще у него очень плотный график, ему некогда в побоища играть. На что Бланк каждый раз говорил: «Да вы, батенька, совсем своим прошлым не гордитесь…», закуривал, не спросясь, трубку и читал императору до крайности занудную лекцию о военных подвигах его, императора, предков. Николай Константинович с ненавистью смотрел на одутловатое, с маленькими глазками, лицо барона, дышал едким вишневым дымом и мечтал, чтобы кто-нибудь из фальшивых ливонских рыцарей во время пресловутой реконструкции ненароком проткнул Бланка копьем. После избрания барона главой партии «За Веру, Царя и Отечество» Николай Константинович стал видеть его еще чаще, только теперь Бланк рассказывал ему не о прошлом, а о будущем, предлагал подписать какие-то немыслимые указы, словно скопированные из летописи города Глупова5

Бланк с достоинством раскланялся присутствующим и уступил импровизированную трибуну ребятам из Академии наук. Небольшой танцпол, на котором по первоначальному плану должна была выступать голографическая певица Бета, занял яркий и на удивление свежий Мустафа Блюментрост. В его глазах читался азарт истинного Ученого, столкнувшегося с невиданным доселе явлением. Мустафа, очевидно, почувствовал на себе взгляд Николая Константиновича и весело ему подмигнул. Президент Академии наук был одним из немногих друзей государя, пару раз в год они собирались в Императорском гараже, пили горьковатое пиво «Nichts Stoppt», которое Мустафа заедал подсолнечной халвой, играли в вист и обсуждали технические новинки и женское коварство.

Последние несколько часов ведущие ученые под руководством Мустафы совещались в соседней голографической гостиной, которая без всей этой виртуальной мишуры смотрелась ужасно пустой: несколько простых бамбуковых скамеек, массивные деревянные стулья, шины из гаражного уголка Николая Константиновича. Кто-то из академиков притащил с собой толстые справочники и тяжелые монографии, но все они были почти бесполезны — последние десятилетия научные труды издавались в основном в электронном виде, а информация, которую можно было найти в печатных книгах, безнадежно устарела.

— Перейду сразу к делу, — объявил Блюментрост, установив тишину в зале одним взмахом цветастого рукава. — Мы с коллегами на скорую руку проанализировали все доступные технические данные, по которым можно судить о последствиях инверсии магнитных полюсов. Я лично провел ряд любопытнейших тестов с оборудованием, установленным прямо здесь, в Зимнем дворце, и полученные результаты станут основой моей следующей научной работы. Клянусь Аллахом, после ее прочтения эти малыши из Нобелевского комитета потеряют не только дар речи, но и свои подгузники!.. Особенно эта глава о Разумном Зеркале — просто истекает медом оригинальности и сладостью открытий… А изящнейшая история о сбрендившем гироскутере?.. Однако для вас, господа, простых смертных, не готовых отдать жизнь ради научного прорыва, у меня новости так себе. Должен констатировать, что оправдались наши худшие предположения.

Президент Академии наук управлял вниманием аудитории ничуть не хуже голографической певицы Беты. Кати почти не дышала, Столыпин держался рукой за стену, военный министр Сухомлинов смешно разинул рот.

— Первое. Восстановить привычный образ жизни при существующем положении магнитных полюсов не получится. Невидимая рука сдала нам плохую карту, — Мустафа сообщил это таким довольным тоном, будто речь шла о тройном повышении жалования всем присутствующим. — Не работает ни один орбитальный спутник. А значит, у нас нет связи, совсем. Нет навигации. Полагаю, теперь такие винтажные штучки пойдут нарасхват! — Он покрутил в руках старый компас. — Самолеты не знают, куда лететь, корабли не знают, куда плыть…

— Телезрители не знают, что смотреть, — мрачно вставил Левинсон.

— …автомобили не знают, куда ехать. Кстати об автомобилях — скорее всего, большинство из них теперь даже не заведутся. — Блюментрост отыскал взглядом в толпе Николая Константиновича. — Жаль твой «Фодиатор», Николай… Но согласись — разве это не волшебно, очутиться в центре потрясающего научного эксперимента?

Экс-император, на которого все посмотрели, тяжело вздохнул. Лично он, может, и не отказался бы стать подопытным кроликом ради интересного научного открытия — но вряд ли его мнение разделят простые обыватели, отягощенные маленькими детьми, тещами, комнатными собачками и зависимостью от телесериала «Пляжные амазонки».

— Профессор, уточните вот какой момент, — Кати высунула одухотворенный носик из своей толстовки, — вы говорите, что провели ряд экспериментов с Зеркалом и гироскутером. Значит, вам все же удалось их включить?

— Подсоединив напрямую к солнечным батареям у вас на крыше, — кивнул Мустафа.

— Получается, у нас есть шанс восстановить нормальную работу необходимых устройств?

А девочка молодец, с удовлетворением подумал Николай Константинович. Дельный вопрос.

— Вынужден вас разочаровать, о прекрасный северный цветок, — Мустафа шутливо поклонился императрице. — Приборы, если и включаются, реагируют на команды некорректно и в конце концов сгорают. Электромагнитные волны циркулируют по ним непредсказуемо. Вот почему столько пожаров на линиях электропередачи по всей стране — и слава Аллаху, что вчера не случилось ни одной крупной аварии на электростанции! Да, они не работают, но они и не взорвались. Какое мудрое решение принял пять лет назад его величество Николай Третий, которого я имею счастье называть своим другом… — на этот раз вполне серьезного поклона удостоился экс-император, — …за счет Российской империи оборудовать все до единой атомные электростанции в мире новейшими защитными устройствами! Вчера эти коробочки спасли мир от страшной ядерной катастрофы. Господа, что скажете, разве перед нами не пророк двадцать первого века, достойный занять в саду благодати лучшее место, под яблоней с самыми сочными яблоками, в окружении двух, нет, трех дюжин райских дев?

Все, кроме Бланка, зааплодировали. Николай Константинович поморщился — он не любил лести:

— Да мне и на земле пока хорошо, Мустафа, но спасибо за заманчивое приглашение.

— Я мог бы еще долго говорить о практических и теоретических последствиях инверсии, но времени нет, — академик махнул рукавами в сторону Дворцовой площади, заполненной разношерстной толпой. Люди всё продолжали прибывать. Сквозь приоткрытые окна доносились неразборчивые, но явно возмущенные крики. Он повернулся к Кати: — Ваше величество, нужно срочно предупредить людей о том, что сейчас ни в коем случае нельзя пользоваться электричеством. Даже компактные автономные системы на солнечных батареях, вроде тех, что используются в частных домах, могут представлять опасность. В каких-то случаях — мы пока не можем выявить закономерность — электрические устройства входят в резонанс с новым магнитным полем, происходит мощный импульс, сжигаются все схемы и катушки. Мы можем поручить нашим физикам из Академии дежурить на наиболее важных объектах — в больницах, спасательных центрах… Однако никто не даст гарантии, что мы сумеем предотвратить очередное возгорание. Рядом должна дежурить бригада пожарных с самым банальным, низкотехнологичным, простым ведром с водой. Что касается остальных граждан империи — мы настоятельно рекомендуем им вернуться в восемнадцатый век, когда расположение магнитных полюсов Земли еще не имело такого критического значения для бытовой жизни.

— Поддерживаю, — поднял руку Бланк.

— Борис Ильич, так может, вы тогда народу об этом и скажете? — наивно поинтересовалась Кати. — Я ведь только-только стала императрицей, не хочу начинать свое правление вот так. Люди наверняка будут недовольны.

Морщины барона сложились в тонкую улыбку. Он погладил лысину и пробормотал:

— Ваше милое величество, я уверен, что кредита доверия Романовых хватит и на такие манифесты.

Николай Константинович сильно в этом сомневался, однако предпочел промолчать — незачем пугать Кати раньше времени. Ей нужны внутренние силы, чтобы выступить перед агрессивной толпой. Как бы он хотел принять народный гнев на себя, защитить Кати, закрыть ее от страшной волны негодования, которая вот-вот обрушится на Зимний дворец. Но — обратного пути не было. Он мог поддержать дочь, но не мог прожить за нее жизнь.

— Но как же удержать границы, сударь? — взвился военный министр Сухомлинов, обращаясь к Блюментросту. — Как охранять рубежи, не имея даже элементарного теплового радара? И я уже молчу про наше суперпрогрессивное климатическое оружие, без которого мы как без рук. Не сегодня-завтра Испания нагрянет со своими конкистадорами! И что же мы, повалимся, как оловянные солдатики, как доминошки? У нас ведь и людей-то в армии уже почти нет, роботы да беспилотники в основном!

— Согласен, генерал, поводы для волнения у вас, безусловно, есть, — признал Мустафа, — однако имейте в виду, что аналогичная ситуация с электричеством сложилась во всем мире. Ваши коллеги из других стран говорят сейчас то же самое на точно таких же совещаниях. Чем хороша физика — что ее законы одинаковы по всей Земле.

— Генерал Сухомлинов прав, батеньки мои, — вступил в разговор Бланк, — Петербург слишком близко к границам. Предлагаю в ближайшее же время перебазировать правительство в глубь страны, куда-нибудь в Сибирь. Со всем аппаратом, казачьей охраной, семьями… В целях государственной безопасности. Все согласны, господа? Превосходно. Дума и Сенат в полном составе также переезжают в самое сердце империи, решение было принято час назад на экстренном заседании обеих палат парламента. Ваше величество, вы с нами?

Кати оглянулась на отца в поисках подсказки. Николай Константинович развел руками, как бы говоря: тебе решать, детка. С одной стороны, Бланк был прав — столицу легко было атаковать, например, с моря. С другой стороны, не менее опасной представлялась поездка императрицы по стране, кипящей раздражением и злобой.

Дочь плотнее закуталась в толстовку и привалилась к окну.

— Я останусь дома, барон. Кто-то должен держать столицу под контролем. Это все-таки главный город империи.

— Так, дорогие мои, — Мадам Столыпина, которая не пойми по какому праву осталась на сверхсекретное совещание, подошла поближе к трибуне. — Всё это очень интересно, но я хотела бы узнать, когда я смогу включить подогрев в ванной, чтобы искупать моего ребенка в тепленькой водичке?

— Мамуля! — пискнул Семён, мгновенно покрывшись красными пятнами. — Ма!.. Я моюсь сам! — жалко прибавил он, оглядываясь на окружающих.

— Конечно, сам, ты у меня такой большой, — снисходительно сказала мадам Столыпина, потом опять повернулась к Мустафе: — Ну, скажем, завтра дадите электричество?

Николай Константинович схватился за голову. Вот кого не хватало на границе. Мамули Семёна. С мадам Столыпиной ни один танк не сравнится. Все объяснения профессора ей были до лампочки. В буквальном смысле.

— Спасибо за вопрос, сударыня! — весело отозвался Мустафа. Он нисколько не растерялся. — Благодаря вашему вопросу мы плавно переходим ко второй части моего выступления, и она будет еще более захватывающей, чем первая. Потому что мы с коллегами нашли выход из безвыходного положения!

— Николай Константинович, к вам можно? — послышался вежливый шепот справа.

— Иван! — обрадовался государь, обернувшись. — Воронихин! Ты как здесь? Садись, садись вот сюда.

— Харитон меня пустил, помнит, — торопливо объяснил Иван, талантливый архитектор и один из бывших «женихов» Кати.

Он выбыл из реалити-шоу «Великая княжна. Live» в самом конце — а ведь как рассчитывал на такого зятя Николай Константинович! Насчет Генри у государя всегда были некоторые сомнения. Впрочем, свои соображения насчет личной жизни дочери венценосный отец старался держать при себе, с Генри общался ровно, хоть и холодновато порой. Зато с Алексеем Поповичем и Иваном Воронихиным Николай Константинович был поистине на одной волне. Не электромагнитной волне, так что никакие инверсии полюсов их дружбу разрушить не могли.

— Я был в командировке неподалеку, в Выборге, — тихо рассказывал Иван, пока Мустафа болтал что-то про «потрясающе интересную научную задачу», «невиданный практический проект» и «грандиозную лабораторную работу», которая им всем предстоит. — Изучал старый шведский замок — меня попросили построить нечто подобное в Шепси, на этом киношном острове, который я проектирую, помните, показывал вам голограмму? Словом, смотрел я коронацию Екатерины по телевизору, и как только понял, что всё плохо… и у нее, и у Алексея… бросился сюда. Повезло — там же рядом с замком гимназия. Попросил лошадь из школьной конюшни. Меня директор узнал по реалити-шоу, сразу дал жеребца Ланселота… Спокойный конь, красавец, белый, ухоженный… Мы с ним довольно быстро сюда прискакали — хорошо, что я на шоу научился ездить верхом… — Иван вдруг смешался. — Правда, теперь не знаю, зачем я вообще сюда помчался, вы же здесь, Николай Константинович, и Генри, наверное, скоро подъедет…

— Ты даже не представляешь, насколько правильно ты поступил, — искренне сказал Николай Константинович. — Молодец, Иван, всегда знал, что на тебя можно положиться. Твое появление — первая хорошая новость за последние сутки. А теперь давай послушаем, что там Мустафа придумал.

— Это вызов всем ученым и инженерам мира! — почти пел академик, кружась сумасшедшим ярким вихрем по танцплощадке. — Это опыт космического масштаба, эксперимент, равному которому нет и не было никогда!

Внезапно он застыл на месте и молитвенно воздел руки кверху. Цветастые рукава сложились на плечи, обнажив худые локти. Все завороженно следили за Верховным жрецом Храма Науки. Разве что глава Личной Канцелярии Её Величества барон Ренненкампф скептически поднял левую бровь.

— Мы восстановим прежнее магнитное поле Земли! Сделаем обратную инверсию своими руками.

И Мустафа обессиленно, как актер после величайшего монолога в своей жизни, уронил голову на грудь.

— Браво! — крикнул Левинсон в полной тишине и оглушительно зааплодировал. — Я бы даже сказал — бис!

Профессор оживился и продолжил:

— Мы до сих пор не знаем первопричину инверсии, и вряд ли когда-либо сможем ее установить, как бы ни убеждали меня в обратном некоторые мои дорогие коллеги. Есть у нас одна дама, госпожа Глаголева-Аркадьева, мы с ней до хрипоты спорили… Но большинство академиков все-таки склонились к так называемой «теории магнитного хаоса», которая гласит: смена полюсов является непредсказуемой и неотвратимой, всему виной белый шум турбулентных флуктуаций. Как бы вам объяснить, простым смертным… Представьте себе обычные качели, господа. Помните, как крутились на них в детстве? Если очень постараться, то можно сделать «солнышко», — Блюментрост на несколько секунд превратился в разноцветную мельницу, стремясь как можно нагляднее показать оборот качелей. — Так вот с полюсами то же самое. Белый шум постоянно их раскачивает, и в какой-то момент полюса оказываются в точках нестабильного равновесия. А уж куда они из этих точек свалятся — обратно, в привычное положение, или на противоположную сторону — одному Аллаху известно. И это подводит нас к важному выводу, глубокоуважаемый барон, — академик взглянул на Ренненкампфа и развел руками, — можете выпускать из заточения господина Поповича, которого лично я считаю весьма талантливым инженером, преданным Романовым в целом и императрице в частности…

— Боюсь, не все так просто, глубокоуважаемый профессор, — в том же тоне отозвался Ренненкампф. — В процессе расследования мы выяснили в отношении господина Поповича еще один достойный внимания факт. Выпускать его, поверьте, рановато.

— Что за факт, барон? — требовательно спросила Кати. Николай Константинович сразу понял, о чем речь, поэтому промолчал.

— Я полагаю, ваше величество, нам лучше обсудить ситуацию наедине, — с нажимом сказал глава Личной Канцелярии.

— Нет у меня секретов от моих ближайших соратников, — сердито сказала императрица. — В Алексее я уверена на все сто. Выкладывайте.

Ренненкампф оглянулся на Николая Константиновича. Государь обреченно пожал плечами. Отныне во дворце командовала его дочь, он не имел права отменять ее приказания.

— Ваше величество, дело в том… Даже не знаю, как сказать… Алексей обручился с вашей младшей сестрой Софьей. Мы подозреваем их в попытке дворцового переворота.

— Вот как. — Лицо Кати мгновенно окаменело. — Да, эту информацию и правда лучше было обсудить наедине, барон.

— У вас есть еще одна дочь, Николай Константинович? — Иван был ошарашен, как и все окружающие. До недавних пор о существовании Софи никто, кроме самых близких, не подозревал. — И Алексей хочет на ней жениться? Когда же он успел с ней познакомиться?

— Мы с ним вместе ездили в Испанию, искали мою пропавшую супругу Василису, — с горечью сказал Николай Константинович, жалея обо всех поступках без исключения, которые он совершил за последние полгода. — Нашли. Причем не только Василису, но и мою младшую дочь, о которой я ничего не знал. Никогда не думал, что стану героем дешевой мелодрамы…

— Бедная Катя, — сказал Иван.

— Да, — кивнул Николай Константинович. — Кати плохо приняла новость о том, что у нее есть родная сестра, и не лучше — известие о том, что я нашел ее мать спустя двадцать три года. В общем, про помолвку Алексея и Софи я ей решил пока не говорить. Очередная моя ошибка. Наверное, так и приходит старость — когда начинаешь делать один неверный шаг за другим.

Сановники перешептывались и переглядывались, обсуждая свеженькую, горяченькую дворцовую сплетню, затмившую собой крупнейшую техногенную катастрофу за последние семьсот восемьдесят тысяч лет. А юная императрица с болью смотрела на отца. Николай Константинович спрятал голову в ладонях.

— Господа, предлагаю вернуться к теме совещания! — Столыпин спас положение, выскочив из-за широкой спины маман, как партизан из укрытия.

— Да, профессор, — сказала Кати ужасающе спокойным голосом. — Как вы планируете восстановить прежнее положение магнитных полюсов?

— Это замечательный вопрос, ваше величество, — в голосе академика звучало сочувствие, — бессмысленно просто сидеть и ждать, когда полюса займут свои места согласно купленным билетам. Теория магнитного хаоса предполагает, что это может произойти когда угодно — или никогда. Поэтому мы не будем ждать милостей от железного ядра Земли. Перетасуем колоду и сдадим карты заново! Коллеги под моим руководством уже кое-что прикинули, сделали черновые подсчеты… Мы должны создать вокруг Земли искусственное магнитное поле нужной нам полярности. А для этого следует установить два колоссальных, титанических сверхпроводника и пустить в них электрический ток. Грубо говоря, нам придется построить два гигантских магнита в разных концах земли и усилить их свойства при помощи мощного заряда.

Все немного растерялись. Левинсон уточнил:

— Вы хотите сказать, что мы дадим жидкой мантии Земли хороший пинок, она всколыхнется и полюса улягутся на свои места?

Мустафа довольно закивал:

— Надеюсь, что так… Других идей у нас все равно нет.

Потом академик начал что-то говорить про генри, много и страстно, Кати встрепенулась было, но, поняв, что речь идет всего лишь о единицах измерения индуктивности, нахохлилась обратно. Индуктивные генри, характеризующие магнитные свойства электрической цепи, дочери явно были не интересны. В отличие от рыжих английских генри, в которых измерялась успешность ее семейной жизни. Один Генри — семейная жизнь удалась. Ноль Генри — семейная жизнь не удалась. Тут все было значительно проще, чем с индуктивностью.

— Господин Блюментрост, как же вы пустите ток по этим титаническим магнитам, если у вас даже мой гироскутер сгорел? — усомнился Семён. Мадам Столыпина тем временем все норовила пригладить его спутавшиеся кудряшки, и обер-камергеру приходилось по-крабьи, бочком пятиться от нее по стене.

— Два слова: атмосферное электричество, — радостно заявил Мустафа. — Все, что нам нужно — славные грозовые тучи. А уж мы спровоцируем в них молнии, клянусь Аллахом и воздушным змеем Франклина! Я же говорю — нас ждет эпохальный эксперимент! Небывалые времена требуют небывалых решений. Есть только одна загвоздка…

— Какая? — устало спросила императрица.

— Ну, с первым магнитом трудностей возникнуть не должно, — бодро сказал академик. — Его нужно построить на территории Российской империи, в районе Байкала.

— А второй? Второй магнит — где его нужно построить?

— Вот с ним-то как раз и проблема, — вздохнул профессор. — Чтобы система сработала, второй магнит должен располагаться в месте слияния двух рек, Апуре и Ориноко.

— Но ведь Ориноко, кажется… — пролепетал Столыпин.

— Именно, — подтвердил Мустафа. — В самом центре Венесуэлы.

18 мая

Российская империя. Санкт-Петербург. Балкон Зимнего дворца

Екатерина

— Доброй ночи-доброй ночи-доброй ночи, инопланетяшки мои дорогие, вы смотрите видеодневник Ангела Головастикова, первого человека, который погибнет на Луне. Очень надеюсь, что у вас имеется хотя бы по одному глазу на брата, убогие вы мои инопланетянчики, а иначе зачем я тут стараюсь, документирую свои последние деньки? Василий Иваныч, наш режиссер, сказал, что мне нужно выплеснуть негативную энергию на камеру, иначе я всех с ума сведу, прежде чем мы тут помрем с голоду или от радиации. В общем, хотите вы того или нет, друзьяшки-инопланетяшки, а вот вам реалити-шоу покруче шекспировских трагедий или того блокбастера с Василисой Прекрасной и медведем. Я очень рассчитываю, что эту запись кто-нибудь найдет, посмотрит, восхитится и увековечит меня в камне… Или из чего вы там лепите скульптуры на своих планетах — из слизи? Цветного ветра? Пепла хищных водорослей? Согласен на всё, главное — бюст мой должен быть не менее трех метров в высоту, а волосы пусть развеваются даже в тихую погоду. И будьте любезны приделать сверху императорский венец, уж постарайтесь, ленивые инопланетяшки, раздобудьте пару килограммчиков золота где-нибудь.

Сначала немного о себе: я мегазнаменитый и максипопулярный телеведущий с голубенького шарика под названием Земля, который болтается позади меня, вон там, в темном небе, видите? Родился я в семье священника, в глухой российской деревушке под названием Сарма, отсюда ее точно не разглядеть. С детства пел в церковном хоре, а потом, благодаря своим уникальным талантам, невиданной харизме и сногсшибательному обаянию, сумел пробиться на телевидение и закрепиться в столице самой классненькой страны нашего шарика. Креативный директор телеканала «Всемогущий» Гаврюшка Левинсон у меня в ногах валялся, лишь бы только я подписал контракт. Я милостиво согласился, провел пару потрясных шоу и оглянуться не успел, как весь русский народ, в едином порыве, буквально на руках внес меня в Зимний дворец, чтобы я, с высоты своей мудрости, правил страной долго и счастливо… Впрочем, подданные мне быстро надоели, в Зимнем стало скучно и я решил сменить эту кислую обстановочку. Так я оказался здесь, на богомерзкой Луне, в качестве ведущего несостоявшегося шоу «Расчетный час: Полночь».

Почему несостоявшегося, спросите вы? Три дня назад у нас прервалась всякая связь с Землей. Нет сигнала, нет автобусов, нет ежедневной доставки цветов от моих фанатов, я скучаю по утренним тюльпанам! И по фанатам. Нет еды из «Омелы»… Эх вы, инопланетяшки безмозглые, не знаете вы, что такое земные блины с арбузным вареньем. Если б знали, все парковки «Омелы» были бы сейчас забиты вашими летающими тарелками, а сами бы вы вылизывали до скрипа тарелки в кафешке. Если вдруг соберетесь на Землю за блинами — захватите меня, а? Я тут весь извелся на тошнотворной картошке и безвкусной морковке, а местные кокосы у меня уже вот где стоят. Вы только гляньте, как у меня из-за кокосов обострилась аллергия! Красное пятно на правой щечке размером с мою родную Сарму! Чешется невыносимо… Разодрал уже всю кожу, а она у меня нежная, как у младенчика. Проклятые кокосы, давлюсь, но ем, как без десерта-то…

Во всем виноват, конечно, Пабло, гнусный администратор отеля. Этот паршивец запретил нам доедать остатки нормальных продуктов с Земли, спрятал для «последнего пира». Вот и сидим на лунных овощах и фруктах, выбор невелик, но уж что выросло, то выросло, как говорится… Не знаю, почему кокосы тут растут, а бананы ни в какую. Или почему с каждым урожаем картошка становится всё мельче. Не могу вам этого объяснить, я не ученый, а величайший в Галактике развлекатель. Всё, что я знаю, это то, что запасов нам тут хватит на сто семьдесят семь дней. По крайней мере, так сказал паршивец Паблушка, и пообещал на сто семьдесят седьмой день, семнадцатого ноября, устроить тот самый «последний пир» из остатков земных деликатесов.

