© Мамедьяров З. А., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2019

В то утро, когда малышке исполнился годик, ее нашли плавающей в футляре от виолончели посреди Ла-Манша.

Вокруг на много миль не было ни души. Только малышка, несколько стульев да нос корабля, погружающийся в океан. В обеденном зале звучала музыка, такая громкая и такая прекрасная, что никто не заметил, как вода потекла по ковру. Скрипки не перестали играть и тогда, когда послышались первые крики. Порой визг пассажиров сливался с высоким си.

Малышка лежала завернутая в партитуру симфонии Бетховена. Она отплыла почти на целую милю от корабля, поэтому ее спасли последней. Мужчина, который поднял ее в шлюпку, тоже был пассажиром, а еще он был ученым. А работа ученых и есть все замечать. Он и заметил, что это девочка, что у нее волосы цвета молнии и что она застенчиво улыбалась.

Представьте себе голос ночи. Или голос лунного света. Или голос чернил, если бы чернила могли говорить. Дайте этому голосу узкое аристократическое лицо с изогнутыми бровями да длинные руки и ноги — и у вас перед глазами окажется тот, которого малышка увидела, когда ее вынули из футляра от виолончели и подняли в шлюпку. Его звали Чарльз Максим. Держа малышку большими руками на расстоянии от себя, как он держал бы протекающий цветочный горшок, он решил, что оставит ее себе.

Малышке почти наверняка был годик. Поняли это, увидев приколотую у нее на груди красную розетку, на которой значилось: «1!»

— Либо этой крохе годик, — сказал Чарльз Максим, — либо она выиграла соревнование. Насколько мне известно, такие малыши не слишком любят состязательный спорт. Тогда, должно быть, верно первое?

Девочка грязными пальчиками схватила его за ухо.

— С днем рождения, малышка, — сказал он.

Чарльз не только дал малышке день рождения. Он дал ей и имя. В тот первый день он назвал ее Софи и обосновал свой выбор так, что никто не смог ему возразить.

— У тебя сегодня выдался тревожный, необыкновенный день, дитя мое, — сказал он. — Лучше дать тебе самое обыкновенное имя. Мэри. Или Бетти. Или Софи. А может, даже Милдред. Решать тебе.

Софи улыбнулась, когда он произнес «Софи», поэтому он остановился на этом имени. Затем он достал пальто, завернул в него малышку и увез ее домой в экипаже. Моросил дождь, но их это ничуть не беспокоило. Чарльз вообще не обращал внимания на погоду, а Софи в тот день и так хватило воды.

Чарльз никогда прежде не имел дела с детьми. По дороге домой он так и сказал Софи:

— Боюсь, я понимаю книги гораздо лучше, чем понимаю людей. С книгами все просто.

Они ехали четыре часа. Чарльз держал Софи на коленях и рассказывал ей о себе, словно только что познакомился с ней на чаепитии. Ему было тридцать шесть лет, а ростом он был метр девяносто. С людьми он говорил на английском, с котами — на французском, а с птицами — на латыни. Однажды он чуть не убился, попытавшись читать на скаку.

— Но я буду осторожнее, — заверил он, — ведь теперь у меня есть ты, виолончельная малышка.

Дом Чарльза был красивым, но небезопасным: всюду были лестницы, скользкие полы и острые углы.

— Я куплю стулья пониже, — сказал Чарльз. — И мы положим толстые красные ковры! Но где вообще купить ковры? Ты не знаешь, Софи?

Не стоит удивляться, что Софи ничего не ответила. Она была слишком мала и пока не умела говорить. Вдобавок она уснула.

Малышка проснулась, когда они выехали на улицу, где пахло деревьями и конским навозом. Софи дом понравился с первого взгляда. Кирпичи были выкрашены белой краской, самой яркой во всем Лондоне, и сияли даже в темноте. В подвале лежали излишки книг и картин и обитали разные пауки. На крыше жили птицы. Чарльз обосновался где-то между.

Дома, после купания в горячей ванне, установленной перед печкой, Софи стала очень белокожей и хрупкой. Чарльз и не знал, что ребенок может быть таким ужасно крошечным. Она казалась слишком маленькой, когда он держал ее на руках. Он даже обрадовался, когда в дверь постучали: осторожно опустив Софи на кресло, подложив под нее шекспировскую пьесу, он сбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

Он вернулся в сопровождении крупной седовласой дамы. «Гамлет» был подмочен, а Софи выглядела смущенной. Чарльз поднял ее и перенес в раковину, хотя сначала и подумал, не посадить ли малышку на подставку для зонтиков или прямо на горячую плиту. Он улыбнулся — улыбнулись также его брови и глаза.

— Не переживай, Софи, — сказал он. — Такое может случиться с каждым.

Затем он кивнул в сторону женщины.

— Позволь мне познакомить вас. Софи, это мисс Элиот из Национального агентства по охране детства. Мисс Элиот, это Софи из океана.

Женщина вздохнула — очень официально, как показалось сидящей в раковине Софи, — нахмурилась и вытащила из свертка чистую одежду.

— Давайте ее мне.

Чарльз взял у нее одежду.

— Я нашел эту малышку в море, мадам. — Софи смотрела на них огромными глазами. — У нее никого нет. Хочу я этого или нет, теперь я за нее в ответе.

— Не навсегда.

— Простите?

— Ребенок у вас на попечении. Она вам не дочь. — Эта женщина даже говорила курсивом. Можно было поспорить, что она обожала командовать людьми. — Она у вас только временно.

— Осмелюсь не согласиться, — ответил Чарльз. — Но об этом мы поспорим позже. Малышка мерзнет. — Он протянул Софи рубашку, и девочка тут же сунула ее в рот. Забрав рубашку, Чарльз надел ее на Софи. Затем он поднял малышку, словно чтобы прикинуть, сколько она весит, и внимательно на нее посмотрел. — Видите? Кажется, она очень умная. — Он заметил, что пальчики Софи были длинными и тонкими, очень изящными. — И волосы у нее цвета молнии. Как же ее не полюбить?

— Мне придется приходить и проверять, все ли с ней в порядке, а времени у меня мало. Мужчине с этим в одиночку не справиться.

— Непременно приходите, — сказал Чарльз и добавил, словно не смог сдержаться: — Если, конечно, вы почувствуете острую необходимость в этом. Я постараюсь быть благодарным. Но за эту малышку отвечаю я. Понимаете?

— Но это ребенок! А вы мужчина!

— Вы удивительно наблюдательны, — заметил Чарльз. — Ваш оптик знает свое дело.

— Но что вы будете с ней делать?

Чарльз озадаченно посмотрел на нее.

— Я буду любить ее. Этого достаточно, если в стихах, которые я читал, есть хоть доля правды.

Тут Чарльз протянул Софи красное яблоко, но тотчас забрал его обратно и принялся тереть о рукав, пока не увидел в яблоке свое отражение.

— Уверен, секреты воспитания детей, какими бы страшными и загадочными они ни были, все же нельзя назвать непостижимыми.

Чарльз посадил малышку на колено, протянул ей яблоко и стал читать ей отрывки из «Сна в летнюю ночь».

Возможно, это был не лучший способ начать новую жизнь, но уж точно многообещающий.

В здании Национального агентства по охране детства в Вестминстере был кабинет, а в кабинете хранилась красная папка с надписью «Опекуны. Характеристика». В красной папке лежала синяя папка поменьше, и на ней было написано: «Максим, Чарльз». Характеристика гласила: «Ч. П. Максим очень начитан, как и подобает ученому, а также явно щедр, неуклюж и трудолюбив. Он необычно высок, но врач свидетельствует, что в остальном он здоров. Упрямо настаивает, что способен опекать ребенка женского пола».

Возможно, все это заразно, поскольку Софи тоже росла высокой, щедрой, начитанной и неуклюжей. К семи годам ноги у нее стали длинными и тонкими, как зонты-трости, а упрямства ей было не занимать.

На ее седьмой день рождения Чарльз испек шоколадный пирог. Получилось не слишком хорошо, потому что серединка провалилась, но Софи преданно заявила, что такие пироги ей нравятся больше всего.

— Эта вмятина, — сказала она, — оставляет место для глазури. А я люблю, когда глазури непоремно много.

— Рад это слышать, — ответил Чарльз. — Хотя обычно все же говорят «непомерно». С возможным днем рождения, дорогая! Как насчет Шекспира в честь праздника?

Софи частенько била тарелки, поэтому пирог они ели прямо с обложки «Сна в летнюю ночь». Протерев обложку рукавом, Чарльз раскрыл книгу на середине.

— Почитаешь за Титанию?

— Лучше я буду Паком, — поморщившись, ответила Софи.

Она прочитала несколько строк, но ей это быстро наскучило. Когда Чарльз отвернулся, она бросила книгу на пол и сделала на ней стойку на руках.

Чарльз рассмеялся.

— Браво! — Он зааплодировал Софи, сидя по другую сторону стола. — Ты прямо как маленький эльф!

Софи налетела на кухонный стол, поднялась и попробовала снова, теперь у двери.

— Молодец! С каждым разом все лучше. Получилось почти идеально.

— Только почти? — Софи пошатнулась и сердито посмотрела на него, стоя вверх ногами. Глаза уже щипало, но она не собиралась сдаваться. — Разве ноги у меня не прямые?

— Почти. Левое колено немного присогнуто. Но люди вообще несовершенны. За исключением Шекспира.

Софи задумалась об этом позже, в постели. «Люди вообще несовершенны», — сказал Чарльз, но он ошибался. Чарльз был совершенен. У Чарльза были волосы точь-в-точь такого цвета, как перила, и волшебные глаза. Он унаследовал свой дом и все костюмы от отца. Когда-то это были прекрасные, модные, стопроцентно шелковые шедевры от лучших портных города, но теперь шелка осталось лишь пятьдесят процентов, потому что другие пятьдесят процентов составляли дыры. У Чарльза не было музыкальных инструментов, но он пел ей, а когда Софи не было рядом, он пел птицам и мокрицам, которые время от времени заполоняли кухню. Он никогда не фальшивил. Казалось, его голос летал.

Порой среди ночи Софи вспоминала, как тонул корабль, и в такие моменты ей ужасно хотелось залезть повыше. Только это позволяло ей почувствовать себя в безопасности. Чарльз разрешил ей спать на шкафу. Сам он спал на полу, рядом со шкафом, на всякий случай.

Софи не совсем его понимала. Чарльз мало ел и редко спал. Он улыбался не так часто, как другие люди. Казалось, вместо легких у него была доброта, а вежливость никогда ему не изменяла. Если, читая на ходу, он натыкался на фонарный столб, он извинялся перед столбом и проверял, не пострадал ли тот при столкновении.

Раз в неделю утром приходила мисс Элиот, которая должна была «решать проблемы». (Софи могла бы спросить: «Какие еще проблемы?» — но вскоре она поняла, что лучше помалкивать.) Мисс Элиот осматривала дом, заглядывая во все углы и в затянутую паутиной пустую кладовку, и качала головой.

— Что вы едите?

Еда у них дома действительно была интереснее, чем дома у друзей Софи. Порой Чарльз на несколько месяцев забывал о мясе. Чистые тарелки бились всякий раз, когда Софи оказывалась рядом, поэтому он подавал жареную картошку на атласе мира, разложив ее по всей территории Венгрии. На самом деле он бы с радостью питался одним печеньем да чаем и выпивал немного виски перед сном. Когда Софи научилась читать, Чарльз стал держать виски в бутылке с надписью «кошачья моча», чтобы Софи к ней не прикасалась, но она откупорила-таки бутылку, попробовала содержимое на вкус, а потом понюхала под хвостом у соседской кошки. Пахло совсем по-разному, хоть и в равной степени неприятно.

— Мы едим хлеб, — ответила Софи. — И консервы.

— Что? — переспросила мисс Элиот.

— Мне нравятся консервы, — сказала Софи. — А еще ветчину.

— Правда? Я в жизни не видела в этом доме ни кусочка ветчины.

— Мы едим ее каждый день! Ну, — добавила Софи, потому что была честнее, чем следовало бы, — время от времени. — И сыр. И яблоки. А на завтрак я выпиваю целый стакан молока.

— Но как Чарльз позволяет тебе так жить? Ребенку это не на пользу. Это неправильно.

На самом деле они жили весьма хорошо, но мисс Элиот этого не понимала. Когда мисс Элиот говорила «правильно», Софи думала, что она имеет в виду «опрятно». Дом Софи и Чарльза опрятным было не назвать, но Софи считала, что для счастья опрятность не требуется.

— Дело в том, мисс Элиот, — сказала Софи, — дело в том, что у меня такое лицо. Оно просто не кажется опрятным. Чарльз говорит, что у меня неряшливые глаза. Это все из-за крапинок, видите?

У Софи была слишком бледная кожа, которая на холоде покрывалась пятнами, а волосы вечно спутывались в колтуны. Но Софи это не беспокоило, потому что, вспоминая маму, она видела такую же кожу и волосы, а в том, что мама была красива, она не сомневалась ни на миг. Она была уверена, что ее мама пахла прохладным ветром и сажей и носила брюки с заплатками на щиколотке.

Эти брюки, возможно, и стали началом всех бед. Накануне восьмого дня рождения Софи попросила у Чарльза брюки.

— Брюки? Разве женщины носят брюки?

— Конечно, — ответила Софи. — Моя мама их носит.

— Носила, Софи, дорогая моя.

— Нет, носит. Черные. Но я хочу красные.

— Хм… Ты точно не хочешь юбку? — встревожился Чарльз.

Софи нахмурилась.

— Точно. Я хочу брюки. Пожалуйста.

В магазинах не продавали брюк, которые были бы ей впору, только серые мальчишеские шорты.

— Мама дорогая! — воскликнул Чарльз. — Ты прямо как циркуль на уроке математики.

В результате он сам сшил четыре пары ярких хлопковых брюк и, завернув их в газету, вручил Софи. У одной из пар одна штанина была длиннее другой. Софи брюки понравились. Мисс Элиот ужаснулась.

— Девочки, — сказала она, — не носят брюк.

Но Софи упрямо ответила, что это не так.

— Моя мама носила брюки. Я точно знаю. Она танцевала в них, играя на виолончели.

— Не может быть, — отрезала мисс Элиот. Как всегда. — Женщины не играют на виолончели, Софи. И ты была слишком мала, чтобы это запомнить. Постарайся быть честнее, Софи.

— Но она носила брюки. Черные, сероватые на коленях. И черные туфли. Я помню.

— Ты все придумываешь, дорогая, — сказала мисс Элиот так, словно захлопнула окно.

— Но я клянусь, это правда.

— Софи…

— Это правда!

Софи не стала добавлять: «Старая, страшная ведьма!» — хотя ей очень этого хотелось. Дело в том, что невозможно было вырасти с Чарльзом и не пропитаться вежливостью насквозь. Софи казалось, что проявлять невежливость все равно что ходить в грязном белье, но оставаться вежливой, когда речь заходила о ее матери, было сложно. Все с полной уверенностью считали, что Софи все выдумывает, а Софи считала, что ошибаются именно они.

— Вот жаба! — прошептала Софи. — Карга старая! Все я помню.

