Когда несколько дней спустя я позвонила Эдварду узнать, насколько выполнен мой список задач, телефон звонил чрезмерно долго. Я уже хотела повесить трубку, когда чужой голос, не похожий на голос моего брата, тягуче произнес:

– Алё?

Поколебавшись, я извинилась за то, что ошиблась номером, и нажала отбой, но тут же спохватилась, что привычно звонила через кнопку скоростного набора. Я сразу нажала ее вторично и снова услышала то же бесцеремонное «алё».

– Я звонила только что. Это дом Гринов? Я имею в виду, покойной Патрисии Грин и ее сына Эдварда?

– Ага.

– Это сестра Эдварда, Сьюзен. Мне нужно срочно с ним поговорить.

– О, Сьюзен! А-а, э-э-э, понятно. Сейчас посмотрю, дома Эд или нет…

В трубке послышалось бормотание, а потом раздалось неестественно веселое:

– Привет, Сьюз, как дела?

– Эдвард, кто этот человек и почему он отвечает по телефону нашей матери?

– О, это Роб. Я разрешил ему бросить кости, пока он кое-что не утрясет. Он только что вернулся из путешествия. Отличный парень.

– Мне все равно, чем он там отличный, – я не желаю незнакомцев в доме нашей семьи. Скажи Робу, что ему придется уйти. Тело матери, можно сказать, не успело остыть!.. К тому же в доме полно ее ценных вещей.

– Слушай, Сьюз…

– Сьюзен.

– Слушай, я знаю Роба с колледжа. Ты сама его знала много лет назад. Сейчас ему нужна помощь. Он помогал мне, когда у меня был сложный период, а теперь я помогаю ему. Я его не выставлю – ему некуда идти.

Верность братца его дружкам-алкоголикам была поистине трогательной. Я решила заняться этим вопросом лично по приезде в Бирмингем: у меня этот Роб живо уберется восвояси – и заговорила о более насущном – подготовке к похоронам. Эдвард поспешил меня обрадовать: насчет поминок он договорился – снял банкетный зал в пабе «Голова быка».

– Туда пускают со своей едой, а в баре наливают, сколько выпьешь, – похвастался он.

Я объяснила, что это абсолютно неприемлемо и ему надлежит немедленно отменить заказ.

– Мама была трезвенницей, она пришла бы в ужас при мысли, что ее будут поминать в пабе!

– Чушь собачья, какой еще трезвенницей! Старуха любила пропустить стаканчик шерри или полпинты пива с лимонадом. Она бы только обрадовалась, что люди соберутся веселиться в «Голове быка». Сдались ей фарфоровые чашечки и вежливая беседа!

– Именно таких поминок она и хотела! Она была приличной дамой, а не записной выпивохой!

– Знаешь, Сьюз, как я сказал, так и будет. Все отлично проведут время, будут вспоминать смешные случаи с маминым участием и даже злиться на нее, если захотят. А если тебе не угодили, можешь проваливать!

Подобрать правильный наряд к той или иной оказии относительно несложно: во-первых, нужно знать себя. Я миниатюрна и угловата, поэтому лучше всего выгляжу в простой одежде по фигуре. Во-вторых, покупайте так, чтобы каждый новый предмет гардероба сочетался с уже имеющимися. Я с этой целью выбираю одежду графитового или черного цветов, выгодно подчеркивающих мои светлые волосы. И, наконец, заглядывайте иногда в газетные разделы о моде: я не против слегка изменить свой список покупок, если мода разумная. Этот совет вы можете пропустить мимо ушей, как пустую фривольность и трату времени, неподобающую серьезной женщине, однако именно данный модус операнди позволяет мне не волноваться попусту о том, как я выгляжу: я всегда одета прилично и уместно. Из этого вытекает логичный вывод: применение такого организационного метода к другим сферам жизни (как стараюсь делать я) значительно сокращает вероятность того, что обстоятельства застанут вас врасплох.

Расправив на кровати простое черное платье-рубашку, я положила на него тонкую оберточную бумагу размером с А4 и аккуратно сложила платье поверх бумажного листка. Затем я завернула платье в другой лист и уложила на дно чемодана. То же самое я проделала с черным кашемировым кардиганом. Натолкав оберточной бумаги в носы черных лакированных лодочек, я положила каждую в отдельный мешочек и пристроила у разных стенок чемодана. В Бирмингеме обещали сухую и теплую погоду, но, не желая полагаться на милость случая, я повторила процедуру складывания с легким серым тренчкотом, положив его между туфель. Прибавив черную льняную юбку, темно-серую футболку и тонкий серый хлопковый свитер, я скатала нижнее белье и вставила маленькие валики в оставшиеся свободными места. Когда я заперла квартиру и повернулась катить чемодан в направлении станции метро Клэпхэм Норт, попавшийся навстречу почтальон отдал мне целую стопку корреспонденции – в основном каталогов магазинов, куда я не помню, чтобы заходила, и призывов сменить интернет-провайдера. Большую часть я втиснула в свой почтовый ящик, чтобы выбросить по возвращении, а себе оставила два обычных с виду письма.

Когда полчаса спустя переполненный поезд замедлил ход и остановился, едва отъехав от Лестер-сквер, у меня не было причин думать, что мы простоим долго. Сложенной салфеткой я промокнула лоб, а затем расстегнула верхнюю пуговицу черного хлопкового платья без рукавов. Я убрала волосы с шеи, но воздух был совершенно неподвижным и не освежал. Собственное дыхание (я дышала ртом) казалось мне сухим, как из фена. В таких условиях незаконно перевозить даже скот, не то что людей.

– Приносим извинения за задержку, – раздался из динамиков голос машиниста, перекрывающий статический треск. – Я сообщу, как только у меня будет информация.

Если оглядеться, создавалось впечатление, что с нами в вагоне томится целый рой бабочек: многие пассажиры обмахивались билетами, как веерами, – действие скорее рефлекторное, нежели эффективное. Я порадовалась, что мне удалось вовремя занять место, в отличие от более чем половины моих попутчиков, сгрудившихся у дверей. Я увидела свое отражение в темном стекле напротив. Неспособность что-нибудь съесть в последнее время сказалась на мне не лучшим образом: я выглядела бледной как смерть, с запавшими щеками и ввалившимися глазами. Если аппетит не вернется, через несколько дней я усохну до скелета. Интересно, а это нормально в моем состоянии? Время ползло, как лава, температура продолжала расти. На сиденьях двигались люди, стягивая лишнюю одежду с потной кожи и вынимая ступни из босоножек. Мне пришло в голову, как унизительно будет, если меня сейчас вырвет, но мучительная тошнота все усиливалась.

– Долбаный телефон не ловит, как обычно, – проворчал рядом со мной какой-то здоровяк, похожий на бодибилдера. Струйки пота стекали по его обнаженным голеням до самых разношенных кожаных палубных туфель. Он безуспешно тыкал пальцем в экран мобильного, бурча, что пешком добрался бы быстрее.

– Еще раз извините за задержку, – раздалось из динамиков. – Будьте уверены, я сообщу, как только что-нибудь узнаю.

Две седовласые старушки, сидевшие напротив меня, сжали ручки портпледов, лежавших у них на коленях. Кулачки были стиснуты так, что можно было видеть белые костяшки.

– Теперь нам никак не успеть вовремя!

– Мы можем вообще никуда не доехать.

– О чем это ты?

– А что я, все об этом думают. Сейчас в крупных городах происходят ужасные вещи. Может, опять террористы что-нибудь устроили. Поэтому нам ничего и не сообщают – боятся паники. Вдруг нашли подозрительный сверток или получили сообщение, что в поезде едет смертник, террорист-самоубийца.

– Отец небесный! Джен, не надо так говорить. – Рука второй старушки взлетела ко рту.

У меня нет привычки разговаривать с незнакомцами, тем более в общественном транспорте, но я считаю своим моральным долгом помочь там, где я в состоянии, даже если мне это будет стоить определенных неудобств. Я подалась вперед.

– Простите, но я невольно услышала ваш разговор. Я живу в Лондоне, здесь поезда метро постоянно задерживаются. Обычно не так надолго, но, уверяю вас, волноваться не о чем.

– Откуда вам знать? – огрызнулась старушка-пессимистка. – Вам ничего не известно, уж точно не больше нашего. Я хочу выйти из этого поезда вот сию же секунду!

Я и раньше неоднократно задумывалась, зачем мне все это надо.

– Еще раз простите за длительную задержку. Только что сообщили, что предыдущий поезд сломался, не доезжая до Тотенхем-корт-роуд. На месте работают техники, надеюсь, наш поезд скоро отправится.

Объявление словно раскололо всеобщее настроение снисходительного терпения. Заговорили все сразу:

– У меня поезд от Юстона через пятнадцать минут!

– А мне в половину нужно встречать группу иностранных студентов у Британского музея!

– Я начало фильма пропущу, если мы сейчас не поедем!

– Кажется, у меня клаустрофобия начинается!

– Ой, а мне как в туалет надо!

У меня умерла мать, могла бы сказать я. Завтра похороны, я не спала несколько дней, и меня зверски тошнит. Но я, разумеется, промолчала – я не из тех, кто напрашивается на сочувствие.

– Знаете, в прошлом месяце в метро проводили экстренную эвакуацию, – сказала, опустив журнал, красивая темнокожая женщина, сидевшая через проход. – Поезд застрял между станциями на несколько часов, совсем как наш. Пассажирам пришлось спускаться через дверь машиниста и несколько миль брести по путям почти в кромешной темноте. Вот увидите, нас это тоже ждет.

В вагоне послышался общий тревожный ропот. Сквозь толпу пробился тощий мужчина в бриджах, снявший в духоте рубашку и повязавший ее вокруг талии. В руке он вертикально держал мобильный телефон, поводя вокруг включенной камерой.

– Что думаешь об этой задержке, приятель? – спросил тощий бодибилдера, сидевшего рядом со мной. В ответ здоровяк закрылся газетой. Следующей мишенью была я.

– Что вы думаете об этой задержке, леди?

– Вы что, это снимаете?

– Конечно. Если окажется, что там крупная авария, я смогу продать видео на телевидение или в газеты. Даже если авария некрупная, кто-нибудь да заинтересуется. В крайнем случае на «Ютуб» выложу. Сможете увидеть себя на экране, леди!

– Выключите, пожалуйста. У меня нет желания мелькать в новостях или на «Ютубе».

– Правильно, – поддержала меня сидящая рядом женщина. – Я тоже не хочу в телевизор. Я сегодня без прически, и вообще.

Многие закивали.

– Слушай, сынок, – сказал бодибилдер, – я прошу тебя вежливо, но твердо: прекрати съемку. Прямо сейчас.

– А то что? Ты меня заставишь, что ли?

– Будешь нарываться – заставлю.

– Подождите, – сказала я, сделав героическую попытку справиться с дурнотой. – Уверена, в этом нет необходимости. Если у молодого человека есть здравый смысл, он остановится, прежде чем наживет неприятности. К вашему сведению, – я повернулась к тощему, – это нарушение нашего права на частную жизнь. Мы не давали согласия на съемку и можем привлечь вас к суду за нарушение закона о правах человека. Вы точно сможете выплатить всем нам компенсацию?

Разумеется, все это была полная чушь.

– Не может такого быть, – уже менее уверенно заговорил тощий. – А как же люди, которые в новостях, всякие там боевые действия и прочее?

– Видеосъемка, которую вы видите в новостях, сделана в зонах общественного пользования, а мы здесь в приватном и личном качестве… В глазах закона это совершенно другое дело.

Несостоявшийся оператор дрогнул, что-то буркнул себе под нос, выключил телефон и опустил его в карман бриджей, после чего полез обратно в начало вагона. Поразительно, как легко припугнуть людей простым упоминанием о законе.

Попутчики вздохнули с облегчением, но моего самочувствия этот инцидент никак не улучшил. Я извлекла из сумки пакет из супермаркета – единственный вариант на случай, если я не смогу дольше сдерживать тошноту, опустила голову, стараясь блокировать глупейшие пересуды вокруг, – и тут мотор под вагоном сипло заурчал, поезд вздрогнул и медленно пополз вперед под сдержанные возгласы радости и аплодисменты. Через пару минут мы оказались на Тотенхем-корт-роуд, где многие вышли, и вскоре я добралась до Юстона. Мой поезд на Бирмингем, конечно, уже ушел, и после спора в билетной кассе, на который у меня попросту не было сил, мне ничего не оставалось, кроме как купить билет на следующий поезд, который отправлялся через час. Железнодорожная компания обо мне еще услышит.

В главном зале Юстонского вокзала перед электронными информационными табло я и мои попутчики неотрывно следили, как свора гончих, когда появится объявление «Посадка началась» и номер платформы. Меня возмутила унизительная необходимость бежать, чтобы занять место, но в отсутствие брони мне ничего не оставалось, кроме как нестись по перрону мимо почти пустых вагонов первого класса. Вбежав, я сразу уселась, запыхавшись и вспотев, на место у окна по ходу движения, положив рядом жакет и сумку, чтобы избежать нежелательного соседства. Уловка срабатывала до Милтон Кейнс, где ко мне подсела пышнотелая молодая особа, облаченная в серые спортивные легинсы и обтягивающую розовую футболку. Ее затянутое в джерси бедро буквально свешивалось на мое сиденье, и всякий раз, когда поезд качало, что происходило часто, прижималось к моему. Я отодвинулась как можно дальше к окну. Пристально следя за ровным руслом Гранд-Юниона – поезд иногда отклонялся в сторону, а иногда стремительно сворачивал к каналу, – я вспомнила о двух письмах и достала их, с трудом оторвав сумку от пола. Шрифт в прозрачных окошках конвертов выглядел одинаково; на одном марка была погашена во вторник, на другом – в среду. Я открыла отправленное раньше. Письмо оказалось от поверенного, о котором Эдвард упомянул по телефону. Автор, мистер Говард Бринкворт, выражал соболезнования по поводу кончины моей матери и уведомлял, что она назначила его своим душеприказчиком, в связи с чем он намерен составить опись ее имущества и получить решение суда о вступлении завещания в силу. Ниже шло обещание подробно написать о содержании завещании. Я очень удивилась, что моя мать решила назначить душеприказчиком постороннего – с этими обязанностями легко справилась бы я сама. Положив первое письмо обратно в конверт, я вскрыла второе. После обычной преамбулы поверенный Бринкворт перешел к делу:

«Согласно завещанию вашей покойной матери, вашему брату, мистеру Эдварду Грину, отходит право пожизненного пользования семейным домом (Блэкторн-роуд, 22). Это означает, что мистер Грин может жить в доме, сколько пожелает. Продажа дома состоится (и вырученные деньги будут поровну поделены между вами) только в том случае, если ваш брат добровольно освободит дом или скончается. Остальное имущество, принадлежавшее вашей матери, как то: банковские счета, мебель и личные вещи, должны быть поделены поровну между мистером Грином и вами».