Как назло, среди постояльцев «Эмитажа» нет ни одного биолога, который придумал бы, как нам спастись от голода. Это только я, вечная невезучка, мог оказаться в такой дурацкой, бесполезной компашке… У нас тут парочка молодоженов-программистов — ребята просто не в себе, даже не узнали меня, вселенского кумира, с первого взгляда!.. Да, еще в отеле живет группа космических туристов — толпа бабулек и дедулек, которым уже нечего терять, они ждут с нетерпением «интересного финала замечательной жизни»… Кто еще? Специалист по строительству в условиях пониженной гравитации, что бы это ни значило… И астроном-любитель Федя, который притащил на Луну гигантский телескоп лишь для того, чтобы теперь сутками разглядывать в него Землю.

В общем, Федюнчик наш уверяет, что дома случилось что-то нехорошее — планета в один миг стала темной, нет скопления огней в больших городах… Он считает, что там все внезапно вымерли, как динозавры, не пойми от чего. Может, Земля даже уже ничем не отличается от нашей Луны, такая же пустая, пыльная и безжизненная.

Ну, что я могу сказать по этому поводу? Очень надеюсь, что у земляшек и правда есть приличное оправдание вроде этого! А иначе я им устрою — ишь, придумали, бросить посреди этого занудного космоса всеобщего любимца Ангела Головастикова!

Федюня, кстати, рассказал мне тут одну миленькую легенду про то, откуда взялась Луна. Вроде как жила себе наша Земля, никому не мешала, крутилась тихо-мирно вокруг Солнца… И тут — бац! — налетает на безвинную Земляшку злая, бячная планета по имени Тейя, здоровая, размером с Марс. Да как вышибет кусок земли из Земли! Чуть ядро из нашей планетки не выскочило, но кое-как удержалось. Тейя дальше полетела, на другие безобидные звезды нападать. А оторванный кусочек Земли начал по орбите крутиться-крутиться и в конце концов стал той Луной, которую мы сейчас знаем. Что я хочу всем этим сказать, друзьяшки мои инопланетяшки? Я чувствую себя тем самым несчастным куском Земли, который из-за столкновения с Тейей-Екатериной вынужден теперь болтаться в космосе, как одинокая фрикаделька в супе… Ух, как есть хочется… Небось Екатерина там уминает за обе щеки блины с мясной начинкой из «Омелы» да фирменными пышками закусывает…

Боженьки, поневоле упадешь духом! Особенно после того, как мерзавчик Пабло сообщил, что мы пьем переработанную воду из нашей же канализации. Фу и еще раз фу! А вы удивляетесь, почему у меня красное пятно расчесалось как сумасшедшее.

А какой он мне сегодня с утра скандал закатил, когда я включил щипцы для волос! Уму непостижимо! Паблушкины крики и на Земле наверняка слышали — если там остался хоть кто-то живой, конечно. Ну да, Паблентий всех предупреждал, что мы должны экономить энергию, потому что в любой момент у нас могут отказать солнечные батареи, и тогда конец наступит гораздо раньше, чем семнадцатого ноября… Так что же я теперь, должен все сто семьдесят семь дней выглядеть как чучело огородное? Мало им в желудок мой капусту запихать, так теперь еще и на голове у меня должен быть кочан вместо стильной укладки? Впрочем, этому жгучему испанцу меня в жизни не понять, с его-то причесоном, роскошным от природы. Вы, конечно, догадываетесь, милашки мои слизнячные, что сразу после ухода Пабло я врубил щипцы на полную. Хоть не стыдно с такими локонами перед вами, моими последними зрителями, показаться!

Тут Василий Иваныч сказал, что я слишком легкомысленный. Что, дескать, не осознаю до конца всю серьезность ситуации. А по-моему, я один тут умный, а все дураки. Потому что только я один догадываюсь, что всё это не взаправду — я имею в виду, наше лунное приключение. Конечно же, никто нас тут на самом деле не бросил! Я уверен, что мы, сами того не подозревая, стали главными героями очередного экстремального реалити. Да, от всей этой истории так и попахивает стиранным в речке бельишком креативного директора «Всемогущего»! Я ни капельки не удивлюсь, друзьяшки мои инопланетяшки, если прямо сейчас миллиарды землян наблюдают за нами по телику. И если семнадцатого ноября сюда явится Гаврюшка Левинсон и поздравит нас с окончанием шоу, ну уж я задам нахалу трепку, клянусь всеми кокосами, которые мне придется тут заглотить!

24 мая

Российская империя. Леса Новгородской губернии

Алексей

В грязном портовом баре было душно, как в склепе. Окна, распахнутые настежь, не давали желанной прохлады. По подоконникам бил жаркий тропический ливень. В Венесуэле начался сезон дождей. Чертовски невовремя.

Потоки мутной воды стекали на стол, а оттуда на пол. Под кривоногими стульями бурлили ручьи, смешиваясь с пролитой рисовой чичей, отвратительной южноамериканской сестрой классического европейского пива.

Левинсон хмыкнул и задрал ноги в кроссовках, бывших когда-то белыми, прямо на стол. Столыпин испуганно оглянулся по сторонам:

— Гавриил, мне думается, не стоит привлекать к себе внимание — как бы нас не выставили за дверь за подобный моветон, уж простите за резкость.

— Ага, как же, — Левинсон лениво отхлебнул кокуя, венесуэльской кактусовой водки. — Нас скорее выставят за дверь из-за твоей миленькой офисной рубашечки, приятель. Ты погляди, где мы — и кто вокруг.

Ла-Гуайра, дрянной портовый городишко у подножия зеленой горы, был переполнен озверевшими моряками, застрявшими тут на неопределенный срок. Круизные лайнеры и рыболовные траулеры, землечерпательные драгеры и рефрижераторные суда — все они зависели от работы электронных систем. 17-го мая, как в сказке про Золушку, прекрасные водные кареты превратились в обыкновенные плавучие тыквы. Поскольку тыквы в управлении не нуждаются, служащим на них экипажам ничего не оставалось, как планомерно уничтожать запасы выпивки в округе. Испанцам даже не пришлось особо угрожать Ла-Гуайре. Они просто подождали естественного развития событий, стоя на рейде в Карибском море в паре миль от берега.

24 июня 2017-го года, спустя ровным счетом 196 лет после разгрома колонистов в исторической Битве при Карабобо, на горячую южноамериканскую землю вновь ступил испанский сапог. Пьяный порт сдался без боя, кажется, даже не осознав толком, что произошло. Взять Каракас, лежащий в тридцати километрах отсюда, было делом техники. Конкистадоры справились со столицей республики за один день. Венесуэла пала, обливаясь потом: жара стояла несусветная, а городские коммунальные системы, в том числе канализационная и станция очистки воды, наглухо отключились. Ослабленная, растерянная страна не могла сопротивляться. Союзники же, в том числе и Россия, так и не прибыли на помощь — каждый был занят решением собственных технологических проблем.

Ла-Гуайру охватила апатия и злоба. Левинсон и Столыпин думали встретить здесь ожесточенные бои — но видели лишь пьяные драки; ожидали кровопролитий — но лилась тут разве что мутная рисовая чича из краника в баре. За соседними столами звучала иностранная речь. Левинсон великолепно знал английский, поскольку много сотрудничал с американскими телекомпаниями, покупавшими у «Всемогущего» успешные проекты; и немного понимал немецкий благодаря общению с Мелиссой; но он едва мог разобрать десятую часть этой разноголосой брани. Задубевшие от солнца и свежего бриза физиономии моряков опухли от постоянного пребывания в нездоровой обстановке дешевого бара; временами Левинсону казалось, что их с Семеном окружает стадо морских слонов-альбиносов. Гавриил, с его интернациональной, ничем не примечательной внешностью, никого особо не интересовал. Его крупный нос и темные проницательные глаза одинаково органично смотрелись и в совете директоров «Всемогущего», и в этой замызганной забегаловке. А вот на Столыпина, похожего на трепещущего ангелочка с картин эпохи Возрождения, нетрезвые тюлени поглядывали с подозрением и агрессией.

— Кстати, чисто ради интереса, — продолжал Левинсон, — сколько их у тебя всего, этих рубашек? Мы с капитаном поспорили. Он говорил, пять, я делал ставку на дюжину. Но ты нас всех посадил в лужу вроде этой. — Он кивнул на пенистое болото под ногами. — Переодевался на шхуне каждый день. Можно подумать, у тебя в чемодане спрятан портал в параллельный мир, забитый наглаженной одеждой.

— Мамочка собрала в дорогу почти весь мой гардероб, — страдальческим голосом сообщил Столыпин, — а то вдруг у меня аллергия откроется на местный стиральный порошок. Положила мне двадцать четыре рубашки, из них шестнадцать с коротким рукавом и восемь с длинным на случай внезапного похолодания. А также тридцать шесть пар трусов, если вам интересно.

— Поверить не могу, что я еще помогал тебе перетаскивать все это барахлище с корабля на берег! — воскликнул Левинсон и даже поперхнулся от возмущения, после чего переключил свое внимание на содержимое своего стакана. — Чертова гадость… Что за название такое — кокуй… Так же омерзительно на вкус, как и на слух… Жаль, что нет у нас все-таки портала в другой мир. Достали бы нормальную выпивку.

— И гипоаллергенный стиральный порошок, — прибавил Столыпин. — А то у меня уже чистые трусы заканчиваются.

— Расслабься, приятель, — хмыкнул Левинсон. — Найдем здесь золу и я научу тебя стирать по-новому.

Руководители венесуэльской миссии прибыли в страну вчера, 26 июня; разумеется, инкогнито, под торговым флагом Турции, союзника Испании в Третьей мировой. Прошли уже целые сутки, а доморощенные спецагенты до сих пор так и не придумали, как попасть в центр Венесуэлы к месту слияния Апуре и Ориноко, где по расчетам нужно было возвести гигантский магнит. Еще меньше идей было по поводу того, как найти индейцев, которые являлись, сами того не зная, счастливыми обладателями строительного материала для Венесуэльского Магнита. У миссионеров были подробнейшие научные инструкции от Мустафы Блюментроста; у них была подробнейшая карта Венесуэлы; но больше, по сути, ничего. Бессмысленно было тратить время на поиск русского посла в Каракасе. Скорее всего, его-то испанцы арестовали в первую очередь.

От Столыпина толку было никакого. Он хныкал, как малолетний ребенок, и капризничал всю дорогу. Четыре недели в одной каюте с Семеном показались Левинсону адом. А ведь Гавриил так ждал от этой морской прогулки единения с природой! Условия для «возвращения к истокам» были идеальными: двухмачтовая бригантина 1704-го года постройки, с десятью парами вёсел и восемью пушками, которую императрица выпросила для миссионеров из музея Петра Первого; самая настоящая солонина на завтрак, обед и ужин; джин-тоник для профилактики цинги; и отличная компания в лице забавного толстого капитана, активного участника военных реконструкций Исторического общества. Но маменькин сынок Столыпин превратил приятный медитативный вояж в утомительное и банальное мероприятие вроде поездки в пассаж Второва с четырехлетним племянником и его бесконечными писклявыми вопросами вроде: «А мы уже приехали?», «А долго еще?» и «Дядя Гаврюша, а ты мне купишь блинов в «Помеле»?». Общаясь с Семеном, Левинсон порой чувствовал себя отцом-одиночкой, которого жена-карьеристка вроде Мелиссы бросила с бестолковым ребенком на руках. Вообще он довольно часто вспоминал Мелиссу во время путешествия. Намного чаще, чем хотелось бы.

— Ой, ой-ой-ой! — заверещал вдруг Столыпин. — Вытащите его, вытащите скорей! Гавриил, у меня в какао жук!

— Ох, горе ты мое, — вздохнул Левинсон, подцепляя указательным пальцем шевелящегося усача и отщелкивая его в дождь за окно. — И зачем ты только напросился в эту поездку? От жары тебе плохо, на стиральный порошок аллергия, насекомых боишься. А еще энтоломог называется.

— Я не энтомолог, я ботаник, — с видом оскорбленной невинности заявил Столыпин. — Хотите расскажу вам всё про вон тот плакучий кактус? — Он кивнул в сторону улицы, где уродливые колючие лианы с лохматыми бутонами ползли вверх по покосившимся столбам линии электропередачи.

— Не хочу, — мрачно ответствовал Левинсон, проглатывая залпом остатки кактусовой отравы из своего стакана. — Хватит с меня местной флоры на сегодня. Мы с тобой зачем сюда пришли? Проводника искать по джунглям. Ну так давай начинать знакомиться с местной фауной.

Однако Столыпина было не остановить.

— Селеницереус грандифлорус, семейство кактусовые, ареал обитания — тропические леса Южной Америки, — детское лицо Столыпина впервые за долгое время приобрело воодушевленный вид, наивные голубые глаза светились от удовольствия чистого знания. — Воздушные побеги этого кактуса имеют ребра и воздушные корни, что позволяет ему цепляться к различным опорам — к деревянным столбам в данном случае. Ароматные цветки Селеницереуса достигают тридцати сантиметров в длину и распускаются исключительно по ночам. За эту удивительную особенность растение получило романтичное название «Царица ночи»…

— Мелисса, — сказал Левинсон.

— Что? Ну, если подумать, госпожу Майер и правда можно было назвать Царицей ночи…

— Нет, Семен, — Левинсон схватил товарища за руку. — Смотри — там Мелисса!

Экс-премьер-министр Российской империи, если это и правда была она, а не ее призрак, во что скорее был готов поверить Левинсон, подошла к барной стойке и окликнула бармена.

— Семен, Семенушка, — отчаянно просипел Левинсон. — Ты тоже ее видишь? Или у меня галлюцинации от проклятой кактусовки?

— Вижу, сударь, вижу, — так же ошеломленно отозвался Столыпин. — Только, прошу, отпустите мою руку. Вы мне сейчас все пальцы переломаете.

Левинсон хмурился и смотрел на Мелиссу, стряхивающую воду с плаща и непринужденно общавшуюся с барменом. За последние недели она сменила привычные шпильки на военные ботинки с высокой шнуровкой, а классический брючный костюм — на сине-белую испанскую военную форму с широким кожаным ремнем, подчеркивающим талию. Стрижка у нее теперь была под мальчика, и все же это однозначно была она, Мелисса Майер, бывшая возлюбленная Гавриила Левинсона и бывшая глава правительства Российской империи.

Ее появление вызвало в переполненном баре эффект брошенного в воду камня. Моряки начали волноваться и орать нечто игривое на разных языках. Мелисса обвела крикунов своим фирменным надменным взглядом и вновь повернулась к стойке. Крикуны обиделись. Некоторые из них, пошатываясь, направились к ней.

— Семаргл меня разбери, — пробормотал Левинсон. — Пора вмешаться.

Бросив взгляд на густую толпу, преграждавшую ему путь к Мелиссе. Левинсон запрыгнул на липкий, как дно помойного ведра, стол, набрал побольше воздуха в легкие и гаркнул на английском:

— Эй! Парни! Всем кокуй за мой счет! Выпьем за… — Он стал лихорадочно думать, какой тост может объединить всех этих людей. «За свободную Венесуэлу» — нельзя, в зале были испанцы. «За короля Луиса Второго» — тем более нельзя, местные льянеро прикончат его прямо на этом столе. — За электричество!

Бар утонул в аплодисментах и кокуе. За возвращение электричества, которое никто не замечал и которое оказалось почти столь же важным, как воздух, хотели выпить все.

Тяжело спрыгнув со стола — сорок лет не двадцать, — он обнаружил рядом ее.

Мелисса, чертовски хорошенькая с этой мокрой короткой стрижкой, насмешливо наблюдала за его неуклюжими маневрами, потягивая нечто волшебно-золотистое из толстодонного стакана, на удивление чистого по венесуэльским стандартам.

— Ты где угодно шоу устроишь, как я погляжу, — сказала Мелисса, и Левинсон отчего-то взволновался, как двадцатилетний мальчишка, услышав этот опьяняющий голос.

— А ты все так же где угодно раздобудешь скотч, — принюхался Левинсон. Он изо всех сил старался сохранить ироничную независимость. Хотя ему и правда было интересно, как Мелиссе удалось выпросить столь благородный напиток в океане скверной кактусовки, в котором Левинсон купался последние сутки.

— Испанский мундир плюс моя собственная неотразимость, — усмехнулась Мелисса. — Хочешь, и тебе достану?

— Мне, пожалуй, на сегодня хватит градусов, — отказался Левинсон. — Лучше скажи — какого черта ты тут делаешь?!

— Тот же вопрос и к тебе… Майн Готт! А это кто там у нас у окошка прячется? — Вот теперь Мелисса удивилась по-настоящему. — Неужто герр Столыпин собственной персоной? Здравствуй, дружок. Вот уж кого точно не ожидала здесь встретить! От Габриэля всего можно ожидать, но ты-то, Семён? Как тебя мамочка отпустила?

— А она и не отпускала! — хвастливо сказал Столыпин, ероша свои бараньи кудряшки, заметно отросшие за последний месяц. — Я ей как мужчина заявил — еду и всё!

— Похвально, дружочек, похвально, — умильно сказала Мелисса. — Ну-с, а теперь давайте все по порядку.

Столыпин взахлеб бросился рассказывать Мелиссе про инверсию, про два гигантских магнита, про то, как он пошел против мамули. Как они с Гавриилом пробирались сквозь притихшую Европу, охваченную смятением и тревогой. Как они попали в шторм посреди Атлантики. Как он боится пробовать местную кухню и питается последние сутки одним только какао. Про жука в чашке. Про то, что внезапно, уже перед самым отъездом, выяснилось, что у них строго ограничено время на выполнение миссии — академики подсчитали, что запасов на Луне хватит примерно на полгода, а значит, они с Левинсоном должны уложиться в сто восемьдесят дней. Семнадцатое ноября — час «икс». Кучу времени потратили на плавание — невозможно поверить, что раньше только так и путешествовали, черепашьими темпами! Теперь до семнадцатого ноября остается всего сто тридцать девять дней, а они пока даже не представляют, как добраться до долины Апуре, не говоря уже про всё остальное…

Семен рассказывал, Мелисса слушала, позабыв про свой виски, а Левинсон старался на нее не смотреть: разглядывал сквозь ливень силуэты испанских кораблей, пришвартованных неподалеку; считал выбитые окна в пестрых трущобах, которые сами венесуэльцы называли «барриос»; бросил это безнадежное занятие, когда понял, что никаких окон в барриос изначально не было; и не удержался, впился-таки глазами в Мелиссу.

Она была очень хороша. Загорела, помолодела. Он попытался уверить себя, что причиной теплой волны, которая поднималась у него в груди, был тошнотворный кокуй, но нет — чувство было слишком приятным. Левинсон вынужден был признать, что он рад-радешенек видеть свою бывшую возлюбленную. Сейчас, когда ей не нужно было от него ни прямых эфиров, ни ток-шоу в прайм-тайм, ни продюсерских услуг по формированию позитивного общественного мнения, ни квадрокоптеров, — она казалась такой расслабленной, несмотря на окружавшую их дикую обстановку.

Ему всегда нравились сильные женщины. В этом было несчастье Левинсона. Он завоевывал очередную неприступную крепость, после чего терял к ней всякий интерес. Теперь, когда Мелисса вновь оделась в броню гордости и самостоятельности, он готов был сорвать с нее этот синий мундир прямо здесь и сейчас, на этом липком столе.

Духота, шум тропического дождя, бьющего по крыше из сухих пальмовых листьев, острое ощущение опасности и богиня войны с короткой стрижкой напротив — о да, давненько он не испытывал таких всепоглощающих, восхитительных эмоций. Ради таких моментов и стоит жить. Каждое мгновение рискуя умереть.

Черт возьми, кажется, он все-таки перебрал проклятого кокуя.

Левинсон откашлялся и прервал очередной страстный пассаж Столыпина, посвященный малярийным комарам, которых Семён ожидал здесь встретить на каждом шагу, но пока не встретил ни одного.

— Брось, приятель, ты для них невкусный — слишком пресный, — успокоил юного товарища Левинсон. — К тому же их наверняка смыло в канализацию дождем. Предлагаю тебе почтить память малярийных комаров, погибших во цвете лет, минутой молчания, а мы с госпожой Майер пока обсудим, как она оказалась в Ла-Гуайре.

Мелисса пожала плечами:

— Примерно как Колумб, — она пригубила скотч, — я думала, что корабль плывет в Индию. Оказалось, в Южную Америку. С испанским у меня всегда были проблемы, ты же знаешь. Опомнилась, когда мы уже болтались посреди Атлантики.

Левинсон расхохотался. История показалась ему отличным анекдотом.

Мелисса, чей взгляд заметно смягчился под воздействием виски, тоже слегка улыбнулась.

— Чертов дон Карраско! Наобещал мне с три короба — лучшие пляжи Гоа, бесплатные коктейли всю дорогу, форму вот красивую подарил — и сунул на эту посудину.

— Специально? — потрясенно спросил Столыпин.

— Не будь ребенком, Семен, — пристыдила его Мелисса. — Естественно, специально. Ему нужно было услать меня как можно дальше. Желательно — в самую опасную точку мира. Боялся, что я вернусь в Россию.

— А ты собиралась? — небрежно поинтересовался Левинсон.

— О черт! Однозначно нет, — сердито отозвалась Мелисса.

— Зачем ты вообще с ним связалась, с этим сомнительным типом, Карраско? — спросил Левинсон. — Чингисхан и Маккиавелли были заняты и не ответили на твой звонок?

— Затем, — объяснила Мелисса. — Только у Испании флот и был на ходу, потому что страна застряла в средневековье. Все европейские страны слишком продвинутые, чтобы справиться с отказом всего оборудования сразу. А конкистадоры — прыг на свои развалюхи-галеоны и скрипучие каравеллы, и вперед, завоевать растерянный мир.

— Так ты тут одна? — уточнил Левинсон.

— Ухаживает за мной один офицер с корабля, охраняет от льянеро, предлагает отвезти на ближайший райский пляж, — пожала плечами Мелисса. — Но пока я предпочитаю испанцу скотч.

Она вдруг подхватила мокрый синий плащ и встала.

— Что ж, милые мои, приятно было поболтать, — сказала она, глядя в окно на дождь. — Успехов вам в вашем приключении. А я пойду, пожалуй. Буду просить моего испанца увезти меня отсюда обратно в Европу. Я все-таки не Колумб. Нечего мне тут делать.

Левинсон вскочил и загородил ей проход.

— Постой, Мелисса.

Она вопросительно смотрела на него с незнакомым выражением в глазах. Зрачки у нее были золотистые, как виски.

Левинсон понял, что у него только одна попытка.

— Мы же все-таки в Южной Америке, — серьезно сказал он. — Давай выпьем по чашке настоящей арабики.

28 июня

Российская империя. Санкт-Петербург. Зимний дворец

Екатерина

— Эй, кто там? Тишка, чтоб тебя! Куда пропал? Неси, батенька, «Крюг» двадцать восьмого года, да поживее! Случай особый, отметить надо.

Лакей со всех ног бросился исполнять поручение хозяина, а сам барон Бланк утомленно опустился в упругое атласное кресло у окна Золотого кабинета. После всех трудов он заслужил передышку. Тем более, что случай действительно был особый. Первая газета, напечатанная после Великого электрического краха! Барону и самому не верилось, что он держит в руках долгожданный «Факел». Факел, призванный вывести русский народ из тьмы страшных слухов, отчаяния — и ничем не обоснованной, нездоровой, пагубной, как вредная привычка, любви к Дому Романовых.