И почувствовала себя немного лучше.

Софи действительно помнила маму — и совершенно отчетливо. Она не помнила отца, но помнила вихрь волос и две обтянутые тонкой тканью ноги, которые двигались в такт чудесной музыке, а ведь это не было бы возможно, если бы ноги скрывала юбка.

Кроме того, Софи была уверена, что помнила, как ее мама цеплялась за плавающую в воде пролива дверь.

Все твердили: «Малыши такого не помнят». Говорили: «Ты хочешь, чтобы это было правдой, вот и вспоминаешь обо всем». Ей надоело это слушать. Но Софи точно помнила, как мама махала и звала на помощь. Она слышала, как мама свистела. Свисток всегда хорошо слышно. Неважно, что сказала полиция, Софи точно знала, что мама не утонула вместе с кораблем. Софи упрямо настаивала на этом.

Каждую ночь Софи шептала себе в темноте: «Мама жива, однажды она придет за мной».

— Она придет за мной, — говорила Софи Чарльзу.

Чарльз качал головой.

— Это практически невозможно, дорогая.

— Практически невозможно — значит, все же возможно. — Софи пыталась стоять как можно прямее и говорить по-взрослому. Чем выше ты был, тем легче тебе верили. — Ты всегда говоришь, что возможное нельзя обходить вниманием.

— Но, дитя мое, все это так невероятно, что жизнь на этом строить нельзя. Это все равно что пытаться построить дом на спине у стрекозы.

— Она за мной придет, — говорила Софи мисс Элиот. Мисс Элиот была прямолинейнее.

— Твоя мама мертва. Ни одна женщина не выжила, — отвечала она. — Не говори глупостей.

Порой те взрослые, с которыми общалась Софи, не видели разницы между тем, чтобы «говорить глупости» и «быть совершенно правой, но не находить поддержки». В такие минуты Софи вспыхивала.

— Она придет, — говорила она. — Или я сама ее найду.

— Нет, Софи. Такого не бывает.

Мисс Элиот была уверена, что Софи ошибается, но она была уверена и в том, что вышивать крестиком очень важно, а Чарльз просто невозможен, и это лишь подтверждало, что взрослые не всегда правы.

Однажды Софи нашла красную краску и написала на белой стене дома название корабля «Королева Мария» и дату шторма, на случай если мама будет проходить мимо.

Когда Чарльз нашел ее, у него на лице читалось слишком много чувств. Но он помог ей забраться повыше а потом отмыл кисти от краски.

— Это просто на всякий случай, — сказал он мисс Элиот.

— Но она…

— Она лишь делает то, что я ей сказал.

— Вы сказали ей изуродовать собственный дом?

— Нет. Я сказал ей не обходить вниманием возможное.

Софи не догадывалась, с какой проблемой придется столкнуться, когда они с Чарльзом окажутся на Северном вокзале Парижа. Пока она стояла, прижимая к груди футляр с виолончелью, английский проводник из поезда изучал небо.

— Скоро снова пойдет дождь, сэр. Надеюсь, вы захватили зонты.

— Я англичанин, — ответил Чарльз. — У меня всегда с собой зонт. Я не вышел бы из дома без зонта, как не вышел бы и без головы.

— И все же я бы на вашем месте поскорее нашел гостиницу, сэр. Не нравится мне, как хмурится небо.

Именно в этот момент Софи и поняла проблему. Странно, как это не пришло ей в голову раньше, но в спешке она и не подумала, что им делать после прохождения английского пограничного контроля.

— Чарльз, — сказала она, — где мы будем ночевать?

— Очень хороший…

— А еще, — перебила она, — что мы будем делать дальше?

— Очень хорошие вопросы, Софи, — ответил Чарльз. — На первый ответить просто. Гробовщик оказался очень приятным человеком. Он порекомендовал прекрасную маленькую гостиницу на берегу Сены. — Чарльз поднял портфель. — Мы возьмем таксикэб.

У вокзала выстроилась длинная вереница экипажей. Выглядели они по-разному: одни казались потрепанными и довольно грязными, а другие блестели и пахли карболовым мылом[2]. Софи больше всех понравился тот, что был выкрашен в серый с серебром. Лошадь была под стать экипажу — с узкой мордой, она казалась умнее остальных лошадей. Она была похожа на Чарльза; впрочем, Софи решила об этом не говорить.

— Можем мы взять этот экипаж? — Софи протянула серой кобыле последний кусочек шоколада. — Кажется, лошадь совсем заскучала.

— Конечно.

Чарльз протянул извозчику несколько монет, и тот принялся грузить в экипаж их скромный багаж.

— Должен сказать, во Франции очень симпатичные лошади, — заметил Чарльз. — В Париже мне сразу хочется причесаться.

Софи посмотрела по сторонам — на деревья, возвышающиеся над домами, и на мощеные улицы, извивающиеся во всех направлениях. Юбки на женщинах здесь сидели не так, как в Лондоне, а сами женщины как будто скользили, словно двигались под водой.

— Да! — воскликнула Софи. — Я тебя понимаю. Даже голуби здесь наряднее, чем в Лондоне.

Внутри у нее все трепетало, как в предвкушении Рождества.

— А что мы будем делать, когда доберемся до гостиницы? — спросила она.

— Найдем какую-нибудь булочную, Софи, и составим план.

— Почему булочную? Я думала, нам лучше пойти в полицейский участок? Или на почту? Или в мэрию?

— В планировании главное вовремя подкрепиться. В мире было бы меньше войн, если бы премьер-министры ели пончики на заседаниях правительства.

— А потом? — спросила Софи. — Потом что?

— А потом, — ответил Чарльз, — пойдем на охоту.

Высоко над Сеной, в девяти метрах над землей, карие глаза изучали улицу внизу. Они наблюдали, как к гостинице «Бост» подъехала коляска, из которой выпрыгнула девочка. Глаза подметили, как подрагивали ее пальцы и как напряжены от волнения ее лопатки. Они увидели, как она решительно стиснула зубы и сняла с коляски виолончель, а потом испуганно отскочила с пути автомобиля. Глаза увидели, как она с тревогой открыла футляр и проверила инструмент спереди и сзади, а затем присела на тротуар и большим и указательным пальцем наиграла простенькую мелодию.

Звук был тихим и почти потонул в шуме улицы, но карие глаза блеснули, словно бы это произвело на них впечатление.

Составленный Софи и Чарльзом план был вынужденно простым. Софи записала его на клочке бумаги.

Найти улицу Шарлемань оказалось несложно. До нее было всего десять минут ходьбы по мощеным улицам, среди горшков с алыми гвоздиками на окнах и детей с горячими булочками на дорогах. И все эти десять минут сердце Софи подпрыгивало в груди, танцевало чечетку и вообще не поддавалось никакому контролю.

— Не дергайся, — шепнула она себе. И добавила: — Хватит. Перестань.

— Ты что-то сказала? — спросил Чарльз.

— Нет. Это я с голубями разговариваю.

Над витриной мастерской висела табличка. За стеклом на шелковой подушке лежала скрипка, а рядом с ней — немного цветов. Все, кроме скрипки, было покрыто пылью.

Внутри мастерская оказалась забита до отказа: еще немного, и все вот-вот посыпалось бы с многочисленных полок. Как только они вошли, Софи втянула живот и нервно посмотрела на Чарльза. Он был ужасно длинным и не всегда смотрел, куда ставит ноги.

— Здравствуйте? — сказала Софи.

— Добрый день? — добавил Чарльз.

Никто не ответил. Они замерли в ожидании. Прошло пять долгих минут. Каждые десять секунд Софи восклицала:

— Здравствуйте? Бонжур? Есть кто-нибудь?

— Похоже, здесь никого нет, — сказал Чарльз. — Может, вернемся позже?

— Нет! Давай подождем.

— Простите? — снова попробовал Чарльз. — У меня здесь девочка, которая жить не может без виолончели. Ей нужна ваша помощь.

Послышался шум, как будто чихнула лошадь, после чего дверь за прилавком отворилась и на пороге, протирая глаза, возник мужчина. Он был сутул, а его живот нависал над ремнем, как будто под рубашкой у него спрятана большая миска.

— Je m'excuse![3] — сказал он и добавил еще несколько фраз по-французски.

Софи улыбнулась вежливо, но безучастно.

— Э-э, — протянула она.

— Pas du tout[4], — произнес Чарльз.

— Что он сказал? — прошептала Софи.

— Ах! — улыбнулся мужчина. — Я сказал, что как раз задремал. Вы англичане. — Он говорил с сильным французским акцентом, но без запинок. — Могу я вам помочь?

— Да! Надеюсь, сможете. — Софи положила табличку на прилавок и скрестила все пальцы. — Вот.

— Эта табличка была прикручена к крышке футляра для виолончели, — пояснил Чарльз. — Можете нам что-нибудь о ней рассказать?

Мужчина, казалось, совсем не удивился.

— Bien sûr. Конечно. — Он повертел табличку в руках. — Это моя табличка. Я сам делал гравировку. Такие таблички крепятся внутри футляров, под зеленым сукном.

— Да! — Софи расправила пальцы и тут же снова их скрестила. — Именно там она и была!

— Тогда она довольно старая, — сказал мужчина. — Мы перестали использовать медь десять лет назад. Как оказалось, под сукном она тускнеет.

— Почему вы крепите их под сукном? — спросил Чарльз. — Разве не стоит держать их на виду?

— Что за вопрос! Так они не царапают виолончель, но при необходимости адрес можно проверить.

— Может… — Софи задержала дыхание, а затем разом выдохнула, чтобы спросить: — Может, вы помните, от какой она виолончели? Помните, кто ее купил?

— Конечно. Виолончели дороги, дитя мое. За жизнь их сделаешь от силы двадцать. Видите серийный номер? 291054. Это значит, что виолончель была размером двадцать девять дюймов[5]. За последние тридцать лет я сделал всего три таких инструмента. Размер обычной виолончели, как вы, конечно, знаете, составляет тридцать два дюйма.

— Но кто купил именно эту? — Софи подвинула к нему табличку, лежащую на прилавке. — Меня интересует только она.

— Именно эту виолончель, насколько я помню, купила женщина.

— Женщина? — Внутри у Софи все так и затрепетало, но она постаралась не выдать волнения. — Какая женщина?

— Вроде бы красивая.

— Вы не могли бы описать ее подробнее? Как давно это было?

— Лет… пятнадцать назад. Может, больше, может, меньше. Для красивой женщины она казалась вполне обычной. Красивые женщины, на мой взгляд, все немного странные.

— Какая она была? — спросила Софи. — Прошу вас, расскажите больше!

— Высокая, кажется.

— А еще? Еще? — не унималась Софи. Подтянув ко рту горловину джемпера, она зажала ее зубами.

— Еще? Боюсь, многого я вам не скажу.

— Прошу вас! — В ушах у Софи шумело. — Это важно. Это очень, очень важно!

— Помню, у нее были пальцы музыканта. Очень бледные, как корни дерева.

— А еще что-нибудь помните? — спросила Софи.

— Короткие волосы и очень живые глаза.

— Какого цвета были волосы? А глаза?

— Светлые вроде бы. Как солома. Или рыжие. Je ne sais pas[6].

— Прошу вас! Прошу, попытайтесь вспомнить! Это важно.

— Я бы очень хотел вам помочь, — сказал мужчина, — но должен признать, у меня плохая память на лица. Инструменты я помню лучше. — Он внимательно посмотрел на Чарльза и Софи, которые стояли бок о бок в полумраке. — Но мне кажется, что она была очень похожа на вас. Не на вас, сэр. На вас.

— Вы уверены? — спросила Софи. — Поклянитесь, что вы это не придумываете! Поклянитесь, что вы уверены!

— Ma petite belle[7], в старости мало кто бывает во всем уверен. Уверенность — плохая привычка. — Мужчина улыбнулся, и его лицо покрылось морщинками. — Не уходите. — Он опустился на стул. — У меня есть помощник. Он присутствовал, когда мы продавали эту виолончель. Память у него получше. В последнее время я помню лишь музыку.

Если хозяин мастерской был мягким и легким, его помощник оказался суровым и угловатым. Они поговорили по-французски, после чего помощник повернулся к Чарльзу.

— Да, — сказал он. — Я ее помню. Ее звали Вивьен.

Имя возникло неожиданно, как внезапный удар. У Софи перехватило дыхание. Она лишь смотрела перед собой огромными глазами.

— А фамилия? — спросил Чарльз.

— Не помню, — пожав плечами, ответил помощник. — Кажется, очень простая. Может, Руж? Не знаю. Или Верт? Oui[8], пожалуй, Верт.

— Вивьен! — Внутри у Софи все так и ходило ходуном. Вивьен. Это слово ее заклинило.

— Спасибо, — сказал Чарльз. — Может, вы еще что-нибудь помните? Была ли она замужем? Был ли у нее ребенок?

— Нет и нет. — Помощник сверкнул глазами, и губы его изогнулись в усмешке. — Но она была бедной — одежда у нее совсем обтрепалась. Не удивлюсь, если у нее все же были дети. Казалось, она из тех, кто не в ладах с законом.

— Что? — поразилась Софи.

Он фыркнул.

— Губы у нее какие-то… дерзкие были.

Заметив, как изменилась в лице Софи, Чарльз вмешался в разговор.

— Была ли она профессиональным музыкантом? — спросил он.

Помощник пожал плечами.

— Во Франции женщины профессиональными музыкантами не бывают, сэр, и слава богу. Но она играла в мастерской на той виолончели, пока я ее не остановил.

— Вы ее остановили? — удивилась Софи.

— Девочка! Таким тоном со мной говорить не стоит. Она мешала другим покупателям.

— Она хорошо играла? — Похоже, этот человек не понимал, насколько все это важно, и Софи не знала, как ему объяснить. Она постучала кулаками по прилавку. — Она играла чудесно?

Он снова пожал плечами.

— Она ведь женщина. Таланты женщин ограничены.

Софи захотелось со всей силы ударить его или поколотить одной из скрипок, которые висели на стенах.

— Но она была весьма экстравагантна, — добавил помощник.

Послышался кашель. Старый хозяин мастерской вышел из-за прилавка и встал рядом со своим помощником. В руке он на манер хлыста держал смычок для виолончели.

— Мистер Лилль, прошу вас, будьте повежливее.

Мистер Лилль покраснел.

— Я имею в виду, что у нее была экстравагантная манера исполнения. Она играла похоронные марши в ускоренном темпе. Она сыграла реквием Форе без должного уважения.

— Правда? — воскликнула Софи.

— Правда! — улыбнулся хозяин мастерской. — Помню, помню! Вот это я помню! Она сказала, что живет у церкви, а потому не знает ничего, кроме похоронных маршей.

— У церкви? — спросила Софи. — Она не уточнила у какой?

— Нет. Но она сказала, что под музыку нужно танцевать, поэтому она выучила все церковные мелодии и играла их вдвое быстрее.

Софи это понравилось. Пожалуй, она бы поступила точно так же.

— Она ведь хорошо играла? Я точно знаю, она была хороша! — Пальцы Софи так и покалывало.