У меня невольно вырвалось вслух:

– Мама, да что ж ты вытворяешь!

Расплывшаяся молодая особа осталась неподвижной – уши у нее были плотно заткнуты наушниками, зато другие пассажиры сразу обернулись поглядеть, не начинается ли интересная сцена. Не обнаружив потенциального скандала, все разочарованно отвернулись. Я аккуратно убрала листок обратно в конверт, сложила оба письма пополам, потом еще раз пополам, затем скрутила их изо всей силы, сунула на дно сумки и снова втиснула ее себе под ноги. Что нашло на мать, раз она оставила Эдварду дом? Невозможно поверить, что это ее идея! Моя попутчица успела раскрыть пакет чипсов с сыром и луком, и острый запах, смешивавшийся с химикалиями из туалета неподалеку, вдруг показался невыносимым. Я отпила из бутылки с водой, стараясь привести в порядок мысли. Возможно, разум матери после двух инсультов пострадал сильнее, чем мне казалось, или же она стремительно деградировала с нашей последней встречи, каким-то образом умудряясь притворяться нормальной, когда мы перезванивались. Это объяснило бы невозможность противостоять давлению Эдварда. Нужно действовать быстро, если я не хочу лишиться на неопределенный срок того, что мое по праву (и как раз сейчас остро необходимо).

В Лондоне я самостоятельно создала идеально подходящую мне жизнь: у меня есть квартира, на данный момент удовлетворяющая моим потребностям, работа, оптимальная при моей квалификации, и неограниченные возможности для культурной стимуляции. Если не считать продолжительности рабочего дня, можно сказать, что я контролирую все аспекты своего существования. До недавнего времени у меня был, при известной вольности трактовки, партнер, хотя это были отношения ради удобства, сознательная договоренность с представителем противоположного пола с бонусом в виде интимной связи, но без ненужных эмоциональных затрат. Как только я узнала, что случай/судьба/невезение – назовите как угодно – самым негативным образом сказалось на моем положении, я незамедлительно и решительно разорвала наше знакомство. Мой мир останется неприступным, хотя такое определение может показаться несколько ироничным при данных обстоятельствах.

В противоположность сказанному, едва такси отъехало от вокзала Нью-стрит, направляясь к Блэкторн-роуд, я ощутила беспокойство, всякий раз мучившее меня при возвращении в Бирмингем. Возможно, странный дискомфорт проистекает из моей почти патологической фобии пригородной жизни с ее соблазнительной изоляцией и месмеризирующей одержимостью бытом. Но не исключаю, что причина беспокойства может крыться в пробудившихся воспоминаниях – прошлое я предпочитаю забыть. У меня возникает ужасное чувство, будто тщательно приспособленная к моим интересам жизнь в Лондоне – всего лишь мечта несчастной девушки, сон, от которого я вот-вот очнусь. Но, конечно, такое опасение лишено рациональной основы. Глядя, как за окном мелькают знакомые улицы, я вспоминала прошлую Пасху, когда как раз успела к субботнему чаю у матери – с ветчиной, фруктовым салатом и кексом «Виктория». На другой день я с неохотой согласилась сопроводить мою мать на церковную службу. Насколько мне известно, мать никогда не питала никакой симпатии к религии, однако последние пару лет зачастила в церковь Св. Стефана, мимо которой я множество раз проходила ребенком. Я задалась вопросом – может, перенесенные инсульты заставили мать осознать свою смертность и подстраховать отношения с Богом? Или же она начала сдавать и превратилась в легкую добычу для чужого влияния? Маргарет и Стэн, едва переехав в дом напротив, не оставляли попыток завлечь ее к св. Стефану.

– Тебе понравится, Сьюзен, вот увидишь, – уверяла меня мать, натягивая вытертый сиреневый кардиган и достав чистый носовой платок из кухонной тумбы. – Я тоже в первый раз волновалась, но там все показалось удивительно знакомым – я будто попала в те времена, когда девочкой посещала церковь. Уверена, ты почувствуешь то же самое.

– Позволь напомнить, мы не ходили в церковь, когда я была ребенком, – ответила я, выходя в коридор за моим жакетом, висевшим на крючке у дверей. – Ты нас не водила, вы с папой были атеистами. «Что посеешь, то и пожнешь», как сказано в Библии.

Мать тоже вышла в коридор, роясь в сумочке в поисках ключей. Я заметила связку на столике и подала ей.

– А я помню, что водила, когда ты была маленькой! Я никогда не была атеисткой. Твой отец – ладно, но не я. У меня всегда была вера, а вот времени не было, все откладывала и откладывала. Возможно, твоему отцу было бы легче, если бы он во что-то верил. Так или иначе, я рада, что ты с мной идешь: Тедди я никак не могу уговорить.

– Меня это не удивляет – он не встает с кровати до полудня и никогда не был духовным человеком. Мама, ты ничего не забыла? – Я держала ее пальто, как официант в ресторане. Мать вернулась от двери и сунула руки в рукава.

– Он все воспринимает куда глубже, чем ты воображаешь, Сьюзен. Он очень чуток и чувствителен. Религия может быть огромным утешением, когда человек в беде или болезни. Религия способна дать сил страдающему.

– Единственное, чем страдает Эдвард, – острая лень и нерадивость, – отрезала я, выходя за матерью из дому.

– Сьюзен, послушай меня. – Она остановилась посреди дорожки, вымощенной брусчаткой неправильной формы и разного размера. – Тедди нужна поддержка. Если со мной что-нибудь случится, я хочу, чтобы ты за ним присматривала и не дала ему сбиться с пути.

– Ему сорок три года, он давно взрослый! Ему не нужна старшая сестра, как, впрочем, было с самого детства. Он живет, как ему нравится. Он пустое место, но он сам решил таким быть. Ему абсолютно комфортно в амплуа бесполезного слизняка!

Я закрыла кованые ворота с замысловатым узором из завитков, и мы пошли по Блэкторн-роуд с ее опрятными, постройки 60-х, домами на две семьи, среди которых изредка попадались скромные особняки. Мать упорно держалась на шаг позади.

– Он не такой, как ты, Сьюзен, – обронила она спустя некоторое время. – Ты всегда была здравомыслящей и дельной – я о тебе и минуты не беспокоилась, но у Тедди артистический темперамент, как у вашего отца. Его любая мелочь способна вывести из равновесия.

Я начала верить, что отделалась от Ричарда – возможно, с каплей сожаления в душе по поводу потерянных вечеров по средам, но, оказывается, вычеркивать проблему из повестки дня еще рано.

– Ричард, это преследование, – твердо сказала я, когда он возник у меня на пороге. – Пожалуйста, убери ногу и уходи.

– Не уйду, пока ты меня не выслушаешь. Позволь мне войти, и мы все уладим.

Я поколебалась. В самом деле, отчего бы не объясниться и разом со всем покончить? Я отступила, пропуская незваного визитера в квартиру.

– Ну? – спросила я, как только Ричард с комфортом уселся в моей гостиной.

– Сьюзен, время, проводимое с тобой, очень ценно для меня, – начал он. – Только получив твое сообщение, я осознал, сколь прочно вошли в мою жизнь наши совместные вечера по средам. Я понимаю, что подтолкнуло тебя мне написать: тебе хочется чего-то большего, гарантии, что ты не останешься в одиночестве на склоне лет. Я не думал, что способен связать себя обязательствами, но без оных я лишаюсь важных для меня встреч, поэтому я решился удовлетворить твое желание. Сьюзен, я предлагаю тебе продать твою квартиру и купить другую, побольше, в самом центре Лондона, в пределах пешей доступности от тех мест, где мы любим бывать. Я обязуюсь проводить с тобой вечера среды и четверга, а остальное время жить в Суссексе, и не вижу причин, отчего это не может стать нашей новой длительной договоренностью.

Смущение Ричарда прошло, на его лице уже играла улыбка благодетеля. До сего дня мы видели друг друга только в розовом сиянии свечей или прикроватной лампы и в приглушенном освещении театрального зала или бара. На моем диване в одиннадцать утра в субботу Ричард выглядел столь же неуместно, как шедевр кисти старинного мастера в галерее современного искусства. Этот человек привык организовывать свою жизнь так, как ему удобно, и очаровывать окружающих приличными манерами и скромным обаянием, когда случится необходимость, и ему явно не приходило в голову, что меня не подкупит его заявление. Я невольно рассмеялась при виде такой безосновательной самоуверенности. Злость на Ричарда отступила, как морской отлив. Я уже поняла, что сцена объяснения пройдет не так, как я опасалась: козыри на руках у меня. Может, я и беременна, но не беспомощна.

– Ну что же, Ричард, – ответила я, – это премилая мысль, только новая квартира непременно должна быть с садом, раз у меня скоро родится ребенок, и приличных размеров, чтобы поместились коляски, кроватки и прочее. Сколько стоят квартиры с садом в центре Лондона? Конечно, мне придется уйти с работы, но, не сомневаюсь, ты будешь просто счастлив сам выплачивать заем и содержать меня и малютку. Вечерами мы больше не сможем никуда пойти, ведь в столице няньки заламывают астрономические суммы, но волноваться не о чем: устроимся на диване перед телевизором и закажем пиццу. Главное, что мы будем вместе – по крайней мере, два вечера в неделю, – а больше тебе ничего и не надо, верно?

На лицо Ричарда в тот момент стоило посмотреть. Брови поползли куда-то под волосы, угол рта начал подергиваться. На лбу выступил пот, хотя день был довольно прохладный, а всегда здоровый цвет лица стал болезненно-желтым.

– Как, ты беременна? – заикаясь, выговорил он.

– В точку, – подтвердила я. – А теперь, если не возражаешь, мне нужно отправить срочный имейл. Позволь, я тебя провожу.

Без слов, с потрясенным видом Ричард поднялся и вышел в холл. Я распахнула дверь и отступила, давая ему пройти. На крыльце он обернулся, будто желая что-то сказать, но передумал. Сделав несколько шагов, он снова обернулся:

– А ты разве не… Не собираешься же ты, в самом деле…

– Прощай, Ричард, – перебила я и закрыла дверь. Хотя для меня это стало не меньшим сюрпризом, чем для всех, кто меня знает, я, скорее всего, собираюсь, и в самом деле. Более того, я этого даже хочу.

Очередной визит в Бирмингем прошел совершенно иначе. Странно было думать, что всего несколько недель назад я изнемогала от утренней тошноты и эмоций, неизбежных после смерти кого-то из родителей. Что касается физической формы, я практически вернулась в норму; в эмоциональном же плане я переживала подъем. Разделавшись с Ричардом и приняв окончательное решение относительно беременности, я смогла сосредоточиться на борьбе за то, что причитается мне по праву. Сидя в приемной конторы «Бринкворт и Бейтс», я была воодушевлена и готова к бою. Знаю, некоторые считают меня трудным человеком, но даже они согласятся – я в жизни никому не нагрубила, за исключением, пожалуй, Эдварда, но он это заслужил. Я горжусь своими манерами: я уступаю место пожилым в общественном транспорте, заставляя краснеть тех, кто моложе меня и спортивнее. Я никогда не забываю письменно поблагодарить за подарок, пусть даже нелепый и ненужный. Я никогда не лезу без очереди, даже если люди выстроились откровенно неровно. Подобных примеров много, и, однако, я не верю в эффективность деликатных хождений вокруг да около.

Двусмысленность ведет в лучшем случае к недопонимаю и неловкости; в худшем же становится брешью, через которую другие смогут воспользоваться вашей мнимой или истинной слабостью. Я сразу поняла, что меня пытаются третировать, когда начала разбираться с поверенным Бринквортом. Я отправила ему имейл, запросив подробный отчет о том, как проходило составление завещания моей матерью (мне это было необходимо, чтобы установить точную степень участия Эдварда), однако поверенный Бринкворт не соизволил даже подтвердить получение моего письма, не говоря уже об ответе по существу. Между тем я выяснила, что в качестве временной меры я могу попросить суд заблокировать вступление документа в силу и лишить таким образом душеприказчика возможности распоряжаться имуществом покойной. Хотя неизбежные проволочки мне столь же невыгодны, сколько и Эдварду, я не сомневалась, что продержусь дольше своего брата, чей доход колеблется между случайным и несуществующим.