Разжечь пламя массового информирования граждан в условиях полного отсутствия электричества было непросто. За последние пару десятилетий новости прочно поселились в электронном мире. Они лились с экрана телевизора, барахтались в Интерсетке, распылялись с мониторов в вакуумных трамваях. Даже журнал светских сплетен «Желтенькая уточка» стал выходить в виртуальной версии, потому что онлайн-формат, в отличие от классического, позволял изданию не ограничивать себя в количестве вываливаемых на читателя сомнительных слухов, непроверенной информации и скабрезных фотографий. Печатные газеты давно уже потеряли свою популярность. А значит, и типографского оборудования в стране почти не осталось, разве что в музеях.

Новый премьер-министр великолепно понимал, что невозможно управлять государством, не имея налаженной системы доставки новостей в головы граждан. А иначе откуда люди будут знать, против кого им настраиваться сегодня? Глашатаи, в которых переквалифицировались корреспонденты телевидения, со своей работой справлялись из рук вон плохо. Перевирали сообщения правительства, додумывали то, чего и не было никогда, словом, несли полную отсебятину в зависимости от своих умственных способностей. Так, например, среди бывших политических журналистов была весьма популярна невесть откуда взявшая легенда о том, что электричество во всей стране отключилось из-за происков испанского шпиона, который проник в Зимний дворец и опустил там некий мифический центральный рубильник. Народ волновался. Нужно было срочно что-то с этим делать.

Первые дни после Великого электрического краха барон почти не спал. Пытался найти ответ на безнадежный вопрос: как воссоздать хотя бы одно нормальное средство массовой информации?

19-го мая с Николаевского вокзала по маршруту Санкт-Петербург-Иркутск отправился спецсостав: музейный паровоз Черепановых 1835-го года выпуска, работающий на дровах, и двенадцать вагонов, битком набитых членами правительства, народными избранниками и судьями. Представители трех ветвей власти мирно храпели на своих местах, а премьер-министр Бланк думал, как поднять из руин власть четвертую. Ночью процессу напряженного думанья изрядно мешало пыхтенье трудяги-локомотива, днем — ругань и звон топоров на лесных стоянках; барон заставил депутатов и министров собственноручно вырубать деревья на паровозное топливо. Глядя на пухлого, обливающегося потом министра просвещения Ширинского, пытавшегося подтащить поближе к поезду колючую сосну, Бланк внезапно понял, что делать с прессой.

По прибытии в Иркутск он сразу отправился в местное отделение Русского исторического общества. Насколько он помнил, центральный холл здания общества украшал забавный артефакт — ротационная печатная машина 1845-го года с паровым приводом. Да, «мамонт-машина» была по-прежнему там, громоздкая, многоярусная и способная выдавать двенадцать тысяч листов в час… при ручной подаче бумаги, разумеется.

Оставалось только найти эту бумагу. С эти были проблемы. После того, как в 1957 году в России ввели государственный праздник под названием «День кленовых листьев», с бумажным документооборотом в стране было по сути покончено. Еще тогда все чиновничьи процедуры переместились на главный сервер Центрального статистического комитета Министерства внутренних дел, большинство бюрократов были безжалостно уволены, а их многотомные, никому не нужные труды отправлены на переработку. На госслужбу набрали молодых прогрессивных компьютерщиков, не использовавших бумагу вовсе. Каждый из них посадил по клену, поскольку девизом реформы стал лозунг «Кленовый лист лучше бумажного». С тех пор производство бумаги упало в разы. Если и печатали, то какие-то несерьезные рисовые листочки, расползавшиеся в руках.

Однако барон отыскал выход и из этого тупика. Приговаривая «бумажный лист лучше кленового», Бланк распорядился вырубить по всей стране те самые клены, посаженные в 1957-м, и пустить их на газеты. Народ даже не пискнул — кому какое дело до экологии, если сам отчаянно пытаешься выжить!

И вот наконец — «Факел» в руках.

Всего один листок, больше похожий на плохую афишу без картинок. Буквы расплываются и прыгают по странице, бумага бугристая, серая. Но это без сомнения было средство массовой информации. Причем целиком подчиненное ему, Борису Ильичу Бланку. Скажи он только слово — и Русское историческое общество, почетным председателем которого он оставался и по сей день, сразу заявит свои права на «мамонт-машину», и на этом «Факел» быстренько потухнет.

Барон раскурил трубку с личной монограммой, положил ноги в лакированных туфлях на пуфик, с удовлетворением осмотрел свои бальные полосатые панталоны сливочного оттенка, сшитые на заказ у Лидваля, и принялся за чтение своего бумажного детища.

Николай Константинович совсем не думал о Мелиссе.

Он не думал о Мелиссе, когда советовал Алексею, как строить баррикаду из вагонов бывшей столичной вакуумки.

Он не думал о Мелиссе, когда запускал с Мустафой экспериментальный квантовый двигатель, единственный в своем роде, и тот, вопреки ожиданиям, о чудо, заработал, раскрутил подводный бур.

Он не думал о Мелиссе, когда угощался сладкой княженикой, которую Софи насобирала в лесу, хотя вот именно Мелиссе эта чудо-ягода с ананасно-персиковым ароматом и вкусом малины наверняка бы пришлась по душе.

Он совсем не думал о своей несчастной любви, когда по ночам лежал без сна на спине в кузове фуры и сквозь вентиляционный люк смотрел в темное небо с необычайно большой и чертовски романтичной луной.

Слушая фырканье полутысячи лошадей, разбредшихся по окрестным холмам, бывшим когда-то кипящими вулканами, Николай Константинович совсем не сравнивал свое окаменевшее сердце с застывшей лавой.

Ну уж нет, история с его четвертьвековой тоской по Василисе не повторится вновь.

Он не позволит еще одной женщине, пусть даже и самой сногсшибательной на всей Земле, взять верх над его чувствами и разумом.

У него только сейчас одна-единственная цель — запустить Сибирский Магнит, и он в достаточной степени владеет собой, чтобы на сто процентов отдаться величайшему делу своей жизни.

А в любовные бирюльки пусть молодежь играется. «Я слишком стар для всех этих ромашек, — часто повторял про себя экс-император, тут же прибавляя: — Если не речь не идет о ромашке Русско-Балта, конечно».

— Николай Константиныч, айда со мной! — заорал Алексей, разбежался и гигантской бомбочкой плюхнулся в ледяную воду, качнув массивную буровую платформу. Софи, восторженно наблюдавшая за женихом, пискнула и зааплодировала, позабыв про своей кофе из корня рогоза. Руководители экспедиции, в том числе экс-император, его младшая дочь, глава Академии наук и еще шесть человек обедали посреди горного озера, наслаждаясь коротким перерывом в тяжелой работе.

— Как пельмень, который увидел, что вода в кастрюльке закипела, — прокомментировал пируэты Алексея один из сидящих за столом, усатый инженер Савельев, считавший своим долгом брюзжать как минимум четырнадцать часов в сутки, а иногда и все двадцать четыре, в зависимости от того, сколько длилась очередная смена.

Алексей плескался в ледяном озере, фыркая и отдуваясь, как большой лохматый пес. Несмотря на укоризненные взгляды и поджатые губки Софи, кудрявую русую бороду он так и не сбрил.

Кроме богатыря Поповича, желающих лезть в прозрачную горную воду не наблюдалось. В Долине вулканов не было и намека на ту удушающую жару, которая охватила всю империю в начале июля. К полудню воздух здесь нагревался градусов до двадцати, а по ночам и вовсе заморозки могли прихватить. Раньше по долине гулял еще и злой ветер, но в этом году Сарминское ущелье перегородила ветровой дамбой Мелисса, о которой Николай Константинович совсем уже не думал, и ураганы прекратились. Тем не менее, местная погодка по-прежнему не только не располагала к погружению в воду, но и всячески этому препятствовала.

— Замерзнешь, Лелечка! — заботливо крикнула Софи, однако Алексей расхохотался и, провозгласив: «Меня твоя любовь греет!» — перевернулся на спину.

— Эти двое умудрились оказаться в саду благодати еще при жизни, обнаружив под сенью ажурной листвы самый сладкий источник — неисчерпаемый гейзер юной страсти, — заметил Мустафа, налегая на княженику. Неистовый сладкоежка, он с трудом переносил отсутствие в экспедиции приторных медовых пирожных, заменяя их скромными лесными дарами. При этом каждую минуту, словно наивный ребенок, хвастался, что он прекрасно справляется со своей медовой зависимостью и вовсе не мечтает об истекающей сиропом выпечке каждую миллисекунду. — А мы с тобой, Николай, найдем наивысшую сладость в научных экспериментах, которые гарантируют мне еще одну Нобелевку. У меня, знаете ли, стол дома совсем расшатался, двух медалей уже не хватает, нужно третью, ножку подпереть… Кстати о хлипких конструкциях — я тут подумал о нашем Магнит-Колоссаль…

Блюментрост махнул фиолетовым рукавом в сторону берега, где громоздились привезенные из Петербурга трамвайные вагоны. Пока что из великанских «кирпичиков» удалось построить только небольшую часть стены. Конечной же целью инженеров было грандиозное кольцо вокруг озера. Высота кольца — три вагона, то есть семь с половиной метров, периметр — шестьдесят пять вагонов, или чуть меньше двух километров. Вроде и небольшим было горное озерцо, заполнившее жерло заснувшего вулкана Перетолчина, но обнести его оградой оказалось делом непростым. Особенно если учесть, что использовать приходилось такие сомнительные стройматериалы, как тридцатиметровые магнитно-левитационные трамваи.

Мустафа широким жестом забросил в рот еще несколько ягод.

— Николай, предлагаю срочно изменить концепцию вертикального крепления вагонов. Аллах послал мне чудесную мысль: изоляцию с проводов следует снять! Мы-то использовали провода как банальные веревки, как обыкновенные тросы, забытые нами в Петербурге… Какими же глупцами мы были до сегодняшнего дня! Провода — это наша конфетка, а мы облизываем фантик, не тронув восхитительный шоколадный батончик. — Блюментрост мечтательно вздохнул. — Словом, мы должны выбросить фантик и взяться за шоколад. Прочь изоляцию! Раз мы применяем провода — нужно использовать и их магнитный потенциал.

— Они же медные, Мустафа, — нахмурился Николай Константинович. Он пил чай из листьев земляники, которые Софи каждое утро приносила ему из леса. — Сам же говорил, что медь не магнитится. Какой же у них может быть магнитный потенциал?

— А вот именно, что никакой, очень сильно никакой, а точнее — очень сильный отрицательный потенциал! — торжествующе воскликнул Мустафа и в ажитации вскочил с пенька, заменявшего ему стул. Темные глаза академика восхищенно глядели на будущую магнитную крепость на берегу озера.

Странное это было сооружение. Что-то подобное Николай Константинович видел в фильмах про апокалипсис — сошедшие с рельсов, нагроможденные друг на друга вагоны, потерявшие свой единственный путь и вместе с тем смысл своей стремительной жизни. В одной такой техногенной антиутопии сыграла его бывшая жена Василиса. Она весьма убедительно изобразила шикарную инопланетянку со сверхспособностями. Первая ее сверхспособность заключалась в умении сжигать сердце противника огненным взглядом, а вторая — укладывать русую косу в модном стиле а-ля грек.

— Медь — диамагнетик, так? — быстро заговорил Мустафа, крутясь на одном месте, как фиолетовая ветряная мельница. — Отталкивается от магнита. Левитирует, понимаешь? Как вагон вакуумки над рельсами. Но рельсы мы не смогли взять из Петербурга. Вот их нам и заменят провода. Зря мы, что ли, обдирали все близлежащие линии электропередачи? Провода толстые, с мою руку. А значит, как только мы вдарим молнией в наш магнит, поддадим атмосферного электричества, вагоны, обмотанные голыми медными проводами, начнут отталкиваться друг от друга, левитировать, плавать в воздухе! Высота магнита увеличится метра на полтора! Вообрази, Николай — парящие в воздухе вагоны!

— Отче наш, иже еси на небеси… — забормотал Ерофеич, староста Сармы, добравшийся к ним на платформу вплавь и сидевшей за столом прямо, как стержень. — Тьфу-тьфу-тьфу, дьявол попутал… — Он принялся истово креститься, враждебно поглядывая то на Мустафу, то на вагоны.

Николай Константинович вздохнул:

— Сколько работы по переделке… Двенадцать вагонов уже смонтировано… А результат, Мустафа? Что это нам даст?

— Увеличение мощности магнита процентов на пятнадцать, если Аллах поможет, — прикинул академик Блюментрост.

— Но заложенной мощности ведь и так должно хватить для наших целей, — уточнил Николай Константинович.

— Должно, но перестраховаться не помешает, — Мустафа немного успокоился и сел обратно. — Вы только вообразите: парящие в воздухе маглевы, один над другим, — повторил он. Затем схватил с общего блюда трех жареных карасей и попросил всех представить, что это вагоны и они зависли друг над другом. — Вот где истинная красота, вот на что стоит поглядеть в этой жизни!

Караси Николая Константиновича не впечатлили, но дело было не в этом.

— Красота красотой, Мустафа, но если мы еще будем тратить время на переделки — можем не уложиться в сроки. Сколько дней осталось до семнадцатого ноября?

— Сегодня четвертое июля, — принялась считать Софи, краем глаза поглядывая на плещущегося Алексея, который изображал из себя дельфина, но был при этом похож на кашалота, — значит, еще сто тридцать дней… Леля, простудишься! Давай к нам!

— Вот видишь, чуть больше четырех месяцев. А если непредвиденные обстоятельства? А мало ли что? Ребята не железные, — он кивнул на Алексея, вынырнувшего откуда-то из глубин, как веселое Лох-Несское чудовище. — Инопланетян со сверхспособностями ждать не приходится… Нет, Мустафа, оставим как есть. Мы не можем себе позволить поворачивать вспять по доброй воле, как бы ни хотелось полюбоваться научной красотой.

— Поверить не могу, что я слышу эти слова от создателя первого аква-авиа-автомобиля в мире, — Блюментрост насупился, как ребенок, у которого отняли ту самую шоколадную конфету в тот самый момент, когда он уже вытянул язык, чтобы ее лизнуть, — сам-то небось в небе полетал на славу. А бедным маленьким вагончикам летать не даешь.

— Тогда, мой друг, я был свободным и одиноким изобретателем, а сейчас возглавляю важнейшую за последние семьсот восемьдесят тысяч лет экспедицию, тут уже не до порхания… Хотя да, полеты на «Фодиаторе» — это сказка…

Ерофеич исподлобья взглянул на Николая Константиновича и вновь перекрестился.

— А что же вы, дорогой староста, ни к чему не притронулись? — участливо спросил экс-император, подвигая к сармовчанину блюдо с карасями. — Угощайтесь, прошу вас. Или вот, будьте любезны, княженика — великая княжна среди лесных ягод, — благодушно пошутил он.

Ерофеич замотал головой:

— Благодарствуем, батюшка, не хочим мы ести…

— Так по какому вы вопросу, друг мой? — Николай Константинович и так знал ответ.

— Прибавить надобно лошадочек, — прогудел Ерофеич, — невмочь уже терпеть ваше зло. Одна лошадка в день — дюже мало. Вече гневается. Дажь ми пять лошадочек в день — сберегу вас от гнева народного.

Николай Константинович сделал вид, что обдумывает грабительское предложение старосты. Плата в три лошади в день за возможность беспрепятственного пребывания экспедиции в Долине вулканов — это было слишком даже для этих неприветливых ребят.

Столичные инженеры прибыли в Сибирь с караваном из 219 беспилотных фур, набитых всевозможным оборудованием. В том числе притащили и 195 автовозов с вагонами, по одному вагону на автовоз.

В отличие от венесуэльской экспедиции, стартовавшей налегке, сибирский отряд собирали в дорогу всем Петербургом. Сначала спустили на тросах трамваи, застывшие в вакуумных трубах. Поставили их на открытые платформы на колесах. С закреплением проблем не возникло — магнитные подушки намертво прилепились к металлическому полу грузовиков, так что потом, уже в Сарме, пришлось изрядно попотеть, чтобы их отсоединить.

После отключения электричества автомобили-беспилотники, как в сказке про Золушку, превратились в подобие тыквы. Поэтому в каждый грузовик пришлось запрячь от двух до четырех лошадей. Николай Константинович сам бегал по столичным гимназиям, выпрашивал коней из учебных конюшен. Директора школ, измученные отсутствием электричества и вынужденные проводить уроки по старинке, без Разумных Экранов, интерактивных фильмов-квестов и электронной системы оценок, с радостью соглашались отдать Романову-спасителю хоть коняшек, хоть всех учеников вместе взятых. За два дня экс-император достал 486 лошадей, сначала очень обрадовался, и только потом сообразил, что за всем этим табуном кто-то должен ухаживать. Это же вам не под капотом 486 лошадиных сил, это великий поход, сравнимый с турне Александра Македонского.

Не растерялся, кинул клич по всем факультетам родного Санкт-Петербургского университета. К 21-му мая собралось несколько тысяч студентов, горящих желанием отправиться в экспедицию, чтобы в буквальном смысле перевернуть мир. Помощников оказалось слишком много, пришлось устроить блиц-кастинг, вызвав на помощь тех самых психологов, что проводили первоначальный отбор женихов в телешоу «Великая княжна. Live». В итоге отобрали полтысячи физически крепких, выносливых оптимистов, выгодно отличавшихся от женихов Кати презрением к охам-вздохам под луной. Эти ребята стремились под луной не вздыхать, а работать — так же эффективно, как и под солнцем. В команду Николая Константиновича попали молодые физики, химики, инженеры, двое юристов, несколько десятков биологов и ни одного гуманитария. Провиант с собой не брали, чтобы не оставлять Петербург без запасов, еду придумывали по дороге. Для ученых добывание пищи в дикой природе стало еще одним любопытнейшим приключением, «интересным эмпирическим материалом». По вечерам путешественники жгли уютные костры, а с появлением в команде Алексея — еще и песни пели под гитару. Караван подвод брел по тем самым Разумным дорогам с особым покрытием, которые совсем недавно в автоматическом режиме заряжали электромобили прямо во время движения.

Курировать все лошадиные вопросы взялся министр спорта Телегин, бравый и вспыльчивый молодец, обожавший скачки и все, что с ними связано. Предлагали поучаствовать в экспедиции и министру просвещения Ширинскому, но тот испугался, что в глухой деревне ему придется самому рубить дрова для печки. Поэтому отправился на поезде с Бланком.

Сейчас Телегин, доедавший салат из щавеля, возмущенно отбросил в сторону самодельную деревянную вилку и крикнул:

— Да что ж вы себе такое позволяете, сударь? Николай Константиныч, ну что в этой Сарме вообще творится? Может, мы перепутали маршрут и оказались в Чикаго? Может, это переодетый гангстер? Знает, подлец, что мы в безвыходном положении, и банально нам угрожает! — Телегин весь раскраснелся, как гусар, выпивший на спор бутылку шампанского залпом прямо из горлышка. Ерофеич бросил на него угрюмый взгляд и отвернулся. — Неужели вы не прогоните это чучело с нашей платформы, Николай Константиныч?

— Ну-ну, мой дорогой, вернитесь к своему салату, сейчас мы все решим, — экс-император сохранял полное спокойствие, — всегда и со всеми можно найти общий язык. Уважаемые сармовчане были настолько любезны, что позволили нам разбить лагерь возле своей деревни, и мы должны отплатить им тем же добром.

На самом-то деле, Николай Константинович был полностью согласен с Телегиным. Сармовчане занимались самым настоящим вымогательством — и это в тот момент, когда весь мир терпел страшную катастрофу.

Однако сармовчана масштаба этой катастрофы не понимали — и не желали понимать.

В Сарму экспедиция прибыла в середине июня. Деревушка, затерянная среди спящих вулканов, была крошечной, но с характером. Жили здесь славяне-староверы. В пятидесяти километрах бурлил многолюдный Иркутск, в соседних селах зазывали гостей нарядные буряты, превратившие свои национальные обычаи в яркое коммерческое шоу, а в Сарме время будто замерло, причем году эдак в 1236-м, как раз до начала монгольского нашествия на Русь. Говорили сармовчане на дремучем древнеславянском языке, пили довольно гадкую травяную водку под названием «ерофеич», да еще и называли в честь нее своих детей. Одевались странные ребята во все домотканое, верили в Стрибога, метрическую систему не признавали, а к нашествию петербургских инженеров отнеслись с большим подозрением. Историю про инверсию магнитных полюсов назвали «лисьей брехней», аргументировав свою позицию тем, что если б время повернулось вспять, то все ходили бы задом наперед, а раз все ходют по-старому, лицом вперед, то и нет никакого переворота. В общем, мешать экспедиции не мешали, но и не помогали ни в чем. Располагаться гостям пришлось в кузовах тех же самых фур, на которых они привезли оборудование. В свои избы сармовчане никого не пустили. Да еще и заставили платить за пребывание в Долине — по лошади в день. Добытых лошадей деревенские пастухи уводили далеко в забайкальскую степь, очевидно, чтобы петербуржцы не приманили их обратно.

Телегин просто извелся, ежедневно отрывая от своего сердца по отборному школьному жеребцу. Ерофеича, лидера сармовчан, он возненавидел и не стеснялся свои чувства демонстрировать. Николай Константинович держал себя со всеми одинаково ровно и приветливо, хотя и кипел в глубине души от гнева на меркантильность дремучих деревенских жителей. Единственный, кому все было нипочем — это Алексей. Ему как жертве болота выделили отдельный номер люкс — обзорную кабину одной из фур. Там он и поселился вместе с Софи. Кабина беспилотника предназначалась для наблюдателя за грузом и была оборудована эргономичными кушетками из антибактериальной ткани, небольшим карбоновым столиком, мини-версией Самобранки и плоским телевизионным экраном. Скатерть и монитор сейчас не работали, а вот кушетки и столик никуда не делись. «И зачем я, дурак, на инженера столько лет учился? — часто приговаривал Алексей, подкладывая вторую подушку себе под голову. — Елки-фурки! Надо было экспедитором-дальнобойщиком устраиваться сразу после гимназии. Путешествовал бы по стране бесплатно, лопал бы свежую яичницу из Самобранки, смотрел бы «Пляжных амазонок» и в ус бы себе не дул. Точнее, в бороду». Софи вздыхала, глядя на русую швабру, захватившую лицо любимого, и ставила на столик вазу со свежими цветами. В их домике на колесах всегда восхитительно пахло летом и счастьем, и Николай Константинович любил бывать там по вечерам, спасаясь от отчаянного одиночества. Ему вроде и стыдно было мешать счастливой парочке, но Алексей и Софи встречали его улыбками, не давали почувствовать себя обузой.

— Так что с лошадочками, батюшка? — загудел Ерофеич из глубин своего потрепанного овечьего тулупа времен князя Владимира Рюриковича. Пахло от тулупа так, словно он с тех самых времен и не стирался. — Прибавишь?

— Ну считайте сами, дорогой господин Ерофеич, — рассудительно сказал Николай Константинович, стараясь не дышать носом. — Шесть лошадей мне нужно оставить, чтобы на лебедках поднимать вагоны вверх, строить стену. Нам тут жить еще сто тридцать дней, а лошадей у меня осталось — сколько, господин министр?

— Четыреста семьдесят, черт возьми, всего четыреста семьдесят, — мрачно ответствовал Телегин, ковыряясь в кислом салате.

— Получается, я никак не могу отдавать вам по пять лошадей в день. Давайте остановимся на двух, — предложил Николай Константинович.

— Четыре, — буркнул Ерофеич. Телегин сардонически расхохотался.

— Три — и договорились.

— Вы серьезно?! — страдальчески воскликнул Телегин. — Без ножа режете, Николай Константиныч!