— Ничего хорошего в этом не было. Так играть не подобает, — сказал помощник. — Она делала серьезную музыку фривольной. Это не… comme il faut[9].

— Вы не могли бы нам показать, как она играла? — спросил Чарльз.

— Нет, — отрезал помощник. — Не мог бы.

Хозяин мастерской распрямил спину. Она хрустнула так громко, словно выстрелили из револьвера, и Софи поморщилась.

— А я покажу, — сказал он.

Мистер Лилль оторопел.

— Месье! А как же рекомендации врача?

— Это для девочки. — Он вытащил виолончель из футляра. — Слушайте.

Сначала он заиграл медленно. Софи поежилась. Ей никогда не нравился реквием. Затем старик прикусил язык и ускорил темп. Музыка зазвучала быстрее, превратилась в марш, а потом и вовсе понеслась вперед, зазвучав одновременно беззаботно и печально. Софи хотелось хлопать ей в такт, но ухватить ритм было непросто. Эта музыка скакала и прыгала.

— Это прямо как ливень, — шепнула Софи Чарльзу. — Такую музыку сыграл бы ливень.

— Да, — согласился Чарльз.

Хозяин мастерской, услышав это, воскликнул, не переставая играть:

— Именно так, chérie[10]! Именно так!

Скоро — слишком скоро для Софи — он отложил смычок.

— Вот, — сказал он. — Она играла примерно так. Но, пожалуй, еще быстрее.

— Но она играла не так элегантно, как месье Эстуаль. Она слишком спешила. Она была молода и безрассудна и слишком ценила скорость.

Чарльз изогнул бровь. Бывает, брови говорят о многом, и мистер Лилль сразу поник.

— Признаю, — сказал он, — я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь другой играл столь же быстро.

— Вивьен, — прошептала Софи. — Ее звали Вивьен.

— Да, Вивьен, — подтвердил месье Эстуаль. — Теперь я хорошо ее вспомнил. Она была невероятна. Mon Dieu[11], какая скорость! Я и не думал, что такое возможно.

— Но играть так было неправильно, — заметил его помощник. — На меня она впечатления не произвела.

— Зато произвела на меня, — признался месье Эстуаль. — И какое! А меня впечатлить не так-то просто.

Благодарить хозяев и прощаться с ними пришлось Чарльзу. Софи говорить не могла. Ей нужно было сохранить эту музыку в памяти. У Софи в голове был особый уголок — спереди и слева, — где она хранила музыку. Теперь она поместила туда и эту мелодию.

Теперь у них было имя, и это все меняло. На следующий день Чарльз записался на прием в полицейский архив, заполнив бланк аккуратными печатными буквами.

— Nom du disparu, — сказал он. — «Имя пропавшего». Вивьен Верт.

Тут он помедлил.

— В следующей графе нужно указать имя заявителя.

— То есть наше? Что мы напишем? — спросила Софи. — Обманем их? Мы ведь не будем называть свои настоящие имена?

— Конечно, нет. Но даже так это довольно сложно, — ответил Чарльз. — Строго говоря, дорогая моя, мы с тобой в бегах. На самом деле, как мне кажется, тебе лучше остаться в гостинице.

— Разве мы не можем просто назвать фальшивые имена?

— Можем, конечно. Но из Лондона, скорее всего, уже разослали телеграммы во все окрестные порты. Там будет наше описание.

— Но ты сказал, что у нас в запасе несколько дней.

— Я сказал, что надеюсь на это. И все же я бы предпочел, чтобы ты осталась дома.

— Почему я, а не ты?

— Я ничем не примечателен, дорогая моя. А тебя забыть очень сложно. Боюсь, что ты — уж прости меня за эти слова — просто поразительно поддаешься описанию. Это всё твои волосы.

Софи задумалась. При одной мысли о том, что придется ждать Чарльза в своем номере на чердаке, ей стало нехорошо.

— Нет. Я тоже должна пойти.

— Уверена?

— Я буду молчать. Но пойду с тобой.

Чарльз колебался.

— У тебя есть юбка?

— Да. У меня есть платье.

— А шляпка? Чтобы спрятать волосы?

— Да. Мне ее мисс Элиот дала. Но я в ней похожа на пуделя.

— Замечательно. В полицейском описании о пуделе точно не скажут. Надень ее.

На следующее утро Софи проснулась рано. Она быстро оделась — точнее, попыталась. Дышать тем утром было сложно. Казалось, в груди скопилось слишком много надежд, чтобы вместить туда еще и воздух.

Полицейское управление находилось в большом здании. Чересчур большом, подумала Софи, и чересчур холодном. Но в приемной их приветствовала миловидная девушка, и Чарльз протянул ей коробочку мятных леденцов, пока они с Софи ждали своей очереди. Девушка удивилась, но потом улыбнулась и взяла три леденца. Софи от леденцов отказалась — глотать и так было трудно. Чарльз поболтал с девушкой по-французски, и они рассмеялись. Эхо слишком громко отдалось в отделанной мрамором приемной. Софи это не понравилось. Со всех сторон на них смотрели люди. Отступив на несколько шагов, Софи притворилась, что читает французские объявления на стенах.

Девушка-секретарь взглянула на нее, затем потянула Чарльза за лацкан, а когда он вежливо склонил голову, шепнула ему что-то на ухо. Посмотрев на Софи, она снова рассмеялась. Софи нахмурилась, не находя себе места. Когда эхо смеха почти стихло, в приемную вышел клерк, при виде которого девушка тут же потупилась и принялась перебирать какие-то бумаги.

— Пойдемте скорее, — сказал он по-английски без намека на какой-либо акцент. — У меня всего десять минут. А тебе, Бриджит, не пристало хохотать на работе.

Всякий раз, прежде чем сказать хоть слово, клерк облизывал себе зубы. Прямо как жаба, подумала Софи, они всегда так делают, перед тем как схватить очередную муху. Софи старалась не выдавать своего волнения. Над верхней губой у нее проступили капельки пота. Спрятавшись за Чарльзом, она быстро слизнула их.

Пол был выложен мрамором, поэтому каблучки Софи громко цокали при каждом ее шаге, пока они шли по коридору вслед за клерком. Софи попыталась идти на цыпочках, но в результате отстала от своих спутников на целую половину коридора. Обернувшись, клерк разочарованно вздохнул.

— Простите! — вспыхнула Софи. — Я не специально! Просто… эти туфли совсем новые.

Чарльз тоже обернулся, подошел к Софи и взял ее за руку.

— Не извиняйся, — сказал он. — Туфли у тебя замечательные. В таких хоть чечетку отбивай.

Клерк отвернулся. Софи потянула Чарльза вниз, чтобы шепнуть:

— Что сказала девушка в приемной?

— Много всего! Сказала, что ты очень красивая. Я немного рассказал ей о тебе. Она сказала, что у тебя лицо воина.

— О! Почему же она засмеялась?

— Она смеялась не над тобой. К тому же здесь немного смеха не помешает, не находишь?

— Да! Здесь как в тюрьме. — Софи покрепче взяла Чарльза за руку. — Такое впечатление, что они забыли все самое важное. Забыли, что в мире есть такие вещи, как кошки и танцы.

— Именно так. Давай же встряхнем эти коридоры. Потопаем дальше?

— Да! — воскликнула Софи.

«Ты храбрая, — сказала она себе. — У тебя лицо воина».

Выпрямив спину, она потопала по коридору. Чарльз попытался изобразить неуклюжий тустеп, что придало ему сходство с лошадью, взбирающейся по лестнице. От этого Софи сразу почувствовала себя лучше, высоко подпрыгнула и стукнула каблучками. Чарльз зааплодировал ей, похлопав свободной рукой по бедру. Клерк многозначительно вздохнул, и его челка взметнулась вверх, как водоросли. Когда он отвернулся, Софи показала ему язык.

Клерк остановился возле комнаты, в которой стоял большой коричневый стол.

— Это наша комната допросов, — пояснил он. — Здесь недавно сделали ремонт, так что прошу вас, сэр, не позволяйте своей дочери ничего трогать.

На стенах висели портреты мужчин, которым словно было тесно в мундирах. Один из них, судя по выражению его лица, и вовсе готов был пукнуть.

— Здесь очень… чисто, — заметила Софи.

Она поправила шляпу, чтобы лучше прикрыть волосы. Казалось, будто здесь всё специально покрасили в мрачные цвета. Подавленной казалась даже люстра.

— Проходите, мистер Смит, — сказал клерк. — А девочка, — он показал на несколько стульев, стоящих в коридоре, — девочка пусть подождет снаружи.

— Что? — оторопела Софи. — Нет! Чарльз, прошу тебя! Пожалуйста!

— Спасибо, сэр, — ответил Чарльз, не выдавая своих чувств, — но «девочка» пойдет с нами, если ей так хочется.

— Я хочу пойти с вами, — сказала Софи. А потом, вспомнив, что говорить ей не полагалось, во все глаза воззрилась на клерка, не произнося больше ни звука.

— В таком случае присаживайтесь. — Клерк был невысок, и его нос едва доставал Чарльзу до ключицы. Очередной его тяжелый вздох всколыхнул галстук Чарльза. — Много времени это не займет.

Софи взглянула на Чарльза.

— Почему? — шепнула она. — Это плохо, да?

Чарльз едва заметно покачал головой и одними губами сказал: «Потерпи, дорогая моя». Софи снова умолкла.

— Боюсь, прежде чем приступить к делу, — сказал клерк, — я должен проинформировать вас, что таким запросам мы не рады.

— Правда? — удивился Чарльз. Софи не сводила с него глаз, но его лицо было непроницаемо, как кирпичная стена. — Разве вам по службе не положено отвечать на подобные запросы?

— Положено, но у меня есть и другие дела, — ответил клерк. — К тому же запрос о поиске пропавшего человека кажется абсурдным, раз вы с этим человеком никогда не встречались и даже не виделись.

— Разве? — сказал Чарльз. — Любопытно.

— Уж извините, но в девяти случаях из десяти такие запросы лишь заставляют нас терять время, а в конце концов оборачиваются полным разочарованием.

— Понимаю, — кивнул Чарльз. — Что же насчет десятого случая?

— Вообще-то, мне следовало сказать, в девятьсот девяноста девяти случаях из тысячи.

— Но что же насчет тысячного?

— Сэр, ваш запрос не исключение. Полагаю, такой женщины не существует.

— Мы полагали, что не существует очень и очень многого, но в итоге все оказалось правдой, — заметил Чарльз. — Никогда не стоит обходить вниманием даже малейший проблеск возможного.

— Сэр, это невозможно. Вы наводите справки о женщине, не зная ни места, ни даты ее рождения. Вы даже не знаете ее профессии.

— Она была музыкантом, — сказала Софи. — Чарльз, ты ведь об этом сказал?

— Простите, мисс Смит, но женщин-музыкантов не бывает. У нас есть записи о женщине по имени Вивьен Верт, но…

— Есть? — Софи села прямо, как стрела. — Где она? — Клерк не обращал на нее внимания. — Что там говорится?

Чарльз повторил вопрос Софи:

— Что говорится в этих записях?

— Если вы говорите правду, это точно другая женщина. Она не была музыкантом. Судя по всему, у нее были кое-какие проблемы с законом.

— Какие проблемы? — спросила Софи.

— Незаконные проникновения, праздношатание, связи с бездомными и бродягами. Как бы то ни было, тринадцать лет назад она пропала. С тех пор ни справок от врачей, ни банковских документов. Женщины ее сорта часто пропадают. О ребенке никаких записей нет. И нет совершенно никаких свидетельств, что эта женщина поднималась на борт «Королевы Марии».

— Полагаю, мы можем взглянуть на списки пассажиров «Королевы Марии»? — спросил Чарльз.

Вопрос был простой, но клерк тотчас изменился в лице. Уголок его рта изогнулся вниз.

— У вас есть на это основания, сэр?

— Конечно есть! — воскликнула Софи. — Я была… — Она осеклась.

— Да-да?

— Нет, ничего, — пробормотала Софи. Сейчас она была мисс Смит, а вовсе не Софи Максим. — Простите.

Клерк снова перестал обращать на нее внимание.

— Для многих вещей одного любопытства достаточно, — сказал Чарльз. — Есть ли у вас основания не показывать нам списки?

— Да, — ответил клерк. Софи заметила, как его глаза скользнули к одной из картотек и тотчас вернулись обратно. — Точнее, это не совсем так. Видите ли, я подозреваю, списки пошли на дно вместе с судном. Такие поиски не входят в сферу моей компетенции. — Его голос стал очень резким. — Бумажная работа, сэр, ужасно тяжела! Боюсь, я ничем не могу вам помочь.

— В таком случае не могли бы вы перенаправить наш запрос…

— Кофе! — вдруг воскликнул клерк и позвонил в звонок. — Могу я предложить вам чашечку кофе?

— Спасибо, — ответил Чарльз, — не стоит. Я бы предпочел обсудить…

— Я настаиваю! — В глазах клерка промелькнула паника. — Во Франции готовят лучший кофе в мире.

Девушка-секретарь вкатила в комнату серебристую тележку и подмигнула Софи.

— Просто оставь ее здесь, Бриджит, — велел клерк. — Так о чем мы с вами говорили?

Софи набрала полный рот кофе и попыталась его проглотить, но вдруг поняла, что ей кусок в горло не лезет. Очень осторожно она выплюнула кофе обратно в чашку. Немного все же попало ей на белую блузку, и клерк поморщился.

— Простите, — пробормотала Софи. — Очень горячо.

Не поднимаясь из-за стола, клерк повернулся к ней спиной. Казалось, ему было ужасно неудобно.

— Так о чем мы говорили, сэр? — повторил он.

— Вы как раз сказали, — ответил Чарльз, — что не можете помочь нам со списками пассажиров «Королевы Марии». Я попросил вас перенаправить наш запрос кому-нибудь, кто будет в состоянии нам помочь.

Разливая кофе, клерк успел собраться с мыслями. Он облизнул свои лягушачьи губы.

— Боюсь, я не могу этого сделать. Это совершенно невозможно. Таков протокол.

— Понимаю, — кивнув, сказал Чарльз с убийственной вежливостью. — Софи, ты не могла бы на минутку выйти?

— О! Почему? Потому что я кофе выплюнула? Прошу, не…

— Нет, — мягко ответил Чарльз, — это не из-за кофе. Прошу тебя, выйди.

Увидев выражение его лица, Софи беспрекословно встала из-за стола.

— Я буду за дверью, — сказала она и закрыла дверь за собой.

Казалось, в коридоре стало еще холоднее, чем раньше. И еще мрачнее. Софи уселась на пол и обхватила колени руками. Сжав кулаки, Софи уставилась в потолок, а потом, уткнувшись в колени, прошептала:

— Пожалуйста. Пожалуйста. Она мне так нужна. — Сердце горько стучало у нее в груди. — Больше мне ничего не нужно. Только она.

Из комнаты раздались голоса. Софи встрепенулась и приложила ухо к замочной скважине. Металл был холодным, отчего она поморщилась, но замочная скважина оказалась достаточно велика, чтобы слышать все четко.

Говорил клерк.