В пятницу я работала допоздна, готовя к ежемесячному собранию отдела объемный документ, в котором я предлагала инновационные способы повышения личной эффективности и, соответственно, индивидуальных целей каждого сотрудника. Я не сомневалась, что коллегам понравится. В нашем офисе слишком много времени тратится попусту: я обратила внимание, что объем напитков, потребляемых в рабочие часы, во много раз превосходит необходимое организму количество жидкости. Очевидно, что люди делают себе чай или кофе, считая, что пришла их очередь отлучиться, а вовсе не потому, что их мучает жажда. Кроме того, я заметила, что у чайника одновременно стоят по два-три человека, хотя для заваривания чая или кофе достаточно одного. Поэтому я разработала строгое расписание заваривания и потребления напитков – с выкладками и научным обоснованием. Также значительный объем времени неоправданно растрачивается при курсировании сотрудников по залу с документами, которые люди относят со своего стола кому-то еще. После этого каждый считает себя обязанным постоять у чужого стола и поболтать с его хозяином, причем, подозреваю, разговоры ведутся не о связанных с работой вопросах. Если предписать сотрудникам отдела отправлять документы посредством электронной почты, а не носить в распечатанном виде, кажущаяся необходимость поговорить будет устранена. В своем документе я зафиксировала еще несколько аналогичных идей, которые, по моим подсчетам, сберегут в среднем двадцать человеко-минут в день и позволят повысить индивидуальные рабочие планы – в том числе и у самой Труди – на четыре с половиной процента.

Когда я вышла из здания, было уже темно, и дождь, собиравшийся весь день, лил как из ведра. Пока я сражалась с упрямым зонтом, от темного угла за дверью, где обычно прятались курильщики, отделился знакомый силуэт. Ричард. Я уже довольно давно не видела и не говорила с ним: он несколько раз звонил, но я не отвечала – что тут обсуждать? Должно быть, он уже не первый час стоял в курительном углу, но хотя мокрые волосы блестели, темно-синее пальто отяжелело от влаги, а на ресницах повисли капли дождя, Ричард все равно умудрялся выглядеть безукоризненно. При виде его мне вспомнился старый черно-белый фильм «Третий человек», где элегантный Орсон Уэллс появляется из мрака. Помимо воли в душе что-то шевельнулось, однако я подавила это шевеленье. У меня не было настроения для каверзных разговоров, особенно когда я не готова к таковым, поэтому я развернулась и зашагала к станции метро. Оказалось, с моей стороны было излишне оптимистичным надеяться, что Ричард покорно растает в темноте: не успела я отойти, как он схватил меня за рукав.

– Сьюзен, – начал он, перекрывая шум машин, заметно поулегшийся по сравнению с часом пик, барабанную дробь дождевых капель и шорох колес по лужам. – Тебе не кажется, что нам давно пора поговорить? – Он опустил глаза на мой живот: – О нашем ребенке?

Я запахнулась в пальто.

– Пожалуйста, не считай себя обязанным думать о нем как о нашем ребенке, – сказала я Ричарду. – Ты свое дело сделал.

– Давай зайдем куда-нибудь, где посуше, и все обсудим надлежащим образом – как-то глупо объясняться посреди улицы.

– Нам нет необходимости куда-либо идти. Оставайся в уверенности, что мне не нужна твоя помощь.

– Сьюзен, я лишь хочу, чтобы ты знала: в прошлую встречу ты старалась отпугнуть меня из желания продемонстрировать свою независимость. Я это понимаю и восхищаюсь тобой. Но если я возьму на себя определенное регулярное участие, подумай, насколько легче тебе будет и финансово, и практически! Я все обдумал и провел определенные расчеты. Я готов и желаю разделить ответственность за этого ребенка и все, что повлечет за собой его появление на свет.

Я напомнила себе, что сама принимаю решения и не ведаю колебаний, но день был долгий, и я устала. Нужно избавиться от Ричарда прежде, чем моя броня даст трещину.

– Ты не прав, я не пыталась ничего демонстрировать. Я кристально ясно дала тебе понять, что ты волен идти куда хочешь. Наши отношения зиждились на сугубо деловой договоренности, действие которой уже прекращено. Ты не несешь дальнейших обязательств.

– Но нет никакой причины, отчего условия договоренности нельзя пересмотреть при наличии на то желания обеих сторон, – заявил Ричард с находчивостью матерого дипломата. – Изначальной целью нашего соглашения были взаимные развлечения и удовольствия; теперь ею станет воспитание гармоничного и здорового ребенка. Уверен, если мы объединим усилия, у нас получится весьма успешное и взаимовыгодное предприятие…

– Слушай, Ричард, – перебила я, смахивая мокрую челку со лба. – Я знаю, у тебя нет желания становиться отцом, а еще я знаю, что ребенок прекрасно обойдется без тебя. Если ты обдумаешь вопрос с должной серьезностью, то согласишься – абсурдно продлевать наше общение еще на восемнадцать лет из-за простого физиологического казуса. Я сильно сомневаюсь, что таково твое искреннее желание.

– Но чего же ты хочешь?!

– Я хочу уйти из-под дождя, добраться домой и поужинать.

– В этом ребенке есть и мои гены, – заговорил Ричард, покачивая пальцем, наставленным мне на живот. – Он принадлежит тебе не весь, половина моя. Он может унаследовать мой телесный облик, образ мышления, манеру ходить и говорить. Я не собираюсь уступать свою долю контроля над его будущим. Ради моей матери я обязан обеспечить благосостояние ее внука.

– Это не твоя печаль. – Я уже с раздражением ударила его по руке. – Я понимаю, ты рвешься поступать так, как, по твоему разумению, правильно, но поверь, я знаю, как будет лучше для всех. А теперь, если ты не против…

Я швырнула бесполезный зонт в переполненную урну и подозвала свободное черное такси, которое, по счастью, вынырнуло из темноты.

– Если ты не опомнишься в самом ближайшем времени, я с сожалением вынужден сообщить, что с тобой свяжется мой адвокат, – выпалил Ричард мне в спину.

Просто поразительно, как быстро люди скатываются к наскучившим клише, когда их притязания лишены всякой основы.

Несколько дней я пыталась дозвониться до тетки Сильвии, но всякий раз меня приветствовал либо хриплый от никотина голос дяди Фрэнка, либо рулады глупого хихиканья Венди или Кристины. Пару раз мне удалось расслышать где-то в недрах дома голос тетки Сильвии, просившей передать, что ей ну просто страшно жаль, но она сейчас по горло занята и перезвонит мне позже, однако ее обещания были такими же фальшивыми, как ногти, ресницы и неестественно яркая голубизна глаз. Во время одного из звонков тетка якобы не могла подойти, потому что ей делали лазерное отбеливание зубов, но мне удалось вытянуть из Венди, что она с Кристиной и теткой Сильвией собираются на выходные в Лондон побаловать себя и посмотреть шоу в Уэст-Энде, и не соглашусь ли я повозить их мамашу по лондонским достопримечательностям, пока они с сестрой будут нежиться в СПА?

– Но я тоже хочу! – не выдержав, пропищала тетка Сильвия сквозь свои зубные терзания. – Я тоже поеду в СПА, сдалось мне таскаться по затхлым старым музеям!

В конце концов стало ясно, что если я хочу застать мою неуловимую тетку, придется, вопреки доводам рассудка, отправиться с ней и кузинами в СПА. Я не хожу в такие заведения – СПА мне всегда казались местом самоублажения особ, считающих собственную ценность прямо пропорциональной суммам, которые они на себя тратят. Впрочем, Венди заверила, что мне нужно всего лишь купить пропуск на полдня и необязательно отдаваться в чьи-то руки.

В полдесятого утра я приехала в СПА в дорогом лондонском отеле, где однажды останавливалась с Ричардом. Родственницы еще не показывались – очевидно, было еще слишком рано приниматься за изнурительную задачу баловства собственных персон. В зоне ресепшена все сверкало – от мраморного пола и зеркал во всю стену до безупречной кожи секретарши. Почти священная тишина нарушалась лишь журчаньем воды в фонтанчике с каменной чашей напротив входа. Густо пахло ароматическими маслами, мазями и неистребимой хлоркой.

– Вы хотели бы заказать какие-то процедуры на сегодня, мэм? Можно выбрать а-ля карт, то есть из стандартного списка услуг, или же вас, возможно, заинтересуют наши пакеты «Безмятежность» или «Энергия», – заговорила ухоженная молодая женщина с профессионально грамотными модуляциями.

Я ответила, что не верю, будто какого-либо из указанных состояний можно достичь за одно утро в их заведении; мне просто требуется временный доступ в святая святых. Стоимость доступа оказалась невероятной. Мне вручили полотенце с монограммой и махровый халат и направили в общую раздевалку, где дамы натягивали самые непрактичные купальники, которые я когда-либо видела. Я не надевала свой цельный черный «Спидо» с начала беременности и прекрасно видела – то, как он натянулся на животе и сплющил налитую с недавних пор грудь, – мне вовсе не идет.

Впрочем, меня это не особо заботило: на повестке дня стояли вопросы поважнее. Я поплотнее завернулась в халат и завязала пояс двойным узлом. Подхватив портфель, где у меня лежал увесистый «Сборник решений по делам о завещаниях и разводах» Тристрама и Кутса, взятый накануне в библиотеке, я прошла в «зону покоя» у бассейна. Декор напоминал ресепшен, только здесь еще стояли пальмы, буйные ползучие растения и шезлонги, и воздух казался тяжелым, без малейшего дуновения. СПА быстро заполнялся; меня поразило, сколько же людей не нашли себе более полезных занятий в воскресное утро. Идя вдоль бассейна, я обратила внимание, что мужчины в шезлонгах настолько же дородны и волосаты, как женщины тощи и безволосы. Все выглядели одинаково праздными. Я нашла уединенный уголок, надела очки для чтения и открыла сборник. Через час-полтора из раздевалки показалась тетка Сильвия, за которой тащились Венди и Кристина. Пришлось вытерпеть обычные поцелуи и заявления, как приятно меня увидеть так скоро после похорон. Шезлонги подтащили к моему – тетка Сильвия уселась слева, кузины справа, – и халаты были сброшены. Сестры облачились в серо-зеленые купальники, а на щиколотке у каждой красовались одинаковые золотые браслеты. Вызывающе осветленные волосы были зачесаны на макушки и тщательно уложены. Чтобы близнецы одинаково одевались в возрасте тридцати девяти лет и проводили вместе столько времени, хотя у каждой давно своя семья? На мой взгляд, это несомненный признак глубоко укоренившихся проблем с самоидентификацией, несомненно спровоцированных зацикленной на себе мамашей. Тетка же Сильвия, влезшая в купальник с тропическим узором (в тему оформления бассейна), видимо, недавно вернулась из своего летнего дома в Испании: ее пухлое тело было коричневым и мелкоморщинистым, как старая боксерская перчатка. Как же она непохожа на мою бледную миниатюрную покойную мать…

В детстве мы с кузинами общались чаще, чем я хочу вспоминать. До того, как тетка со своей семьей переехали из Бирмингема в свой безвкусно-роскошный особняк возле Вустера, они с моей матерью виделись минимум раз в неделю. Нам, лишенным права голоса, ничего не оставалось, как следовать за родительницами. При разительном отсутствии сходства мать и тетка, как ни странно, часами болтали и обменивались сплетнями. Чтобы пообщаться без помех в виде своего потомства, они выпроваживали нас из дому играть в саду или на улице. Когда подходило время тетке уезжать, у моей матери часто бывали красные глаза и лицо в пятнах, и я сразу понимала – обсуждалась вечная тема пьянства моего отца. Я была на шесть лет старше двоюродных сестер, поэтому номинально за ними присматривала, пока мать с теткой занимались своими делами. Я говорю «номинально», потому что контролировать этих испорченных проныр было невозможно. Мое старшинство по возрасту, как и преимущество в росте, силе и уме, мало их волновало: девчонки были избалованы своей мамашей хуже, чем Эдвард – нашей. Коль скоро они лебезили перед ней и подлизывались, им позволялось все, чего ни попроси, – конфеты, игрушки, домашние питомцы. Они не скрывали свою неприязнь ко мне – возможно, потому, что я не поддавалась их нытью и клянченью, и напротив, преклонялись перед Эдвардом: его вечные провокации создавали для них атмосферу упоения и бунтарства. Если между нами возникал спор, что случалось постоянно, Эдвард и кузины всякий раз объединялись против меня. Предложу вниманию читателя хотя бы следующий пример: мне, должно быть, было около тринадцати лет, Эдварду, соответственно, десять или одиннадцать, а кузинам по семь. Шел конец лета, и я одновременно страшилась и очень ждала возвращения в школу. Страшилась потому, что даже в том возрасте я предпочитала быть одна, а ждала потому, что успешная учеба была единственным аспектом моей жизни, где мне принадлежал полный контроль. Мне, Венди, Кристине и Эдварду, как обычно, велели поиграть во дворе, чтобы взрослые могли поговорить. Я, слишком взрослая для каких-либо игр, предпочла бы посидеть с книгой, но понимала – мать имеет в виду присмотр за младшими детьми. В саду за домом обустраивали патио, на улице перед домом буйно роились крылатые муравьи, поэтому мы ушли в ближайший парк. Эдвард немедленно принялся за свои обычные проказы: донимал канадских гусей с гусятами, швырял камни в пруд, где старики ставили удочки, и лазал по деревьям на неразумную, опасную высоту. Кузины визжали от восторга при виде его выходок. Я старалась ввести его в какие-то рамки, но безуспешно: с тем же успехом можно было увещевать бабуина. На игровой площадке Эдвард окончательно разошелся: карабкался на горку по «языку», хотя у лесенки ждали дети, хотевшие прокатиться, и раскручивал карусель с такой силой, что малыши едва не разлетались под действием центробежной силы. Когда его прогнали рассерженные родители, Эдвард решил сыграть в собственную версию «труса», то есть встать перед несущимися на него качелями и отскочить в самый последний момент. Я кричала ему перестать, объясняла, что он получит травму, но он показал мне жест, который не заслуживает описания. Собственно, на этот жест он и отвлекся: качели прилетели ему прямо в лоб. Кровь хлестала фонтаном, кузины заливались слезами, бледные и дрожащие, Эдвард от шока потерял сознание. К счастью, на площадке была наша соседка с маленькими дочерьми. Она перевязала ему голову детской кофточкой, усадила нас всех в свой «универсал» – кузин в багажное пространство – и отвезла домой. Когда Эдварду в больнице наложили швы, началось расследование. Я изложила свою версию событий, перечислив злобные, глупые и опасные проделки моего братца, а он наплел, что неизвестный большой мальчишка толкнул не то Венди, не то Кристину под качели, и он, Эдвард, отважно ее спас, при этом качелями его задело по голове (кузины тут же согласно закивали), а я, разумеется, в это время сидела на скамейке, уткнувшись в книгу. Мать с мокрыми глазами срывающимся голосом сказала, что очень разочарована во мне. Неужели трудно присмотреть за братом и сестрами, ведь я обычно такая разумная и ответственная девочка, на кого же ей надеяться, как не на меня? Эдвард и кузины еле прятали злорадные ухмылки.