Но экс-император уверенно протянул старосте руку. Ссориться с местным населением было нельзя.

Ерофеич неохотно пожал ладонь экс-императора. Потом демонстративно вытер руку о полу грязного тулупа и мстительно сказал:

— Дроля матушка Мелисса Карловна дала бы и пять лошадочек.

— Что? — очнулся Николай Константинович. Ему послышалось, или из этой нечесаной бороды и правда прозвучало имя его любимой? Именно в тот момент, когда он усиленно не думал о ней?

— Мы с матушкой Мелиссой ведаем друг друга, — Ерофеич был явно доволен произведенным эффектом. — Я ее тулупом своим укрывал в стужу лютую.

— Что? — беспомощно повторил Николай Константинович. Он не понимал, что происходит.

— Госпожа Майер приезжала в Долину вулканов этой зимой, уговаривала этих негодяев не препятствовать возведению ветровой дамбы, они же тут строителей с ума посводили, — пояснил Телегин, испепеляя Ерофеича взглядом. — А этот ухарь посмел накинуть на плечи Мелиссы Карловны свой мерзкий тулуп. Она на заседании правительства рассказывала про его наглые проделки.

Николай Константинович заставил себя промолчать и стал смотреть на отражение паруса платформы в золотистой воде. Алексей барахтался в отражении, как фотон, который попался в солнечную ловушку.

— Леля, ну хватит уже, — ласково сказала Софья, когда он в очередной раз вынырнул на поверхность. — Иди к нам, я княженики в лесу набрала, меня студенты-биологи научили. Вкусно! Давай, а то тут господин Блюментрост к корзинке основательно присоседился.

— Должен же я себя чем-то утешить, — оправдался Мустафа, — это у вас, моя милая, и любовь, и ягоды, а у меня — ни парящих вагонов, ни шоколада.

— А ты уже восхитилась моей молодецкой удалью? — строго спросил мокрый Алексей, подтягиваясь к бортику платформы.

— Мы все, все восхитились, милый. Правда, пап?

— Такую бы энергию — да на магнит наш пустить, инверсия сразу бы и произошла, — усмехнулся Николай Константинович. — Не пришлось бы тогда нам тут заниматься бурением тоннеля в адские глубины.

Буровую установку, которую тащили сюда на двадцати четырех фурах, не так давно разработали в Императорском политехническом университете, причем исключительно в научных целях. Россия была слишком прогрессивна, чтобы бурить нефтяные или газовые дырки в хрупкой скорлупке нашей планеты. Проект «Сверхглубокая арктическая скважина» был посвящен детальному исследованию событий, происходивших на Земле примерно… 780 тысяч лет назад. Авторы проекта собирались искать в толще земной останки древних животных вроде Лох-несского чудовища. Впрочем, ребята были рады предоставить свою плавучую платформу Николаю Константиновичу. В мире высокой науки нет места мелочности и глупой зависти. Политехники еще и техподдержку организовали: укомплектовали сибирскую команду куратором «Сверхглубокой», усатым занудой Савельевым. На его фоне задумчивый Николай Константинович казался чуть ли не озорником Локи, скандинавским богом бесшабашного веселья. Каждый день, пока все идиллически пили рогозный кофе, Савельев сидел весь недовольный и бубнил: «Интересненько, а что вы будете делать, если ваш пленочный двигатель сломается, вручную бур крутить, что ли?» Он был большим консерватором и считал, что лучше классического электропривода быть ничего не может.

Николай Константинович и сам так считал, но электричества-то во всем мире сейчас не было, так что вариантов оставалось два: сколотить деревянное колесо, подсоединить его к буру и запрячь в него лошадей, либо все-таки сделать ставку на достижения третьего тысячелетия. Фотонную технологию придумали инженеры Императорской космической службы буквально пару лет назад для проекта «Второе солнце». На околоземной орбите предполагалось развернуть зеркало диаметром 5 километров из тончайшей фольги, чтобы отражало на унылый зимний Петербург солнечные лучи. На борту зеркала находились разные разумные устройства, заставлявшие его круглосуточно освещать именно столицу Российской империи, а не все подряд. Работали эти устройства без дополнительного топлива, исключительно от светового давления. Так, почти случайно, отечественные ученые наткнулись на решение давнишней физической проблемы. Вот эту-то космическую фольгу вместе с одним из новейших фотонных двигателей Николай Константинович и захватил с собой из Петербурга. Сейчас блестящий парус трепетал над платформой, как золотистый флаг научного прорыва. Конечно, при установке над озером его сильно обрезали — Долина вулканов это все-таки не бескрайний космос. Нынешний диаметр паруса не превышал пары сотен метров. И все равно зрелище было величественным. Особенно если осознать, что прямо сейчас парус собирал мириады фотонов и заставлял их бурить дно горного озера.

— Зря ты, Мустафа, расстраиваешься, — сказал Николай Константинович. — Будет тебе научная красота, когда мы добуримся до магмы. Озерная вода устремится вниз, пар устремится вверх… Ты представь, какая тут баня-то начнется! Вениками можно уже запасаться. Грозовые облака над нами будут грохотать без остановки!

— О, Аллах — воистину великое событие! — Мустафа молитвенно сложил руки и закатил глаза к небу, а точнее, к парусу. — Что может быть прекраснее, чем самодельное атмосферное электричество! Вообразите: летающие вагоны, и в них бьют наши личные молнии! Сладчайшее зрелище во Вселенной, верно, Николай?

Николай Константинович не успел ответить, поскольку Ерофеич внезапно вскочил со своего места, кинулся в воду темной стрелой и необычайно быстро поплыл к берегу.

— Удивительное создание, клянусь Аллахом, — Мустафа пожал плечами.

— Дрянь, а не человек, — вынес приговор Телегин.

Тут все отвлеклись на Алексея, который наконец-то вылез на платформу и начал шумно обтираться своей клетчатой рубахой, которую Софи бережно подшила шнурами от своих многочисленных браслетов. Богатырь тряс мокрой бородищей и во всех брызгался. Потом плюхнулся на один из свободных пеньков поменьше. Пенек побольше заменял команде стол.

— Только простуды нам тут и не хватало, — забормотал геолог Савельев, отъезжая со своим пеньком от встрепанного Алексея. — Таблеток мало, котел Ершова не работает, до ближайшей больницы тащиться полсотни километров, да и неизвестно, действует ли она сейчас, а он плещется во льду, как пингвин беззаботный.

— Нет тут никакого льда, Савельев, не хнычьте, — степенно ответствовал Алексей. — А если что, ерофеичем полечитесь.

Парень жадно набросился на жареного карася. С мясом тут было плохо: охотиться на крупных животных было некогда, лошади рассматривались исключительно как друзья, сармовчане своих яков не продавали ни за какие деньги, все лесные птицы куда-то подевались, зато откуда-то взялись городские голуби, которым делать среди вулканов было решительно нечего. Студенты-биологи уже готовили научные работы на эту тему, однако вся их писанина не меняла тот факт, что есть голубей, переносчиков разнообразных болезней, было никак нельзя. Оставались озерные рыбы, однако Николай Константинович не без оснований опасался, что этот источник питания отнюдь не бесконечен. Кое-кто из студентов-биологов предполагал, что рыбы в озере не будет уже через месяц. Студенты-химики срочно осваивали производство сыра из лошадиного молока.

— А от ерофеича потом чем лечиться? — уныло спросил Савельев.

Алексей не обратил внимания на зануду и потянулся к полупустой корзинке с княженикой:

— Эге-гей, Мустафа, а вы, как я погляжу, времени зря не теряете! Я понял, чем вы там в своей Академии наук занимаетесь! Изучаете способы скоростного поедания вкусняшек, угадал?

— Совершенно верно, мой милый Алешенька, — кивнул академик, умудрившись подцепить очередную горсть ягод прямо у Поповича из-под носа. — А я в этом чемпион, клянусь Аллахом! Иначе как бы я президентов Академии стал, по-твоему? Выбрали за особые заслуги в поедании сладостей, разумеется! «Омела» на Университетской набережной — наш любимый испытательный полигон, или главная лаборатория, если угодно.

Алексей расхохотался:

— Так вы, должно быть, ждете не дождетесь возвращения электричества, чтобы возобновить свои исследования, прерванные на самом интересном месте?

— Ну конечно! — Блюментрост театрально вскинул руки к золотому парусу, а заодно захватил и несколько ягод из корзинки. — Я же семнадцатого мая как раз исследовал семнадцатый способ поглощения торта «Ореховый взрыв»!

В этот момент на берегу, в трехстах метрах от платформы, раздался страшный грохот. Гремело, ревело железо, содрогалась земля, штормило тихое озеро, как буйное море. Платформа ухала на волнах вверх-вниз. Пеньки переворачивались на бок и скатывались за борт вместе с жареными карасями и последними ягодами княженики. Николай Константинович с коллегами хватались друг за друга, за столб с буром, за мачты паруса.

Научная элита империи бессильно наблюдала, как неграмотные, но дюжие сармовчане под предводительством Ерофеича в мокром овечьем тулупе рушили магнитную стену, построенную с таким трудом. Деревенские парни раскачивали вагоны и опрокидывали их в озеро, один за другим. Вокруг метались растерянные студенты, и Николай Константинович, надрываясь, кричал им через озеро: «Отойти! Всем отойти! Отойти из опасной зоны!» Только бы не случилось массовой драки, только бы студенты не попали под падающие вагоны! «Отойти, приказываю! Приказываю отойти!» — во всю мощь легких кричал он, как никогда в жизни. И это был единственный раз за последние 47 дней, когда он действительно не думал о Мелиссе. Сейчас он думал только о своих подопечных и кричал, кричал им отойти от берега. Но его почти не было слышно из-за протяжных завываний Ерофеича.

— Не дозволим грешникам злодействовать! — гудел над вулканом низкий голос старосты. — К батюшке Перуну лезут, молнии воруют! К демонам в подземную хатку стучатся! Будят демонов грешники! Не дозволим! Взялись, робятки, ать-два!

И еще один вагон со стоном рухнул в золотистую воду.

8 августа

Венесуэла. Долина реки Апуре

Мелисса

«4 июля.

Всё просто супер. Я придумала самую прикольную за последние 780 тысяч лет идею.

За мою сообразительность потомки будут именовать меня «вишенкой на торте династии Романовых».

Решила вести дневник, чтобы мои будущие биографы ничего не напутали.

Пишу на оборотной стороне народных сердечек с признаниями, поэтому тексты будут короткими. Краткость — сестра таланта и все такое. Так что зовите меня Екатерина Чехова. Шутка. Я по-прежнему Екатерина Романова. И останусь ей. Не буду я больше миссис Маунтбаттен-Виндзор. Подам на развод, как только электричество вернется. Я бы и сейчас отправила заявление, но сервер ЦСК МВД, понятно, не работает.

Каждую секунду поглядываю на свой Перстень — вдруг всё само собой починится и он внезапно включится?! Но нет, бирюлька бирюлькой. Экран темный, ничем не отличается от малахита. Как будто это обыкновенное глупое кольцо. Не понимаю женщин, которые носят украшения просто ради украшения. Бред. Зачем?! Как дикари какие-то. Папуасы.

В общем, очень жду возвращения электричества. А пока мы с Иваном только целуемся. Ждем официального расторжения моего брака, чтобы повысить ставки, если вы понимаете, о чем я.

Ах да, я же должна буду дать интервью Левинсону про развод. Откуда он вообще знал, что мы с Генри расстанемся??? Он что, колдун??? Неохота мне перед всем честным народом распинаться про свою личную жизнь. Меня это все уже достало еще во время шоу «Вел. кн. Live».

Но я так мечтаю развестись, что готова уже чуть ли не раздеться перед камерой. Если это поможет мне раздеться перед моим новым возлюбленным. (Дорогие биографы, не показывайте эту строчку моему отцу! Вот Василисе — сколько угодно. Она как раз наверняка все это одобрит. Во имя Нептуна и всех рыб мирового океана, неужели я с годами стала копией своей матери?!! Поверить не могу!)

Короче, пусть Левинсон подавится, я ему хоть 780 тысяч интервью про развод дам. Только бы он выполнил свою миссию в Венесуэле!!!

Интересно, что там у них с Семеном в джунглях-то творится? Мадам Ст. мне проходу не дает».

Багровое, болезненное солнце ненадолго показалось из-за туч.

Кроваво-красный закат напомнил Левинсону стейк рибай, который он ел в том маленьком ковбойском ресторанчике накануне коронации. Всего-то три месяца прошло, а как будто вечность. Словно это не он тогда зажигал в Баронском квартале Петербурга. Креативный директор «Всемогущего» умел работать и умел отдыхать. Эх, вечно кипящий жизнью и весельем Баронский квартал! Русская Ибица! Место, где можно было найти кухню любого уголка Вселенной и приключения, каких старушка Вселенная и не видывала. Что-то сейчас там творится? Потух квартал, наверное, замер, заснул — впервые в своей истории.

Сказал бы Левинсону кто-нибудь три месяца назад: «Дружище, к десятому августа ты окажешься в самодельной темнице в джунглях Венесуэлы, в компании пары сотен грязных полуголых индианок, разительно не похожих на Покахонтас из мультика студии «Старевич». Ты будешь рад мутной водичке из дрянной речки Апуре, кишащей стафилоккоками. Кормить тебя будут отнюдь не стейками, а корнями банановой пальмы. Кстати, выкапывать корни из земли придется тебе самому, вот этими самыми руками, так что насчет маникюра можешь не беспокоиться. Что? Сами бананы? О нет, друг, бананы для твоих испанских хозяев. Тебе только корни. А шкурки, питательные шкурки, ручным тапирам испанцев. Ты будешь знать, что от твоих дальнейших действий зависит судьба всего мира, но не будешь знать, как вырваться из плена. Да что там! Ты даже не будешь знать, когда в следующий раз тебе разрешат поспать. И вся твоя надежда сведется к одному человеку. Единственной, кто сможет тебя спасти, станет та самая Мелисса, которой ты прямо сейчас изменяешь с этой юной кудрявой барышней, уверенной, что Колумб перепутал континенты из-за глюка в приложении «Клубок-навигатор». Более того, Гавриил. К середине августа ты навсегда позабудешь всех мимолетных красоток Баронского квартала. К середине августа ты прочно, страстно, болезненно влюбишься в Мелиссу — а она предпочтет тебе рослого, чертовски высокого испанского офицера. И нос у него будет наверняка посимпатичнее твоей оглобли».

Услышь такое Левинсон, он бы ответил: «Приятель, ну и развезло тебя! Закажи-ка себе кофейку за мой счет. Эй, бармен, никакой больше выпивки этому придурку! Двойной эспрессо ему, да покрепче!», — после чего усадил бы кудрявую девицу себе на колени и спросил: «Ну, детка, хочешь попасть на телевидение?». Идиот. Лучше бы той ночью Мелиссе позвонил. Тогда еще работали Перстни-Разумники.

— Гавриил, Гавриил! — Левинсон почувствовал, как его безжалостно трясут, и очнулся.

— Ну что тебе опять, Сеня? — недовольно сказал он, потирая свинцовые веки. Кажется, он на пару минут отключился.

— Меня только что укусили, Гавриил, что делать? — Семена и самого трясло от ужаса. — Какая-то гигантская страхолюдная бабочка. С головой как у ящерицы. Ой, мамочка, мамочка родная! Что же теперь со мной будет?

— В бабочку превратишься, наверное.

Левинсон равнодушно пожал плечами. Столыпинская ипохондрия, бессмысленная и беспощадная, надоела ему уже почти так же, как эта влажная удушливая жара. Семен постоянно жаловался: на астму, на повышенное давление, на головную боль, на сыпь. И все это было выдуманным. Про обострение астмы он рассказывал громким дикторским голосом, размеренно дыша диафрагмой. Про повышенное давление и головную боль — жадно чавкая свежей папайей. Приметив крошечный прыщик на бедре, он сразу ставил себе диагноз «краснуха», а потом изводил Мелиссу с Левинсоном просьбами пощупать все его лимфоузлы, не воспалились ли. Осмотреть пациента обычно вызывалась Кармен — девчонка давно положила глаз на обер-камергера. Однако тот, со свойственной ему детской наивностью, ни о чем не догадывался: пока нежные пальцы бразильянки ласкали его кожу, Столыпин бормотал всякую чушь об инкубационных периодах, вирусах и интоксикациях организма.

Сейчас Кармен снова встрепенулась.

— Симеон, о Диас мио! Где укус?

Левинсон закатил глаза. Они застряли в гнуснейшем бараке, вокруг ад и снова ливень, впереди, очевидно, позорная гибель, а черноглазая девица никак не может успокоиться. Дай да подай ей Сеню, хоть на блюдечке, хоть на банановом листочке.

— Вот, — Столыпин протянул руку. Нижняя губа его предательски дрожала. — Кармен, как вы думаете, насколько это опасно?

Бразильянка откинула волосы за спину и увлекла Столыпина поближе к окну, а точнее, к дыре в деревянной стене, сквозь которую пробивался дневной свет вместе с каплями дождя.

Внезапно барышня громко вскрикнула и выпустила руку обер-камергера.

— О нет, Симеон, о нет! — зарыдала она, как акционер «Владычицы морской» после Великого электрического краха. — Нет, во имя святой Марии, только не это!

— Да что там еще, маленькие негодяи? — пробурчал Левинсон и с кряхтеньем поднялся из своей уютной ямки, выкопанной им самолично во влажном земляном полу барака.

Семен громогласно страдал, баюкая правой рукой левую. На полупрозрачной коже предплечья, среди пульсирующих вен, алела рана странной формы: два полукруга размером с хороших гусениц. Зрелище было жутковатым, однако Левинсон не собирался идти на поводу у распущенного маменькиного сыночка.

— Ну и что такого? — Креативный директор пожал плечами и зевнул во весь рот. — До свадьбы заживет.

— Не заживет! — прокричала сквозь рыдания Кармен. — Это укус летающего крокодила!

— Кого? — остолбенел Левинсон.

— Мачака, жук-арахис, летающий крокодил, — в отчаянии повторила бразильянка. — Голова как арахис, как орех арахис, зубы мини-крокодила, пятнистые крылья… Размером почти с летучую мышь, но гораздо, гораздо опаснее! Нелепый, страшный уродец! Его укус смертелен! Ооо, дева Мария, о Диас!

— Сме-смертелен? — пролепетал Столыпин. — Как — как смертелен? Как? Я умру? Прямо здесь, в джунглях? А как же моя мамочка? Кто о ней позаботится? Кармен, неужели я умру? О, я уже чувствую жар… Это она, лихорадка! Подступает! Погибнуть во цвете лет из-за крокодильей бабочки? Из-за арахисового жука? Как же так? Не может быть! Бедная мамочка!

— Стоп, Сеня, — Левинсон сурово пресек истерику обер-камергера. — Неужели нет противоядия?

— Есть, есть одно, — Кармен перестала заливаться слезами и нерешительно прикоснулась к драному рукаву Сениной рубахи, когда-то нежно-голубой, а нынче перепачканной папайей, рыбным бульоном и гниющей тропической зеленью. — Всего одно. Но… О Диас… Я даже не знаю, как сказать.

— Все, все сделаю! — вскинулся Столыпин. — Что нужно съесть? Или выпить? Или приложить? Готов на все!

— Вообще-то… О, помоги мне Мария… — Кармен спрятала лицо в ладонях. — У нас есть поверье… Человек, которого укусил летающий крокодил… Этот человек должен в течение двадцати четырех часов заняться… ну, вы понимаете… Или он умрет.

— Что? — расхохотался Левинсон, хотя вообще-то сейчас ему было совсем не до смеха. — Я правильно понял? Укушенный должен немедленно заняться сексом? Или ему, простите за невольный каламбур, конец?

— Ой, — громко сказал Столыпин.

— Галиматья какая-то, — не поверил креативный директор. — Бред сивой кобылы. Точнее — бред пятнистой бабочки.

— Клянусь девой Марией! — Кармен размашисто перекрестилась и молитвенно сложила руки. — Я понимаю, как это звучит, сеньоры! Но это то, что я знаю. Это то, что все венесуэльцы, эквадорцы, колумбийцы знают. Все говорят так. Других противоядий нет. Простите.

Столыпин беспомощно хлопал белесыми ресницами. Левинсон с усмешкой наблюдал за наивным барашком. Он не особо поверил страстной Кармен, но уже почти жалел, что арахисовая бабочка укусила не его. Тогда Мелисса не смогла бы отказаться от объятий милого Габи. Во имя спасения жизни. Она бы точно согласилась. А если нет — зачем Габи тогда вообще жить?

— Но… но кто?.. С кем мне…? Кто мне поможет вылечиться? — спросил наконец Столыпин, не отрывая глаз от красного укуса на руке. Гладкие, в юношеском пуху щеки Семена покрылись пятнами, неплохо сочетавшимися с его заляпанной рубашкой.

Кармен потеребила бахрому своей синей накидки, потом сказала:

— Симеон — вы спасли мне жизнь однажды. Помните, там, в Ла-Гуайре? Это было прекрасно. Я ваша вечная должница. Я бразильянка, я не забываю добро. Я помогу вам выздороветь. Даже если это будет стоить мне чести.

Левинсон хмыкнул на весь барак. Кармен бросила на него огненный взгляд.

Столыпин уткнулся лбом в бревенчатую стену.

— Я… Я не могу, — глухо вымолвил он наконец. — Спасибо, но… нет, не могу. Я помолвлен… У меня невеста. Алиса. В Лондоне — вы бывали в Лондоне, Кармен? Там очень красиво весной. Очень романтично. Тюльпаны повсюду…

— Но вы никогда не говорили о ней! — вспыхнула Кармен. — Невеста? Не верю! Мама — си, кларо! Она вас любит и ждет — живого, Симеон. Живого и здорового! Но невеста — нет у вас никакой невесты! Но крео! Не верю!

— Вообще-то есть у него невеста, — влез Левинсон, хотя его никто не спрашивал. — На корабле он мне все уши про нее прожужжал.

— Но импорта! Неважно! — Кармен гордо вскинула голову. — Я все равно спасу ему жизнь!

— Гавриил, что мне делать? — Семен схватил Левинсона за плечо. Сильно вцепился, до синяка. Левой, укушенной рукой. — Умереть? Или изменить невесте?

Левинсон приготовился было процитировать любимейший афоризм Гора Видала: «Никогда не упускай случая заняться сексом или выступить по телику», потому что случай тут был просто идеальным, — но в последний момент просто сказал:

— Ты зачем сюда приехал, приятель? Доказать мамульке, что ты уже не маленький? Ну так покажи себя мужчиной. Отличный шанс.

— Но… Я не совсем понял, что именно вы мне советуете…

— Габриэль! — послышался знакомый голос от двери. — Рапидо! В шахту!

Левинсон обернулся.

В светлом проеме вырисовывался четкий силуэт. Мелисса. Он не видел возлюбленную с позавчерашнего дня, когда их всех потащили в этот отвратительный барак, а ее подхватил под локоток красавчик в доспехах — высокий, очень высокий, выше Левинсона на две головы, — и со всем возможным почтением повел пить кофе. Скорее всего, дело было в испанской военной форме, которую все еще носила Мелисса. Но может, сработала ее убийственная харизма.

— Я! Я тоже в шахту! — Столыпин отцепился от Левинсона, отстранил возмущенную Кармен и бросился к Мелиссе, перепрыгивая через лежащих на земле индианок. — Мелисса Карловна, возьмите меня тоже!

— Семен, тебе там точно делать нечего, — устало возразила Мелисса, проходя в барак.

Ее снова сопровождал рослый конкистадор, тот самый, что увел ее пить кофе два дня назад. Сегодня испанец опять был в доспехах, но уже без шлема, и можно было во всех подробностях разглядеть его одутловатое потное лицо с красным хлюпающим носом, тоже немаленьким, и треугольной бородкой.

— Ты слабенький, сразу там сгинешь, — продолжила Мелисса. — Я договорилась, чтобы тебя оставили наверху, чистить бананы. Сказал бы лучше спасибо.