— …смешно. Детские фантазии — девочка…

Раздался голос Чарльза:

— Вы недооцениваете детей. Вы недооцениваете девочек. Сэр, я прошу о встрече с комиссаром полиции.

— А вы, сэр, переоцениваете собственную значимость. Я не могу позволить вам встретиться с комиссаром.

— Понимаю. — Последовала пауза. Софи затаила дыхание. — Девушка в приемной очень мила, не так ли? Она нам очень помогла.

— Не понимаю, какое отношение это имеет к делу.

— Она рассказала, что вы разработали новую систему бухгалтерии. Что у вас… уникальные способности к математике. И ваш банковский счет фигурирует в документах чаще обычного.

Раздался какой-то шум. Похоже, теперь уже сам клерк не удержал во рту свой кофе.

— У меня нет никакого желания копаться в грязном белье, — сказал Чарльз, — но я подозреваю, что встреча с комиссаром будет выгодна не только мне, но и вам.

— Это шантаж.

— Вы правы, — ответил Чарльз.

— Шантаж — это преступление.

— Верно, — согласился Чарльз.

Голос клерка звучал сдавленно и стал холоден, как труп.

— Разве девочка этого стоит? Разве она стоит того, чтобы преступить закон?

— Она того стоит, — спокойно сказал Чарльз. — Такой способной девочки вам больше не найти.

— Мне она показалась вполне обычной, — заметил клерк, и Софи в коридоре ощетинилась.

— Пока не узнаешь человека, он вечно кажется обычным, — ответил Чарльз. — Софи исключительно одарена умом, упорством и — в этот самый момент — кофейными следами. А раз уж об этом зашла речь… — Отодвинулся стул, и Софи едва успела отступить на пару шагов, прежде чем дверь отворилась. — Входи, Софи. У этого джентльмена для нас хорошие новости.

Клерк был бледнее, чем раньше. Его ноздри раздувались.

— Я могу назначить вам встречу с комиссаром, — сказал он. — Возможно, он сумеет вам помочь.

— Спасибо, — поблагодарил его Чарльз. — Это очень мило с вашей стороны. Можем мы встретиться завтра?

— Завтра встретиться не получится. Вообще-то, на этой неделе он очень занят, и я не уверен, сможет ли он…

Чарльз поднялся из-за стола и выпрямился во весь рост, возвышаясь над клерком. Его брови были сурово сведены к переносице.

— В таком случае послезавтра. Спасибо. Мы придем в полдень. Пойдем, Софи.

Во второй раз за день Софи потянула его вниз, чтобы шепнуть:

— Я не допила кофе. Мне стоит его допить?

— Нет, — ответил Чарльз. — Пожалуй, я и свой оставлю. На вкус все равно что мокрый ковер.

— Хорошо, — сказала Софи. — Мне показалось, что на вкус он как жженые волосы.

Она снова выплюнула кофе в чашку.

В Париже ночи были тише, чем в Лондоне. Софи никак не могла заснуть. Когда она легла в постель, луна светила так ярко, что при ее свете можно было читать, но Софи смотрела в книгу и не видела ни единого слова.

Она была напугана. Она твердила себе, что бояться нечего, но сердце билось быстрее и быстрее, пока у нее не перехватило дыхание. Софи попыталась подумать о Чарльзе, который был так добр и так прекрасно во всем осведомлен, а потом попыталась подумать о маме, ведь вполне возможно, что их сейчас разделяло всего несколько улиц. Но ни то, ни другое не помогало. В голову все лезли мысли о том, как их поймают, как это будет страшно и как обрадуется мисс Элиот, узнав об этом.

Софи слышала, как гостиница погружается в тишину. Она ворочалась в постели, пока простыни и одеяла не свалились грудой на пол, но так и не заснула.

Наконец Софи встала на кровать и внимательнее осмотрела слуховое окно. Они забыли купить масло, поэтому открыть его у нее не получилось. Заржавевшая петля не двигалась.

Тут Софи в голову пришла отличная мысль.

— Да! — шепнула Софи.

Она сбежала по лестнице, перепрыгивая по две ступеньки зараз. У столовой она остановилась и прислушалась. Казалось, там никого не было. Софи проскользнула внутрь, взяла с ближайшего стола бутылку оливкового масла и выбежала в коридор, пока мышь в углу не успела и глазом моргнуть.

В своем номере Софи смочила газету в оливковом масле и смазала петлю. Через несколько минут с самой петлей ничего не произошло, но вот газета разорвалась у нее в руках. Нужно было найти что-то покрепче.

— Тряпка. Мне нужна тряпка, — прошептала Софи.

Может, наволочка сгодится? Но вряд ли гостиница это одобрит. Затем к Софи пришло вдохновение. Она стянула с ноги шерстяной чулок, надела его на руку, как перчатку, и вылила на него полбутылки масла.

Высунув язык от усердия, она принялась натирать петлю. Хлопья ржавчины стали постепенно облетать, обнажая яркую латунь. Сердце Софи вдруг забилось громче. Как только петля достаточно очистилась, Софи отодвинула запор — он поддался не сразу, но масло у нее на пальцах помогло с ним справиться — и толкнула раму. Ничего не произошло. Софи толкнула ее сильнее. Рама сердито скрипнула, но не поддалась.

Софи выругалась и слезла на пол. Глупо печалиться, сказала она себе. Это ведь просто окно. Возможно, его вообще не предполагалось открывать. Безо всякой причины Софи вдруг ощутила, как пощипывает в носу, а за этим пощипыванием всегда приходили слезы.

— Успокойся. Не глупи, — сказала она себе. — Думай.

Она встала на ноги и случайно смахнула что-то с тумбочки. Это оказалась булка-улитка, которую ей подарила женщина на вокзале.

— Ой! — шепнула Софи.

По краям булка зачерствела, но в середине была сладкой и липкой. Софи умяла ее за минуту.

Софи облизала пальцы (и тотчас пожалела об этом, потому что сахар с маслом были довольно противны на вкус) и встала на ноги. Поплевав на руки, она со всей силы нажала на оконную раму. Надавила еще сильнее. И резко отпрянула, когда окно вдруг с громким скрипом открылось.

— Да! — сказала Софи.

Не раздумывая, она полезла наверх. Колено одной ноги она поставила на балку, а другой ногой оттолкнулась от кровати, подпрыгнула и обеими руками зацепилась за раму окна. Зарычав от боли и натуги, она подтянулась и наконец оказалась на крыше.

Там она встала на четвереньки, чтобы перевести дух. Колено кровоточило, поэтому, ожидая, пока уймется дрожь, она облизнула его и замотала чулком.

Крыша была просторная, плоская и серая. Тут и там ее украшал птичий помет. Посередине возвышалась труба и флюгер, и все вокруг было засыпано черной сажей. Софи подумала, что эта крыша, должно быть, одна из самых высоких на многие километры вокруг. На нее смотрел одинокий голубь. Софи скорчила ему рожу. Надменно взглянув на нее, голубь повернулся спиной.

Софи подползла к краю крыши и посмотрела на город. Париж лежал перед ней, окрашенный в синие тона ночи. Весь город состоял из пересекающихся улиц и площадей. В лунном свете Софи видела яркие навесы перед магазинами, которые сверху казались на удивление грязными. Мимо прошли двое хорошо одетых джентльменов в цилиндрах. Пожалуй, если смотреть с крыши, подумала Софи, цилиндры не так уж и смешны. А улицы с такой высоты похожи на реки. Сама река серебрилась в лунном свете. Подул ветер, и Софи почувствовала запах влажного сена, который всегда сопровождает лошадей.

Она высунулась дальше и посмотрела прямо вниз. Это было ошибкой. Софи тихо выругалась, почувствовав, как у нее сердце ушло в пятки. Она поспешно отступила от края крыши и схватилась за кирпичную трубу для верности. Никогда в жизни она не забиралась так высоко. Казалось, луна была так близко, что можно бросить в нее камень.

Софи сняла ночную рубашку и осталась в панталонах и фуфайке. Она закружилась на месте, и парижское небо закружилось вместе с ней. Ветер подул сильнее. В груди Софи разрасталось счастье. Софи раскинула руки и станцевала возле труб воинственный танец, тихонько ухая в такт.

Пожалуй, Софи осталась бы там на всю ночь, но после того, как часы пробили два, ей стало холодно, а колено снова закровоточило. Вытерев кровь листьями, она плотнее обвязала колено чулком и через окно спустилась в комнату.

Прямо перед тем, как ее голова скрылась в оконном проеме, ей показалось, будто она заметила какое-то движение на другом конце крыши. Но она прекрасно знала, что ночью тени частенько играют шутки, поэтому решила, что это крупная птица или просто взметнувший листья порыв ветра.

Спала Софи недолго. Когда она досмотрела свой сон до середины, раздался громкий стук. Софи тотчас проснулась. Она лежала на животе, поэтому ее крик заглушила подушка, но в темноте явно кто-то разговаривал.

— Не вопи так. Всю гостиницу разбудишь.

Туалетный столик валялся на полу, рядом с разбитой чашкой. Ковер был перепачкан грязью и сажей. У кровати стоял мальчишка.

— Перестань, — сказал он. — Arrête! Перестань реветь! Перестань, Софи!

Как казалось самой Софи, она вовсе не ревела, а задыхалась, что в описанных обстоятельствах казалось весьма логичным. Она откинула волосы с лица.

— Ты кто? — Софи схватила книгу и прижала ее к груди. Может, так он не сумеет ее заколоть. — Я закричу.

— Нет. Не кричи.

— Это еще почему? — В темноте разглядеть мальчишку не получалось. — Я как раз собиралась закричать.

«Похоже, он не сильно старше меня», — подумала Софи. Ноги у него были длинные, а лицо — серьезное и настороженное, как морда зверя. На убийцу он не походил. Софи задышала ровнее.

— Потому что я не люблю, когда кричат.

— Что тебе надо?

— Я хочу с тобой поговорить, Софи.

— Откуда ты знаешь, как меня зовут? И что ты здесь делаешь?

— Я слышал, как тебя называл мужчина на улице. Длинный такой. Ты звала его Чарльзом. Меня зовут Маттео, — добавил он, поразмыслив.

— Ты за нами наблюдал?

Мальчишка поковырялся в носу.

— Да. Но в этом ничего такого. Я за всеми наблюдаю.

— Что, если я полицию позову? Что тогда?

— Не позовешь, — пожав плечами, ответил мальчишка. — А если вдруг позовешь, я исчезну… — Он спокойно оценил расстояние до слухового окна. — Секунд через шесть.

— А если я тебя остановлю?

— Попробуй, — снова пожал плечами он.

— Что ты здесь делаешь?

Софи села на кровати и подумала: «Не дергайся». Хорошо, что у нее такой маленький номер. Если бы мальчишка попытался на нее напасть, она в три шага добежала бы до двери.

— Я пришел с крыши.

— Это я и так вижу! — Окно было открыто шире, чем она его оставила, а с собой мальчишка притащил немало голубиного помета. — Но зачем? Почему ты не пришел через дверь?

— Разве ты ее не запираешь? Это опасно. Дверь лучше запирать.

— Да, вообще-то я ее запираю. Чтобы никто ко мне не вошел.

Мальчишка снова пожал плечами. Разглядеть в темноте было сложно, но вполне возможно, что он над ней смеялся. И смех этот был не слишком дружелюбен.

— И как ты вообще попал на крышу? — спросила Софи. — Я думала, туда только через мое окно можно вылезти.

— Ты думала, что на крышу ведет лишь один путь? Vraiment?[12] Ты правда так думала?

— Почему ты смеешься?

— Есть сотня способов забраться на крышу. Я мог бы забраться по водосточной трубе.

— Но ты ведь этого не сделал? Я бы тогда тебя услышала!

— Возможно.

— И как тогда ты попал на крышу?

— Перепрыгнул. С соседней крыши.

— Перепрыгнул? — Софи постаралась напустить безразличие. — Разве это не опасно? — Напускать безразличие было сложно.

— Нет. Не знаю. Может быть. На свете куча всяких опасностей. У тебя глаз дергается.

— Разве? — Софи забыла о безразличии. — Ой.

— Oui[13]. В общем, — начал мальчишка, смотря на Софи пронзительными черными глазами, — я пришел сказать, чтобы ты не лазила на мою крышу.

Софи лишилась дара речи. Ожидая, что он попросит денег или попытается украсть виолончель, она так удивилась, что забыла об испуге.

— Не твоя это крыша! — воскликнула она. — С чего вдруг она твоя?

— Все крыши от реки до вокзала мои. Я не давал тебе разрешения на них вылазить.

— Но… Крыши ведь никому не принадлежат. Они как воздух и как вода. Они бесхозные.

— Нет. Они мои.

— Почему?

— Потому что. Я лучше всех их знаю.

Видимо, мальчишка заметил, что Софи усомнилась в его словах, и нахмурился.

— Правда! — сказал он. — Я точно знаю, какие трубы упадут следующей осенью и какие грибы из водосточных желобов можно есть. Держу пари, ты даже не знала, что в желобах растут съедобные грибы!

Софи об этом действительно не знала, поэтому предпочла промолчать.

— А еще, — продолжил мальчишка, — я знаю все до единого птичьи гнезда в моей части города.

— От этого все крыши не становятся твоими.

— Скорее уж они мои, чем еще чьи-то. Я на них живу.

— Вот и нет. Не может быть такого. Никто не живет на домах. Все живут внутри них.

— Ты не знаешь, о чем говоришь. — Мальчишка посмотрел на Софи. Он хлопнул ладонью по стене и оставил черный след. На указательном пальце его правой руки не хватало самого кончика. — Слушай, это глупо. Я не хочу делать тебе больно, но на крыши больше не лазь, а не то…

— Что?

— А не то я сделаю тебе больно, — как ни в чем не бывало сказал он, словно торговец в лавке.

— Но почему? О чем ты вообще?

— Ты будешь недостаточно осторожна и выдашь меня. У тебя есть улицы. Ходи по ним.

Облака на небе расступились, и комнату ненадолго залил лунный свет. У мальчишки было темное, загорелое лицо (может, просто перепачканное? — подумала Софи), которое состояло словно бы из одних глаз и острых углов.

— Я не могу не вылезать на крыши, — призналась Софи. — Мне они нужны.

— Зачем?

— Я… — начала Софи. — Это сложно объяснить. Там я чувствую себя в безопасности. — Софи покраснела, сказав это, а мальчишка фыркнул. — Точнее, они кажутся мне очень важными.

— И что? — спросил мальчишка. — Et alors?

— У меня такое чувство, что я уже здесь бывала, — пояснила Софи. — Мне кажется, крыши могут дать мне подсказку.

Она ожидала, что мальчишка смягчится. Все ведь знают, как сменить гнев на милость. Уступить было бы вежливо.

Но мальчишка лишь смотрел на нее без улыбки.

— Non[14]. Крыши не дают подсказок, они мои. Ты меня выдашь. Ты нерасторопная. Если двигаться медленно, тебя заметят.

— Я очень расторопная!

Мальчишка взглянул на ее руки, затем на ноги.

— Ты слишком хрупкая. И слишком мягкая.