После ланча – толстенного сандвича, который размашисто соорудил Роб, – я занялась гостиной. В углу у окна стояло мамино бюро, за которым она имела обыкновение писать письма и где хранила свой дневник. Выдвижные ящики были набиты потрепанными картонными папками – одни с какими-то старыми официальными документами, которые уже, наверное, утратили всякую силу, в других нашлась личная переписка с друзьями и родственниками. Меня посетило искушение вывалить все в мусорный контейнер для бумаги и сэкономить драгоценное время, но в конце концов я связала папки с письмами в стопки: заберу их с собой в Лондон и прогляжу, прежде чем выбросить. Сервант и буфет были заставлены посудой и безделушками абсолютно не в моем вкусе – тяжелые вазы граненого хрусталя, блюда для фруктов, наборы графинчиков для масла и уксуса, китайские статуэтки девушек с длинными шеями, бронзовые финтифлюшки. Я оказалась перед дилеммой: мне смутно не хотелось выбрасывать все это добро (возможно, оттого, что оно составляло осязаемый контекст моего детства), однако невозможно было представить, чтобы мне когда-нибудь пришла охота всем этим пользоваться или украсить мои комнаты. Роб снова сунул голову в дверь проверить, как у меня дела (ему явно дали указание за мной следить).

– Я тут думал, – начал он. – Если хочешь, могу пока поставить твою мебель в моем новом доме, там все равно еще пусто. И меня бы это тоже выручило. Окажем друг другу услугу! А коробки с тем, насчет чего ты колеблешься, можно ко мне на чердак. Заберешь в любой момент, как понадобится.

Новая дилемма. С одной стороны, мне не хотелось одалживаться перед малознакомым человеком, да еще и из лиги Эдварда: потом придется не раз общаться с этим Робом. С другой стороны, он предлагал соблазнительно дешевое и удобное решение проблемы, которое я в своей нынешней финансовой ситуации отклонить не могла. Посуда и прочее не обладали особой денежной ценностью и не представляли интереса для Эдварда; маловероятно, чтобы Роб впоследствии потребовал за них выкуп. Конечно, это наверняка уловка, чтобы заставить меня размякнуть и выведать мои дальнейшие шаги, но этого не случится ни при каких обстоятельствах. В итоге я пришла к выводу, что не повредит и согласиться.

– Только Эду про это не говори, если он сам не спросит, – попросил Роб. – Вы же друг с другом на ножах. Не знаю, как он к этому отнесется.

Неплохо, Роб, похвалила я про себя, очень умно притворяться, что ты вовсе не прихвостень и подпевала моего братца. Это ж непременно завоюет мое доверие. Но учти, в эту игру можно играть и вдвоем, и скоро ты увидишь, что столкнулся с ровней.

Роб принес кипу старых газет и несколько пустых коробок, и я позволила помочь упаковать оставшиеся вещи. Редкая возможность сама плыла в руки – мы сидели на полу самым неформальным образом и занимались чрезвычайно обыденным и весьма монотонным делом. Я решила осторожно расспросить насчет обстоятельств подписания матерью завещания.

– Я тогда только что вернулся из Индии, – отозвался Роб, – и жил у приятеля, но у него жена и дети, мне не хотелось путаться под ногами, вот я и болтался с Эдом в доме вашей мамы. Она была очень добра и неизменно меня привечала. Она сразу предложила мне поселиться в свободной комнате, но мне не хотелось докучать такой пожилой леди. В день, когда я заверил завещание, Эд предложил мне заскочить в обеденный перерыв за компакт-диском, который он обещал дать послушать. Когда я пришел, твои тетка и мама сидели за обеденным столом. Тетя твоя приветствовала меня как старого друга, хотя я ее, насколько помнится, ни разу не видал. Завязался разговор, и тут вошел Эд с конвертом и сразу предупредил, что ему нужно отъехать. Тут твоя мама мне и сказала, что написала завещание и хочет, чтобы мы засвидетельствовали ее подпись. Она вынула ручку из ящика буфета и подписала завещание, а затем расписались мы с твоей тетей. Потом твоя тетка принялась убеждать меня выполнить у нее кое-какие садовые работы. Я объяснил, что мне невыгодно браться за этот заказ, она очень далеко живет, но она настаивала…

Сама невинность, не правда ли? Я спросила Роба, что Эдварду было известно о содержании завещания.

– Понятия не имею, – ответил Роб. – Мне он ничего об этом не говорил, правда, я тогда только вернулся из-за границы. Впервые об условиях завещания я услышал за пару дней до похорон. Эд получил письмо от душеприказчика – после завтрака принесли, и там сообщалось, что он вправе оставаться в доме, сколько пожелает, и что дом нельзя продать, пока Эд не съедет. Он очень обрадовался, но сразу сказал – тебе это не понравится. Помню его фразу «натравливать друг на друга».

– А после этого он что-нибудь говорил о завещании?

– Извини, Сьюзен, тут я в непростой ситуации. Я хочу быть с тобой откровенным, но не готов обсуждать Эда у него за спиной. Скажу одно: ему известно, что ты что-то сделала в суде, чтобы поверенный пока не мог тронуть имущество. Эд говорит, у тебя на это нет никаких юридических оснований и ты попусту тратишь силы. Сказал, что подождет, пока ты выпустишь пар. Я в этом деле сторона и, надеюсь, лишнего не брякнул. Но как ты планируешь оспаривать завещание?

Еще один блестяще подготовленный «экспромт»: якобы полное неведение об интриге и нечаянное выбалтывание малозначащих сведений о позиции Эдварда, будто сам Роб чист и честен. Я не настолько наивна, поэтому его вопрос остался без ответа.

Посуда и безделушки уже лежали в коробках, завернутые в газеты. Меня охватила досада от того, что я узнала так мало полезного, и я перевела разговор с Эдварда на мою мать. Накрыв крышкой последнюю коробку, я небрежно спросила, какой она была перед самым уходом. Роб поскреб заросший щетиной подбородок и ответил не сразу – несомненно, что-то сочиняя на ходу.

– Я бы сказал, что она уже не была на сто процентов прежней. Она казалась какой-то рассеянной, словно ее мысли витали где-то далеко. Начинала говорить и умолкала, не закончив, будто забыла, что хотела сказать. Но старики все такие, в этом нет ничего удивительного. Повода пугаться не было. Да ведь вы еженедельно общались по телефону! Тебе самой-то что казалось?

– У меня сложилось впечатление, что мать все больше путается и утрачивает связь с реальностью. Надо было прислушаться к интуиции и поторопиться с очередным визитом. Тогда я защитила бы ее от козней Эдварда.

Я пожалела о ненужной откровенности перед клевретом моего братца. Надо же было так глупо проговориться!

– Эд не строил козней и не пытался воспользоваться состоянием вашей мамы. Он о ней заботился, обязательно проверял, как она и не нужно ли ей чего, прежде чем отлучался. Он выполнял ее поручения, очень о ней пекся. В пабе с приятелями и дома с вашей мамой Эд был как два совершенно разных человека. С ней он был сама предусмотрительность и нежность. Ваша мама умела пробудить в нем лучшие стороны натуры.

Должна признаться, эту грань своей личности Эдварду удавалось мастерски скрывать от меня более четырех десятилетий; мне даже не верится, что она существует. Россказни Роба не вызывали решительно никакого доверия.

– Но если она уже не могла ясно мыслить, а Эдвард, пусть даже неумышленно, вложил ей в голову идею, что ему желательно остаться в родных стенах…

– У меня нет причин думать, что все обстояло именно так. Слушай, я не имею к этому отношения и знаю не больше твоего. Прости, но мне неловко продолжать этот разговор. Давай о чем-нибудь другом.

Вот уж не представляю, какую еще тему, по мнению Роба, мы могли бы обсудить.

Вечером я сидела одна и смотрела серию какого-то мрачного скандинавского детектива (Роб ушел на мальчишник к приятелю), раздумывая, не слишком ли неуклюжий из меня получился детектив. Будь я осторожнее и тактичнее, Роб, может, и открыл бы что-нибудь ценное о делишках и намерениях моего братца и состоянии рассудка моей матери. Нельзя его снова спугнуть. Я твердо решила назавтра обрушить на него всю свою природную теплоту и очарование.

Я тряслась, зажатая между двумя грязными землекопами на переднем сиденье белого «Форда Транзит». Признаюсь, такого я не предусмотрела. Роб сидел справа от меня, одной рукой придерживая руль, а другой отстукивая такт песни, которую напевал себе под нос. Одет он был, как всегда, в рабочий комбинезон, носивший следы каждой канавы, которую он выкопал, и каждого мешка с навозом, который высыпал. Не менее зловонного, похожего на гоблина субъекта слева от меня звали Билли; он был помощником Роба и отвечал за черновую работу. Билли был на голову ниже меня, костлявый и жилистый, с глубокими морщинами, исчертившими его щеки. В каждом ухе у него было по три серьги-гвоздика, а на пальцах – самодельные татуировки. Когда Билли не трепался – я, кстати, едва разбирала его болботанье, – он вертелся, чесался или скатывал самокрутку, иногда все одновременно. Я бы не удивилась, узнав, что его на день выпустили из тюрьмы. Когда я забиралась к Робу в минивэн, мне пришлось поставить условием, чтобы пожелтевшие газеты и старые бумажные стаканы из-под кофе сгребли в нишу для ног. Черные виниловые сиденья местами были драными – через дыры торчала набивка, и на всем лежал толстый слой грязи.

Я предусмотрительно застелила сиденье газетой, иначе мои черные шерстяные брюки, только что из химчистки, оказались бы непоправимо испорченными. Подвеска у фургона была никуда не годной: минивэн подскакивал на любой кочке, растрясывая пассажирам кости, так что я немного опасалась за свое здоровье, подлетая в воздух и с размаху приземляясь на сиденье. Надо отдать ему должное, Роб немного сконфузился, распахнув передо мной дверцу минивэна:

– Я обычно пассажиров не вожу, кроме вот разве что Билли. Надеюсь, ты не против потерпеть без комфорта.

Конечно, я была против, но мною двигала необходимость лично проследить, чтобы вся моя мебель и коробки были благополучно водворены на причитающиеся им места. Мы ехали в недавно приобретенный Робом дом, который находился, по уверениям этих землекопов, в «одном блошином скоке». После особенно глубокой колдобины Билли достал одну из своих самокруток. Мне не верилось, что он действительно решится закурить, но он начал щелкать пластмассовой зажигалкой. Не люблю указывать людям, как подобает себя вести, но выбора мне не оставили: в самых резких выражениях я подчеркнула необходимость воздерживаться от подобных действий. Билли не выказал неоправданного раздражения (я невольно подумала, что он, наверное, привык подчиняться приказам офицеров полиции и тюремной охраны), но Роб покачал головой:

– Она не хотела быть такой грубой, приятель, – сказал он, наклонившись вперед и глядя на Билли через меня.

– Без проблем. Прости, милая, я и забыл, что ты ждешь ребеночка, – сказал Билли, тиснув меня за бедро чуть высоковато для приличий. – А по тебе почти и не видно. Моя миссус на четвертом месяце была размером с дом. Правда, она у меня всегда размером с дом. – Он посмеялся себе под нос и убрал сигарету в жестяной портсигар. – А ты бросила, пока носишь?

– Я не курю и никогда не курила, – отрезала я.

– А по-моему, курила, – вмешался Роб. – Много лет назад, когда мы были студентами. Тогда все курили.

– Ты ошибаешься. Возможно, ты меня с кем-то путаешь. Я, например, даже не помню нашего знакомства.

Если бы я и делала нечто столь противное логике и здравому рассудку, как курение табака (а я не делала), все равно ни за что не призналась бы в этом Робу.

– Плохая привычка, как ни крути, – согласился Билли. – Я вот с нового года обязательно брошу. А у тебя кто, мальчик или девочка?

Я объяснила, что понятия не имею. На следующей неделе я записана на очередное УЗИ, и там меня спросят, хочу я узнать пол ребенка или нет. Покамест я еще не уяснила для себя, уместно и оправданно ли такое любопытство.

– Моя миссус была на седьмом небе, когда нам пообещали девчонку, – ей не терпелось одевать ее как куколку и покупать «маленьких пони». А наша Эми как родилась, так из футбольной формы не вылезает и только и знает, что мяч гонять. Никогда не угадаешь… Ты-то сама кого хочешь, сына, дочку?

Эти два слова подействовали на меня, как щелчок пальцев на человека в трансе. Я повторила про себя: «Сын, дочь». Я буду женщиной с сыном – или же я буду женщиной с дочерью, причем судьба уже приняла решение за меня. Событие, так сказать, вне моего контроля. И тут же новое слово исподволь прокралось в мое сознание: если ребенок будет сыном или дочерью, получается, я окажусь мамой. Ребенок будет смотреть на меня и думать не «безучастная сестра», не «коллега по работе» и не «женщина, которую я иногда вижу в метро», а «мама». Это важно. Это существеннее, чем возможно объяснить простой логикой. Оказывается, очень много значит, что ты – не ходячее разочарование и источник неудовольствия, досады и горьких сожалений. Уверена, мой ребенок сочтет – я образцово справилась с материнской ролью: в моем словаре нет слова «неудача». Но что, если…

Билли продолжал распространяться о том, как я отлично проживу без отца ребенка, потому что среди его знакомых папаши в семьях не задерживались, но я его не слушала. «Мама»…

– Сьюзен, ты еще с нами? – спросил Роб. – У тебя вид, будто ты замечталась.