— Нет, хочу в шахту, — заупрямился Столыпин, оглядываясь на Кармен. Бразильянка сердито скрестила руки на пышной груди. — Здесь, эээ, слишком много соблазнов, — Он принял мученический вид осужденного на смертную казнь. — Я все равно умру через двадцать три часа. Так пусть же я погибну в дикой шахте, но благородным человеком! Меня Гавриил научил.

— Чему? — Мелисса выглядела ошарашенной. Но все равно прекрасной. Ей чертовски шла эта короткая стрижка, очаровательно-кудрявая от повышенной влажности. — Чему он тебя научил? Как умереть через двадцать три часа?

— Он научил меня мужскому благородству! — торжественно провозгласил Столыпин.

— Ты просто смешон, приятель, — сказал Левинсон, подходя к Мелиссе. — Не слушай придурка. Где я и где благородство?

— Верно, — прищурилась Мелисса.

Левинсон метнул максимально пренебрежительный взгляд на мрачного испанца — насколько вообще можно облить презрением человека, на которого приходится смотреть задрав голову. Тот демонстративно высморкался в грязную тряпку, не обращая ни на кого внимания.

Левинсон адресовался к Мелиссе:

— Где ты была все это время? И зачем меня посылают в шахту?

Мелисса, мило улыбнувшись своему устрашающему кавалеру, перешла на немецкий:

— Боюсь, русский они немного знают. Ты еще помнишь Дойч?

— Я все помню, любовь моя, — ответил Левинсон с ужасным произношением.

— Твой акцент уродлив, — поморщилась Мелисса. — Но это неважно. Буду говорить коротко, чтобы ты все понял. Меня приняли за посланницу короля Испании Луиса Второго. Окружили комфортом. Этот милый мальчик по имени Карлос, — она покосилась на испанца в доспехах, — боится пальцем меня тронуть. Мечтает на мне жениться, чтобы приблизиться к королевскому двору.

— Каждый может надеть форму их армии и сказать, что он приятель короля, — с трудом собрал лексику Левинсон. — Почему они поверили вранью?

— Я доказала, что я человек неслучайный. Я знаю секрет философского камня.

— Нет, — сказал Левинсон. — Шоу «Воздушный замок» видели все. Но никому не удалось повторить трансмутацию. Ты знаешь не больше остальных.

— А вот и знаю, мой милый, — Мелисса самодовольно усмехнулась. — Точную формулу мне передал граф Вяземский.

— А, владелец секрета, — вспомнил Левинсон. Граф немало судился с программистами, просчитавшими формулу философского камня в прямом эфире «Всемогущего», и доказал-таки свои права на алхимический святой Грааль. — Негодяй.

— Но что будет с нами, Фрау Майер? — проныл Столыпин на превосходном немецком. Потом, видимо, вспомнил, что ему немного осталось на бренной земле, и добавил в голос немного безысходности и трагизма: — Я не для себя спрашиваю, мне-то уже все равно. Просто любопытствую, чтобы отвлечься от мыслей о неизбежной смерти. Но я не жалуюсь, нет! Как говорил Шиллер, «великие души переносят страдания молча». Я просто молчу и жду, когда мое сердце остановится. Коротаю время в светской беседе. Так что вы сказали испанцам про нас?

Левинсон пригляделся к обер-камергеру. Что-то не похож он был на умирающего. Даже и красные пятна на щеках прошли. Мелисса закатила глаза, как давеча и сам креативный директор:

— О Майн Готт, Семен, когда ты прекратишь неистово жалеть себя? Даже не собираюсь интересоваться, почему ты так уверен, что скоро отправишься на небеса.

— Но… — вякнул Семен.

— Неинтересно! — отрезала Мелисса. — Про индианок и Кармен я сказала, что это новые рабыни короля, которых я везу Луису по спецзаказу. А магниты Луису Второму якобы нужны, чтобы построить доселе невиданный, парящий в воздухе памятник.

— Кому? — задал глупый вопрос Столыпин.

— Что кому? — не поняла Мелисса.

— Памятник.

— Себе, разумеется, — вздохнула Мелисса. — Не рабыням же. Семена они считают нашим поваром, а тебя, Габриэль, ловцом жемчуга.

— Чего? — растерянно переспросил Левинсон на чистейшем русском. Испанец подозрительно на него посмотрел, но потом отвлекся на серию чихов с последующим вытаскиванием грязной тряпки.

— Ловец жемчуга, ныряльщик, — нетерпеливо перевела Мелисса и снова перешла на немецкий: — Мне нужно было объяснить, зачем ты с нами. Карлос решил, что ты мой любовник и хотел тебя убить. Из аркебузы. Слишком глупый финал нашего путешествия. Я ему наплела, что у нас тобой ничего нет и ты нам нужен только для того, чтобы искать жемчуг в Апуре. Будто бы король заказал жемчужную корону для своего нового магнитного памятника. Карлос простой вояка, он не в курсе, что жемчуг не магнитится, а потому успокоился на твой счет.

— Почему же нас всех до сих пор не отпустили? — встрял Столыпин. — Король Луис ведь ждет! — прибавил он по-русски, очевидно, специально для Карлоса, который одарил его высокомерным взглядом.

— Они совсем не дураки, — призналась Мелисса. — Поверили мне во всем, но на всякий случай решили проверить. Отправили гонца в Каракас, к наместнику короля. Как только гонец вернется с интересным известием о том, что наместнику ничего не известно о моем вояже по джунглям, нас тут же и пристрелят. В лучшем случае — отправят вниз, добывать чертов свинец.

— Не понял! — возмутился Левинсон. — А почему меня уже сейчас отправляют под землю?

— Да, ну, тут незадача вышла, — Мелисса несколько замялась. — Из-за проливного дождя затопило одну шахту. Карлос пошел туда оценить ущерб, наклонился над колодцем, у него с шеи сорвался золотой крест, очень ценное распятие, фамильное сокровище. Крест упал на самое дно. А ты же у нас ныряльщик, так что… Прости. Не знаю, как теперь выкрутиться. Может, ты придумаешь, Герр Креативный Директор? Только быстро. Идти надо прямо сейчас.

— Я знаю, Гавриил, — торжественно сказал Столыпин, глядя на Левинсона с выражением канонизированного святого, только что оказавшегося на самой почетной створке триптиха, — я знаю, что мы вскоре встретимся с вами в другом, лучшем месте. Видно, такой сегодня день. Роковой для всех нас. Но ничего! Ничего! Не падайте духом, мой дорогой Гавриил. Через двадцать три часа мы увидимся с вами в раю. Забронируйте мне там хорошее местечко под яблоней. Сорта «Апорт», пожалуйста.

— Боюсь, я в твой рай фейс-контроль не пройду, — пробормотал Левинсон, потирая горбатый нос. Он лихорадочно соображал, чего бы такого креативненького предпринять. — Ладно, вперед, по дороге подумаю.

Мелисса обреченно кивнула Карлосу. Испанец, трубно сморкаясь и гремя ржавыми доспехами, как старая консервная банка, грубо схватил Левинсона за плечо и вытолкнул под возобновившийся дождь. За спиной креативного директора с лязгом захлопнулся свинцовый засов, отрезав его от Столыпина, Кармен, индианок и уютной ямки в земле, к которой он так привык за эти два дня.

«Трансмутационная шахта № 42 Великой Испанской Империи» располагалась на небольшой поляне, над которой угрожающе нависали мокрые кроны тропических деревьев. Джунгли наступали круглосуточно, без перерыва, и людям приходилось ежедневно расчищать агрессивную поросль, пробивавшуюся сквозь густую траву. С южной стороны на поляну надвигалась еще и разлившаяся река. Вода блестела повсюду, подкрадывалась к индейским каноэ, сваленным грудой на краю поляны, к магнитам, брошенным неподалеку неаккуратной, тускло мерцающей кучей.

За последние пару дней Апуре захватила столько земли, что добралась уже и до первого спуска в шахту, представлявший собой деревянный колодец с ручным подъемником. Остальные спуски пока работали. Возле каждого стояли стражи в испанских доспехах, прикрываясь от ливня нелепыми самодельными зонтиками из ярких индейских пончо. Вокруг, как муравьи, суетились шахтеры-венесуэльцы с серыми лицами. Наматывая трос, они поднимали из глубины деревянную платформу, груженую кюветами с токсичной свинцовой рудой, переставляли кюветы на примитивный конвейер, приводимый в движение другими тросами, и ядовитая руда медленно уплывала в бревенчатый цех. Двери цеха были нараспашку, очевидно, потому, что иначе там нечем было бы дышать — внутри на медленном огне стоял огромный чугунный котел, в котором кипело нечто невообразимое. Вдоль дальней стены высились колонны золотых слитков. Рабочие опрокидывали в котел кюветы с рудой и ведрами доливали жидкую дрянь — тот самый пятый элемент, над разгадкой которого безуспешно бились поколения алхимиков и который за один сезон телешоу обнаружили программисты Российской империи. Жаль, что они не успели все объяснить зрителям, мерзавец Вяземский влез в самый интересный момент… Левинсон опомнился — его ждали вопросы поважнее.

Например, как спасти свою жизнь? Их делегация, возглавляемая железным Карлосом, уже подходила к затопленному колодцу. Карлос поигрывал полированным ружьем с изящной гравировкой. Мелисса бросала на Левинсона тревожные, печальные взгляды. Кажется, она действительно за него беспокоилась. Лицо ее было мокрым — наверное, от дождя, хотя может, и от слез.

Через пару минут Левинсону придется нырять.

Или можно сдать Мелиссу, раскрыв всем ее вранье, вдруг подумал креативный директор, убирая потоки воды с бровей и ресниц. Теоретически испанцы могли помиловать его за честность — военным не чужды некоторые благородные порывы. К тому же Левинсон мог попробовать убедить Карлоса в своей полезности и нужности делу Великой Испанской империи. Опытный пропагандист всегда на вес золота. Особенно при сомнительных политических режимах.

В конце концов, Левинсон пять лет подряд получал награду «Золотые слова», даже когда работал простым корром в дрянном журнальчике «Желтенькая утка». А сколько у него «Золотых перьев» за статьи в солидном издании «Делу время»? И это не считая его блестящей карьеры на «Всемогущем», про которую один уважаемый обозреватель Соломон Жмыхов как-то сказал: «Господин Левинсон подобен царю Мидасу; любое шоу, за которое он берется, превращается в чистое золото».

Жаль, что не в магнит все превращается, тоскливо подумал креативный директор. Тогда не пришлось бы бродить по джунглям в поисках дурацких индейских камней, не оказался бы он в плену у фантастических средневековых рыцарей, упакованных с ног до головы в дурацкое музейное железо…

Ага.

Вот оно.

— Мелисса, передай высокородному дону, что мне нужен магнит, чтобы достать со дна этот крест, — выпалил Левинсон.

— Зачем тебе магнит, — устало ответила Мелисса, все еще по-немецки, — золото же не магнитится.

— Ты серьезно хочешь прямо сейчас это обсудить? — саркастически вопросил Левинсон.

Мелисса вскинула брови, но сказала Карлосу несколько слов по-испански. Тот с недоверием посмотрел на Левинсона, однако все-таки развернулся и направился к темной горе магнитов.

— Похоже, система школьного образования в Испании нуждается в серьезных реформах, — хмыкнул Левинсон, собираясь с силами для решительного броска.

Дальнейшие события развивались стремительно.

Левинсон толкнул Карлоса на гору магнитов. Испанец был в два раза тяжелее истощенного креативного директора. Он не упал, всего лишь покачнулся. Однако и этого было достаточно.

Магнитное поле, многократно усиленное ливнем, неумолимо притянуло рыцаря и опрокинуло его на спину, как жалкую черепаху. Карлос намертво приклеился к камням, беспомощно дрыгая руками и ногами. От неожиданности конкистадор выронил свою аркебузу. Левинсон мгновенно подхватил ружье и приставил дуло к мокрому виску испанца. Мелисса ахнула.

— Предупреди всех, что я выстрелю, если хоть кто-то шевельнется! — крикнул Левинсон, чувствуя, как вода струится у него по лицу, по спине, льется в рот. Но он был чертовски рад этому дождю.

Мелисса торопливо прокричала что-то по-испански. Карлос яростно зарычал, дернув головой. Левинсон крепче прижал дуло к его виску. Поляна замерла. Испанские стражники застыли под своими зонтиками, не успев поднять мушкеты. Шахтеры-венесуэльцы трусливо пригнулись.

— Иди выпусти всех, — скомандовал Левинсон.

Мелисса бросилась к бараку.

Левинсон поставил ногу на железную грудь поверженного конкистадора и победоносно продекламировал, аккомпанируя себе свободной рукой:

— Невольник чести беспощадной, вблизи видал он свой конец, на поединках твердый, хладный, встречая гибельный свинец… Александр Сергеевич Пушкин, дамы и господа! «Кавказский пленник»! Надеюсь, это ружье свинцовыми пулями заряжено? А то мое выступление получится несколько не в тему…

Тем временем, Мелисса с трудом отодвинула визжащий засов и крикнула всем выходить. Первым выбежал Столыпин, за ним Кармен.

— Шнелле, шнелле! — нервно требовала Мелисса. — Рапидо, черт вас всех побери!

Однако индианки решились выглянуть наружу лишь через несколько минут. Они выбирались почти ползком, боязливо, неохотно, как прирученные зверьки, которых долго продержали в клетке, а потом привезли в Африку и предложили пробежаться по свободной саванне.

Под руководством Левинсона, продолжавшего держать на мушке разъяренного Карлоса, всех испанцев и на всякий случай венесуэльцев, бывших на поляне, заперли в бараке, предварительно отобрав у них оружие. Сам Карлос не мог освободиться без посторонней помощи из магнитного плена. Путь был свободен.

Но тут возникла очередная проблема.

Женщины яномамо наотрез отказались бросать здесь даже один священный камень Куэка. А между тем, только магнит и удерживал Карлоса на месте.

Левинсон прикинул, а не пристрелить ли ему испанца, но потом отказался от этой затеи в пользу более элегантного решения.

— Эй, приятель, ты там еще не отбыл на свои небеса? — позвал он Столыпина, который прыгал по мокрой траве, как счастливый барашек, и, кажется, слегка подзабыл про свой приговор. — Давай сюда.

Дальше Левинсон сказал Семену вытащить кортик из инкрустированных ножен, прицепленных к поясу испанца. Простое на первый взгляд задание оказалось довольно трудным — кортик, как и все остальное железо, хотел слиться в объятиях с магнитом и отказывался повиноваться слабым рукам обер-камергера.

Наконец Столыпину удалось совладать с ножиком и он принялся разрезать многочисленные кожаные ремешки, скреплявшие массивные доспехи конкистадора. Все это гремящее великолепие держалось на сложной системе обычных завязочек.

— Не то это раздевание, которого ты ждал, а, приятель? — глумился Левинсон, пока Семен с кряхтением ползал вокруг обездвиженного рыцаря. — Небось рассчитывал, что тебя освободит от бренных одежд сеньора Мелисса? Ну уж нет, дружище, это моя собственная амор, не отдам.

Карлоса извлекли из раскрытых доспехов, как мягкий орешек из скорлупы, и завели в барак под дулом аркебузы.

— Полагаю, дверь они выломают за полчаса, — сказал Левинсон, прислушиваясь к реву испанцев, запертых в хлипкой деревянной постройке. — Вот теперь и правда шнелле, — бросил креативный директор и первым кинулся к груде каноэ.

Магниты грузили быстро и дружно. Через четверть часа экспедиция в полном составе отплывала вниз по Апуре, навстречу почти уже севшему солнцу. Темнота застала команду Левинсона в безопасности. Они преодолели критическое расстояние — испанцы уже не могли их догнать.

Каноэ забрались поглубже в мангровые заросли. Воздушные корни образовали над путешественниками довольно уютный свод. Еды не было, но Левинсон в ней сейчас и не нуждался. В крови все еще бурлил адреналин.

— Ну-с, что скажешь по поводу моего выдающегося героизма? — Он придвинулся поближе к Мелиссе. Тропическая ночь в сезон дождей была непроглядной. Он почти ничего не видел, только ощущал сладкое дыхание Мелиссы на своей щеке. — А впрочем, я готов поспорить на философский камень, что ты в восторге. Я прав или я прав?

— Черт тебя возьми, Габриэль Левинсон, — тихо сказала Мелисса. — Ты же знаешь, что меня тянет к тебе магнитом.

Следующее, что почувствовал Левинсон, — это как кто-то заламывает ему за спину руки. Рядом вполголоса ругалась Мелисса, похоже, ей тоже приходилось несладко. С другого конца каноэ тоненько пискнул Столыпин.

— Что происходит? — успел крикнуть Левинсон, пока рот ему не заткнули кляпом из жестких пальмовых листьев.

— Дети Луны мстят вам за свои страдания, — зазвучал во тьме мелодичный голос Кармен.

18 августа

Российская империя. Сибирь. Долина вулканов

Николай

Вода.

Где-то капала вода.

Кап. Кап. Кап.

Звук сильно действовал Екатерине на нервы.

Так же как и самодовольная болтовня Ивана.

— Я нашел чертежи в подвале буквально четыре дня назад, — хвастался Иван, помогая Екатерине перебраться через очередную разломанную плиту. Препятствий в тоннеле хватало, совсем как в компьютерной игре «Пирамида» — довольно безмозглой аркаде, целью которой являлось спасение от орды разъяренных египетских мумий, гнавшихся за героем по лабиринтам гробницы фараона. Екатерина непроизвольно прикоснулась к спящему Перстню. Она жутко скучала по своему славному маленькому Разумнику.

Беглецы торопились.

— Не найдут ли негодники нашу змеиную дверку? — причитала мадам Столыпина. Они с Харитоном брели по тоннелю позади молодежи. Екатерина уже оправилась и могла идти без посторонней помощи. — А если найдут, то быстро ли взломают? Как вы считаете, милый Харитоша? Увидит ли Сенюшка когда-нибудь свою родную мамочку? Как же он будет без меня жить, мой бедный малыш! Как думаете, Харитоша, испанцы нас догонят?

Харитон в ответ только тяжко вздыхал. Он был молчалив и не любил пустые разговоры. Болтунишкам нечего делать в личной охране ее величества.

Императрица всерьез рассердилась на Ивана за то, что тот не дал ей красиво умереть в стенах родного дворца. Злость придала ей сил. Екатерина быстро шагала рядом с архитектором, раздумывая, как ей жить дальше.

Трудно ответить на вопрос, как жить дальше, если пару минут назад ты приготовился к величественной гибели. Жить Екатерине было в общем-то незачем. Как государыня и лидер нации она полностью провалилась. Как дочь, которую отец попросил присмотреть за семейным имуществом в виде Зимнего дворца и Российской империи, тоже. Как оператор колл-центра Русско-Балтийского завода — безусловно. Как жена — тем более.

Потное лицо Ивана в изменчивом свете факела показалось ей вдруг совсем чужим.

— Представляешь, нашел целый альбом со старинными рукописными схемами! — разглагольствовал Иван. — Да не на рисовых промокашках, а на настоящей александрийской бумаге. «Тайный рапорт Князя Потемкина Императрице Екатерине II о строительстве подземных ходов в Санкт-Петербурге». Начинается со слов: «Всемилостивейшая государыня!» И подпись — «Вашего Императорского Величества всеподданнейший раб Князь Потемкин».

Иван перескочил затхлую лужу, подал руку Екатерине, та проигнорировала жест, резво прыгнула сама. По царской щеке скатилось что-то мокрое. Нет, плакать ей не хотелось, что толку теперь плакать. Это просто были капли воды из щели в каменном потолке.

— Забавный факт — эти двое обменивались подобными сухими документами в самый разгар своего сумасшедшего романа, — сказал Иван. — Там на полях такие пометки! Скоро покажу. Покраснеешь, честное слово! Я этот альбом спрятал в постаменте одного из коней Клодта. Собственно, именно туда мы и направляемся, друзья. Этот ход ведет к Аничкову дворцу, где жил Потемкин. На самом деле, история довольно неприличная. Судя по записям на полях, Екатерина Великая хотела видеть своего фаворита ежедневно, ежечасно. Страстная женщина! Вот и приказала вырыть под Невским проспектом тоннель от Зимнего дворца к особняку Потемкина. Чтобы не оглядываться на окружающих. И встречаться с князем в любое время дня и ночи. А бабушка-то твоя была той еще проказницей, а, Кать?

Раздухарившийся Иван приобнял Екатерину за талию. Фривольно так приобнял. Екатерина еще никогда не видела его таким самоуверенным.

— Ванечка, а мне вот интересно, почему тут кобры везде? — вмешалась в разговор мадам Столыпина. Мамочка догнала Ивана с Екатериной и решительно втиснулась между ними — так ловко, будто и не ее недавно пришлось заталкивать в малахитовую дверку всем миром. — Я уже с дюжину насчитала. Такие страшные змейки, что аж симпатичные! Я бы себе такую над плитой нарисовала, пожалуй. Тонизировала бы меня по утрам. А то у меня нервная система нежная. Ее нужно постоянно тонизировать.

— Дело в том, мадам, — вежливо отозвался Иван, обходя мамулю Столыпину с арьергарда и приближаясь к Екатерине с другой стороны, — дело в том, что князь Потемкин являлся одним из рыцарей Ордена Королевской кобры. Орден ненавидел Екатерину, а князь ее любил. Потемкин специально вступил в Орден, чтобы заранее узнавать все планы заговорщиков и докладывать императрице. Ну разве не романтично? Любовь на острие кинжала! Каждый день как последний! Безумие, страсть, опасность, от которой чаще бьется сердце… Что-то мне это все напоминает, — он подмигнул Екатерине.

Игривость Ивану совершенно не шла. Таким он императрице совсем не нравился.

И, откровенно говоря, истории про бабушку-резвушку ее тоже не вдохновляли. Она предпочла бы сейчас услышать что-нибудь героическое, нечто вроде «Старшей Эдды», только вместо Одина — Екатерина Великая. А Иван ей вместо героической саги какие-то сомнительные сплетни подсовывает. Ему бы в ток-шоу Ангела Головастикова выступать. Кстати, как-то там наш красавчик на Луне, жив ли еще?

— Что любопытно, Потемкин был в первую очередь другом своей венценосной возлюбленной, и остался таковым навсегда, даже после завершения их романа, — Иван взял императрицу под локоток. — Дурак этот князь! Как он вообще мог упустить такую женщину? Разве кто-нибудь мог сравниться с Екатериной Великой?

— Постойте, здесь что, пахнет едой? — Екатерина высвободила руку и принялась оглядываться. — Кто-нибудь еще чувствует запах каши, или у меня уже начались галлюцинации?

— Ты права, Катюша, — изумленно подтвердила Столыпина. — Это овсянка! Но откуда ей взяться под землей?

— Там станция, ваше величество, — прогудел Харитон откуда-то из темноты. — Там люди в убежище сидят.

Иван поднес факел поближе к казаку. Харитон стоял на плите песчаника, отвалившейся от стены, и указывал на дырку в толще земли. Отверстие величиной с баскетбольный мяч располагалось на уровне глаз и явно было сквозным, поскольку из него сильно дуло. Пахло метро, костром и вкусной кашей.

Все по очереди заглянули в дырку. Кажется, она выходила в систему вентиляции метрополитена, поскольку дальше виднелась характерная решетка, а уже за ней — сотни людей и небольшой уютный костер, разведенный прямо на мраморном полу перрона. Над пламенем была установлена палка, на которой весело болтался дымящийся котелок.

— Хочу к подданным, — заявила Екатерина. — Хочу овсянки. Это меня взбодрит.

— Исключено, — жестко заявил Иван. Он сегодня сам на себя был не похож. — Тебе нечего им сказать. Скорее всего, они тебя и растерзают. И уж совершенно точно, никакой овсянки не дадут.

— А что же ты предлагаешь, Ваня? — воскликнула Екатерина. — Ну выйдем мы к Аничкову дворцу, а дальше-то что? Прятаться там? Сидеть в другом подвале до конца жизни?