— Никакая я не мягкая! Смотри! Нет, не уходи, смотри! — Софи протянула левую руку ладонью вверх. Кончики ее пальцев были в мозолях от струн. — Что, они тоже кажутся тебе мягкими?

— Да. Еще как кажутся.

Софи хотелось закричать.

— А еще ты шумная, — добавил мальчишка.

— Откуда ты знаешь? Ты ведь не знаешь меня.

Не хватало еще, чтобы этот мальчишка вломился к ней среди ночи и принялся критиковать ее способность контролировать громкость голоса.

— Все уличные люди шумные. Ты меня выдашь. Или упадешь. Тогда поднимется шумиха, нас всех обнаружат. Точнее, меня обнаружат. Нет. Больше на крышу не вылезай.

— Ты не можешь меня остановить.

Мальчишка вздохнул, а потом заговорил так, словно изо всех сил старался держать себя в руках.

— Хорошо! Но сиди только на этой крыше. Не подходи к краю. Не высовывайся. Не оставайся там после восхода солнца, иначе тебя заметят. Не шуми, иначе я услышу, приду и спалю тебе волосы, пока ты спишь.

— Но я не могу! — воскликнула Софи. — Правда не могу. Мне нужно осмотреться. Узнать больше. Можно… — Она помедлила. — Можно мне пойти с тобой?

Мальчишка одарил ее ледяным взглядом. Ей стало обидно.

— Ладно! Попробуй догони.

Он не шутил, когда сказал, что успеет сбежать секунд за шесть. Схватившись за оконную раму, он подтянулся и вылез на крышу, не успела Софи сосчитать и до пяти. Казалось, в нем было спрятано множество пружин.

Софи поспешила за ним, почти не поцарапавшись и не запачкав ничего кровью. Ноги у нее были длинные, но когда она выбралась из окна, мальчишка маячил уже в четырех крышах впереди. Он бежал ритмично и легко. По крайней мере, Софи думала, что это он, ведь она видела лишь черную тень, которая то и дело сливалась с тенью от облаков, закрывающих луну.

Софи бросилась вперед. Ночью прошел дождь, поэтому крыша была довольно скользкой. Не решаясь нестись во весь опор, девочка как можно быстрее пересекла свою крышу, затем следующую, а потом и еще одну.

Бегать по крышам было совсем не так, как по земле. Софи старалась не поднимать головы и по возможности пригибаться. Если бы кто и заметил, как ее попа мелькает на фоне труб и балюстрад, объяснения этому не нашлось бы ни у кого. Казалось, ее руки и пальцы стали длиннее обычного и мешались на бегу.

Задыхаясь, Софи остановилась. Ветер подул сильнее, и она схватилась за трубу. Часы внизу пробили четыре. Париж просыпался. «Он гудит, как сотня секретов, — подумала Софи, — бормочет, как дюжина прорицателей».

Но мальчишки нигде не было видно. Мальчишка пропал.

Следующей ночью Софи начала тренировки.

Так упорно она не работала никогда в жизни. Она делала приседания и подтягивалась на дверном косяке. Она снова и снова пробовала балансировать на одной ноге с закрытыми глазами. Первый раз она простояла семь секунд. В сотый раз — уже минуту и сорок секунд. Она бегала босиком по крыше и тихонько пела, чтобы не обращать внимания на боль.

Около часа ночи она вдруг поняла, почему казалось, что Маттео бежит необычно: он ступал сначала не на пятки, а на носки, из-за чего центр тяжести тела, как выяснила Софи, смещался куда-то в район коленей. Осознав это, она почувствовала, что ее словно облили горячей водой. Казалось, она наконец решила математическую задачку, над которой билась часами.

В два часа ночи появился мальчишка. Он сидел, притаившись за трубой, в двух крышах от Софи. Она заметила его, но мальчишка, кажется, этого не понял.

— Я тебя вижу! — крикнула она. — Я не сдамся!

Она сделала колесо. Такого непокорного колеса парижские крыши точно еще не видели.

Софи сплюнула. Она была на взводе и чувствовала себя очень сильной. Вряд ли, конечно, ее мускулы успели укрепиться, ведь на это, как подозревала Софи, нужны были месяцы, но сейчас она нуждалась в них и они словно бы пробудились специально для нее. Она стала похожа на кошку — более гибкая, более готовая к прыжку. Пожалуй, неплохо было иметь мускулы. С ними легче дотянуться до мира.

На крыше бушевал ветер, который бросал ей сажу в глаза. Волосы Софи заколола в пучок попавшейся под руку веточкой.

Темнота на крыше была еще темнее — непроглядная, безмолвная. На улице темнота кажется обычной и ничем не примечательной, как черная доска. Здесь, наверху, она казалась полна невидимых птиц и городских шепотов. И пахло здесь тоже по-другому. Софи решила, что на улице можно различить лишь несколько метров запахов, но здесь сливались запахи всех булочных и зоомагазинов Парижа, и в результате получался густой, удивительный, упоительный запах.

С крыши луна казалась вдвое больше и втрое прекраснее. Если на что-то и стоило потратить время, так это на созерцание луны с одной из крыш.

Софи представила маму здесь, среди звезд. Мамам самое место на крышах.

Софи перешла на соседнюю крышу, а потом перепрыгнула метровый зазор до следующей и пробежала еще три.

— Маттео! — крикнула она. — Я знаю, ты меня слышишь! Я не сдамся! Я буду и дальше обследовать окрестности! — А затем нерешительно, чувствуя ужасную неловкость, Софи прокричала в темноту: — Мир? Друзья?

Где-то внизу заржала лошадь. Казалось, даже лошадь над ней посмеялась.

Обратно Софи бежала — бежала, а не семенила по крышам. Ее сердце билось так часто, что стучало прямо по ребрам. Ветер трепал ей одежду и волосы, но она бежала ровно. «Должно быть, это настоящий рай», — думала она. Она чувствовала себя уверенной, как ворон. Что бы там ни говорили о воронах, думала Софи, кажется, они точно знают, что делают.

Софи готовилась к встрече с комиссаром полиции, как другие люди готовятся к войне. Она умылась холодной водой и пригладила брови слюнями. Она натерла лавандой запястья и шею. Она встала перед зеркалом и потренировалась изображать невинность. Она начистила ботинки, поплевав на них, и оттерла от чулок все масло и птичий помет.

— Такое впечатление, — сказал Чарльз, когда они встретились у входа в гостиницу, — что ты собралась петь соло в церковном хоре.

— Правда? — Софи завязала косичку узлом и спрятала ее под шляпу. — На это я и надеялась.

— Правда. Такое впечатление, что у тебя есть по крайней мере один пони. На себя ты совсем не похожа. Молодец.

Пока они шли по улицам, Софи смотрела на Париж новым, критическим взглядом. Она запрокинула голову и, сама того не замечая, оценивала крыши. Эта слишком крутая, а вот эта слишком низкая. Вот эта в самый раз, но слишком уж на ней шаткая водосточная труба.

Залезть на крышу полицейского управления, подумала Софи, когда здание показалось впереди, было бы просто замечательно. Крыша была плоской, а водосточная труба была сделана из толстого железа. Они вошли внутрь, и Софи напряглась. На крыше она чувствовала себя гораздо уютнее, чем в этом здании.

Встреча состоялась в комнате с высоким потолком и массивной мебелью. Казалось, комнату специально обставили таким образом, чтобы Софи ощутила себя ничтожной. У двери стоял караульный.

Сразу стало понятно, что это не встреча, а засада.

Комиссар не поднялся, чтобы их поприветствовать, а лишь махнул на два стула.

— Бонжур. Добрый день, — сказал он с сильным французским акцентом, и голос его прозвучал очень усато.

— Прошу, присаживайтесь, мистер Максим, мисс Максим.

Софи сначала села и лишь потом поняла, что он сказал. Когда до нее дошло, она вскочила на ноги и бросилась к двери.

— Чарльз! — воскликнула она. — Давай же! Бежим!

Но Чарльз не сдвинулся с места. Он стоял в самом центре комнаты, держа в руке свой зонт. Лицо его было сурово. Он был похож на солдата. Софи держалась за ручку двери.

Комиссар улыбнулся.

— Я сказал бы «Добро пожаловать в Париж», но на самом деле я вам не рад.

— Что происходит? — спросил Чарльз. — Вы собираетесь меня арестовать?

— Non. Я собираюсь дать вам выбор. Присаживайтесь.

— Какой же это выбор? — Чарльз остался на ногах.

— Прошу, присаживайтесь. У нас прекрасные стулья. Софи не пошевелилась. Чарльз сел.

— Какой выбор вы намерены мне предложить?

— Очень простой. Если вы не прекратите свои глупые поиски и не покинете страну, я отправлю вас в тюрьму. — Ноздри комиссара раздулись, словно от одной этой мысли ему стало приятно.

— Понимаю. Что ж, спасибо за прямоту. Могу я поинтересоваться, почему вы раньше этого не сделали?

— Полагаю, мы хотим избежать шумихи si possible. Non?[15]

— Нет, — сказала Софи. — Я лично за шумиху. Мне нужно ее найти.

— Девочка, — начал комиссар, повернувшись к Софи, и вся обстановка комнаты словно бы сгрудилась у него за плечами. — Écoutez-moi. Послушай меня. «Королева Мария» затонула. Ни одна женщина не выжила. Списки пассажиров, адреса, платежные ведомости, страховка — все погибло вместе с кораблем. У меня нет желания копаться в этой истории. У тебя нет желания оказаться в приюте. Мы прямо близнецы, не находишь?

— Я вас ненавижу, — прошептала Софи. — Ненавижу.

— Даю вам день, чтобы купить билет обратно в Англию. Рекомендую порт Дьепа. Там прекрасно в это время года.

Чарльз поклонился.

— Как видите, моя юная подопечная до сих пор в вас не плюнула. Я восхищаюсь ее выдержкой.

На мгновение Софи показалось, что Чарльз сам плюнет в комиссара — он вздернул подбородок, словно готовясь к плевку, — но в конце концов он просто взял ее за руку и повел к выходу.

Они прошли сотню метров по коридору, пока не скрылись с глаз караульного, а затем Чарльз едва слышно выругался и бросился бежать. Софи едва за ним поспевала. Шляпа слетела у нее с головы, но она не стала ее поднимать. Они вылетели из огромных дверей, пронеслись мимо потрясенного привратника и оказались на залитой солнцем улице.

— Я больше ни секунды не мог там оставаться, — сказал Чарльз. — Он лгал.

— Да! У него ноздри раздувались.

— Ты тоже заметила? Да в его ноздрю корабль пройти мог!

— Но я не понимаю, — пробормотала Софи и прислонилась к фонарному столбу. — Какая ему разница? Думаешь, он как-то в этом замешан? В кораблекрушении?

— Вряд ли он замешан в кораблекрушении, но вполне вероятно, что он утаивает документы.

— Зачем? Что ты имеешь в виду? Зачем им это?

— Десять лет назад в Европе разразился скандал: затонуло несколько кораблей. Все это было ради страховки: старый корабль признавался исправным, а потом тонул, и за него выплачивали страховку. Истории выживших противоречили друг другу, поэтому правда размывалась. Смазывалась. Все документы сжигали или надежно прятали, чтобы нельзя было проверить, кто проводил оценку состояния судна. Прежде чем кого-то поймали, затонуло восемь кораблей.

— Но… гибли люди?

— Сотни людей. Иначе это было бы подозрительно.

— Это ужасно! Бесчеловечно!

— Знаю, дорогая моя. Из-за денег люди порой теряют человечность. Лучше держаться подальше от людей, которые слишком любят деньги. Это убогие, скудоумные люди, милая.

— А если… «Королева Мария» тоже была среди этих кораблей?

— И?

— Значит ли это, что они сожгли все документы?

Не может этого быть, думала Софи. Так быть не должно. Ей нужны были эти документы.

— Скорее всего, они их спрятали. Если замешан был не один человек, сжигать документы было бы неразумно.

— Почему? Я не понимаю. Я бы на их месте точно все сожгла.

— Если тебя поймают, лучше иметь доказательства, что ты действовал не в одиночку. Преступники верны друг другу лишь в книгах. — Чарльз протер очки. Глаза за ними были печальны. — Я не утверждаю, что так и случилось. Но это возможно.

— А возможное нельзя обходить вниманием?

— Именно. — Он невесело улыбнулся. — Лучше я бы и не сказал.

— Где они могут хранить такие бумаги?

— Где угодно. Дома, в рабочих кабинетах, под половицами. На верхнем этаже этого здания находится архив. Как мне сказали, там четыре миллиона бумаг в сотне картотечных шкафов.

— Кто тебе это сказал?

— Девушка в приемной. Ее давно пора повысить. Такой талант пропадает в приемной.

Они перешли дорогу, обогнув группу американских туристов.

— Чарльз?

— Да?

— Нет, ничего.

Они прошли еще немного.

— Чарльз?

— Я тебя слушаю.

— Разве не лучше всего прятать бумаги среди других бумаг?

— Вполне возможно.

— Так…

— Да, я понимаю, к чему ты клонишь.

— Архив на верхнем этаже?

— Софи…

— Ты ведь так сказал? — У нее в голове родилась идея, из-за которой сразу зачесались руки. — Что, если…

— Нет, Софи.

— Но…

— Нет. Я не позволю тебя поймать. Ты и близко к этому месту не подойдешь. Даже не думай об этом.

— Но мы ведь не поедем обратно в Англию. — Это был не вопрос. — Я не поеду. Я не могу. Мы ведь уже так близко.

— Конечно нет. Но, Софи, тебе больше нельзя выходить из гостиницы. Я не шучу.

— Но ты без меня не справишься…

— Справлюсь. Доверься мне. Я пойду один.

— Но как же я смогу тебе помочь? Позволь мне помочь! Что ты будешь делать?

— Я найму адвоката, Софи.

— Какого адвоката?

— Лучшего из тех, кого мы можем себе позволить. Боюсь, он будет не слишком хорош. А еще я похожу по окрестным барам и посмотрю, удастся ли мне разжиться какими-нибудь слухами.

— О моей маме? О Вивьен?

— О любой виолончелистке.

— Хм… — Софи скептически относилась к адвокатам, но Чарльз был настроен решительно, а его глаза светились добротой, поэтому она не отважилась ему об этом сказать. Вместо этого она сказала: — Но что, если бы я проникла прямо в архив…

— Нет. На каждом этаже стоит караульный. Видела того, что был у кабинета комиссара?

— Да. Но что, если архив…

— Этот караульный напоминал носорога. Люди вроде него стоят на каждом этаже. — Чарльз прищурился на солнце. — Вообще-то, Софи, тебе лучше держаться подальше от других постояльцев гостиницы. Даже дверь в свой номер не открывай.

— Хорошо, — пообещала она, никого не обманывая буквально. — Дверь я открывать не буду.

Чарльз взглянул на нее, и Софи посмотрела на него невинными глазами.

— Прости, — сказал он. — Я знаю, там душно. Я принесу тебе хорошие книги.

Софи ничего не ответила. Трепет у нее в груди так и не стих. Нельзя обходить вниманием возможное, подумала она.

Тем вечером Софи рано пожелала Чарльзу спокойной ночи и вылезла на крышу на закате.