– Со мной все в полном порядке, спасибо. Ты что-то говорил?

– Я спрашивал, не хочешь ли ты чего-нибудь из кафе. Я схожу возьму два кофе нам с Билли.

– О, и кружку чая «Эрл Грей», пожалуйста, – автоматически вырвалось у меня.

В то утро я поставила будильник на семь и закончила разбираться в когда-то моей комнате еще до того, как Роб позвал меня вниз на очередной свой вегетарианский завтрак фермера-овощевода (если «овощевод-вегетарианец» – не оксюморон). В моей комнате убирать было почти нечего – мать ее обезличила, едва я уехала в университет. Я оставила себе лишь томик «Маленьких женщин», принадлежавший моей матери, и папины «Сказки просто так». За завтраком Роб был очень молчалив – несомненно, мучился похмельем после вчерашней вечеринки. Шел уже второй час ночи, когда я услышала, как ключ поворачивается в замке. Странно, но я не смогла заснуть, пока он не вернулся, что отношу на счет нехарактерной для меня эмоциональной хлипкости. Когда Роб был в саду – выбрасывал остатки пищи на кучу компоста, а я просматривала вчерашнюю газету, в дверь позвонили. Билли, ничуть не стесняясь, надел свою куртку на край перил, по-хозяйски прошел на кухню и с размаху уселся на один из стульев. У меня возникло отчетливое впечатление, что это отнюдь не первый его визит в дом моей матери.

– Значит, вывозишь вещички из братнего дома, милая? – спросил он, высморкавшись в грязный клочок ткани, вытащенный из кармана джинсов. – Я немного знаю Эда по «Голове быка». Золото парень.

– Это дом не моего брата, – поправила я. – Он принадлежит нам обоим поровну и вскоре будет продан.

– Прости, но я так понял, что ваша мама оставила его Эду. У парня вроде планы на этот дом.

– Эдварду трудно смириться с фактом, что ему придется выехать.

Роб вернулся из сада, и Билли поднялся на ноги:

– Так, начальник, откуда начинаем? – спросил он, потирая ладони (вероятно, при мысли о сверхурочных, которые ему заплатят).

Мне ничего не оставалось, кроме как осуществлять контроль за операцией, пока Роб и Билли кряхтели от напряжения под тяжестью коробок и мебели. Они принялись закреплять груз внутри фургона, а я обошла пустые комнаты, где таились призрачные образы унесенных предметов. Там, где раньше стояла мебель, ковер был темнее и ворсистее, защищенный от вытирания – ноги хозяев сильно примяли ворс. На выцветших обоях остались темные прямоугольники фотографий и зеркал. Я различила даже силуэт деревянного распятия, которое в последние годы жизни матери висело у нее над кроватью. Несмотря на эхо прошлой жизни комнат, воспоминания, задержавшиеся в них, уже начали растворяться, как дымок затушенной свечи. В моей старой спальне я закрыла дорожную сумку, одиноко стоявшую посреди голого пола, и в последний раз взглянула в окно, после чего подхватила вещи и закрыла за собой дверь. Наслаждайся своим музыкальным салоном, Эдвард. Недолго он у тебя будет.

На следующий день Роб должен был завезти вещи моей матери, которые я решила оставить у себя. Утром он приедет из Бирмингема с Эдвардом, высадит его у дома приятеля и поедет ко мне. По словам Роба, он не сказал Эдварду ни о том, что временно приютил мою мебель, ни о том, что везет мне коробки; мой брат ошибочно решил, что кореш навещает престарелую родственницу, а Роб не стал его поправлять. Страшно правдоподобно! С какой стати Робу так поступать, если это не часть плана, состряпанного ими обоими? Или же он подспудно обижен на Эдварда, который заставляет его поступать вопреки велению совести? Не исключено, но я не видела тому доказательств. А вдруг у Роба раздвоение личности? В таком случае он тщательно это скрывает. Может, он достаточно проницателен, чтобы увидеть – я права, а Эдвард не прав? Сомнительно. Есть ли у него какие-то личные причины мне помогать? Конечно, нет. Мы едва знакомы, между нами нет решительно ничего общего, к тому же Роб твердо вознамерился воссоединиться со своей Элисон. Единственное логическое объяснение заключалось в том, что Эдвард, через своего марионетку, старается держать врага поближе.

– Эд рвет и мечет, – признался Роб по телефону, когда звонил подтвердить договоренность. – Если бы он знал, где ты живешь, вышиб бы твою дверь.

– И какие же причины у моего дражайшего братца питать ко мне больше антипатии, чем обычно?

– Пару дней назад он позвонил в похоронное бюро, чтобы забрать прах вашей матери, а ему ответили, что урну уже выдали тебе. Он пришел в ярость, хотел сразу же тебя набрать и высказать, что думает о грабителях могил, но я убедил его остыть и не торопиться.

– Значит, он так трясется над пеплом нашей матери, что всего-то спустя три месяца вспомнил его забрать? С точки зрения закона у меня столько же прав на эту урну, сколько у него. Имущественное право прописано предельно ясно. Эдвард может злобствовать сколько угодно, но праха он не получит.

– Но зачем же было увозить урну тайком? Это малость нечестно, если хочешь знать мое мнение. Я между вами не суюсь, а только предупреждаю, что Эд на тропе войны. Он сказал, что не парился насчет твоей попытки оспорить завещание, потому что у него голова другим занята, но тут он прямо взбеленился, снова припомнил ценности, которые ты увезла после похорон, и грозился их отобрать.

Все вышеперечисленное, не сомневаюсь, было передано мне по договоренности с Эдвардом. Полагаю, мой брат считал, что я так испугаюсь его гнева, что сразу подниму лапки кверху, как комнатная собачка. Ему давно пора понять – я совсем другой породы.

Альтернативы черному платью-трапеции у меня не нашлось: только этот предмет одежды в моем нынешнем специализированном гардеробе отдаленно напоминал выходной наряд. В последнюю неделю у меня начали отекать ступни и щиколотки, так что к этой просторной палатке добавились поддерживающие колготы и удобные туфли на низком каблуке. Однако не следует забывать, что любой наряд можно обыграть бижутерией, которой у меня было в избытке после общения с Ричардом, тщательной прической и макияжем. Закончив приготовления, я поглядела на себя в большое зеркало и не осталась чересчур недовольна результатом… пока в дверь не постучала Кейт.

Я не уверена, что когда-нибудь видела ее ноги – они постоянно были прикрыты джинсами или спортивными брюками, но в этот вечер соседка не преминула выставить их на всеобщее обозрение: на ней было короткое безрукавое темно-синее бархатное платье и серебристые босоножки на каблуках. Длинные волосы, обычно как попало стянутые в понитейл, были распущены и оказались роскошны. Полная жизни, молодости и веселья – вот определения, невольно приходившие на ум. Во мне даже шевельнулось запоздалое сожаление, что я уговорила Кейт пойти с нами, но эта мысль была некорректной, и я ее подавила. Роб, остановившийся в дешевой гостинице неподалеку, приехал с десятиминутным опозданием, явно не усвоив урок с прошлого визита. Я обратила его внимание на недостаточную пунктуальность, но он только вытаращил глаза. Общение с представителями противоположного пола немного напоминает обучение пса: тут нужна твердость и настойчивость.

– Парни на вечеринке просто умрут от зависти, когда я появлюсь в обществе таких красивых женщин, – сказал он, когда мы с Кейт надевали пальто. Хм… Роб и сам немного приоделся: исчезли замызганные брюки со множеством карманов, растянутая фуфайка и спецовка; вместо них появились темные джинсы, графитово-серый пуловер и пальто в стиле «Кромби». Пахло от Роба мылом и лосьоном после бритья, а не землей и навозом. Конечно, долговязость его никуда не делась, и растрепанные волосы очень выиграли бы от хорошей стрижки. До вечеринки нам пришлось идти полмили, и Кейт проклинала высокие каблуки – эти босоножки она извлекла из недр шкафа.

– Домой пойду босиком, – решительно заявила она.

– Я отнесу вас на закорках, – засмеялся Роб.

Приятно было видеть, что они так славно общаются.

Вечеринка проходила в викторианском особняке у самой Акр-лейн – по лондонским меркам просторном, потому что комнаты не были разделены перегородками. Одна из хозяек, Лиззи, в начале 90-х училась в колледже с Робом и Эдвардом, а теперь работала в городском центре искусств. Ее партнерша Лиз (что за блажь выбирать себе в супруги тезку!) держала небольшую картинную галерею. Войдя, Роб обнял Лиз и Лиззи и повернулся представить меня:

– Это сестра Эда Сьюзен, я вам о ней вчера говорил. А это ее подруга Кейт.

В кухне (точнее, у стола с бутылками) была толчея, но невысокий мужчина в новом рождественском свитере, заметив мой живот, прокричал:

– Дорогу беременной леди!

Эти волшебные слова расчистили путь. В гостиной Кейт заметила двух женщин, знакомых по детской группе, – они приветственно замахали. Щедро плеснув себе просекко в пинтовую кружку, она оставила Роба и меня и танцующей походкой отошла к знакомым. Вот вам и компаньонка, чтобы на корню пресечь всякие предположения о нашей с Робом связи… Впрочем, было вовсе не так неловко, как я опасалась. Роб всем представлял меня как «своего друга», а на вопросы с намеком, не он ли мой партнер и отец ребенка, с улыбкой отвечал:

– Не имел чести.

Всякий раз, как разговор заходил о моей личной ситуации, он аккуратно направлял беседу в другое русло. К моему удивлению, приятели Роба вовсе не были исключительно неумытым сбродом. Я немного расслабилась и даже увлеклась общением. Роб нашел пару свободных стульев возле обеденного стола, и мы говорили с тощим мужчиной и пухлой женщиной – мастером витражей и гончаршей, которых Роб не видел с самого колледжа. В какой-то момент подбежала Кейт, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, и принялась звать нас на танцпол. Я с облегчением сослалась на опухшие щиколотки, а Роб ответил, что слишком уютно устроился. Неожиданно скоро Лиззи – или это могла быть Лиз – объявила, что до полуночи осталось пять минут и пора наполнять бокалы.

– Ты же выпьешь шампанского за Новый год? – спросил Роб.

– Отчего же, конечно, – согласилась я.

Он легко пробрался через толпу, осаждавшую импровизированный бар. Может, я и не бывала на новогодних вечеринках, но я видела достаточно фильмов и знала, что сейчас произойдет: с последним ударом часов вокруг разразится ураган поцелуев, объятий – словом, разнообразных физических контактов, при мысли о которых портилось настроение. Воспользовавшись тем, что кругом все вытаскивали пробки из бутылок и наливали бокалы, я ушла в туалет и заперлась. В кабинку донесся перезвон курантов Биг-Бена, потом громогласные радостные поздравления, и все запели «За дружбу прежних дней!». А я сидела на краешке ванной, наслаждаясь покоем, и, как велит традиция, вспоминала прошедший год и думала о наступающем. Моя привычная жизнь, так тщательно устроенная и организованная, менялась и приспосабливалась – возможно, не в худшую сторону. Когда я наконец вернулась в гостиную, Роб с тревогой оглядывал толпу. При виде меня его лицо прояснилось:

– Сьюзен, где ты была? Ты пропустила куранты! Я думал, ты домой ушла…

– Нет, просто зов природы. Ну, за Новый год! – сказала я, принимая бокал у Роба. Я уже покорилась, что придется решиться на какие-нибудь объятья и, отметая что-то более демонстративное, коротко поцеловала Роба в щеку, чем он остался, по-моему, вполне доволен.

В город детства я ехала в нехарактерном для себя беспокойном и нервозном состоянии, причину которого затрудняюсь определить. Должно быть, я волновалась перед встречей с викарием или Робом, но ни то, ни другое не имело рационального объяснения. Я попыталась сосредоточиться на книге о тренинге грудничков, которую купила на прошлой неделе, однако поймала себя на том, что перечитываю один и тот же абзац. Кейт сказала мне выбросить книжку. По ее словам, младенцев нельзя дрессировать, как цирковых обезьян; нужно поступать так, как «велит природа». Легко ей говорить! А вдруг природа не подскажет? Но эту мысль я прогнала как беспочвенную: конечно же, я разберусь что делать. Протиснувшись через турникет на вокзале Нью-Стрит, я увидела Роба раньше, чем он меня: он изучал табло «Прибывающие поезда» и поглядывал на часы. В момент узнавания у меня дрогнуло все внутри, и не просто от вида знакомой фигуры: ощущение было таким, словно я открыла дверь своего дома после долгого отъезда. Я словно встретила что-то давно знакомое и одновременно увидела это в новом свете. Роб заметил меня и широким шагом пошел навстречу. Подойдя, он остановился, поколебался, но тут же решился. Я с удивлением почувствовала, что отвечаю на его приветствие. Признаюсь, я даже уткнулась в его спецовку, как он зарылся лицом мне в волосы. Мы перешли черту. Совершеннейшая нелепость – я кажусь себе жалкой, даже пересказывая этот эпизод. Не хочу и представлять, как мы выглядели со стороны: миниатюрная, глубоко беременная, безукоризненно одетая женщина и высокий растрепанный мужчина в рабочей одежде. Рассудок явно меня покинул.