— Вообще-то я думаю, что тебе следует искать убежища в Англии, — неохотно сказал Иван. — У английской королевы, бабушки твоего Генри. Ты же теперь тоже ее родственница. Можешь попросить приюта. В России тебе оставаться никак нельзя. Я провожу тебя до Лондона. А там решим, как быть с нами — я имею в виду — ну, ты поняла.

— Вы тоже так считаете? — пораженно спросила Екатерину у мадам Столыпиной и Харитона. — Вы тоже уверены, что я должна покинуть родную империю?

Мадам Столыпина отвела глаза.

Харитон пробасил:

— В Англии — стаут и Аскот. А здесь ни стаута, ни будущего.

Екатерина опустила плечи, молча развернулась и побрела дальше. Личное метро Романовых выведет ее в будущее. В ее скучное эмигрантское будущее, отягощенное ее личным позором и чувством вечной вины за судьбу империи.

Где-то вдалеке забрезжил тусклый свет. Белые ночи закончились еще месяц назад, и теперь петербургские сумерки казались еще более унылыми, чем раньше. Конец августа — вообще грустное время. Впереди — осень с ее долгими, бесконечно долгими ночами, которые начинаются в четыре часа вечера, а завершаются в одиннадцать утра. Хотя, наверное, в Лондоне солнце встает и садится как-то иначе, подумала Екатерина.

В конце тоннель раздвоился. Один коридор был темным — по словам Ивана, он вел в подвал Аничкова дворца. Второй заканчивался чем-то вроде грота, выложенного все тем же песчаником. Сюда и направились друзья. Выход из грота перекрывался кованой решеткой с вензелем «ЕГ» — вероятно, «Екатерина» и «Григорий». Харитон с легкостью снял решетку с петель. Беглецы осторожно ступили на узкий каменный карниз. Над ними совсем близко нависали тяжелые гранитные своды Аничкова моста. Внизу колыхались черные воды Фонтанки. Здесь Потемкин ждал свою любимую, когда та изъявляла желание покататься на лодке.

Слева от грота к гранитной опоре моста крепилась узкая техническая лестница, ведущая на набережную. В отличие от Екатерины Второй, Екатерину Третью никакие князья с лодками тут не ждали, поэтому императрице пришлось последовать за Иваном и карабкаться по холодным металлическим перекладинам наверх, как простому рабочему. Падать в Фонтанку было нельзя, кольчуга сразу утянула бы на дно.

Потом долго и мучительно поднимали мадам Столыпину, которая охала на весь Невский и пугалась, что Харитон снизу разглядит ее панталоны. Харитон в ответ только тяжко вздыхал, и гулкое эхо его вздохов гуляло под мостом. Хорошо, что вокруг никого не было — местные жители скрывались под землей, а испанцы хозяйничали в Зимнем.

Пока мадам Столыпина приходила в себя после спецоперации «Затаскивание мамусика», Екатерина с болью в сердце смотрела на Невский проспект — центральную улицу столицы, главную артерию Российской империи. Ничего хорошего на Невском не было. Разве что сумерки, постепенно прикрывавшие разгром темным покрывалом. Но пока еще можно было разглядеть разноцветные обломки хрупких квадрокоптеров и гироскутеров; разбитые стекла старинных зданий — последствия отчаянных и бесславных уличных боев с завоевателями; угольные надписи на опорах вакуумки — «Monarquía universal española», «Gran Imperio español», «Viva Luis II», «Plus Ultra»6

Нет, видеть родной город в таком состоянии было решительно непереносимо. Екатерина перевела взгляд дальше по течению Фонтанки. Мерный плеск волн успокаивал расстроенные нервы государыни — теперь уже точно бывшей.

Иван тем временем сбегал к одному из четырех коней Клодта — тому, что уже подкован, но еще не до конца покорен человеком, — и принес из потайного отделения в бронзовом постаменте тот самый альбом с чертежами. «Я такую ценность врагам не оставлю», — заявил он, а потом принялся зачитывать из альбома Екатерине афоризмы ее великой бабули:

— «Таково-то с вами знаться, господин казак Яицкий!» — Харитон позади хмыкнул. Иван продолжал: — «Прощай, Гаур, москов, казак, сердитый, милый, прекрасный, умный, храбрый, смелый, предприимчивый, веселый»… А вот еще какая прелесть: «О Боже мой, как человек глуп, когда он любит чрезвычайно. Это болезнь. От этого надлежало людей лечить в гошпиталях. Нужны, сударь, унимающие боль лекарства, много холодной воды, несколько кровопусканий, лимонный сок, чуть-чуть вина, есть мало, много дышать свежим воздухом и так много двигаться, чтобы приходить домой без задних ног, и черт знает, можно ли и за сим еще тебя вывести из мысли моей. Я думаю, что нет»7

— Бабушка была права, — задумчиво сказала Екатерина, не отрывая взгляд от черной реки. — От истинной любви излечиться невозможно, сколько ни ешь елкокапусты. Ваня, — она все еще глядела на Фонтанку, — слушай, у нас с тобой ничего не выйдет. Я люблю Генри. Прости.

— Что? — Иван выронил альбом на гранитную мостовую. — Но мы… Но как же все, что было… Мы же были почти уже вместе…

— Прости, правда, ты лучший друг на свете и невероятно благородный человек, такой же благородный, как мой отец, а это высшая похвала, — Екатерина наконец сумела заставить себя посмотреть на Ивана. Его синие глаза стремительно чернели вместе с небом. На лице застыло страдание. — Получается, я тебя так же подвожу, как и всех остальных, не оправдываю твоих ожиданий. Я вряд ли смогу тебя по-настоящему полюбить. Не надо тебе со мной связываться.

— Опять. Второй раз за последний год, — пробормотал Иван. — Кошмарный сон повторяется. Дежа вю. Это все уже было.

— Нет, теперь все по-другому, — с горечью сказала Екатерина. — Тогда у нас с Генри была взаимность. А сейчас — сейчас я просто буду любить его безответно, без надежды на счастье, понимаешь?

— Я? — криво усмехнулся Иван. — Понимаю.

Екатерина по-дружески взяла Ивана за руку и еще раз прошептала: «Прости».

— Генри! — напомнила мамуля Столыпина.

— Все в порядке, мадам, я только что объяснила Ване, что у нас с ним никогда ничего не будет, — вяло отозвалась Екатерина. — Можете снимать с себя полномочия блюстительницы моей нравственности. Которые вам, кстати, никто не давал, если уж говорить начистоту.

— Нет, Катюша, Генри! — воскликнула мадам Столыпина. — Там Генри!

— Обернитесь, ваше величество! — взволнованно крикнул Харитон.

Екатерина выпустила руку Ивана… Повернула голову…

Он.

Это был он.

Ее Генри.

Он плыл против течения реки.

На чем?

— Это что — катамаран? — растерянно сказала мадам Столыпина.

— Слишком быстро идет, — не согласился Харитон. — И у катамарана нет такой гривы.

Генри сидел верхом на чудо-жеребце. Синевато-сером, с необычно длинными и проворными ногами, которыми конь перебирал, как в ускоренной съемке. Мощная грудь жеребца разрезала Фонтанку, вокруг вздыбленного корпуса взбитыми сливками вскипали белые бурунчики. Голубоватая грива коня отливала льдом. Последние лучи закатного солнца выскочили из-за горизонта и выхватили несколько рыжих прядей в растрепанной шевелюре всадника.

Это точно был он.

Генри. Верхом на незнакомом и прекрасном жеребце. Как пятая композиция Клодта.

И он ничего вокруг не замечал.

Еще несколько мгновений — и ее муж пронесется мимо. Вот теперь уже точно навсегда.

— Генри, — тихо сказала Екатерина. — Генри! — отчаянно крикнула она. Он не слышал. — Гаур, москов, казак Яицкий! — заголосила она во всю силу своих легких, сама не понимая, что несет.

Однако это сработало.

Генри повернул голову. И резко натянул поводья. Чудо-конь притормозил, сменил курс и пристал к набережной.

— Кейт! — радостно заорал Генри, бросаясь к жене. — Кейт! Слава богу, ты жива! — Он инстинктивно говорил на английском. — Как ты похудела! Ты же едва держишься ногах. Что ты тут делаешь? Почему не во дворце? Ты в кольчуге. Все плохо, да? Мы с Келпи плыли мимо испанских кораблей. Они здесь? Испанцы в Зимнем?

Екатерина молча кивнула, прижимаясь носом к мокрой футболке мужа.

— Кейт, детка, я так виноват — так виноват перед тобой! Я должен был быть рядом. Никогда не прощу себе, что меня не было тут, когда все началось!

— Ну, зато премию свою получил, «Золотую щуку», — довольно-таки ехидно сказала Екатерина, слегка отстранившись от супруга. — Хотя дед тебя не упоминал в своем письме про оборону Шепси. Где ты вообще был? Загорел, сытый, здоровый. На каком курорте отдыхал? И с кем?

— О, детка, я знал, что ты это скажешь, но я вообще не ездил в Шепси, я отказался от «Щуки» и ни на каких курортах не был. И уж тем более тебе не изменял! — Екатерина опустила глаза, Генри легко прикоснулся губами к ее лбу и весело продолжил: — Понимаешь, любимая, я глупо соврал, чтобы сделать тебе подарок к коронации. Прости, я уже понял, что сюрпризы в семейной жизни неуместны.

Муж повлек Екатерину к мокрому жеребцу, который стоял на гранитных ступенях и с интересом посматривал на всех умными серыми глазами. Вблизи конь оказался еще более потрясающим. Немыслимо длинные ноги с гораздо большим количеством суставов, чем у обычных лошадей. Плотный хвост, очевидно, игравший роль руля во время движения в воде. И мягкая голубая грива, чем-то напоминавшая водоросли. Жеребец был фантастически прекрасен.

— Я тогда полетел в Ирландию вот за этой модернизированной версией Несси, — сказал Генри. — Поздоровайся — это твой Келпи.

— Келпи, — зачарованно выдохнула Екатерина. — Это что же, настоящий водяной конь?

— Ага, — кивнул Генри. — Прости, что доставка немного запоздала.

— Ой, да ерунда, — поспешно ответила императрица по-русски. — Ради такого можно и подождать. Привет, Келпи. Добро пожаловать в Российскую империю. Точнее… Нет, клянусь Нептуном, все еще Российскую.

Пока Екатерина знакомилась с чудо-питомцем, Генри пожал руки Харитону и Ивану, поклонился мадам Столыпиной. Его прибытие, кажется, воодушевило всех. Даже Ивана, который, по идее, должен был бы возненавидеть рыжего англичанина. Однако то ли архитектор смирился со своей участью третьего лишнего, то ли отложил выяснение отношений на потом, — но он вместе со всеми бросился хлопать Генри по спине и спрашивать, как принц добрался из Ирландии и что вообще в мире делается. Генри рассказывал, что бесконечно долго болтался посреди Балтийского моря на пустом пароме, сутками напролет тренировал Келпи и наконец так его натренировал, что конь сумел буксировать этот самый паром аж до Морского порта Санкт-Петербурга. Нет, отсюда судно не видно, но вообще — такая громадина, что дух захватывает. По сути — целый город. Все стали восхищаться находчивостью Генри и наперебой рассказывать ему про трудное петербургское лето.

Однако вся эта идиллия не могла продолжаться вечно. Екатерина, образно выражаясь, держала в руке гранату с выдернутой чекой и рано или поздно эта граната должна была взорваться. Следовало признаться мужу в измене.

Ну хорошо, дальше поцелуев у Екатерины с Иваном дело так и не зашло — в основном, благодаря бурной деятельности мадам Столыпиной. Но и простые лобызания с посторонним мужчиной не были предусмотрены брачным контрактом, заключенном между гражданкой Романовой и гражданином Маунтбаттен-Виндзором в январе текущего года.

Императрица так не хотела признаваться супругу в предательстве, что была готова на что угодно, лишь бы только оттянуть этот неприятный момент. Ужасно обидно было бы потерять мужа через две секунды после долгожданного обретения!

Мысли крутились, как ноги коня-катамарана. Мозг, получив заряд эндорфинов, работал на полную мощность.

— Готово, — уверенно сказала государыня наконец.

— Что готово? — повернулись к ней друзья.

— План спасения Петербурга готов. Это дерзко, смело, почти невыполнимо… Но только это и может сработать.

И Екатерина Третья принялась раздавать сподвижникам задания.

Она попросила у Ивана — нейтральным деловым тоном попросила — выделить ей лист из альбома с чертежами. Иван откашлялся, хотел что-то сказать, передумал и аккуратно отделил кремовую страницу, на которой написано было только «Душенька моя!» Карандаш архитектор всегда носил в нагрудном кармане.

Ночь была ясной, луна помогала императрице.

Екатерина стиснула зубы, набросала несколько строк. Остановилась на полуслове, скомкала листок. Замахнулась, чтобы швырнуть его в Фонтанку — но справилась с собой, расправила бумажку, разгладила ладошками, дописала задуманное.

— Дорогой, к тебе двойная просьба, — обратилась она к Генри. — Ты же знаешь, что Васильевский остров делит нашу Неву на Малую и Большую, которые обе затем впадают в Финский залив. Садись на Келпи, отправляйся обратно на паром. К рассвету нужно пришвартовать его на Морском вокзале, ближе к Большой Неве, то есть у самой южной пристани Васильевского острова. Все испанские корабли стоят в устье Малой Невы, на севере острова. Будем надеяться, что в ночи они твою махину не заметят. — Екатерина сделала паузу. Следующие слова дались ей с трудом. — Но прежде чем плыть к парому, проскочите с Келпи через испанский рейд. Найдите там каравеллу «Нинья» — ее легко заметить, она самая иззолоченная из всех. Постарайся тихо забраться на борт и отыскать там свою тещу.

— Василису Ивановну? — изумился Генри. — Она в плену у испанцев?

— Наоборот. Потом объясню. В общем, передай ей от меня эту записку, не вступай с ней в пустые беседы и скорей на паром. Повторяю, очень важно, чтобы на рассвете паром уже был на Морском вокзале. Все ясно?

— Ты очень хороша, когда командуешь, — невпопад ответил Генри, окидывая супругу легко идентифицируемым взглядом. Иван отвернулся.

— Если все ясно — приступай, — строго сказала Екатерина, не позволяя себе расчувствоваться. Генри сунул поглубже за пазуху записку для тещи, подмигнул на прощание жене, запрыгнул на Келпи и бесшумно растворился в темной реке.

— Остальные — за мной, — распорядилась государыня и первая спустилась обратно к гроту.

Факел сгорел еще в первый раз. Сейчас ориентироваться в тоннеле пришлось наощупь. Шли на запах костра и овсянки, стараясь не споткнуться о каменные плиты.

Вот и окошко в метро — чуть светится красноватым отблеском.

— Харитон, земля вроде сухая, сама осыпается, — сказала Екатерина куда-то в темноту, — сможешь проделать проход, чтобы мы попали в вентиляцию?

Казак без лишних слов принялся за дело, используя в качестве лопатки обломок песчаника.

Отверстие получилось настолько просторным, что даже мадам Столыпина, пробираясь внутрь, охнула и крёхнула всего раза три-четыре, не больше.

Харитон снял вторую за сегодняшний вечер решетку, и Екатерина вышла к подданным.

Толпа, собравшаяся на перроне вокруг костра, зашевелилась. Кто-то вскрикнул, узнав государыню. Лиц было не разглядеть, но она кожей чувствовала враждебную атмосферу. Харитон с Иваном встали слева и справа от императрицы.

Прежняя Екатерина стала бы мямлить, теряться, болтать жалкую чушь и еще больше восстановила бы народ против себя.

Новая же Екатерина громко объявила:

— Сограждане! Я знаю, у вас ко мне масса претензий. Предъявите их потом в письменном виде. Кстати, на бумаге в этот раз не экономьте, берите листы побольше. Теперь к делу. Я прошу — нет, я требую — дать мне последний шанс. Я знаю, как вытащить вас отсюда. И знаю, как вернуть город. Слушать ваши возражения у меня времени нет. Опять же — пишите, присылайте. Почта России, как видите, у нас блестяще работает в любых условиях. Итак, дамы и господа, все встали, быстренько собрались — и вперед, за мной!

Екатерина подошла к краю платформы и шагнула на плоскую крышу сервера.

Она не оглядывалась. В полной тишине сделала первые несколько шагов вглубь тоннеля. Наступил решающий момент. Пойдут или нет? Последуют ли за ней, великой неудачницей?

Из толпы позади раздался женский голос:

— Господа, миленькие! Ну что нам терять, в самом-то деле? Помните, как в третьем сезоне «Пляжных амазонок» они все полезли в сокрытую пещеру, не побоялись, и нашли там клад — сундук с самыми модными мини-бикини от Лидваля?

Несколько голосов подхватили:

— Классная серия!

— Амазонка Амели прелесть, такая хорошенькая в новом купальнике!

— А помните, как Жанетта подумала, что ей идет красный цвет, а оказалось, что нет! Вот умора!

Екатерина боялась пошевелиться.

Первый голос воодушевленно продолжил:

— Девочки, миленькие дамы и господа! Да вы посмотрите, кто перед нами-то. Это же дочка Николая Константиныча, а он такой обаяшка, жизнь мне спас недавно! И, кстати, разрешил мне называть его Николаша, вот так-то. Очаровательный мужчинка, и такой красавец, прямо князь Фуржет… И потом, ну поголодали мы пару месяцев, ну и что, ну и хорошо! Прелестная диета. Я вот килограммчиков пять-семь точно сбросила. Как дадут электричество, сразу кинусь к весам. Так что я очень даже довольна. Пойду за нашей Катюшкой в огонь и воду. Ай-да за мной, девочки!

Государыня ощутила за спиной некое оживление, защебетали девичьи голоса, зашевелилась толпа.

— Русичи! Екатерина Николавна — это луч света в нашем темном царстве, — в густом мужском басе императрица с удивлением узнала вредного боярина Бутурлина из Центра помощи на Литейном. — История учит нас, что Романовы не раз выводили свой народ из беды. Вперед, к светлому будущему, опираясь на прошлое!

Гул сзади усилился. Вот теперь с насиженных мест, похоже, снялись и мужчины.

Екатерина двинулась вперед. «Идут, все», — шепнул догнавший ее Иван.

Из глаз императрицы катились непрошенные слезы.

Все тоннели метрополитена с недавних пор были заполнены сетевым оборудованием, старые рельсы демонтировали. Многокилометровые серверы, похожие на квадратные вагончики, нужно было как-то обслуживать, а потому над ними оставили вполне комфортное пространство для передвижения технических специалистов. Сейчас по серверной цепи уверенно двигалась государыня. Рядом следовал Иван, освещая ей путь головешкой, которую он успел достать из костра и обмотать негорючим кабелем, так что головешка болталась на кабеле наподобие кошачьей игрушки. В другой руке архитектор держал старинный альбом, символ запретной любви старой императрицы. Харитон, как всегда, бдительно охранял свою венценосную начальницу. Мадам Столыпина семенила где-то в толпе — у нее было спецзадание: разогреть монархические настроения в обществе. Судя по оживленной болтовне мадам с Мари, любительницей «Амазонок», поддержавшей Екатерину, дело продвигалось более чем успешно.

Станций в столичном метрополитене было много, но обитаемыми были только три — за последние месяцы население города уменьшилось в десятки раз. После Великого электрического краха большинство петербуржцев устремились в деревни, где пережидать отсутствие энергии было легче. Поэтому сегодня задача императрицы была не такой сложной, как могла бы быть, например, в конце мая.

Через несколько часов собрали всех, кто остался — и Екатерина повела их по тоннелям метро к Морскому вокзалу. Поднялись по бесполезному эскалатору наверх. Сегодня сплошные лестницы, подумала Екатерина. Общими усилиями разобрали баррикаду, которую несколько дней назад сами же и построили из крупных компьютерных деталей. Вышли на поверхность.

Над городом занимался волшебный рассвет. Но на солнечные лучи, окутывавшие столицу золотом и светом, никто не смотрел. Все восхищались белым паромом, пришвартованным у южной пристани. Мари визжала от восторга. Корабль «Королева Елизавета II» был огромным, как квартал небоскребов в новом спальном районе на Черной речке. От него кружилась голова.

Келпи нигде не было видно. Зато верный Генри — а ведь он и правда оказался верным! — встречал супругу уже на пристани. Он был неотразим в белой капитанской фуражке, из-под которой выбивались рыжие вихры. Екатерина провела пальцами по гладкой загорелой щеке — он даже успел побриться к ее приходу.

— Я страшно соскучился, — прошептал он ей на ухо.

— Потом, милый, потом, — поспешно отстранилась Екатерина. Ей было немного неловко перед ним. Ну хорошо, ей было ужасно неловко. А еще стыдно. — Ты же видишь, мы тут не одни.

— Не слишком ли много зрителей ты привела на наше свидание? — Генри покачал головой, глядя на толпу оборванных, голодных людей с серыми затравленными лицами.

— Это не зрители, — серьезно ответила Екатерина. — Это мои подопечные. Надеюсь, на пароме еще остались припасы?

— Конечно! Келпи питается исключительно свежей рыбой, я тут в основном стаут пил, жара же невозможная…

— Так и я знала, — вставила Екатерина.

— …В общем, весь трюм забит едой и напитками. Принести тебе березового сока?

— Потом, все потом, — отмахнулась императрица, хотя от этих слов у нее задрожали коленки. — Награду нужно заслужить. Дай-ка мне сюда вот эту штуку. — Она распустила свой вечный конский хвост и нацепила капитанскую фуражку: — Екатерина Третья принимает управление этим кораблем!

Потом запрыгнула на кнехт — чугунную тумбу для швартовки, похожую на постамент для памятника, — и громко объявила:

— Дамы и господа, прошу всех на борт! В главной кают-компании на верхней палубе вам подадут сытный завтрак и прохладительные напитки. Ответственная — мадам Столыпина. Да, и не забудьте надеть спасательные жилеты. Просто на всякий случай. Бон вояж, милые подданные!

Народ, не спрашивая о цели путешествия, ринулся на борт. Уверенный голос мадам Столыпиной, руководившей посадкой пассажиров, разносился над спокойной гладью Финского залива. Генри, прихватив с собой Харитона, отправился в трюм за припасами.

— Так куда мы плывем, Екатерина Николаевна? — официально-равнодушным тоном поинтересовался Иван. Кажется, это была первая его реплика за все время путешествия по тоннелю.

— Доверьтесь мне, господин Воронихин, — предложила императрица. — Не могу вам этого сообщить. Не хочу тратить время на пустые споры. Но обещаю, что совсем скоро все это закончится. Так или иначе.

— Боюсь, что я никогда уже не смогу доверять вам, Екатерина Николаевна, — тихо сказал Иван. — Но сейчас у меня, кажется, нет выбора.

Опустив плечи и обхватив покрепче заветный альбом, Иван поплелся наверх вместе со всеми.

Екатерина дождалась, пока последний пассажир поднялся на борт, и на всякий случай проверила Перстень. Нет, экранчик по-прежнему отказывался с ней общаться. Электричество само не вернулось. Чуда не произошло. Значит, придется делать его своими руками.

Она выловила Генри в толпе — он уже общался с какими-то знакомыми со «Всемогущего», — и распорядилась стартовать.

— Куда стартовать, расскажешь наконец? — спросил Генри.

Государыня объяснила.

— Ну ты даешь! — поразился Генри. — Чем вдохновлялась? Библией? Хотя… Была не была!

Он наклонился над поручнем и позвал Келпи. Конь вынырнул откуда-то из синей глубины и посмотрел снизу вверх на хозяина. Генри принялся размахивать руками, показывая Келпи направление движения. Жеребчик выпустил веселую струйку воды и элегантно ушел обратно под воду. Там он уперся широким лбом в корму парома, завертел-закрутил ногами — Екатерина явно ощутила, что судно двинулось вперед.

— Сколько же в Келпи лошадиных сил, — подивилась императрица, подставляя лицо свежему морскому бризу.