Она села возле трубы и стала ждать наступления темноты. В ожидании она притянула колени к подбородку и попыталась обдумать варианты.

С удивлением поняла, что варианта сдаться у нее не было. Это показалось ей странным. Сама Софи себя смелой не считала. Она боялась глубоких водоемов и больших скоплений людей, еще она боялась тараканов. А стоило ей подумать о том, как ее схватят и отправят обратно в Англию, как от ужаса ей становилось физически нехорошо. И все же сдаться было так же невозможно, как и научиться летать. Здесь мама казалась гораздо более реальной. Софи едва ли не чувствовала ее запах — она нисколько не сомневалась, что мама будет пахнуть розами и канифолью. Складывалось впечатление, что мама ждет ее за углом. Софи встала на ноги. Плана у нее не было, но действовала она нарочно так, словно все было спланировано давным-давно. Она сняла ботинки и зажала их в зубах. Затем она направилась на север, где однажды скрылся мальчишка.

Через двадцать минут она села на колени, вытащила шнурок из ботинка и привязала его к трубе. Она хотела показать, что не боится покидать собственную крышу. На каждой новой крыше Софи привязывала что-нибудь к трубам: сначала другой шнурок, потом чулки, потом две ленты для волос, привязать которые было несложно, а затем носовой платок — слишком маленький, он все развязывался, но в конце концов закрепить удалось и его. На восьмой крыше Софи привязала к трубе свой пеньюар. Он посерел от многочисленных стирок, поэтому Софи не жалела о потере.

На девятой крыше Софи остановилась. Она замерла на одной ноге. Между этой крышей и следующей был зазор длиной с гладильную доску. «Не так уж далеко», — сказала она себе. Скорее всего, ей не составит труда его перепрыгнуть. Но ноги почему-то отказывались ее слушаться.

Софи колебалась. Затем она сняла ночную рубашку и перебросила ее на следующую крышу. На мгновение ей показалось, что рубашка провалится прямо в трубу, но она аккуратно упала на краешек крыши и осталась лежать. Рукав покачивался на ветру, словно приветствуя темноту.

Затем Софи развернулась и бросилась бежать — как можно быстрее, одетая лишь в панталоны, зажав в зубах ботинки и раскинув руки, чтобы держать равновесие, — обратно по крышам, обратно по верхушкам города, над головами сотен спящих французов, обратно в постель.

Маттео появился следующей ночью и принес с собой ночную рубашку и чулки. Он пришел ровно в полночь, под прикрытием бьющих часов. Софи не проснулась, пока он не завис в десяти сантиметрах от ее лица.

— Боже мой! — воскликнула она. — Ты меня напугал.

— Я знаю. — Он бросил одежду на постель. — Пеньюар я оставил себе. Он мне нужен, — сказал он и сел на краешек кровати. — Может, объяснишь?

— Клянешься никому не говорить? — спросила Софи.

— Нет, — ответил мальчишка.

Так никто никогда не отвечал.

— Нет? — удивленно повторила Софи.

— Я никогда не клянусь. Выкладывай.

Софи прикусила губу, но мальчишка казался бесстрашным. Бесстрашные люди обычно язык не распускают.

— Если донесешь на меня, — пригрозила она, — я тебя разыщу. Помни, крыши меня не пугают.

Она рассказала ему все по порядку. Начала она с «Королевы Марии», потом перешла к мисс Элиот и Чарльзу, потом к виолончели и наконец к Парижу и его трубам.

— Дело в том, что мне кажется, будто я здесь уже бывала, — заключила она.

— В Париже?

— В Париже и на крышах. Но все это так сложно, — сказала Софи. — Чарльз делает все возможное, но он один. А больше никто не помочь не может.

— Это просьба?

Софи взглянула на мальчишку. На нем было двое шортов, надетых друг на друга. У верхних, красных, была оторвана половина левой штанины, но из-под них виднелись синие. Вместе они составляли одну пару шортов. Джемпер у мальчишки истрепался, но лицо осунувшимся не казалось. Его лицо было живым и умным.

— Да. Это просьба, — сказала она.

— У тебя есть план?

— Конечно. Я сделаю объявления. Мы привлечем адвокатов.

Маттео фыркнул.

— Они вам не помогут.

— Нет, помогут! Почему ты так говоришь?

— Может, вы и найдете адвоката, но вряд ли кто-то осмелится пойти против комиссара полиции. Все адвокаты в Париже продажны, как и большинство полицейских.

— Откуда ты знаешь? — На душе у Софи вдруг стало тяжело. — Ты не можешь этого знать! Кто-то ведь должен нам помочь. Это ужасно важно.

— Я целый день слушаю разговоры. Я живу на крыше суда, так что прекрасно все знаю.

— Но с крыши ведь всего не расслышать!

— Еще как расслышать. Там, где я живу, слышно полгорода. Туда все приносит ветер. Я слышу всю музыку Парижа, всех лошадей и все преступления.

Софи замерла.

— Ты слышишь всю музыку?

— Да. Конечно.

— Какую музыку ты слышишь?

— Всевозможную. В основном женское пение. Мужчин с гитарами. Военные оркестры.

— А виолончель ты слышишь? Ты когда-нибудь слышал реквием Форе?

— Реквием я бы не узнал, — признался Маттео. — Что это вообще такое? Похоже на название болезни.

— Я могу его сыграть. — Софи вскочила, чтобы достать виолончель, но на полпути остановилась. — Если я сейчас заиграю, услышит вся гостиница. Вдруг кто-нибудь поднимется и найдет тебя?

— Тогда сыграй на улице. Я вылезу первым, и ты передашь мне свою… виолончель, правильно?

На крыше Софи села на трубу и обхватила виолончель ногами. Она знала реквием, но никогда не играла его в ускоренном темпе.

— Я не очень хорошо играю, но надеюсь, получится похоже. Слушай внимательно, ладно? И скажи потом, слышал ли ты его раньше.

Пальцы Софи отказывались бегать достаточно быстро, но ей казалось, что получается хотя бы немного похоже на то волшебство, которое исполнил месье Эстуаль. Когда она закончила, Маттео пожал плечами.

— Возможно.

— Что возможно?

— Возможно, я его слышал. Что ты сказала?

— Ничего.

На самом деле она шепнула: «А возможное нельзя обходить вниманием». Но она не хотела, чтобы Маттео это услышал.

— Я плохо разбираюсь в музыке, — сказал Маттео. — Только птиц хорошо различаю. Приходи и послушай сама.

— Можно? Правда? Когда?

Он снова фыркнул.

— Когда захочешь. У меня не слишком плотный график.

— Завтра?

— D'accord[16].

— Я не говорю по-французски.

Но его лицо, казалось, сказало да.

— Я сказал, хорошо. Я за тобой зайду.

— В полночь? — спросила Софи.

Накрапывал дождь, но Маттео не обращал на него внимания.

— Non. В полночь недостаточно темно. В половине третьего. Не усни. И оденься потеплее, наверху бывает ветрено.

— Конечно! — Дождь пошел сильнее. — Погоди-ка. Дождь вредит дереву.

Она опустила виолончель обратно в спальню. Когда она обернулась, Маттео уже исчез.

В своем номере Софи плотно закрыла окно и свернулась клубочком под одеялом, но снова не заснула до самого рассвета. Она лежала, слушая, как дождь стучит по стеклу. Ее сердце колотилось вдвое быстрее обычного.

Если бы Софи послушалась Чарльза и сидела бы в своей комнате дни и ночи напролет, она бы, пожалуй, сошла с ума. Она пыталась заверить себя, что не нарушает правила. Она не открывала дверь в свой номер. Мысль о крышах поддерживала ее весь день. Софи считала часы до заката.

В сумерки похолодало, и Софи надела две пары чулок под ночную рубашку. Она не взяла с собой теплых вещей, поэтому сняла с подушек наволочки, связала их вместе и сделала шарф. Он оказался громоздким и не слишком удобным, но это было лучше, чем ничего. Затем она легла в постель, сунула под голову расческу, чтобы не заснуть, и стала ждать.

Маттео появился, когда часы пробили половину третьего. Он постучал в окно и принялся скидывать мелкие камешки в комнату Софи, ожидая, пока она поднимется на крышу.

— Привет, — сказала Софи. — Bonsoir.

— Oui, bonsoir[17].

На спине у него висел мешок, а шорты он сменил на брюки. Казалось, они были в драке, которую однозначно проиграли.

— Ты учишь французский? — спросил Маттео.

— Немного, — вспыхнув, ответила Софи. — Это непросто.

— Очень просто. Я знаю собак, которые говорят по-французски. И даже голубей.

— Это другое.

— Почему?

— Я же не голубь! — Вдруг ей в голову пришла одна мысль. — А ты долго учил английский? Все французы говорят, как ты?

— Je ne sais pas[18]. Я всегда его немного знал. Есть один бар, куда захаживают английские дипломаты. Там есть дворик. На своей крыше я слышу их разговоры. А читать я научился, пока был в… — Он осекся.

— Пока был где?

— В приюте. — Он покачал головой, словно пытаясь вытряхнуть воду из ушей, и тотчас сменил тему. — Слушай, я забыл спросить… Я живу на одной из самых высоких крыш Парижа. Ты боишься высоты?

— Думаю, нет. Я ведь здесь?

— Но здесь совсем не высоко! Мы почти на тротуаре. Ты настоящей высоты не боишься?

— Кажется, нет, — сказала Софи и опустила глаза.

— О…

— Вроде бы нет.

— Тогда тебе нельзя со мной. Этого недостаточно. Прости.

Он повернулся, чтобы уйти.

— Стой! Я просто скромничаю!

— Но ты ведь сказала…

— Я совсем ее не боюсь, — заверила его Софи. — Я ее обожаю.

Маттео был явно не из тех, кто понимает смысл скромности, а рисковать Софи не могла, ведь он грозился оставить ее одну.

— Обожаю, — повторила она.

— Тогда не говори того, во что не веришь. Готова?

— Да. — Софи показалось разумным сменить тему. — Где ты живешь? — спросила она. — Неподалеку?

— Да. Но не на этой улице. Эта улица слишком бедная.

— Разве? Хм… — Софи эта улица казалась роскошной — на ней стояли изящные деревья и высокие фонари. — Но какая разница? — Она взглянула на его одежду и на грязную челку. — Ни за что бы не подумала, что ты такой сноб.

— У меня полно причин, — высокомерно бросил Маттео.

— Каких, например? Расскажи. Мне ужасно интересно.

— У бедных домов крыши обычно покатые, а у богатых — плоские. На покатых крышах неудобно. Бедные дома… непредсказуемы. Никогда не угадаешь, не провалишься ли сквозь шифер. А еще они слишком низкие. Особенно на… ach, banlieues… на окраинах, наверное? Там, где только жилые дома — ни контор, ни церквей? Я туда никогда не хожу — там дома слишком низкие.

— Правда? Всегда?

— Почти всегда. Все как с людьми: богатые дома высокие, бедные — низкорослые.

— Но какая разница?

— А сама как думаешь?

Софи взглянула на крыши.

— Потому что тебя увидят с улицы, если дома слишком низкие?

— Oui. А так я хожу куда угодно. По ночам. Днем я не высовываюсь.

— А в парках ты гуляешь?

«Я бы гуляла, — подумала Софи, — если бы могла».

— Non. Конечно, нет.

— Почему? Ведь здорово, когда весь парк в твоем распоряжении. И еду там можно найти.

— Я никогда не спускаюсь на землю. Уже много лет. На крыше тебя не поймают.

— Никогда? — удивилась Софи. Казалось, это невозможно. — Но что, если тебе надо пересечь улицу? Между крышами?

— Я перелезаю по деревьям. Или по фонарным столбам.

— И никогда не… переходишь дорогу?

— Non.

— Почему?

— Это опасно, — ответил Маттео.

— Знаешь… — Голос Маттео звучал подозрительно резко, но Софи не могла удержаться. — Вообще-то большинство людей сказало бы, что все наоборот.

— Большинство людей глупцы. На земле легко попасться. Там все попадаются.

— Попадаются? — Софи пыталась разглядеть его лицо в темноте. Оно казалось серьезным. — Тебя кто-то ищет?

Маттео не ответил на ее вопрос.

— Так ты хочешь посмотреть, где я живу?

— Да! Сейчас?

— Сейчас!

Не оглядываясь, чтобы проверить, бежит ли она следом, Маттео бросился вперед.

Когда Маттео стоял на месте, он был весьма необычным человеком. Когда он бежал, он был просто невероятен. Он казался гуттаперчевым. Он пригибался к земле и использовал руки, словно дополнительную пару ног. Софи гналась за ним как можно быстрее и тише, то и дело спотыкаясь и падая. На ее коленках вскоре не осталось живого места.

Маттео не останавливался целых десять минут. Софи бежала за ним, балансируя на коньках покатых крыш, ускоряясь на плоских и перепрыгивая небольшие промежутки между ними. Дважды, когда дома становились выше, Маттео показывал ей, как подняться по водосточной трубе, чтобы залезть на следующую крышу.

— Что до водосточных труб, тут своя хитрость, — сказал Маттео, вниз головой болтаясь на одной из них. — Подтягиваясь на руках, нельзя болтать ногами, чтобы тебя не заметили из окна. Такие вещи люди часто замечают.

Софи лезла по трубе молча. Ногти жутко скрежетали о металл, но в целом труба не слишком отличалась от дерева. Когда она вылезла на крышу и снова оказалась рядом с Маттео, тот кивнул. И почти улыбнулся.

— Неплохо, — заметил он. — В следующий раз не разводи колени. Так держаться проще. Но ты молодец. Хорошо лазаешь.

Софи вспыхнула от удовольствия. Маттео побежал дальше. Под их ногами спал Париж.

Вскоре они оказались в районе, где было полно флагов и больших, парадных зданий. Крыши становились шире и длиннее, и Маттео бежал все быстрее. На покатой крыше какой-то часовни Софи оступилась, и ее желудок сделал сальто. Схватившись за крест, чтобы не упасть, она остановилась, чтобы перевести дух.

Шумел ветер, а на другой стороне дороги с фонаря, обхватив его ногами, спускалась какая-то тень.

Софи увидела ее. Точно увидела. Но когда она откинула волосы с лица и снова посмотрела на фонарь, девочка уже пропала.

Через несколько минут она догнала Маттео.

— Маттео! Ты ее видел? Девочку? Кто это?

— Я ничего не видел. Тебе показалось. Наверное, просто бумажный пакет.

— Не просто бумажный пакет! А девочка!

— Может, старый воздушный змей. Или наволочка. Пойдем. — Он хрустнул костяшками и побежал дальше.

Через десять минут Маттео снова остановился. Им оставался один прыжок до высокой, горбатой крыши. В лунном свете она казалась зеленоватой.

— Постой. — Маттео перепрыгнул, пригнулся и тихонько постучал по крыше. Послышалось эхо. — Это медь, — сказал он. — Сними ботинки, прежде чем прыгать. И прыгай как можно мягче.

Софи стянула ботинки.

— Что мне с ними делать?

— Бросай их мне. Ах, ненавижу медь.