Я удивилась, увидев, что Роб вымыл свой фургон снаружи и изнутри и даже застелил грязное сиденье ковриком, а под зеркало повесил освежитель воздуха. Не служба доставки лимузинами, но существенный прогресс по сравнению с прежними поездками. По дороге Роб рассказал, что с работой в последнее время затишье, как всегда зимой. Пока он ездил в Эдинбург и Ливерпуль, за ремонтом следил Билли; дом уже почти готов, и Роб хочет его продать с хорошей разницей. А тут как раз очень кстати один знакомый, у которого в Лондоне процветающая компания ландшафтного дизайна, звонил посетовать, что не справляется с наплывом заказов. Он спрашивал Роба, не согласится ли тот объединить усилия. Такое предложение стоило обдумать: на юге страны база потенциальных клиентов больше, а в Бирмингеме Роба ничто не держит. Он словно ждал моего одобрения – почему, я не знаю. Я сказала, что его коммерческие и домашние договоренности – не мое дело.

– Да, но мне интересно узнать, что ты думаешь.

Роб продолжал распространяться о своих наклюнувшихся планах, даже когда мы затормозили у калитки, ведущей на кладбище при церкви Св. Стефана. Спрыгнув на землю, Роб обошел кабину и помог мне спуститься.

– Пойти с тобой? – предложил он. – Для моральной поддержки?

– Нет, я думаю, это ненадолго. Подожди меня тут.

Налив себе стакан воды из графина, стоявшего посреди стола для совещаний, я отпила глоток и расстегнула папку. Я уже пожалела, что приехала в офис посредника так рано. Мне казалось, так я получу тактическое преимущество – выберу лучшее место, не спеша разложу бумаги и успокоюсь, прежде чем покажется Эдвард. Но пока я ждала, волнение усилилось. Бессмыслица какая-то. Причин волноваться нет – я точно знаю, что буду говорить. С самого утра у меня побаливало сердце. Я решила обойтись без завтрака, но теперь пожалела о своем решении – в животе громоподобно урчало. Вместе с одновременным голодом и тошнотой я испытывала неприятное теснение поперек живота, которое началось еще позавчера. Я читала об этом – ложные схватки, Брэкстон-Хикс. Тело готовится к процессу, который предстоит мне со дня на день. Я хотела, чтобы эта встреча побыстрее закончилась и я уехала домой. Сидя в кабинете, я оглядывала безликую официальную обстановку: длинный, светлого дерева стол с десятком таких же стульев, расставленных через равные промежутки, плотный зеленый ковер, заглушающий звуки, отчего чувствуешь себя как в коконе. На столе графин, а напротив каждого стула поставлен стакан и лежит блокнот и ручка. Довольно дорогое удовольствие… Нас будет только четверо: посредник, Эдвард, его солиситор и я. Эту фирму в качестве посредника предложил не кто иной, как Бринкворт: он уже видел их работу и остался под впечатлением. Однако он подчеркнул, что его присутствие на встрече ничего не изменит. Если между мной и Эдвардом будет достигнут консенсус, он готов, не признавая за собой никакой профессиональной халатности, составить документ об обоюдном согласии сторон и не требовать возмещения издержек. Эта готовность даже понести некоторые убытки показалось мне сродни признанию, что поверенный считает себя, хотя бы отчасти, ответственным за данный инцидент. Ровно в одиннадцать дверь открылась, и вошел запыхавшийся ухоженный азиат с сияющим светло-коричневым атташе-кейсом. За ним плелся Эдвард, неся картонную папку с загнутыми потрепанными краями и пятнами от чая. В официальной обстановке мой брат выглядел неуклюже и неуместно. Он снова явился в своем выходном ансамбле – черные джинсы, черная рубашка, пиджак от костюма, шнурок с металлическими концами вместо галстука и черные ковбойские сапоги. Я уловила узнаваемый аромат под названием «Атмосфера паба», пары которого сообщали о приближении Эдварда, куда бы он ни шел.

– Привет, сестрица, – сказал он, меняя направление своей расхлябанной походки и направившись за своим сопровождающим к противоположной стороне стола. – Хотя стоп, я уже не могу тебя так называть! Как поживаешь, Сьюз? Я гляжу, ждать уже недолго.

Не сомневаюсь, это вступление он отрепетировал по дороге.

– Очень хорошо, – ответила я, – большое спасибо за проявленную заботу.

– Я поверенный мистера Грина Саид Икбал, – представился его франтоватый спутник и перегнулся через стол, протянув мне руку: – Я знаю, мисс Грин, что вы выступаете без юридического сопровождения, но вам нет нужды тревожиться: я здесь только затем, чтобы слушать, делать записи и дать совет моему клиенту, если он пожелает.

– Уверяю вас, я нисколько не тревожусь.

– Ну, вот и славно, – встрял Эдвард, отодвинувшись на стуле, вытянув ноги и заложив руки за голову. Раньше это показное наплевательство меня раздражало, но теперь я видела – это всего лишь актерство, Эдвард напряжен не меньше моего. В резком свете потолочных ламп я заметила, насколько старше он выглядит, какие седые у него виски, какие глубокие морщины разошлись от уголков глаз. Что ж, на каком-то этапе корона короля вечеринок не может не давить. Дверь снова открылась, и вошла посредник – женщина лет пятидесяти восьми в сером с голубым отливом брючном костюме и белоснежной блузке. Светлые волосы безукоризненно уложены во французский пучок. Дама села во главе стола, надела бифокальные очки, висевшие у нее на шее на золотой цепочке, и открыла свою папку.

– Добрый день, я Марион Кумс, сегодня я выступаю в роли вашего посредника. Я предпочитаю работать в неформальной атмосфере, поэтому предлагаю обращаться друг к другу по именам. Все согласны? Хорошо. Сразу хочу объяснить, что моя задача не искать правых и виноватых в этом споре, а, наоборот, создать возможность общения между сторонами с целью выработать общую позицию. Я изучила документы и надеюсь, что мы сможем достичь компромисса до окончания рабочего дня. Начну с краткого изложения фактов по делу, после чего каждая из сторон добавит, если есть что добавлять. – Она взглянула в папку: – Я вижу, что Сьюзен и Эдвард являются дочерью и сыном покойной Патрисии Грин. По завещанию Эдвард получает право пожизненного пользования семейным домом. Сьюзен утверждает, что завещание недействительно; Эдвард и душеприказчик покойной это опровергают. Стороны представили доказательства и показания свидетелей, и возникла патовая ситуация. Следующий этап – слушания в суде. Все правильно?

Я кивнула. Эдвард и мистер Икбал пошептались между собой.

– Сугубо точности ради, – начал Эдвард, водя желтым от никотина ногтем по древесным узорам столешницы. – Сьюзен не является дочерью моей матери, ее удочерили. Биологически она нам не родная.

– Да, – согласилась миз Кумс. – Преподобный Уизерс касается этого вопроса в своих показаниях. Вы хотите ответить, Сьюзен?

На меня как раз накатила очередная ложная схватка – словно широкий пояс, повязанный поперек живота, затягивали все туже и туже. Я попыталась дышать размеренно и ровно, чтобы перебороть эту волну. Схватка ослабла.

– Да, меня удочерили, хотя я узнала об этом буквально неделю назад. Но я бы хотела добавить, также в интересах точности, что биологически я все-таки являюсь родственницей моей матери… то есть миссис Грин и моему брату.

– Это как ты такое просекла? – удивился Эдвард.

– Моей биологической матерью является тетка Сильвия. Следовательно, мама является моей биологической теткой и приемной матерью.

– Тебя родила тетка Сильвия?! Да ты гонишь!

– Неужели похоже, что я пытаюсь кого-то разыграть?

– Ну в смысле характеров я никакого сходства не вижу, но так и быть, поверю тебе на слово. То ты моя сестра, то вообще чужая неизвестно кто, а теперь кузина! Прямо русские горки для моих нервов! – Эдвард нервно засмеялся и оглядел собравшихся. Все сидели с серьезными лицами.

– У горок есть и еще один поворот – или скорее петля. Я действительно твоя единокровная сестра.

– В смысле?!

– У нас один отец.

– Чтобы папа и с теткой Сильвией?!. Ну вот теперь ты точно врешь. Он же всегда смеялся, какая она безголовая! Сильвия-глупендия – его собственные слова. Он бы с ней в жизни не замутил.

– Уверяю тебя, я не стала бы придумывать нечто подобное. Если ты мне не веришь, можно позвонить тетке Сильвии.

Миз Кумс и мистер Икбал что-то строчили в своих блокнотах.

– Ну что ж, – сказала миз Кумс, поднимая глаза, – у нас есть сразу несколько интересных открытий, хотя еще предстоит поглядеть, куда они нас приведут. Эдвард, получается, что Сьюзен является вашей кузиной и одновременно единокровной сестрой, помимо того, что она была официально удочерена вашими родителями. Вы принимаете на веру ее слова?

– Ну наверное… – Эдвард явно растерялся. Я заметила, что у него дергается левое верхнее веко. Он потер глаз кулаком. – Ладно, о’кей. Я пока не понял, как к этому относиться, но пускай. Однако это ничего не меняет – моей маме-то она не дочь. Прости, Сьюз, но так уж обстоят дела.

– Ты прав, Эдвард, я не была ее настоящей дочерью. – Я повернулась к миз Кумс. – Я кое-что хочу сказать, прежде чем мы продолжим зря тратить время. Разрешите?

– Да, разумеется. В этой процедуре нет четких правил. Пожалуйста.

Я снова обратилась к моему брату:

– Эдвард, я хочу высказаться начистоту. Мне это нелегко, повтора не будет, поэтому слушай внимательно. Когда я узнала, что меня удочерили, сознаюсь, я была раздавлена. Детские воспоминания разлетелись вдребезги, как от удара молота. Я не знала, как жить с этой неопределенностью, но спустя какое-то время поняла – правда должна была выйти наружу, и очень давно. Я перебирала в памяти прежние мысли, чувства и события. В попытке собрать все воедино пришлось проверять каждое воспоминание, чтобы посмотреть, как оно подходит в новую, изменившуюся картину. Я иначе взглянула на отношения с родителями и даже с тобой. В папином поведении по отношению к нам были такие особенности, о которых я избегала думать много лет. Мне нет нужды говорить тебе, какие именно, ты и сам знаешь. Что касается мамы, я убедилась – она никогда не любила меня так, как любила тебя. – Эдвард поджал губы и покачал головой. Не обращая внимания, я продолжала: – Это заставило меня задуматься, какой она хотела бы видеть ситуацию после своего ухода. Я по-прежнему считаю, что поверенный Бринкворт обязан был спросить мнение лечащего врача, прежде чем составлять завещание человеку с деменцией, и что ты давил на нее или, по крайней мере, неоднократно намекал, что лучше бы ей написать завещание. Я могла бы пойти в суд и попытаться это доказать, но я пришла к выводу, что, несмотря на мое мнение о недействительности завещания, его содержание, пожалуй, соответствует ее желаниям. Мама прекрасно понимала, что ты не способен о себе позаботиться…

– Спасибо, Сьюз.

– …и хотела, чтобы у тебя была крыша над головой, когда она умрет, пусть даже я не получу полагающейся доли наследства. Я пришла сюда не торговаться. Я пришла объявить тебе мое решение. Я подаю в суд ходатайство о прекращении производства по делу. Оставайся в доме сколь угодно долго, живи там хоть до конца жизни. Мое единственное условие – расходы на твое юридическое сопровождение ты заплатишь сам. Я не собираюсь разоряться из-за твоего сомнительного поведения. Можешь сказать поверенному Бринкворту составлять акт об обоюдном согласии сторон, я его подпишу.

Мой брат молчал, сидя со странным выражением лица. Я-то ожидала восторженного уханья.

– Это означает, что ты победил, Эдвард. Ты получил, что хотел.

– Весьма конструктивный шаг с вашей стороны, Сьюзен, – подала голос миз Кумс. – Я не ожидала столь значительной уступки в самом начале переговоров. Эдвард, вы хотите обсудить соглашение об урегулировании разногласий с вашим представителем, прежде чем ответить?

Эдвард подался вперед и поставил локти на стол.

– Незачем. Я тоже сюда пришел не разговоры разговаривать. Отвечаю по пунктам. Сьюз, я повторяю, что никогда не давил на мать в смысле завещания. Ты, конечно, не поверишь, я же у тебя всегда в аферистах ходил, но включи же мозги! Если бы я начал подтасовку с завещанием под себя, неужели я ограничился бы только домом? Я бы захапал и право жить в доме, и вторую половину, если выеду! Тебе такое в голову не приходило? Да вот только, Сьюз, я не собирался в нем оставаться после маминой смерти. Я вернулся только потому, что с ней кто-то должен был постоянно находиться рядом. Ненавижу эту паскудную дыру… – Мистер Икбал вежливо кашлянул. – Простите, что сквернословлю, – сказал Эдвард миз Кумс, – но в этом доме слишком много плохих воспоминаний. Когда я там, меня словно тянет на дно. К тому же чертов сарай слишком велик для меня одного, и соседи эти долбаные вечно требуют приглушить музыку по ночам… А сад! Чертов садище требует прорву ухода, а я ненавижу в грязи копаться. И если бы даже я хотел остаться, мне это не по карману: муниципальный налог заоблачный, счета за отопление астрономические! Я уже приглядел прекрасную студию в центре, где платишь коммуналку, и больше ничего. Я планирую продать дом, половину моей доли пустить на покупку квартиры, пару лет путешествовать, а квартиру пока сдавать. Мне нужно сменить обстановку – я стосковался по солнцу. Наверное, поеду в юго-восточную Азию, а расходы покроет рента. Я побывал у риелторов, от них уже приходил фотограф. Сказали, дома в нашем районе пользуются огромным спросом у семей с детьми из-за хороших школ. Я уеду за границу еще до лета. – Эдвард снова развалился на стуле. – Так что, Сьюз, вообще-то это ты победила.

Такого я не ожидала. Мне понадобилось несколько секунд осознать услышанное. Ждать осталось недолго – я получу свое наследство. Но я все равно не улавливала смысла.

– Если ты так ненавидишь дом, зачем же ты сказал, что намерен в нем поселиться? Почему не согласился сразу выставить дом на продажу? Почему оспаривал иск?