— Думаю, что сотни тысяч, — предположил Генри. — Как и у его чудовищной прародительницы Несси.

— Кстати о чудовищных прародительницах, — вспомнила Екатерина, — ты Василису нашел?

Генри кивнул:

— Записку прочитала при мне, обещала подумать.

— На большее я и не рассчитывала, — вздохнула Екатерина. — Хорошо хоть так… Как она тебе показалась? — спросила императрица после небольшой паузы.

— Конечно, она скучает по тебе, — сразу понял Генри. — По тебе невозможно не скучать.

Тем временем, паром уверенно входил в Большую Неву. Екатерина смотрела сверху на полуразрушенный город и думала, что никогда больше не допустит ничего подобного. Целый мир должен был остановиться, чтобы императрица поняла, как дорожит своим семейным призванием. Как дорожит своим народом. Как дорожит своим браком.

Взросление — это всегда больно. И не только для самого человека. Но и для всех, кто его окружает.

— Ваше величество, справа по борту, — предупредил из-за спины Харитон.

Корабль приближался к самой узкой части Большой Невы. Галерный остров треугольником врезался в русло реки.

— Не пройдем, — встревоженно прогудел казак. — Нас несет боком. Длина судна — метров триста. А тут вполовину меньше. Да и глубина здесь меньше — посмотрите, повсюду предупреждения.

— Не волнуйся, Харитон, — отозвалась Екатерина. — Все под контролем. Все под полным контролем.

Келпи, умница, все делал правильно. Перед самым Галерным островом он уперся лбом в левый борт и окончательно развернул паром поперек реки. Снизу послышался жуткий скрип. Корабль уже елозил по дну реки.

Еще один сильный толчок — еще более невыносимый скрежет, словно крик раненого динозавра, — корабль намертво сел на мель.

Белая махина плотно перекрыла Большую Неву.

Келпи уперся ногами в морское дно и всем телом прижался к парому.

Импровизированная дамба — или, если угодно, самая гигантская в мире затычка для раковины, — была готова. Теперь — самое трудное.

Сумеет ли чудо-конь выдержать безумный напор речного потока? Не разломается ли сам паром пополам?

Генри, свесившись с левого борта, подбадривал Келпи, болтая всякую чушь про какого-то лисенка Фокси. Келпи поглядывал на хозяина с большим интересом, но в особой поддержке, похоже не нуждался. В отличие от «Королевы Елизаветы II».

Корабль дрожал и трепетал каждой клеточкой своего металлического тела. Вода в бассейне будто кипела — буквально выпрыгивала на палубу. Встревоженные люди, все в оранжевых жилетах, выбежали из кают-компаний.

— Что происходит? Нам садиться в шлюпки? — раздавались повсюду перепуганные голоса.

— Пока нет, — спокойно отвечала Екатерина, — все под контролем.

Уверенный тон императрицы — и отсутствие на ней спасательного жилета — сделали свое дело. Народ, закаленный событиями последних месяцев, немного успокоился. Все скопились у правого борта, откуда открывался наилучший вид на происходящие в городе события.

Вода в главной реке империи стремительно поднималась. «Невы державное теченье» стало неуправляемым и хаотичным.

Верхняя палуба парома была в безопасности — высота современного Ноева ковчега позволяла его пассажирам расслабиться и получать удовольствия от реалити-шоу «Всемирный потоп-2».

Гранитные набережные почти мгновенно скрылись под водой. Река разливалась по брусчатым мостовым, водопадами лилась в разбитые окна подвалов. Строгий и элегантный Санкт-Петербург сейчас больше напоминал дельту тропической Ориноко. Яркое августовское солнце равнодушно отражалось в волнах, гулявших по Дворцовой площади.

Зимний дворец сдался стихии. Вода врывалась в окна первого этажа.

Хорошо хоть, Кирин с Ланселотом паслись сейчас на свободном выгуле в парке Царского села. Обычным, не водяным коням сейчас пришлось бы трудно.

Екатерина вспомнила, сколько старинных картин, фамильного антиквариата, бесценной электроники осталось в Зимнем, и в глазах у нее помутнело.

Но пусть лучше все это погибнет в буйном водовороте, чем достанется врагам.

А вот и они.

Испанцы, на ходу срезая с себя железные доспехи, прыгали из окон дворца в воду — и шустро плыли к своим каравеллам, лавируя между обломками гироскутеров и одинокими винтами квадрокоптеров. Как и рассчитывала Екатерина, захватчики не на шутку всполошились из-за возможной потери всей своей Непобедимой Армады. Уровень воды в соседней Малой Неве неудержимо рос, испанские корабли срывало с якорей и уносило в открытое море. Насколько могла разглядеть императрица, золоченая «Нинья» пока держалась на рейде. Екатерина искренне надеялась, что с Василисой все будет в порядке. И не только потому, что та обещала подумать над ее просьбой.

Конкистадоры поспешно забирались на свои парусники, поднимали якоря и уплывали прочь — подальше от бесполезного затопленного города.

Спустя несколько бесконечных часов Санкт-Петербург был свободен.

Екатерина осела на палубу.

— Всё, — устало сказала она Генри. — Мы молодцы. Справились. Папенька будет доволен.

Потом императрица как в тумане слышала команды Генри, отправлявшего Келпи к противоположному борту. В какой-то момент паром дрогнул, снова доисторически заревел и сошел с мели. Еще через некоторое время вокруг нее стали бегать радостные люди с вкусно пахнущими котомками, которые им выдавала мадам Столыпина, чтобы каждый мог «накрыть сегодня столик в честь возвращения домой». Многие подходили к императрице и благодарили ее. Некоторые извинялись за прежние недоразумения. Кто-то (Мари, кажется) приглашал в гости. Она всем улыбалась и никому ничего не могла ответить от усталости.

Она была растрепанной, грязной и уставшей, совсем не похожей на красивую императрицу со своего парадного портрета. Но именно это и делало ее настоящей государыней.

В одном из благодарных пассажиров она узнала главу Русско-Балтийского завода Шидловского. Директор весело пошевелил густыми бакенбардами, будто два бобра устроили дуэль на хвостах, и сообщил, что отзывает все претензии к ней. Разве можно подавать в суд на национального героя, которым сегодня стала Екатерина? Нет и еще раз нет, ответил Шидловский на свой вопрос. Хотя не исключено, что практичный директор просто не хотел возиться с ремонтом залитого дворца, подумала Екатерина. Между тем, Шидловский заявил, что в знак своего восхищения императрицей Русско-Балтийский завод хотел бы назвать в честь Екатерины новый автомобиль представительского класса, и Шидловский очень надеется, что ее величество согласится стать лицом этого проекта, когда электричество вернется. А в том, что оно вернется, он теперь не сомневается, с такой-то государыней. «Наверное, следовало все-таки взять вас тогда в эко-отдел, Екатерина Николаевна», — задумчиво сказал директор напоследок.

Подошел Иван с какой-то бутылкой в руках, очень взволнованный. В бутылке, которую он выловил только что у пристани, оказалось письмо от деда Екатерины. В записке, закапанной вином и скрученной в узкую трубочку, Константин Алексеевич докладывал, что Шепси он благополучно отстоял, испанцев прогнал, но киношный остров весь разрушен, его теперь придется строить с нуля. «Я нужен там, Екатерина Николаевна, — сказал Иван. — У меня там проект, родители. Собака Золушка. А здесь мне делать нечего. Пойду туда пешком. Есть мне над чем подумать по дороге». Екатерина кивнула. «Передавай дедуле от меня привет, — прошептала она на прощание. — Прости, если сможешь. И спасибо… спасибо тебе за всё. За всё».

Потом в солнечном мареве возник знакомый до боли силуэт. Вокруг головы Генри светился рыжий нимб.

— Березовый сок победительнице! — провозгласил муж и с шутливым — а может, и не очень шутливым — поклоном передал Екатерине знакомую бело-зеленую упаковку. Затем устроился на палубе рядом с женой.

— Наконец-то я могу тебя как следует поцеловать, — сказал Генри, обнимая Екатерину за плечи.

Екатерина отставила в сторону запечатанный сок.

— Милый, подожди. Сначала я должна тебе кое-что рассказать.

21 августа

Венесуэла. Долина реки Апуре

Семен

Лакей Тишка стоял под дверью Золотого кабинета и ждал приказаний.

Барон предупредил его, что если все сегодня пройдет удачно, то нужно будет сбегать в винный погреб за дивной «Вдовой Клико» 1811-го года, года Большой кометы. «И если ты бутылку, паршивец, по дороге разобьешь, — пригрозил барон, — клянусь, я из тебя ростбиф окровавленный сделаю, строго по Пушкину8». Потом пошутил, что лучше бы шампанское называлось «Вдовец», а не «Вдова Клико», а когда Тишка робко спросил, почему, — обозвал его дураком, сказал «меньше знаешь — лучше спишь» и послал за новой коробкой табака с вишенкой.

Гость пришел во время обеда. Это был юноша в шикарном черном плаще с алой подкладкой. Почему-то Тишке было знакомо его надменное лицо, но он никак не мог вспомнить, откуда. Представляться юноша не стал, процедил, что его ждут. И правда, барон тут же бросил недоеденный черепаший суп и приказал звать.

Встреча в кабинете продолжалась уже полчаса, и пока все было тихо.

Потом из-за дверей донеслось: «Тащи, батенька, тащи, паршивец!» — и Тишка рванул вниз по лестнице.

Бутылку с надписью «Vin de Bouzy 1811 de la Comete»9 на полуистлевшей от времени этикетке он нес, как новорожденного младенца.

В кабинете стояла радостная, расслабленная атмосфера. В воздухе витал легкий аромат вишневого дыма. Гость развалившись сидел в кресле и вертел в руках Перстень. Барон одной рукой вальяжно опирался о каминную полку каррарского мрамора, другой расстегивал тугой коралловый жилет. Тишка поклонился и приготовился открыть шампанское.

— Не трожь пробку, сам сделаю, — сердито сказал барон. — Ведь ты же, паршивец, весь нектар разольешь. Эх, и где найти достойных, выдрессированных слуг старой школы? О времена, о нравы! Ну и лакеи нынче пошли, сплошные непрофессионалы. Но ничего, через пару-тройку лет научатся, деваться им будет некуда… Сейчас, граф, вы испытаете убийственное наслаждение. Позвольте, батенька мой, познакомить вас с «Вдовой Клико» одна тысяча восемьсот одиннадцатого года!

Пробка хлопнула в потолок. Барон собственноручно разлил золотые пузырьки по бокалам.

Гость пригубил сияющий напиток и кивнул:

— Люблю все французское. Особенно если это вино или женщины.

И тут Тишка вспомнил, где он слышал этот высокий ломаный голос. Шоу «Великая княжна. Live». Точно. Честно говоря, Тишка и сам хотел принять в нем участие, но на носу как раз была сдача одного важного проекта, и ему ни на что не хватало времени. Все эпизоды он потом посмотрел в записи, и граф Вяземский на протяжении всего конкурса вызывал у него стойкое отвращение. Тишка отказывался верить, что интеллигентная Екатерина по своей воле взяла в женихи этого хама трамвайного с мелированными прядками и жутким самомнением. Не иначе как дворцовые интриги.

Но зачем граф явился сегодня к барону? И о чем они договорились?

Тишка перекинул через руку накрахмаленное полотенце и с отстраненным видом встал возле камина. Есть в лакейской службе один плюс — тебя считают за предмет мебели и не замечают. И прятаться за шторой не надо. Ты сам как штора.

Барон и правда не обратил на Тишку ни малейшего внимания. Залпом махнул половину бокала, потом стал смаковать шампанское скупыми глоточками, продолжив прерванный разговор:

— До меня дошли слухи, что она изменяет мужу с тем архитектором, Воронихиным…

— С кем, с Иваном? — Граф визгливо расхохотался. — У всех императриц судьба одна. Я знал, что не бывает порядочных женщин! А ведь какой недотрогой прикидывалась. Цену себе набивала, понятненько… Все, распечатана коробочка, пошли фавориты.

— Совершенно согласен, батенька, подпишусь под каждым словом, — удовлетворенно сказал барон, поглаживая лысину. — Где один фаворит, там и другой, и третий. Вот почему я уверен, что вы как по маслу войдете к ней в доверие… и быстро станете близким другом. Вы меня понимаете?

— Еще как! — Граф скабрезно ухмыльнулся и махнул Тишке: — А ну-ка мне еще шампусика, да пошевеливайся.

— Вы ее старый знакомый, сколько всего вместе пережили, темы для долгих задушевных бесед найдутся, — рассуждал барон. — А там, слово за слово, предложите выпить на брудершафт… и выполните задуманное.

— А яд надежный? — Вяземский с озабоченный видом потряс Перстень возле уха. — Не хочу ее казаку в лапы попасться. Он здоровый. Шире меня в два раза, деревенщина волжская.

— Надежный, батенька, надежнее не бывает, — успокоил графа Бланк, набивая трубку вишневым табаком и с наслаждением затягиваясь. — Из запасников испанской инквизиции. Насыплешь ей в березовый сок, — он доверительно перешел с сообщником на «ты», — поболтаешь часик, она почувствует, что у нее слипаются глаза, ляжет спать… и никогда уже не проснется. И вот так, мой милый, благодаря твоему героизму закончится четырехсотлетняя история мучений России под игом семьи Романовых. Катюшка последняя из них осталась. Старика смертельно ранили при обороне Шепси, Николашку смело вулканом — мне Ренненкампф доложил.

— А он-то откуда знает? — без особого интереса спросил Вяземский, поглядывая на свое отражение в мраморной глади полированного камина.

— Сам видел извержение — и как только выжил, паршивец, не представляю! — Барон пожал плечами. — Колдун он, что ли?

— Вот что, дайте мне двадцать рублей подъемных, — прервал его граф. — Куплю себе перекиси водорода. Еще прядок нужно насветлить. Перед встречей-то со старой любовью.

Барон усмехнулся.

— Тишка! Чего столбом стоишь, негодяй? Шкатулку мне с камина, и поживее.

Тишка с неловким поклоном и неким подобием реверанса подал хозяину резную шкатулку для мелких купюр. Барон возвел глаза к золоченой люстре, всем своим видом выражая возмущение дурными манерами лакея. Затем, не считая, бросил Вяземскому охапку бумажных рублей, которые из-за полной отмены электронных банковский операций ценились нынче дороже, чем когда-либо.

— Да тут не меньше сотни! — радостно сказал граф. Потом нахмурился: — Но это не отменяет обещанный пост посла в Париже!

— Само собой, батенька, само собой, — добродушно подтвердил барон. — Может, лучше в мои советники пойдешь? Я сегодня добрый, на все согласен.

— Нет, в Париж хочу, — наивно сказал граф. — Мне очень нравится Франция. Понимаете, барон, я изумительно смотрюсь в черном берете.

— Ну что ж, тогда выпьем за успех нашего благородного дела! — Бланк поднял бокал. — А, батенька? Чок?

— Чок! — поддержал тост Вяземский.

— Чпок, — сказал Тишка, запирая дверь кабинета со стороны холла. Потом присел на корточки и сказал в замочную скважину: — Вы арестованы за госизмену и попытку покушения на императрицу. Я вас отсюда не выпущу.

В кабинете поднялись страшные крики, в дверь забарабанили.

— Ты что себе позволяешь, паршивец? — возмущался барон. — Это — это же просто незаконно!

Граф вопил, что он опаздывает к брадобрею.

Тишка бросил лакейское полотенце на подоконник и с индифферентным видом уселся на стул возле двери. Он был готов дать отпор любому, кто пожелает освободить пленников. И пусть после этого барон еще раз скажет, что «компьютерщики — армия бесполезных людей».

До Великого электрического краха Тимофей был профессиональным дизайнером виртуальной реальности.

Он твердо решил и сейчас спроектировать ту реальность, в которой хотел бы жить.

2 сентября.

Российская империя. Сибирь. Иркутск. Парк при особняке Бланка

Флоп

Императрица примерила корону Екатерины Великой.

— Попадание в стиль — сто процентов, — сказало Зеркало обворожительным голосом известного киноактера Ангела Изумительного. — Сочетание с цветом глаз, оттенком волос, румяностью щек — сто процентов. Величие — семьсот восемьдесят тысяч процентов. Образ рекомендован к использованию.

— А температуру твое Зеркало умеет мерять? — поинтересовался Генри, легко прикасаясь губами к шее Екатерины. — Если что, могу помочь. По-моему, ты самая горячая императрица из всех Романовых.

— Температура тела тридцать шесть и шесть, — заявил Перстень Екатерины, хотя его-то уж точно никто сейчас не спрашивал.

— Милый, мне самой не терпится завести ребенка, — сказала Екатерина, перебирая пальцами короткие рыжие волосы мужа, — но не прямо же сейчас. Церемония через двадцать минут. Я должна держать себя в руках, а корону на голове.

Генри коротко простонал и отошел к окну.

— Ты смотри, сколько народу, — он присвистнул, — кажется, даже в День гнева такой толпы не было. И это в ноябре-то! В минус пять!

— Подогрев мостовых включен на полную, так что там вполне комфортно, я утром сама ходила проверять, — отозвалась государыня, поправляя перед Зеркалом локоны, слегка пострадавшие от пылкости супруга. Сегодня императрица сделала высокий начес а-ля Екатерина Вторая — поскольку с любой другой прически двухкилограммовая корона попросту сползала. — Попробуй вай-фай, работает? Не хотелось бы опозориться в такой момент.

Генри активировал свой Перстень.

— Прием максимальный. Кто бы мог подумать, что я женюсь на ходячем роутере.

— Ха-ха, как смешно, — невозмутимо сказала Екатерина. — А по-моему, идея гениальная. Государыня, раздающая бесплатный вай-фай вместо милостыни. Да ведь это же монархия третьего тысячелетия! Императрица три точка ноль, если угодно!

Да, старинный бабушкин аксессуар пришлось несколько доработать. Испанцы украли главное украшение короны — ярко-малиновую шпинель размером с куриное яйцо. Очевидно, перепутали камешек с гораздо более драгоценным рубином. Впрочем, Екатерина не особенно расстроилась — шпинель в этой короне ей всегда казалась чересчур помпезной. В пустующую оправу она вставила пористый черно-серый кругляш, обломок магнитной лавы с Байкала. Это папенька привез ей гостинец из командировки. После полировки лавовый камень приобрел загадочный матовый блеск. Темная магнитная магма эффектно оттеняла 75 чудесных лабрадоритов — самородки, переливающиеся всеми оттенками моря и неба, смотрелись в короне намного интереснее прежних жемчужин, также утраченных во время испанского нашествия.

А самое главное — Флоп с Алексеем каким-то немыслимым образом вмонтировали в магнит крохотный, но мощный маршрутизатор. И теперь корона излучала устойчивый высокоскоростной сигнал. Сегодня, когда Екатерина окажется на площади, народ сможет бесплатно подключаться к дворцовой сети — и слать государыне электронные сердечки… Или любые другие сообщения. Только не на бумаге — это так несовременно!

Из соседней Белой столовой пахнуло блинами. Сегодня за фуршет в честь церемонии награждения отвечала «Омела». Вообще-то сеть кафешек не занималась выездным обслуживанием банкетов. Но ради героев Великой электрической миссии «Омела» сделала исключение.

— Боженьки! — завопил телевизор. Екатерина вздрогнула. — Друзьяшки, вы это видите? Теперь она вся переливается! Земля — как гигантский диско-шар…

— Перстень, телевизор потише, — попросила императрица. — Генри, зачем ты его включил? В миллионный раз я этот видеодневник вижу. Первые десять раз еще захватывало, но теперь уже, честно говоря, надоело. Сколько же можно его крутить? Я весь текст уже наизусть знаю. Сейчас Ангел скажет, что это лучшая дискотека во Вселенной.

— Это лучшая дискотека во всей Вселенной! — вполголоса сообщил телевизор.

— Подожди, сейчас новости будут. Мало ли что, надо посмотреть, — сказал Генри, отходя от окна. — «Всемогущий» больше Зимнего знает о том, что в стране творится.

К этому моменту на экране закончилась восторженная истерика Ангела, зазвучали фанфары, приправленные легким роком, замелькала знакомая сине-зеленая отбивка программы «Финал дня».

— Светлого дня, дамы и господа, в эфире Ричард Кинг, — Малахитовую гостиную заполнил великолепный бас, — и сегодня наш выпуск будет коротким. Сразу после нас смотрите в прямом эфире «Всемогущего» торжественную церемонию награждения героев Великой электрической миссии. А теперь к главным новостям.

Из экрана запиликали трубы глашатаев.

— Весь мир переходит на двойные стандарты электроприборов, — торжественно объявил Ричард Кинг. — Российские ученые разработали всеобщую инструкцию для производителей электрического оборудования — начиная от Перстней-Разумников и заканчивая солнечными генераторами. Документ предусматривает принципиально новую схему работы всех без исключения электрических устройств. После введения двойных стандартов инверсия нам будет не страшна — оборудование сможет работать при любом положении магнитных полюсов. Инструкция составлена за рекордно короткий срок коллективом авторов из Императорской академии наук, куратор проекта — вице-президент Академии Александра Глаголева-Аркадьева.

— Познакомилась я на днях с госпожой Глаголевой-Аркадьевой, — заметила между делом Екатерина, вдевая в уши затейливые сережки из лабрадорита. — Мировая тетенька. Голос звучный, как у Ричарда Кинга, плечи как у Харитона, мужской сюртук носит, анекдоты про физиков рассказывает. Все академики по струнке перед ней. На Блюментроста, своего начальника, снисходительно смотрит, говорит, что он фантазер, в облаках витает, а главное в физике — практика.

— «Теория теорией, Мустафа, но конечная цель физики как науки — улучшение жизни людей», — это к разговору присоединился Перстень Екатерины. Включил запись совещания в Академии наук месячной давности. Громоподобные раскаты голоса Глаголевой-Аркадьевой заглушали звук телевизора. Их сменил уверенный и звонкий голос Мустафы: — «Физика — это в первую очередь искусство, как живопись или литература. Это творчество, это красота, клянусь самым ароматным жасмином садов благодати!»

— Да что ж такое-то, — Екатерина с некоторым раздражением вручную выключила запись, — уж слишком Разумным этот Перстень стал после обновления системы. Его и не просишь ни о чем, а он уже лезет со своими предложениями. Прямо слова при нем не скажи. А ведь это я еще Палочку-Выручалочку не включала. Некогда пока с ней возиться.

— По оценкам специалистов, — продолжал Ричард Кинг с экрана, — мировой переход на новые электростандарты займет около пяти лет. Все это время оба Магнита, сибирский и венесуэльский, будут находиться под особой охраной. Напомню, месяц назад закончилось возведение новых магнитных конструкций на месте временных, построенных двумя спасательными миссиями. Прочность модернизированных Магнитов не вызывает сомнений даже у скептиков. Эксперты уверяют, что новые конструкции способны выдержать любое стихийное бедствие и простоять не менее двухсот лет.

Ведущий помолчал. В эфире каждая секунда — на вес золота, а потому эта пауза показалась особенно значительной.

— Подчеркну, дамы и господа, — сказал он, глядя в камеру, — Великий электрический крах никогда больше не повторится.

Екатерина кивнула электронному Ричарду Кингу. После возвращения электричества императрица первым делом (ну, если не считать некоторых личных отвлекающих занятий) распорядилась направить в Сибирь и Венесуэлу грузовые самолеты с кучей всевозможного оборудования. На Байкале и в устье Апуре буквально за несколько дней возвели гигантские мощные магниты и обеспечили устойчивые молнии при помощи климатического оружия, разработанного на оборонном предприятии «Емеля». Опилочную машину Николая Константиновича бережно упаковали и привезли в Петербург, в музей Великого электрического краха, тут же организованный активистами Исторического общества.

— Внимание! Кивание головой может привести к смещению короны с заданной позиции, — предупредило Зеркало. — Рекомендовано: сохранять голову в неизменном положении.