Софи сделала, как велел Маттео. Слава богу, подумала она, что Чарльз научил ее бросать мяч.

— Какие крыши хуже всего? — спросила она. — Медные?

— Non. Черепичные. Со старой черепицей. Они тише, чем медные, но черепица легко… Как это сказать? Разрушается?

— Смещается?

Затаив дыхание, Софи оценила промежуток между домами. Он был не шире ее руки, но все равно ей было не по себе. Она прыгнула, не слишком удачно приземлилась, но тут же встала на ноги.

— Может быть. Да, смещается. Лучше всего плоские крыши. — Маттео протянул Софи ботинки. — Хороши любые крупные плиты — каменные, шиферные или металлические.

— Понятно. Как на гостинице «Бост»?

— Да. И на большей части государственных зданий — больницах, тюрьмах. Хорошие крыши у театров. И соборов. Но для сна любой дом ниже четырех этажей слишком низок. Тебя могут заметить, если подкатишься слишком близко к краю. Погоди, не надевай ботинки. Привяжи их на пояс.

— Хорошо. — Софи обвязала шнурками талию. — Но зачем?

Она поправила ботинки, чтобы они висели по бокам.

— Наверху тебе понадобятся пальцы ног, — пояснил Маттео. — Ботинки вообще надевать не стоит.

— Но разве ты…

— Люди считают, что пальцы ног бесполезны. Но они просто глупцы.

— Но разве ноги не…

Маттео посмотрел на нее свысока, взглядом большого начальника.

— Думаешь, пальцы нужны, чтобы грязь собирать?

— Нет, вообще-то, но…

— Никаких «но». Пальцы жизненно необходимы. Без них невозможно держать равновесие. Я каждый палец ломал по меньшей мере два раза. Смотри. — Маттео поднял ногу.

Она была черной. Подошву покрывали мозоли. Не было видно ни сантиметра мягкой кожи. Он постучал по ноге.

— Слышишь? Все равно что жестяная. На моих ногах можно музыку играть.

— Но разве они не мерзнут зимой? — спросила Софи.

— Мерзнут.

— О… — Софи ждала, пока он скажет больше, но Маттео ничего не сказал, поэтому она продолжила: — Разве ты не можешь носить ботинки хотя бы на собственной крыше? Если хочешь, я отдам тебе свои. У меня их две пары.

— Non, merci[19].

— Они не девчачьи. — Софи показала ботинки, висящие у нее на поясе. — Такие же, как эти: мальчишеские. Мне их Чарльз подарил. Какой у тебя размер ноги?

— Здесь нельзя носить ботинки. Никогда не знаешь, когда придется бежать.

— А если снег идет?

— Зимой, чтобы не мерзнуть, я обвязываю ноги гусиным жиром и бинтами, а между слоев кладу перья. Так я все равно что в ботинках, но пальцы у меня наружу.

— И как, работает?

— Нет. Но почти.

— А почему гусиным жиром?

Маттео пожал плечами.

— Жир сохраняет тепло. Гусиный лучше всего, но голубиный тоже подходит. У воробьев жира маловато. Беличье мясо слишком сухое. Нужно что-нибудь жирное. — Лицо Софи само собой сморщилось от отвращения. Заметив это, Маттео нахмурился. — Приятного мало, но это помогает. Пойдем. Готова?

Софи проверила, что шнурки у нее на талии завязаны крепко.

— Маттео? — спросила она. — Где ты этому научился?

— Так, от случая к случаю. На практике. — Маттео задрал рубашку. От пупка до ребер тянулся багровый шрам. — Путем проб и ошибок.

— Боже! Как ты его получил?

— Упал. На флюгер. А вот этот, — он показал ей зеленый синяк на плече, — заработал, когда на трубу свалился.

— Больно?

— Конечно. — Он пожал плечами. — Мы страдаем чаще большинства людей. Но это не конец света.

— Маттео? — помолчав немного, сказала Софи.

— Quoi?[20]

— Кто такие «мы»?

Выражение его лица изменилось так быстро, что Софи отпрянула.

— Я, — сказал он. — Я говорил о себе.

Маттео снова сорвался с места. На этот раз, достигая просветов между домами, он перепрыгивал с крыши на крышу, не дожидаясь Софи и не оглядываясь назад. Перед каждым прыжком Софи приходилось останавливаться, чтобы набраться храбрости: внизу так прыгать не составило бы труда, но здесь, наверху, ей приходилось собирать свою волю в кулак. Вскоре она отставала от Маттео на целую крышу.

— Можем мы немного притормозить? Самую капельку?

— Non, — ответил Маттео.

Откинув волосы с лица, он взглянул на нее и ускорился.

Через полчаса Маттео все же притормозил. Когда он повернулся к Софи, ей показалось, что он взял себя в руки.

— Это последний промежуток, — сказал он. — Нам на следующее здание.

Софи уже чувствовала себя как рыба в воде.

— Перепрыгнем?

Откинув волосы, она присела.

— Non! Arr ête! Софи! Стой!

— Что? В чем дело?

— На эту крышу нельзя перепрыгнуть. Она… Я не знаю слова… Дробится?

— Что ты имеешь в виду?

— Парапет слишком старый. Если прыгнуть на него, черепица посыплется.

— Ничего себе.

Софи оценила просвет между домами. Не слишком широко, но до земли лететь долго.

— Знаю! Крыша замечательная. Поэтому я и выбрал ее для жизни: здесь меня никто не достанет. Если прыгнуть, не зная об этом заранее, погибнешь.

— Ты хоть понимаешь, что твои слова не вселяют надежды?

Было темно, что Софи показалось, что Маттео улыбнулся.

— Надежду я вселять и не собирался.

Софи вдруг поняла, что задержала дыхание. Она вобрала в легкие побольше воздуха. Поразительно, как кислород сказывался на храбрости.

— И как же нам перебраться? — спросила она.

— Очень просто. Надо перешагнуть.

Прыгать было одно — ты разгонялся, глотал воздуху и летел вперед, полный радости. Медленно перешагивать через пропасть — совсем другое. Софи попыталась себе это представить.

— Я не смогу, — сказала она. — Я должна перепрыгнуть. — К ее горлу подступал ужас, который казался зеленым на вкус. — Здесь слишком широко, чтобы просто перешагнуть.

— Non, не для тебя. У тебя ноги как водосточные трубы.

— Вовсе нет.

— Это был комплимент! Ты рождена для крыш. К тому же шагнуть можно шире, чем кажется.

— Я просто не знаю, получится ли у меня.

— Ты сказала, что обожаешь высоту.

— Так и есть! — «Да как он смеет», — думала Софи. — Мы много километров пробежали! Я вся в копоти и крови, но ни разу даже не остановилась.

— И что? Это не считается, если ты не дойдешь до конца.

Маттео положил руку ей на плечо.

Софи отшатнулась.

— Не смей меня толкать!

Маттео был непредсказуем. Софи вдруг поняла, что крыши плохо сочетаются с непредсказуемыми людьми.

— И не собирался! — прошипел он. — Говори тише.

— Прости. Прости меня. — Софи снова посмотрела вниз. — Ладно. Скажи мне, что делать. Но я не обещаю, что все сделаю.

— Так. Сначала закрой глаза, — сказал Маттео.

— Маттео, мы на крыше.

— Закрой глаза. Если оставишь их открытыми, посмотришь вниз, а если посмотришь вниз, упадешь.

— Ой. — Софи закрыла глаза.

— Я подведу тебя к краю. Глаза закрыты?

— Да. — На самом деле Софи подсматривала из-под опущенных ресниц и видела, как ее босые ноги приближаются к краю.

— Вот и нет. Закрой их полностью. Обещаю, так будет проще. Et maintenant[21] — я возьму тебя за подол рубашки, чтобы ты не упала, и ты шагнешь вперед.

— Далеко шагать?

— Примерно на длину свиньи.

На длину свиньи, подумала Софи. Ну все, она погибнет, потому что ни разу в жизни не посмотрела на свинью должным образом.

— Все будет в порядке. Не бойся. — Маттео говорил непривычно серьезно. — И не открывай глаза.

Софи выставила вперед одну ногу.

— Глаза закрыты, — сказала она, и на этот раз не обманула.

Цепляясь за руку Маттео, она пыталась нащупать соседнюю крышу. Она водила ногой из стороны в сторону, но ничего не чувствовала. В конце концов Софи поставила ногу обратно и отошла от края.

— Это шире свиньи, Маттео!

— Но ведь не длиннее! Свиньи довольно длинные. Встряхни ногу. Я тебя держу. Попробуй еще. Дальше! Да!

Софи чуть не села на шпагат, когда наконец ощутила под ногой соседнюю крышу.

— Что теперь?

Она старалась не выдавать своей паники, но ее вес оказался где-то в районе коленей, слишком далеко, чтобы перенести его назад, и Софи подозревала, что в любую секунду она может провалиться в пустоту. А если кто-то проходил по узкому переулку внизу, им не составляло труда разглядеть панталоны под ее ночной рубашкой. Именно поэтому всем и стоит носить брюки, подумала Софи. Именно поэтому.

— Теперь отпусти мою руку, — велел Маттео. — И…

— Что? Нет! Не вздумай…

— Только на секунду. — Маттео уже отнял руку. — Я перешагну… — Послышался тихий шаг: даже белка произвела бы больше шума. — И ты снова дашь мне руку.

Софи протянула ему руку и покраснела. Рука была скользкой от пота.

— И я втяну тебя на крышу.

Он потянул ее на удивление сильно, и Софи — ее плечи, руки, колени, всё вместе — перелетела через пропасть.

— А теперь вставай, — сказал Маттео. — И вытри руки. — Он улыбнулся. — Тебе бы ими цветы поливать. Пойдем. Мы почти пришли.

— Ты ведь сказал, что это последний промежуток! Ты сказал, мы на месте!

— Oui. Я солгал.

Маттео поправил мешок на спине и поманил Софи за собой.

— Когда выглянет луна, ты увидишь, — сказал он, махнул рукой вперед и выпятил грудь. — Вон там — вон на той крыше — я и живу.

— Она очень милая, — вежливо сказала Софи. Глаза у нее были закрыты, но она знала, что именно так полагается отвечать, когда люди показывают тебе свой дом.

— Очень милая? И все?

— Прости. — Софи перевела дух, набралась смелости и открыла глаза. А затем открыла их снова, уже шире. — Ты там живешь?

Здание было прекрасно. Той же головокружительной высоты, что и то, на котором они сидели, но построенное из песчаника. В лунном свете оно светилось желтым. Нишы в стенах были украшены статуями женщин и воинов. Казалось, внутри должны висеть роскошные люстры и работать мужчины, облеченные властью. Наверху, на блестящем серебристом флагштоке, висел французский флаг.

— Это суд, — сказал Маттео. — Самое важное здание Парижа.

— Ты прямо как агент по продаже недвижимости.

— Но это правда! — рассердился Маттео. — Это самое красивое здание в Европе. Так говорится в путеводителях.

— И как мы туда попадем?

Просвет между зданием, на котором они сидели, и домом Маттео был слишком велик. До такой высоты не могло дотянуться ни одно дерево.

— Будь я один, я обошел бы здание, вскарабкался бы на дуб, а затем полез по водосточной трубе. — Маттео снял со спины мешок. — Но перепрыгнуть с дерева на трубу не так просто. Смотри. — Он закатал рукав и показал ей шрам, идущий от запястья до локтя. — Тут нужна болезненная практика. — Он открыл мешок. — Поэтому я принес вот это.

— Веревку? — Софи взглянула на толстый моток у Маттео в руке. Веревка была длинная, а нести ее тяжело. Должно быть, Маттео был гораздо сильнее, чем казалось на первый взгляд. — Зачем на конце крючок?

— Сейчас увидишь.

— Мы что, полезем по веревке? Ты для этого ее взял?

Софи старалась не выдавать свой страх. Должно быть, угрюмо подумала она, Маттео родился с удвоенной порцией храбрости.

— Я же сказал, увидишь.

Маттео подошел к краю здания и зацепился пальцами за край. Внутри Софи все протестовало, но он казался спокоен, словно стоял на краю тротуара.

— Отойди, — велел он.

Раскрутив веревку над головой, он плюнул с крыши и швырнул конец с крюком вперед. Крюк пролетел по дуге и зацепился за крепление водосточной трубы на соседнем здании.

Маттео потянул за веревку. Казалось, он прислушивается к своим ощущениям точно так же, как Чарльз прислушивался к музыке.

— Порядок, — сказал он.

Натянув веревку, он зацепил другой конец за вбитый в стену гвоздь, завязал его узлом и на удачу поплевал на узел.

— Теперь пойдем.

Софи пораженно уставилась на него.

— Ты шутишь.

— Ты сказала, что хочешь посмотреть, где я живу. Иначе туда не попасть. Это просто!

— Это же просто ниточка! Ниточка между небом и тротуаром. Ниточка, Маттео.

— Веревка.

С ее позиции, подумала Софи, эта веревка казалась ниточкой. А задача казалась невыполнимой.

Несмотря на темноту, Софи заметила, как рассердился Маттео.

— Если хочешь, можешь попробовать перепрыгнуть с дерева на трубу, но это глупо. Так безопаснее.

— Натянутый канат, — сказала Софи, едва различая веревку, которая казалась в темноте лишь мазком серой краски. — Ты считаешь, что пройти по канату безопаснее.

Маттео холодно взглянул на нее.

— Если не пойдешь, я тебе помогать не буду. Трусихи помощи не заслуживают.

— Не называй меня трусихой. Я не трусиха.

— Oui, je sais[22].

— Что?

Маттео пожал плечами, словно извиняясь.

— Я вовсе не считаю тебя трусихой.

— Тогда больше никогда так не говори.

— Смотри, это просто. Я тебе покажу.

Снова сплюнув, Маттео высморкался и ступил на веревку. С секунду он помедлил, качаясь из стороны в сторону, а затем пошел вперед шаг за шагом, пока не оказался ровно посередине. Руки он раскинул в стороны. Как крылья, подумала Софи. Его тело покачивалось вместе с ветром, и казалось, будто он балансирует в пустоте. Ветер трепал ему одежду и ерошил волосы.

Такого Софи и представить себе не могла. У нее перехватило дыхание.

Очень медленно Маттео развернулся — у Софи от ужаса сжалось горло, но Маттео даже не пошатнулся — и вернулся к ней.

— Идешь? — спросил он и протянул ей руку.

Софи поразило, что она ни на секунду не задумалась. Возможно, потому что это было так прекрасно. Возможно, потому что порой всем нужно быть безрассудно смелыми.

— Да, — сказала Софи. — Иду.

Она подошла к краю крыши. Это было просто. Зацепившись пальцами за парапет, она посмотрела вниз. Это было не так просто. Руки горели. «Не дергайся», — подумала она.

— Не торопись, — сказал Маттео. — Начинай потихоньку. Можешь поставить одну ногу на веревку?

Софи ощутила натянутую веревку под своей ногой.

— У меня так сердце бьется, Маттео! — В груди у нее бушевал ураган.

— Дай мне обе руки. Я буду держать равновесие за нас обоих, oui?