– Не знаю. По привычке, наверное. Мы же всегда ссорились, так уж у нас заведено. Когда я увидел, как ты взбесилась из-за завещания, я тоже вспылил. Ты меня просто завела своими чокнутыми обвинениями. Чем больше ты на меня нападала, тем жестче я отвечал. Хотел натыкать тебя носом в твою же кучу. Сама виновата – если бы ты нормально себя повела, мы бы здесь сейчас не сидели. Ты бы получила, что хотела, несколько месяцев назад.

– Это уже ни в какие рамки! В жизни бы не заподозрила подобную незрелость даже в тебе. Мы потеряли массу времени, сил и денег только потому, что ты хотел сравнять счет?

Эдвард засмеялся.

– Зато нехило повеселились, скажи, Сьюз?

– Ну что ж, это весьма необычно, – вмешалась миз Кумс. – Не припомню, чтобы мне доводилось видеть, как обе стороны с такой готовностью отказываются от своих требований. Давайте подведем итоги: Эдвард, вы намерены освободить семейный дом и выставить его на продажу. Согласно завещанию вашей матери, это означает, что вырученная от продажи сумма будет поделена поровну между вами двоими. Производство по делу будет прекращено после соответствующего заявления в канцлерский суд. Каждая из сторон оплачивает собственные издержки. Вы оба согласны? – Посредник поглядела сперва на одну сторону стола, затем на другую.

– Я все еще не могу поверить, что Эдвард пошел на это из голого принципа, но – да, я согласна, – ответила я. Это еще мягко сказано – я была на седьмом небе.

– Меня тоже все устраивает, – отозвался Эдвард.

– Спасибо за здравый и практический подход к сегодняшней встрече, которая завершилась с весьма и весьма удовлетворительным результатом. Желаю всем доброго дня.

Миз Кумс собрала папку, поднялась и вышла из комнаты, любезно кивнув на прощание.

– Самое легкое рабочее утро в ее жизни, – сказал Эдвард, вставая и потягиваясь. Его волнение совершенно прошло, он выглядел расслабленным и довольным. – Спасибо, приятель, – добавил он, пожимая руку мистеру Икбалу. – Прости, что тебе не пришлось почти ничего делать, но ты бы понадобился, если бы она попыталась меня развести. С моей сестрицей никогда не знаешь… – подмигнул он мне.

Мистер Икбал сказал, что он как раз успевает на часовой поезд в Бирмингем. Со звонким щелчком закрыв атташе-кейс, рукавом пальто он стер с блестящей поверхности следы пальцев и поспешил из кабинета. Эдвард медлил, глядя, как я складываю документы в папку.

– Ну так что… – начал он.

– Что – ну так что?

– Когда рожать-то, что тебе сказали?

– Вчера.

– Черт побери… Неудивительно, что ты размером со слона.

– Спасибо.

– Я не в обиду.

Я снова ощутила стеснение в животе, на этот раз сильнее прежнего. Я вдохнула, задержала дыхание и выдохнула. Вдох, пауза, выдох. Отпустило не сразу.

– Ты там что, застряла? Подняться-то сможешь?

– Конечно, смогу!

Я кое-как встала, ухватившись за край стола. В неловком молчании мы вышли из конторы и вместе спустились в лифте на первый этаж. Когда мы ступили на мраморный пол вестибюля, Эдвард тронул меня за рукав пальто:

– Слышь, Сьюз, ты неправа. Тебя она тоже любила, иначе бы половину всего не оставила. Просто у вас с ней были другие отношения. Честно говоря, я завидовал тому, как мама к тебе относится – будто к равной. Вечно оставаться в роли безответственного ребенка не особо приятно. Она знала, что тебе ее поддержка ни к чему: тебе всегда все удается.

– Я держусь иного мнения, но теперь уже спросить не у кого. Порой мне бывает трудно понять, что движет тем или иным человеком.

– А-а, ну, вступай в клуб непонимашек…

Сойдя по ступеням на тротуар, мы немного постояли.

– Ну, удачи с родами и вообще…

Это показалось мне напускным и неестественным, но я все равно ответила:

– Спасибо. А тебе интересного путешествия.

Вот и все. Сейчас я попрощаюсь с моим братом, мы пойдем по жизни разными дорогами и никогда больше не побеспокоим друг друга. Но вышло не так, как я рассчитывала.

– О нет, – ахнула я.

Теплая струйка быстро превратилась в ручей, а затем жидкость хлынула потоком, ударив в тротуар между моими ногами и забрызгав мне туфли.

– Да ладно!.. Это то, что я думаю?

– Вот черт…

Я могла только стоять, глядя на лужу, которую сама и сделала.

– Что надо делать?

– Я не знаю.

– Ты рожаешь?

– Не знаю.

– Как это не знаешь? Должна знать! У тебя схватки есть?

– Уже пару дней, но слабые. Правда, сегодня стали сильнее.

– Так, без паники! Люди каждый день рожают… У меня «фолькс» стоит в двух минутах отсюда, я тебя сейчас в больницу отвезу! – Эдвард взял меня за руку, и мы перешагнули через лужу, которая потекла к бордюрному камню. – Только вот что…

– Да?

– Если родишь в моей машине, полную чистку салона вычту из твоей доли наследства!

Пока я дозванивалась до Кейт, Эдвард с восторгом примерял на себя новую роль в разворачивающемся спектакле, с готовностью ухватившись за предлог обгонять другие машины по внутренней полосе, пролетать на красный свет и без нужды нажимать на сигнал. В какой-то момент он высунулся из окна и громогласно оскорбил пожилую женщину на пешеходном переходе, приказав ей поторапливаться, не то у него сестра сейчас в машине разродится. Раньше я сгорала бы от злости и унижения, оказавшись в полной зависимости от Эдварда, но сейчас какой в этом был смысл? Схватки переключились на новую передачу, едва мы отъехали от конторы посредников. Ощущения были скорее неприятными, нежели мучительными, – примерно как сильный радикулит в сочетании с судорогами в желудке и менструальными болями. С каждой схваткой мой живот становился твердым как камень, но я легко справлялась, размеренно дыша. Я все контролирую.

С третьей попытки я дозвонилась до Кейт. Она сказала, что сейчас забросит детей к подруге и примчится в больницу с моей сумкой для роддома и пакетом с необходимыми вещами (все это я собрала уже с месяц назад). Закончив разговор, я начала отслеживать по телефону частоту схваток, которые накатывали с промежутком примерно в пять с половиной минут и длились по тридцать секунд.

– Не гони, – сказала я Эдварду, – я еще не в том состоянии, чтобы лететь в больницу. Пройдет довольно много времени, прежде чем ребенок родится.

– Ты уверена? – спросил он, но ногу с педали акселератора немного приподнял.

– Поверь мне, Эдвард, я бы не стала лгать. Мне не очень хочется, чтобы роды у меня принимал ты.

– Фу-у! О, тогда давай кое-куда заедем. Тут есть музыкальный магазинчик – я давно хотел там побывать!

Но я велела ему забыть о магазинчике – не хватало еще томиться в машине, пока Эдвард будет истекать слюной над редким винилом. В ответ он свернул слишком резко. Меня мотнуло, но я схватилась за край сиденья и удержалась. Эдвард дулся до самой больницы.

Когда удалось отыскать место на парковке для пациентов, неприятные ощущения усилились настолько, что я с трудом держалась. В людной приемной меня скрутило с неожиданной силой; я остановилась и стиснула Эдварду локоть.

– Эй, больно!

– Не поверишь, у меня то же самое…

Когда схватка прошла, мы встали в очередь на лифт. Новая схватка накатила уже в длинном коридоре родильного отделения. Я снова вцепилась в локоть Эдварда, пока он объяснял ситуацию медсестре на ресепшене. Темноволосая акушерка с испанским акцентом, представившаяся Клаудией, отвела нас в маленькую палату и предложила мне поудобнее укладываться на кровать. Эдвард рухнул на стул в углу, с облегчением препоручив меня чьим-то заботам. Клаудиа подсчитала частоту моих схваток, измерила пульс, температуру и давление, а я тем временем диктовала ей план родов: только естественный процесс, никаких обезболивающих и стимулирующих ни при каких обстоятельствах. Я знаю, как врачи и акушерки любят своевольничать, и намерена избежать массированного вмешательства. Клаудиа улыбнулась про себя, делая записи, затем попросила меня переодеться в больничный халат, пощупала мой живот и провела внутренний осмотр. Я велела Эдварду подождать снаружи.

– Ваш партнер по родам вполне может остаться, если хочет, – сказала акушерка.

– Он не партнер, он мой брат!

– Ну тогда, наверное, не надо. Хотя так приятно видеть, как брат поддерживает свою сестру!

Помяв мне живот, Клаудиа проверила, насколько раскрылась шейка матки. Три сантиметра, сообщила она, мне еще долго трудиться. Она попозже заглянет проверить, как у меня дела. Эдвард вернулся, как раз когда началась очередная схватка. Я снова держалась за его руку и размеренно дышала. Где-то в отделении кричала женщина, а еще одна мычала, как корова. Я не собиралась вести себя подобным образом. Я всегда достойно терпела боль. Когда я в детстве разбивала колено, то доставала аптечку, промывала рану и наклеивала пластырь. Эдвард в аналогичной ситуации вопил как резаный и требовал мамочку.

– Смешно, что после всего я помогаю тебе рожать, – сообщил мой брат, когда я отпустила его руку.

– Да, просто обхохочешься.

– Я по тебе даже немного скучал.

– Ну в это трудно поверить…

– А я вот скучал. Мама была клеем, который держал нас вместе. Мне пришло в голову, что теперь, когда ее не стало, мы можем вообще никогда не увидеться. И когда я это понял, мне стало как-то даже грустно. С кем же я буду ссориться, если не с собственной сестрой?

– Уверена, ты кого-нибудь найдешь. Кстати, не все братья и сестры ссорятся друг с другом, это необязательно.

– Знаю, но у нас изначально было мало шансов на мирное сосуществование. Мы были запрограммированы на ссоры – мама тряслась надо мной, а ты была папина дочка.

– Никогда я не была папиной дочкой, он обращался с нами одинаково скверно.

– Но сразу же было ясно – ты у него зеница ока. У тебя его способности к учебе, ты тихая, задумчивая, благонравная. А я, по его мнению, был сорванцом. Где мне равняться с мисс Паинькой…

– Ему не было дела ни до одного из нас, Эдвард. Он думал только о том, где взять выпивку.

– Значит, мы опять помним одно и то же по-разному. Наверное, правда субъективна – у каждого своя версия. Может, и твоя, и моя одинаково верны.

Эта мысль показалась мне нехарактерно глубокой для моего брата.

– Не исключено, – отозвалась я.

– Но моя правда все же немного вернее, чем твоя.

После очередной схватки я сказала Эдварду, что он со своей задачей справился – довез меня в больницу. Ни к чему ему здесь попусту сидеть. Он ответил, что не считает, будто сидит зря, потому что должен же кто-то со мной посидеть.

– Хорошо, – сказала я, – но только до приезда Кейт и ни минутой дольше.

– Отлично. Я только метнусь в коридор курнуть и вернусь еще до следующей схватки.

Не вернулся. Я согнулась пополам, стиснула зубы и сжала простыню в кулаках. Не стану кричать. Я не из истеричек. Женские тела специально созданы для деторождения, родовые боли не могут быть больше того, что мы в состоянии вынести. Дух торжествует над материей. Когда схватка отхлынула, как волна, я заметила через оконце палаты, что уже стемнело. Мне было одиноко. Эдвард прав – нужно, чтобы кто-то был рядом и помог мне это выдержать. Я не хочу все делать одна. Конечно, я хотела, чтобы здесь была моя подруга Кейт: ее присутствие будет дельным и успокаивающим, к тому же она проходила через это сама и разберется, что к чему. Но при этом я не могла перестать думать о Робе. С практической точки зрения от него было бы мало толку, но он умеет вызвать у меня улыбку, даже против моей воли. Я думала о том, сколько он для меня сделал – помог с вещами матери, поставил у себя мебель, возил меня куда нужно, нянчился со мной, когда я тяжело переживала новость о моем удочерении, звонил и писал мне, когда я не могла заснуть, не прекращал общения, хотя я обдавала его холодом, а Эдвард скандалил. Интересно, смогу ли я когда-нибудь отблагодарить Роба за все? Мне стало очевидно: я хочу, чтобы он сейчас был рядом до самого финала и потом тоже. Это не озарение – полагаю, я поняла уже давно, но не хотела признавать, что я, как все, безоружна перед иррациональными чувствами, сдирающими внешний защитный слой, оставляя нас беззащитными и уязвимыми. Неужели я и вправду решусь позволить этому свершиться?

Спустя, по ощущениям, несколько часов, а в действительности всего минут двадцать в палату вбежала взволнованная Кейт, бросив мои сумки на стул.

– Так, ну вот и мы! Как дела? – спросила она, с размаху опускаясь на край кровати. – Погодите, вы совсем разгорячились. – Она достала из моей сумки фланелевую рукавичку, намочила в раковине и положила мне на лоб. Новая схватка; Кейт позволила мне с силой сжать ее руки. Я слышала собственное мычание, когда удерживала крики. Схватка отпустила, и я расслабилась.

– Я так поняла, что с вами был ваш брат. Он что, бросил вас и убежал?

– Ни за что, он не пропустит такого бесплатного развлечения. Эдвард думает, что выдержит до конца представления. О, кстати… Помяни чёрта… – добавила я, когда в палату вразвалку зашел Эдвард. Моя брат и Кейт еще не встречались. Он оглядел ее всю с одобрением, Кейт смерила его взглядом, полным неодобрения. На лице Эдварда появилось выражение покорности судьбе – он понял, что Кейт о нем наслышана.

– Можешь идти, теперь со мной Кейт, – сказала я.

– Я только что спрашивал у акушерки, – отозвался он, – она говорит, с тобой могут быть два человека.