— Нас тут как будто четверо, — с некоторым неудовольствием заметил Генри. — Пятеро, считая Ричарда. Телевизор-то ладно, он для того и создан, но до чего же болтливые у тебя гаджеты! Я вот на свой Перстень обновление закачивать не стал. Молчит, умница, не встревает в беседу. Иногда скучаю по тем временам, когда разумные устройства не мешали нам думать самостоятельно. Порой даже жаль, что Великий электрический крах больше не повторится.

— С чего ты взял? — Екатерина усмехнулась уголком рта. Зеркало тут же порекомендовало ей сохранять симметричную улыбку для удержания высокого процента величия.

— Так Ричард же Кинг пообещал, что не повторится, — обескураженно сказал Генри.

— Он телевизионщик, даже если и похож при этом на короля Артура, — пожала плечами Екатерина, махнув рукой на Зеркало. — А телевизионщикам верить нельзя. Ни в чем. Ты же сам сотрудничал с «Всемогущим» на проекте «Великая княжна точка лайв», должен знать.

— Это правда, — Генри задумчиво посмотрел в окно, на огромные телевизионные экраны, яркими пятнами отражавшиеся в Неве.

— Поэтому мы с премьер-министром подготовились ко всему, — Екатерина понизила голос, потому что это были сведения чрезвычайной секретности. — В каждом пункте с населением свыше пятидесяти тысяч человек организовали Императорские хранилища. Там всё, от консервов и гречи до спичек и ручных типографских станков, от прессованных опилок в брикетах до энергосберегающих палаток из фольги. А самое главное — там сотни инструкций для выживания при разнообразнейших стихийных бедствиях. Мы собрали Апокалиптическую Комиссию из писателей-фантастов, которые составили нам самые невероятные сценарии конца света, а еще мы учредили в «Емеле» особый отдел, который занимается разработкой средств спасения по этим сценариям. Так что насчет великих крахов не знаю, а вот голод и всеобщая растерянность точно больше не повторятся.

— И что же в этих сценариях? — поинтересовался Генри.

— О, нормальным людям такое и в голову не придет. Например, захват Земли межгалактической жижей. Или восстание разумных растений. Да мало ли что еще. Я тебе потом могу прислать электронный отчет Апокалиптической Комиссии. Увлекательнейшее чтение, сливки высокой литературы.

— У меня только одно желание, — признался Генри. — Чтобы при следующем апокалипсисе у меня работала камера.

Тем временем, Ричард Кинг с экрана разъяснял, откуда в стране возьмутся деньги для перевода всех электросистем на новые стандарты:

— На реализацию проекта пойдет та самая «копейка в год», которую мы должны платить в бюджет с нынешнего декабря. Закон вводился ради увеличения финансовой базы на содержание монарха. Но ее величество Екатерина Николаевна пожертвовала все эти средства на техническое развитие империи…

— Не жалеешь? — спросил Генри.

— Разве можно было поступить иначе? — сказала Екатерина.

— И в продолжение темы — сегодня в полночь смотрите большой аналитический репортаж Соломонова Жмыхова, — предложил Ричард Кинг. — Как случайно брошенная фраза легкомысленного телеведущего стала причиной грандиозного научного открытия?.. Почему никто не мог предположить, что строительство гранд-отеля «Эрмитаж» приведет к увеличению массы Луны?.. Как получилось, что потяжелевшая Луна спровоцировала неожиданный прилив жидкой мантии Земли и стала причиной инверсии магнитных полюсов?.. Чем похоже поведение магмы и океанов?.. Почему на совещании Лиги Наций было принято решение сохранить лунный отель, если его уничтожение навсегда устранит опасность очередного прилива магмы и повторной инверсии полюсов?.. Ответы на эти вопросы, интервью с Ангелом Головастиковым, впервые затронувшем тему приливов, а также увлекательный разговор с главой Академии наук Мустафой Блюментростом, номинированным на Нобелевскую премию благодаря установлению прямой связи между увеличением массы Луны и инверсией магнитных полюсов Земли… смотрите в репортаже Соломонова Жмыхова «Прилив идей».

— Слушай, а в самом деле, — удивился Генри, — почему отель решили оставить, если можно просто его разобрать и забыть об инверсии как о страшном сне?

— Нельзя остановить прогресс, понимаешь? — отозвалась Екатерина, поправляя бабушкину корону. — С тем же успехом можно запретить Интерсетку и радоваться, что не закачаешь оттуда компьютерные вирусы. Или не заводить детей, потому что от них одни проблемы. Но ведь дети — это еще и наше будущее, верно?

Генри подошел, присел на корточки перед ее банкеткой и аккуратно поцеловал супругу, вызвав ужасное возмущение Зеркала, которое стало требовать, чтобы Екатерина немедленно восстановила на губах одинаковую плотность слоя помады «Я на свете всех милее».

— К другим темам, — сказал Ричард Кинг из-под расписного потолка. — Граф Вяземский дал признательные показания. Подозреваемый сознался в заговоре против императрицы и рассказал детали планируемого покушения. В качестве улик в деле фигурирует фальшивый Перстень-Разумник с ядом, предназначенным государыне, и бумажные купюры на общую сумму в сто пять рублей, переданные графу организатором покушения, бароном Бланком…

Екатерина увлеченно целовалась с мужем, почти не слушая ведущего.

— Напомню, сам барон бежал в Швейцарию еще в октябре, однако несколько дней назад начальник Личной Канцелярии господин Ренненкампф объявил о том, что его агенты в Ленинвилле напали на след преступника…

— От Рененнкампфа не уйдешь, — пробормотала она, прижимаясь к мужу всем телом.

Генри промычал что-то неразборчивое и обхватил ее покрепче.

Зеркало сказало:

— Внимание! Зафиксирована расшнуровка корсета платья. Рекомендовано: зашнуровать обратно.

Перстень сказал:

— Пункт «Шнуровка корсета» найден в приложении «Мои планы на сегодня». Пометка: «Попросить мадам Столыпину». В «Контактах» найден номер мадам Столыпиной. Идет вызов.

— Отменить, отменить! — Екатерина ожесточенно затрясла рукой с Перстнем. Только мадам Столыпиной ей тут сейчас и не хватало.

Генри увлек жену на бархатный диванчик, подальше от болтливого Зеркала.

— Экс-король Испании Луис Второй найден, — радостно сообщил Ричард Кинг. — По информации испанского телеканала «Йо флипо!», бывший монарх скрывается в бенедектинском монастыре Монсеррат, представляющим собой неприступную горную крепость. Как говорят, Луис залечивает там раны от несчастной любви… Возможно, в этом ему помогает всемирно известное вино, которое производят монахи-бенедектинцы… Настоятель Монсеррата отказался выдать беглеца светским властям… Между тем, Испания начала выплаты компенсаций пострадавшим странам и отдельным лицам. В частности, по личному распоряжению нового короля Испании Мануэля в Венесуэле рядом с поселениями индейцев яномамо возводятся школы и больницы…

— О, Кейт, — сказал муж.

— О, Генри, — сказала жена.

— Акции фармацевтической компании короля Мануэля резко взлетели после того, как глава Испании рассказал, что он вскормил своего водяного коня особыми витаминами…

— Что? — вскричала Екатерина, отстраняясь. — Ну каков наглец, а? Сам вскормил! Нашего Келпи — сам он якобы вскормил!.. Ой, Генри, посмотри, мы все платье измяли.

Генри сел, тяжело дыша.

— Прости, дорогая. Я, кажется, потерял голову.

— Это дурацкий Мануэль голову потерял! — Государыня была вне себя. Пока Генри зашнуровывал обратно корсет ее атласного зеленого платья, Екатерина сердилась: — Мы ему Келпи на золотом блюдечке преподнесли, в обмен на прекращение войны. А теперь Мануэль всем рассказывает, что Третью мировую он остановил просто по благородству своего характера, а водяного коня, видите ли, вскормил своими витаминками!

— Парню же надо где-то достать денег на выплату всех международных компенсаций, плюс попутно свой авторитет приподнять, — сказал муж, затягивая корсет. — Тебя-то он в свое время упустил. Да еще и с позором. Проиграл своему исконному врагу, англичанину. — Генри удовлетворенно, по-мужски, хмыкнул. — К тому же биохакинг еще не получил всемирного одобрения. Мои лох-несские ребята не хотели бы пока привлекать к себе излишнего внимания. Хватит им уже и того, что я Ангела к ним отправил. Обещали подправить ему генный код, чтобы избавить от красного пятна на щеке. Починят ДНК в лучшем виде. Они обожают его видеодневник. Называют лучшим шоу третьего тысячелетия.

— Повезло, что сегодня на церемонии Головастикова не будет, — искренне сказала Екатерина, вновь усаживаясь перед Зеркалом. Зеркало неодобрительно замигало красным огоньком в верхнем углу и выдало список срочных действий по коррекции образа, от «Повернуть корону на 37 градусов вправо» до «Припудрить следы от поцелуев на шее». — А то наш красавчик Ангел опять перетянул бы все внимание на себя, а я болталась бы где-нибудь на заднем плане, как группа поддержки Головастикова.

Ричард Кинг благодушно продолжал:

— Новые назначения в правительстве Российской империи. Мелисса, наш новый-старый премьер, хотя язык не поворачивается назвать старой эту прелестную молодую женщину…

— А все-таки назвал, — заметила Екатерина, подкрашивая губы.

— …назначила на пост военного министра Семена Столыпина, бывшего обер-камергера ее величества, отличившегося в Великой электрической миссии.

С экрана полилось восторженное интервью мадам Столыпиной: «Я всегда знала, что мой Сенюшка лучше всех… Он идеально подходит для любой должности! Нет в мире такой должности, которая была бы для него достаточно хороша! Не знаю, может, новая работа помешает Сенюшке жениться, ведь это сколько дел, сколько обязанностей, не до молодой жены! Но тут уже ничего не поделаешь, нужно просто смириться и служить верой-правдой родному Отечеству. Жен-то может быть много, а Отечество — одно, не устаю это повторять своему милому Сенюшке».

— В «Контактах» найден номер Семена Столыпина. Идет вызов, — заявил Перстень Екатерины.

— Отменить, Нептун тебя проглоти, отменить вызов! — скомандовала Екатерина. — Я с Сеней вот-вот увижусь лично. Хотя и буду скучать без его помощи.

— Не дадут тебе скучать, — предрек Генри, показывая на экран.

Ричард Кинг с весьма довольным выражением бородатого лица вещал:

— Кто же станет новым помощником Екатерины Третьей? Узнаем совсем скоро на «Всемогущем». Объявлен конкурс на должность обер-камергера императрицы. Реалити-шоу получило название «Ваш’величество точка лайв». Заявки принимаются на официальном сайте Зимнего дворца, электронный адрес вы видите на своих экранах…

— Поверить не могу, что опять подписала контракт с Левинсоном, — вздохнула Екатерина.

— Лучше так, чем наш развод в прямом эфире, — Генри проверил ручную камеру — приближалось время выхода государыни к народу. — К тому же он обещал снять мультик про Фокси по моему сценарию.

— Новому обер-камергеру придется непросто, — интриговал зрителей Ричард Кинг, — ему придется втискивать в плотное расписание государыни уход за ребенком. Эксперты полагают, что именно сейчас в семье Романовых сложилась наиболее благоприятная ситуация для рождения наследника престола…

Екатерина растерянно ахнула:

— Что же это они себе позволяют? О том, что я беременна, я тоже из телевизора узнаю?

Генри же заметно обрадовался:

— Вот! Вся империя и даже какие-то многоумные эксперты нас одобряют! Главное, чтобы в Опочивальню не пришли одобрять, а так я не против.

— И это еще не все вызовы, с которыми столкнется новый обер-камергер, — Ричард Кинг сдержанно улыбнулся в бороду. — График его венценосной начальницы, помимо всего прочего, должен также учитывать учебу императрицы в Санкт-Петербургском университете. Накануне приемная комиссия факультета истории рассмотрела вступительное эссе Екатерины Николаевны Романовой и после некоторых дискуссий приняла абитуриентку на курс.

— Ура! — Екатерина захлопала в ладоши. — Ты слышал? У меня будет второе высшее! Я поступила! А ведь и правда, «Всемогущий» знает больше нас.

— Итак, дамы и господа, — голос Ричарда Кинга приобрел просто-таки космическую глубину, — скоро вы увидите ее в роли матери, в роли примерной студентки, а прямо сейчас — в роли государыни всероссийской! Встречайте — ее величество Екатерина Фантастическая!

Телевизор в роли церемониймейстера сработал превосходно. Толпа на улице взорвалась восторгами.

— Пора, — сказала императрица.

— Пора, — Генри набросил ей на плечи теплую темно-зеленую пелерину и включил камеру. — Я люблю тебя.

— Я люблю тебя, — Екатерина взялась за ручку двери. — И свою империю.

В ноябре в Петербурге темнеет рано. «Ничего, вот запустим Второе солнце, будет всегда светло», — думала Екатерина, выходя на крыльцо Зимнего. Но и сейчас на площади было очень красиво. Столб света поднимался от теплой мостовой и растворялся высоко в атмосфере. Повсюду кружили светлячки-квадрокоптеры, разносили горячие напитки из ближайших таверен и многочисленных «Омел». По краю темного небосвода величественно плыла Луна.

Возле лестницы императрицу ждал верный Кирин. Но она решила пройти весь путь до Александровской колонны пешком. Без охраны. Сегодня у нее было двести миллионов телохранителей, и все они — россияне. С ней дружески здоровались, ее приветствовали, ей аплодировали — без верноподданических истерик, без пошлых розовых сердечек. И это было здорово. Она была первой среди равных. Она была одной из них — и вовсе не чувствовала себя одинокой, несмотря на то, что шла совсем одна. Она ощущала мощную, надежную, как эта брусчатая мостовая, поддержку народа.

У массивного гранитного подножия колонны высилась воздушная сцена. Екатерина легко взбежала по ступеням, позабыв про тяжесть короны.

На сцене ее ждали. Самые близкие и родные. Те, без кого сегодняшний день просто бы не наступил. Те, кому она была обязана больше, чем жизнью. Герои Великой электрической миссии.

В дальнем ряду — милый преданный Флоп, мужественный Тимофей, возглавивший восстание компьютерщиков и студентов в Сибири, яркая Кармен, достойная своей собственной оперы в четырех актах. Усатый геолог Савельев — его пришлось долго уговаривать принять награду. Он все корил себя за взрыв вулкана.

Старый добрый Харитон с еле заметной улыбкой на обветренном лице. Поддерживает под локоток нарядную мадам Столыпину в платье с кринолином и кружавичками, а та все оглядывается по сторонам, видно, выискивает в толпе Алису, свою будущую невестку. Семен, возвращаясь из Венесуэлы, заехал в Англию и забрал будущую жену домой. Он теперь был такой мужественный, императрица просто диву давалась.

А вот и он сам. Военный министр Столыпин. Барашкины кудряшки исчезли, уступив место ультракороткой стрижке морского пехотинца. Подборок решительно выдвинут вперед. Бушлат цвета хаки, из-под него выглядывает накрахмаленный воротник рубашки защитного оттенка. Ястребиный взгляд. Хорош, очень хорош. Голубая лента Ордена Великой электрической миссии будет отлично на нем смотреться.

Мустафа Блюментрост, цветастый и хлопотливый, как райская птица, глаза мечтательные. Мысленно он уже не здесь, а в Швеции, готовится получать Нобелевку и опустошать местные кондитерские. Папенька порекомендовал приятелю попробовать национальные десерты — вафли сюльт причудливой формы и кружевной торт спеткакку. «Швеция — это не только селедка и фрикадельки», — сказал Николай Константинович.

Мелисса Майер и Гавриил Левинсон. Сидят рядом и, Екатерина просто не могла поверить своим глазам, держатся за ручки, как влюбленные подростки. Два самых циничных человека империи! Впрочем, когда еще проявлять чувства, как не после официальной помолвки? Кажется, у креативного директора «Всемогущего» это будет первая свадьба в жизни. Все же и он не устоял перед всемогущей любовью. Они с Мелиссой обручились в прямом эфире ток-шоу Ангела Головастикова. Получилось не особо романтично, но занимательно. Ангел их всё спрашивал: «А вы видели в Венесуэле столовые горы? — Нет. — А вы видели города на сваях, как в Венеции, в честь которой Венесуэлу и назвали Венесуэлой? — Эээ, вообще-то тоже нет», — смущенно говорила Мелисса. «А магнитик на холодильник мне хоть привезли?» — вопрошал Ангел, на что Левинсон отвечал: «Мы привезли кое-что получше. Но не тебе, приятель, а сами себе. Мелисса привезла себе здоровья — она теперь точно бросила курить, и на этот раз без вранья. А я, смею надеяться, привез себе жену… Остально только уладить кой-какие технические нюансы… Мелисса, выйдешь за меня?» «Черт возьми, да!» — уверенно заявила Мелисса. Императрица отправила счастливой парочке в подарок эксклюзивный кофейный аппарат — Разумная Кофеварка знала все рецепты кофе за последние 780 тысяч лет.

Гаджет по просьбе Екатерины изготовил Алексей Попович, как только его выпустили из зала суда. Изоляцию на холме Кропоткина присяжные посчитали достаточным наказанием за давнишний побег из-под ареста и не стали дальше удерживать супергероя за решеткой.

Алексей… Он занял место в первом ряду, среди родственников. Жаль, что этот солнечный лучик покидает империю! Сразу после Чемпионата мира по гонкам на лопатах в Сибири, который он «просто не имеет морального права пропустить». Но потом Алешка уезжает в Барселону вслед за Софи. Ей нужно продолжать учебу в университете. Да и климат испанский Софии больше нравится.

Но сегодня сестра тоже была здесь. Улыбалась Екатерине. В этой мягкой улыбке, повороте головы было что-то неуловимо знакомое — то ли от папеньки, то ли от матери. Софи оказалась милой и веселой, с ней сдержанная Екатерина незаметно расслаблялась. Сестры много общались в последние недели. Пожалуй, они могли бы стать лучшими подругами. Может, еще и станут. «Владычица морская» способна на всё. В том числе создать эффект присутствия далекой сестры в твоей повседневной жизни.

Жаль, что дед не носит Перстень. Екатерина очень скучала по нему и по бабушке, которая тоже редко надевала Разумник, все хлопотала по хозяйству. Какое счастье, что электричество вернулось так вовремя — Константина Алексеевича, тяжело раненного при обороне Шепси, успели доставить на другой конец страны к лучшему хирургу империи. Теперь дедуля вновь бодр и весел, только немного прихрамывает, но к весне должен совсем выздороветь. Планов у деда целые гроздья. Сегодня утром шепнул Екатерине, чтобы та не переживала, он берет Ивана Воронихина под свое крыло. «Ванятка грустит, такой же любитель пострадать, как твой папашка, — съехидничал дед. — Но я знаю, как таких нытиков встряхнуть. Записал я давеча Ванятку на съемки сериала «Пляжные амазонки». Тайком, конечно. Договорился с продюсерами — мы с ними не разлей вода после той битвы с испанцами. Пусть паренек отдохнет душой. А Орден ему со мной передашь. «Амазонки» прицепят ему твою медальку на плавки. Эти девчурки в купальниках любого реанимируют». Константин Алексеевич, в своей гавайской рубахе, торчащей из-под аляпистого свитера, и сам излучал радость жизни. Бабушка Мадлен, в строгом бежевом пальте, с бесконечной нежностью посматривала на своего чудо-мужа. Увы, у родителей Екатерины не случилось такой взаимной любви.

Но главное, что они оба сегодня были рядом с дочерью.

Василиса украшала собой главную площадь Российской империи. Ослепительно белый плащ, перехваченный на тонкой талии блестящим поясом, сиял в свете прожекторов. Золотая коса до пояса, громадные голубые глаза, блестки на высоких скулах. Сейчас Екатерина и правда гордилась матерью. Но не только потому, что та, как всегда, выглядела сногсшибательно. Главное — Василиса выполнила ее просьбу. В записке Екатерина умоляла маму сделать то, что «фам фаталь» умела лучше всего — разбить сердце влюбленного в нее мужчины. Василиса блестяще справилась с деликатным заданием — довела до инфаркта главу могучей Испанской империи менее чем за сутки. Луис Второй отрекся от престола в пользу своего сына на следующий же день после прибытия Василисы ко двору. А с молодым Мануэлем, обожавшим лошадей и заскучавшим без Интерсетки, можно было договориться. Что Екатерина и сделала, предложив новому королю Келпи и полное восстановление электричества.

Теперь Екатерина даже немного расстраивалась, что Василиса через пару дней улетает. Маму пригласили в Южную Америку — «поднимать венесуэльское кино». Она горела желанием сыграть индианку и уже примеряла иссиня-черный парик. Следовало признать, что и брюнетка из Василисы получилась прекрасная. Эта женщина обладала неземной красотой. Как же хорошо она смотрелась рядом с папенькой! Екатерина почувствовал знакомый укол горечи — ее родители были великолепной парой.

Когда императрица перевела взгляд на Николая Константиновича, глаза ее затуманились. Екатерина с трудом сдерживала слезы. Вернувшись из Сибири, папенька объявил, что совсем скоро уезжает в новую командировку. На Марс. «Как на Марс?» — слабым голосом спросила Екатерина. — «На Земле мне делать нечего, — твердо ответил Николай Константинович. — За страну и за тебя я теперь спокоен. У Софи тоже все хорошо. А больше меня тут ничего не держит». Экс-император подал прошение в Императорскую космическую коллегию, заявление рассмотрели в порядке очереди, и несколько дней назад пришел положительный ответ. Николая Константиновича взяли в команду колонизаторов — и сразу капитаном. Самое забавное, что вслед за государем в Петербург явился дремучий Ерофеич и тоже попросился на Марс. Сказал, что ему охота скататься в гости к Перуну. Коллегия разрешила, при условии, что Ерофеич прекратит бухаться на колени перед каждым встречным-поперечным богом. Николай Константинович пожал плечами, но согласился дополнить состав марсианской экспедиции неистовым сармовчанином. «Ерофеич привык к полной изоляции, отсутствию бытового комфорта и беспрекословному подчинению, — задумчиво сказал экс-император. — А для члена экспедиции это самые важные качества».

Особенно Николай Константинович радовался, что Екатерине и Софи, как дочерям колонизатора Марса, назначат государственные пособия — по 250 рублей каждой. «Буду вам помогать с другой планеты, девочки», — шутил он. Вообще Екатерина давно не видела папеньку таким воодушевленным. Он горел идеями о том, как будет осваивать Красную планету. «Ты только представь, Кати, на Марсе будет развеваться российский флаг!» — восклицал он. «Да с чего он там будет развеваться, там, наверное, и ветра-то нет. Откуда там ветер, если дышать нечем?» — сомневалась Екатерина. «Есть, есть ветер, еще какой! Ураганный!» — с гордостью говорил Николай Константинович, словно марсианский ураганный ветер был его личной заслугой.

В конце концов Екатерина примирилась с мыслью о том, что папенька улетает на Марс. Она видела, что там он будет счастлив — занят величайшим делом, имеющим огромное значение для всего человечества. И потом, он берет с собой Перстень. А значит, они будут разговаривать каждый день.

К тому же у нее теперь есть Генри. Все еще есть, несмотря ни на что.

Рыжая макушка мужа виднелась из-за камеры. Екатерина улыбнулась в объектив. Когда-нибудь это видео посмотрит ее будущий ребенок. Наследник престола Российской империи.

История семья Романовых продолжится в веках.

Государыня Екатерина Третья была в этом уверена на семьсот восемьдесят тысяч процентов.

###

А еще «Уютная империя» — это серия романов, объединённых одной реальностью: успешной, процветающей Россией, в которой до сих пор правят Романовы. «Ищейки Российской империи» расследуют преступления против животных (конечно же, в книге есть котики!), причем делают это весело и непринужденно, в стиле Макса Фрая. А императрица Екатерина III из трилогии «Романовы forever» взрослеет на ваших глазах: ищет любовь в прямом эфире, учится руководить государством (а так не хочется!) и защищает страну в Третьей мировой.