– Эдвард, проваливай! Мысль о том, чтобы ты поддерживал меня во время родов, настолько гротескна, что почти комична.

– Давай я подожду в коридоре, вдруг ты передумаешь!

Я отказалась. Эдвард с обиженной физиономией поплелся вон из родовой палаты, и тут я его окликнула, попросив передать Робу, что ребенок вот-вот родится. Эдвард скривился в неодобрительной усмешке, но мою просьбу, видимо, выполнил, потому что буквально через несколько минут мобильный затрезвонил. Я как раз пережидала очередную мучительную схватку, поэтому в мою сумку полезла Кейт и ответила на звонок. Она передала мне, что Роб уже пихает в рюкзак самое необходимое и мчится к фургону. Я ответила через Кейт, что ему необязательно присутствовать, но Роба это не обескуражило. Признаться, для судьбоносных решений момент был несколько странный, но, пожалуй, здесь нужно что-то сказать в защиту инстинктивных порывов в противовес скрупулезным расчетам. У меня появилось предчувствие, что я не пожалею.

– Скажи ему «да», – задыхаясь, попросила я Кейт уже в самом конце разговора с Робом.

– Насчет чего?

– Просто «да».

В больнице закончилась одна смена и началась другая. Клаудиа пожелала мне самого лучшего и ушла.

Новая акушерка была тонкогубой, пожилой, уставшей и все перевидавшей; ей, должно быть, скоро на пенсию. Она представилась Энн, попутно пролистывая мои записи и почти не взглянув на меня. Схватки усиливались и шли уже каждые три минуты, а последняя длилась почти минуту. После короткого осмотра Энн сказала, что шейка все равно раскрылась недостаточно. Столько усилий впустую?! Кейт предложила помассировать мне спину и плечи. Это вообще не помогло – меня, наоборот, бесило, что меня мнут и хватают, и я попросила ее прекратить. В сумке у меня лежал электромиостимулятор: вот он-то отвлечет меня от боли! Кейт достала прибор, прикрепила четыре липкие пластинки мне на крестец и подала пульт. Включив миостимулятор, я ощутила легкое покалывание. Подошла очередная схватка. Я нажала кнопку «Усилить». Схватка меня чуть не доконала – я услышала, как издаю придушенные животные стоны.

– Не работает, – задыхаясь, пожаловалась. – А ведь работал, сволочь!..

– Может, на максимум поставить? Дайте-ка. – Кейт повернула шишечку, и ощущение покалывания усилилось. Бесило еще хуже массажа, но я предпочитала жжение. В ожидании очередной потуги Кейт копалась у меня в сумке поглядеть, что я еще положила.

– О, «Бананаграммы»! Отличная идея.

– Вовсе нет! – закричала я, когда боль снова начала расти. – Вышвырните их в окошко! Не хочу играть в тупейшие игры!

Когда схватка достигла максимума, я нажала кнопку на пульте усиления интенсивности. По сравнению с тем, что со мной вытворяло собственное тело, с тем же успехом меня можно было щекотать перышком. Я часто-часто дышала.

– Не забывайте о правильном дыхании, – напомнила Кейт. – Глядите-ка на меня. Вдох через нос, выдох через рот. Носом вдыхаем… ртом выдыхаем…

Я ее не слушала. Я знаю, чересчур часто дышат во время панических атак, я должна слушаться своего партнера по родам, но я не могу! У меня закружилась голова. Схватка прошла, и я потянула за провода, ведущие к липким пластинкам:

– Уберите это от меня. Этот прибор не просто бесполезен, он опасен! Производителя надо засудить… Придется терпеть как есть.

– Но зачем же, можно ведь попросить обезболивающего!

– Никогда! Роды – естественный процесс. В старину женщины справлялись без анестезии, и нет причин что-то менять.

– Да, но с тех пор многое изменилось в лучшую сторону. Раньше нередко и умирали в родах.

– Спасибо, что напомнила!

Когда началась следующая схватка, я снова вцепилась в Кейт. Я уже с трудом выносила волны боли, становившиеся все дольше и сильнее. Прошла целая вечность, и в палату снова вошла Энн в сопровождении студента-акушера.

– Хм… До сих пор раскрытие только на четыре сантиметра, – сказала она студенту, осмотрев меня. – Минимальный прогресс. Конечно, у старородящих повышенный риск долгих и трудных родов – мышцы матки работают уже не так хорошо…

– Да вы что, сговорились все? – заорала я. – Найдутся у кого-нибудь слова ободрения, что-нибудь позитивное?

– Вы отлично справляетесь, – без улыбки ответила Энн.

Спустя еще одну вечность в дверь постучали, и вошел Роб. Я была рада его видеть – да что там, просто счастлива, но отчего-то радость выразилась в обильных слезах и соплях. Когда я вытерла лицо рукавом больничного халата, у меня мелькнула догадка, что я выгляжу не самым лучшим образом, но Роб словно ничего не замечал: он широким шагом подошел к кровати, нагнулся и обнял меня. Кожа его колючей щеки показалась холодной в духоте палаты. Он отвел волосы с моего лица, и я спохватилась, что совсем промокла от пота.

– Боюсь, я сегодня никудышная компания, – выговорила я. – А будет еще хуже, – добавила я, чувствуя приближение новой схватки. Я вцепилась в рукав его куртки.

– Ты дыши, дыши!

– Заткнись! Надоедаешь хуже Кейт, – выдохнула я.

– Я гуглил роды, – похвастался Роб, когда боль отступила и я выпустила его рукав. – Могу теперь работать консультантом-акушером. Я эксперт! – Он повернулся к Кейт: – Хотите отдохнуть?

– Я бы не против. Мне нужно сделать несколько звонков и купить сандвич.

– Ну что, как твои дела? – спросил Роб, когда Кейт вышла, и поправил на мне больничный халат, который начал спадать с одного плеча.

– Не очень. Уже много часов прошло. Я должна раскрыться на десять сантиметров, а у меня все никак… Придется попросить обезболивающее.

– Почему же сразу не попросила?

– Хочу рожать естественным образом.

– Это похвально, но если невтерпеж, значит, невтерпеж. Позвать акушерку?

Поколебавшись, я кивнула. И здесь я не справилась, невольно подумалось мне. Но тут же пришла новая мысль – да кому какое дело? Через несколько минут в палату вкатили аппарат ингаляционного наркоза, и мне дали маску, которую я схватила с жадностью. От закиси азота немного закружилась голова, как от вина. Боли это не сняло, но я словно отстранилась от нее. От всего отстранилась.

– Ты понял мой намек? – спросила я Роба между схватками. Голова кружилась.

– Ты имеешь в виду свое минималистское «да»? Как-то загадочно.

– Вовсе не загадочно, разве что ты предпочитаешь забыть вопрос, который задал мне в фургоне. Что скажешь?

Роб взял мои руки и поцеловал их.

– Но разве в такой момент принимают важные решения? Надо, чтобы ты была compos mentis. А то завтра утром проснешься с мыслью: что я натворила?

– Я же не вдруг решилась, идиот! Мне просто понадобилась экстремальная ситуация и фармацевтическое воздействие, чтобы набраться смелости.

– А, ну тогда решено, мы будем семьей – ты, я и малышка, когда решит показать личико.

Это прозвучало невероятно: семья!..

В какой-то момент вернулась Кейт. Время начало ускользать и проваливаться. Масочный наркоз, который раньше давал некоторое облегчение, перестал умалять боль и только дезориентировал меня. Схватки стали чудовищными: я уже не сдерживала криков. Роб сидел с одной стороны кровати, Кейт с другой, и держали меня за руки. Они говорили мне, какая я молодец, чтобы так и продолжала, уже совсем скоро. Энн зашла осмотреть меня еще раз – по-прежнему почти никакого прогресса, несмотря на все мои муки. Она сказала, надо что-то делать, чтобы ускорить процесс. Сейчас мне поставят капельницу с синтоциноном, который усилит потуги и, как надеялась Энн, заставит шейку матки наконец раскрыться.

– А от масочки пора перейти к петидину, – добавила она.

Мне уже было все равно – я только хотела, чтобы все закончилось и ребенок благополучно вышел из моего тела. Мне сделали укол в бедро, вставили в руку катетер, и в трубке рядом начала капать какая-то жидкость. К животу прикрепили мониторы измерять силу схваток и сердцебиение плода. Когда петидин подействовал, боль осталась, но словно отделилась от тела. Я чувствовала странную, почти наркотическую экзальтацию. Самоконтроль отключился, и я услышала, как говорю Робу между сильнейшими схватками, что он самый добрый, веселый и прекрасный мужчина, которого я встречала в жизни, что я люблю его растрепанные волосы, прямой нос, родинку на щеке и ярко-голубые глаза. Я даже привыкла к его ненормально высокому росту… Роб захохотал и сказал, что тоже меня любит, особенно ему нравится Сьюзен-под-кайфом. Надо будет попросить Энн дать нам домой немного петидину, сказал он. Я повернулась к Кейт.

– Помню, я сразу подумала – какой красавец, когда впервые увидела его на студенческой вечеринке. Он выглядел как солист грандж-группы, такой раскованный, уверенный в себе. Иная вселенная по сравнению со мной…

– Погоди-ка, – вмешался Роб, – ты же уверяла, что не помнишь нашего знакомства?

– Ну не могла же я признаться, что ты произвел на меня впечатление! – задыхаясь, выпалила я, переживая очередную схватку. – Даже я временами не чураюсь маленькой невинной лжи.

Первоначальная экзальтация от опиата понемногу проходила, оставляя меня заторможенной. Когда я не корчилась от боли, то слушала ровный стук с монитора сердечного ритма ребенка и смотрела на экран рядом с кроватью, где беспорядочно менялись цифры и ломаная линия шла вверх и вниз. Роб и Кейт по очереди говорили с акушеркой, а потом пытались что-то объяснить мне. Я с трудом понимала, что мне говорят. Закончилась смена Энн, и вернулась Клаудиа, удивившись, что я еще не родила. Стремительно нарастала боль – видимо, действие петидина заканчивалось. Клаудиа сказала, что шейка немножечко уже раскрылась, но, по-моему, она просто хотела меня подбодрить. На очередной схватке я завопила, что с меня достаточно, я больше не могу. Клаудиа напомнила – в плане родов я указала, что не желаю эпидуральной анестезии, но такая возможность еще остается, мне станет куда легче. Она спросила, готова ли я передумать.

– Да, – простонала я, – да, пожалуйста! Пожалуйста, сделайте мне эпидуралку!

Ожидание длилось бесконечно – я утратила остатки самообладания, когда наконец вошел анестезиолог. Меня попросили сесть и нагнуться вперед и сделали укол в спину. Произошло настоящее волшебство – боль начала утихать и исчезла полностью, правда, чувствовала я себя так, будто пробежала десять марафонов. Я ощутила огромное облегчение от исчезновения боли, но ее место быстро начал занимать страх. События стремительно выходили из-под контроля – ничто не шло по плану. Ребенок уже должен был быть у меня на руках, живой и здоровый, но вместо этого дочь еще ждет, пока я протолкну ее по родовым путям! А я не могу. У меня просто нет физических сил. Клаудиа пощупала мой живот и сказала, озабоченно нахмурившись, что схватки слабеют, а должны усиливаться. Сердце ребенка билось уже не так ровно, начались перебои. Всякий раз, когда наступала пауза, я затаивала дыхание, пока из монитора снова не доносился стук. Акушерка вышла из палаты и почти сразу вернулась с врачом. Они поглядели на распечатки из мониторов и настойчивым шепотом заговорили что-то о дистресс-синдроме плода. Роб отошел с ними поговорить, а Кейт успокаивающе гладила меня по руке. Я заметила, что соседка совсем измучена – она же провела со мной почти сутки. Вокруг моей кровати столпились какие-то люди, и я расслышала слова «вялая родовая деятельность». Врач объяснил, что ребенку плохо, потому что все тянется слишком долго. Необходимо делать экстренное кесарево сечение. Я понимаю? Я понимала как нельзя лучше. Мое тело добросовестно подвело меня на этот раз. Хуже того, оно подвело и ребенка. Мне вручили клипборд с листком согласия на операцию. Я подписала, не читая. Доктор сказал, что нужно ехать в операционную, а Роб спросил, хочу ли я, чтобы он или Кейт присутствовали во время операции. Я не ответила, думая только об одном: пусть ребенка достанут живым и здоровым, и как можно быстрее. Должно быть, они договорились между собой, потому что Роб шел рядом с каталкой, когда меня везли по коридору. Он шептал мне слова ободрения, но мои мысли витали где-то еще. Мой ребенок застрял во мне. У моей дочери дистресс-синдром.

Поперек груди мне установили белый экран, чтобы я не видела, что происходит. Роб, переодевшийся в голубой халат и шапочку, как заправский врач, сидел на стуле у моей головы. В операционной было много людей – врачи, медсестры, акушерки, все в масках. Кто-то мне объясняет, как все будет происходить, но я ничего не понимаю. Я в ужасе. Держится ли там дочь или мое тело окончательно ее подвело? Слышны отдельные слова, металлическое звяканье, звук отсоса, и я ощутила, что меня растягивают и тянут. И тут над белым экраном приподняли моего ребенка, чтобы я посмотрела. Она выглядела вялой и синевато-белой. Я думала, что ее мне сразу и отдадут, но ее унесли. Все молчали, и я не видела, что происходит. Роб крепко сжал мою руку. По его щекам текли слезы. Я видела, что он старается не плакать, а быть сильным ради меня, но он ничего не мог поделать. Он опустил голову, прижавшись ко мне щекой, и наши слезы смешались. Я закрыла глаза. Потом я услышала тонкий писк, затем еще один. Из-за экрана показалась акушерка со свертком из белого хлопкового одеяльца. Сверток положили мне на грудь, и я увидела маленькое розовое личико и крошечный ротик, который открывался и закрывался, ища, что сосать. Мой младенец. Мой самый прекрасный в мире младенец.