— Oui, — ответила Софи. — Да.

— Ставь вторую ногу.

Правая нога Софи оторвалась от крыши. Она ступила на воздух.

— Ох, — выдохнула она. — Наверное, ты сумасшедший. Мы оба сумасшедшие. Господи.

— Это хорошо, — сказал Маттео. Софи пошатнулась, но он не дал ей упасть. — Быть сумасшедшим хорошо. Не смотри вниз.

— Но как же мне понять, куда ставить ноги? — Голос Софи звучал выше обычного.

— Просто держись за меня, держись за мои плечи. Я пойду спиной вперед. Я буду держать равновесие, хорошо? Ты просто не смотри вниз. Ты чувствуешь веревку ногами?

— Да, — сказала Софи, вцепившись в него руками. — Да.

— Теперь шагай левой, — велел Маттео. — Правой. Цепляйся пальцами. Левой. Стой. Не смотри вниз. Смотри вверх. На мою макушку. Ты чувствуешь равновесие?

Веревка покалывала подошвы Софи.

— Вроде бы. Да. Возможно.

— Bien, — сказал Маттео. Он казался ужасно худым и легким. Софи подумала, что за ключицами у него пустота, как у птицы. — Дыши ровно. Ступай.

На полпути он притормозил и остановился.

— Почему ты остановился? — спросила Софи, надеясь, что ее голос не слишком охрип от страха. — Я бы лучше пошла дальше.

— Я хочу, чтобы ты огляделась. Смотри, Софи! Но не вниз, а вокруг. Это весь Париж!

Софи огляделась и ахнула. У нее под ногами Париж тянулся до самой реки. Париж был темнее Лондона — его освещали отблески и вспышки. И он был прекрасен, как яйцо Фаберже, подумала Софи. Как волшебный ковер.

— Видишь? Это лучший город в мире, — сказал Маттео. — Только здесь можно почувствовать себя королем.

Но это было лучше, чем быть королем. Софи считала, что у королей все руки в мозолях от тысяч ежедневных рукопожатий. Это было все равно что быть воином, духом, птицей.

Софи показалось, что далеко, у реки, она разглядела гостиницу «Бост» и собственное слуховое окно.

— Интересно, я погасила свечу? — пробормотала она. — Кажется, я вижу ее свет.

Маттео не обратил на это внимания. Его лицо было бледнее обычного, а глаза ярче. Казалось, он прислушивается к веревке.

— Покормим птиц? — спросил он.

— Да. — Тут порыв ветра взметнул ночную рубашку Софи, и она тут же передумала. — Хотя нет. Не надо. Пожалуй, лучше пойдем дальше. Пожалуйста!

— Ach, non! Кормить птиц, пока сам в небе! Такого не может даже король.

— Но уже за полночь. Все птицы… — Веревка дрогнула, и к горлу Софи подступила горечь. — Все птицы давно спят.

— Они просто дремлют. И проснутся, если я их позову. Это всего две минуты, Софи! Я тебя держу. Ты не упадешь, пока я тебя держу.

— Ладно, но поторопись, хорошо?

— Отними одну руку. У меня в кармане зерно, я насыплю его тебе на ладонь. Хорошо? Я держу равновесие, Софи. Ты только не сгибай колени. И не смотри вниз.

Софи попыталась взять зерно у него из руки, не опуская глаз, но у нее ничего не получилось. Весь мир закачался. Она увидела, как половина зерна просыпается сквозь ее вспотевшие пальцы. Ее колени задрожали, веревка содрогнулась.

— Маттео! Помоги!

Маттео был само спокойствие.

— Осторожно, — сказал он, крепче обхватил ее руками и привел их в равновесие. — Ты боишься?

— Нет, — солгала Софи.

— Если начнешь падать, я тебя поймаю. Понимаешь? Да? Я никогда не падал с каната. По крайней мере, не высоко. Не очень высоко, если на то пошло. Дыши ровнее, прошу тебя.

— Я дышу! Хватит мне указывать! — Веревка врезалась в ее ступни. — Я дышу!

— Еще минуту, — сказал Маттео. — Расслабь колени. Молодец. Я позову птиц.

— Маттео, я хочу отсюда слезть. — Софи старалась не думать о падении с пятнадцати метров, но у нее ничего не получалось. — Прошу тебя, давай дойдем до конца.

— Non. Еще минута.

Маттео просвистел три ноты, каждая следующая выше предыдущей. Звук был резким и чистым и пронзал безмолвную тьму на многие километры вокруг. Он пронзил и панику Софи. Он был все равно что грядущий дождь.

— Ты умеешь свистеть? — спросил Маттео.

— Да.

Налетел порыв ветра, и веревка закачалась у нее под ногами. Софи зажмурилась.

— Тогда повторяй за мной.

Обхватив веревку пальцами, Софи засвистела. Это было все равно что играть на виолончели — весь мир отходил на второй план.

— Здорово, — удивленно заметил Маттео. — C'est très bien[23]. Ты не говорила, что так умеешь.

— Спасибо.

Софи засвистела снова. Это помогло ей восстановить дыхание. Она попыталась заставить горло завибрировать, как делают соловьи.

— Открой глаза.

Маттео улыбался. Она еще ни разу не видела, чтобы он улыбался так широко.

— Смотри! — сказал он.

Софи подняла глаза. Над головой Маттео летали три птицы.

— Видишь, они меня знают, — сказал Маттео. — Протяни им зерно. Выше. Рука должна быть выше плеча, иначе они попытаются усесться тебе на голову.

Сначала ей на руку села одна птица, затем вторая.

— Ох! — выдохнула Софи.

Птицы были тяжелыми, но держать их на руке было до странности приятно. Их когти царапали ей кожу.

— Привет, — шепнула она. — Bonsoir.

Веревка качнулась у нее под ногами, когда к ней на запястье села еще одна птица.

Маттео восстановил равновесие. Сквозь грязь у него на лице проглядывала чистая концентрация.

— Ты им нравишься, — сказал Маттео. — Смотри!

Софи заметила, как один голубь, хлопая крыльями, идет по ее руке к плечу. Казалось, он решил проверить ее силу.

— Не улетайте, — прошептала она птицам. Казалось, они не возражали. — Не улетайте, побудьте здесь еще.

Самая большая из птиц клевала зерна — которые, должно быть, уже пропитались потом, подумала Софи, — прямо у нее из ладони.

Маттео снова засвистел, и еще одна птица, описав круг, уселась ей прямо на голову. Затем на плечо Маттео сел красноголовый голубь, который клюнул его в шею.

— Этого я знаю, — сказал Маттео. — Его зовут Элизабет.

— Его?

— Он старый. Я познакомился с ним, когда был совсем маленьким. Тогда я еще не знал, как различать их пол, поэтому решил, что это девочка.

— Он красивый.

— Да, я знаю. Я не думал, что он прилетит. Ему не нравятся посторонние. — Элизабет перелетел с плеча Маттео на ключицу к Софи, заглянул ей в глаза и наклонил голову. — Должно быть, ему кажется, что он тебя знает.

— Может, он и правда меня знает!

— Но это ведь невозможно. Глупый Элизабет.

Элизабет похлопал крыльями по щеке Софи, но не улетел. «Быть в почете у птиц! — думала Софи. — Быть в самом центре неба!»

— Маттео! Это слишком хорошо! — Она не могла найти слов. — Это как музыка.

Софи подумала, что город оказался совсем не таким, каким она его представляла.

— Он добрее, чем ты думаешь, — прошептала она.

Ей на руку села лазоревка, и Софи сочла ее украшением. Лазоревка лучше кольца. Она клюнула ее в мочку уха.

— Он шире, чем ты думаешь.

Только через полчаса Софи позволила Маттео отвести ее на другую сторону. Уступила она лишь потому, что боялась приближения рассвета. Как только Маттео ступил на крышу и втянул ее за собой, ноги Софи задрожали. С трудом сделав три шага к центру крыши, она упала.

— Ты в порядке? — спросил Маттео. — Помощь нужна?

— Нет, сама я вроде бы в порядке, но вот с ногами беда. — Она потрогала свою голень, и мышцу тотчас свело. — Думаю, через секунду все будет в порядке. Я просто посижу здесь немного, если можно.

— Ты очень бледная. Может, поспишь? У меня есть одеяло. Вообще-то это мешок, но…

— Нет, заснуть я не смогу. Я просто посижу.

— Хорошо. Я разведу костер.

— Где? Здесь?

— Конечно, нет! Не глупи. Рядом с трубой, конечно, чтобы казалось, что дым идет из трубы. Посиди здесь. Никуда не уходи.

Через несколько минут Софи смогла встать на ноги и осмотреться. Крыша была огромной, как городская площадь, и совершенно гладкой. Софи осторожно сделала шаг. Ноги больше не подкашивались. С центра крыши поднимался дымок. Софи пошла — точнее, захромала — к нему.

Маттео сидел на корточках за трубой, подбрасывая щепки в огонь. Судя по всему, когда-то эти щепки были стулом. За плечами у Маттео снова висел мешок.

— Маттео! — Глаза Софи округлились. — Это все твое?

Она надеялась, что в темноте он не разглядит, в каком она восхищении.

— Конечно. Чье же еще?

У ног Маттео лежали аккуратно разложенные по кучкам стрелы. Возле трубы — яблоки, оловянная сковородка и чайник, несколько грубовато вырезанных деревянных ложек и стеклянные банки с орехами. Рядом стояло два мешка. Софи заглянула внутрь: в одном были листья, а в другом — кости.

— Вот, садись, — сказал Маттео и протянул ей подушку.

— Ты сам ее сделал? — Обтянутая мешковиной подушка была толстой и мягкой.

— Само собой.

— Из чего она? — Софи пощупала ее. Таких мягких подушек у них дома не водилось. — Что внутри?

— Просто голубиный… ach, пушок. Я не знаю слова.

— Пух?

— Non, не пух. Пух… он не сверху. Это такое мягкое, белое, под голубиными перьями. Понимаешь? Но перья я тоже использую, конечно. У меня все идет в дело, даже кости.

— Ты не отпускаешь их, когда ощипываешь перья?

— Отпускаю? Конечно, нет. Они ведь… мертвые. Я не ощипываю живых голубей. Это было бы ужасно сложно для меня и ужасно неловко для голубя.

— Ты их ешь?

— Да. Готовлю и ем. — Он вытащил нож и протянул его Софи. — Вот этим разрезаю. Иногда, если дождь идет, а мне есть хочется, готовку я пропускаю.

— Кости ты тоже ешь?

— Я варю из них суп.

— Вкусно получается?

— Non. Отвратительно. Как клей. Но лучше, чем ничего.

— А с перьями ты что делаешь?

Маттео был таким удивительным человеком, что Софи не удивилась бы, если бы он носил их на манер плаща. Она не удивилась бы, даже если бы он шил из них крылья.

— Смотри. Вон там. Нет, там.

Дальше на крыше, растянутое между двумя трубами, висело полотнище. Софи подбежала к нему, чтобы рассмотреть получше. Оно было сшито из множества слоев голубиных перьев. Оно казалось немного жирным, но при этом красивым. Под ним была лежанка из мешков. Софи пощупала матрас. Он был таким же мягким, как подушка.

— Перья не пропускают воду, — пояснил Маттео. Софи не заметила, как он подошел. — Это все равно что палатка. Только бесплатная.

Вряд ли там было тепло. От ветра навес не защищал.

— Маттео, что ты делаешь зимой? Разве ты не мерзнешь?

— Мерзну, — пожав плечами, ответил он. — Но к этому привыкаешь. А любить все это необязательно.

— Почему же не пойдешь в приют? Хотя бы на зиму?

— Нет.

— Но…

— Я был там однажды. На крыше на севере завязалась драка, меня порезали. Сильно. Рана загноилась. — Говоря, он сунул правую руку под мышку. — Я думал, у меня нет выбора.

Маттео слишком сильно разворошил костер, и во все стороны полетели искры. Софи пригнулась.

— Там были железные решетки на окнах. Вскрыть замок я могу, но решетку не вскроешь.

— Но зачем там решетки? Разве кто-то пытался туда забраться?

— Non. Дети пытались оттуда выбраться. Но стоит им узнать о твоем существовании, как тебя в покое не оставят. Во Франции бездомным быть незаконно, ты это знала?

Софи этого не знала. Казалось, закона глупее и быть не может.

— Но ты ведь сбежал?

— Да. По трубе. Не стоило мне вообще туда идти. Они все еще ищут меня — меня и нескольких других ребят. Развешивают объявления о беглецах в почтовых отделениях. Это ты знала?

— Но зачем? Зачем ты сбежал? Что случилось?

— Ничего. Ничего не случилось. Там было как в аду: каждый день одно и то же. Они кричали, когда мы говорили за обедом. Кричали, когда мы смеялись.

— Правда? — Софи не верила своим ушам. — Так и было?

— Oui. Ты и представить себе не можешь, Софи. Это все равно что быть прибитым гвоздями. Я не могу рисковать спуститься на землю. Лучше людям не знать о моем существовании.

Он отвернулся и веточкой поковырял под ногтями на ногах.

Софи была неглупой. Она снова посмотрела на навес из перьев.

— По-моему, здесь замечательно! На твоем месте я бы в жизни не покинула этой крыши. — Она провела ладонью по перьям. На них блестели капли росы, но под ними шифер был совсем сухим. — Здесь чудесно! Я бы хотела здесь жить. Здесь все волшебно.

Маттео пожал плечами.

— Летом здесь воняет, — сказал он, но на лице у него было то самое выражение, которое мелькало и на лице у Чарльза, когда ему было приятно. — Лучшие перья у чаек — вот, смотри… — Он показал на белые фрагменты полотнища. — Они смазаны жиром, и вода с них скатывается. Но чаек здесь не так уж много, их находишь разве что после шторма. Голубиные тоже ничего, они довольно плотные. Я смазываю их утиным жиром, когда мне удается его достать.

— Но как ты их ловишь?

Маттео серьезно взглянул на нее.

— А ты как думаешь?

— Ловушкой? — Софи понятия не имела, как ловить голубей. Ножом? Руками? Зубами? Она подозревала, что уже ничему не удивится.

— Я тебе покажу. Все равно я сегодня ничего не ел.

Сунув руку в трубу, Маттео вытащил лук. Пошарив под матрасом, он достал связку стрел.

— Стрелы улетают, если их не связать, — пояснил он. — Здесь бывает ветрено.

Он положил стрелу на лук и снова прислушался, как тогда, на веревке. Казалось, Софи для него больше не существовало. Он повернулся к ней спиной. На трубе той крыши, с которой они сюда попали, сидели три голубя. Вдруг Маттео отвел руку назад и выпустил стрелу, которая поразила среднего голубя в шею. Два других тотчас упорхнули, закричав от страха.

— Если есть возможность, всегда целься в среднего голубя, — сказал Маттео, не обращая внимания на выражение лица Софи. — Так шансов попасть в цель больше. И целься против ветра.

Маттео подбежал к краю крыши и присел, чтобы посмотреть вниз. Затем он бросился вперед. Софи наблюдала за ним, уверенная, что он погибнет, но в последнюю минуту он схватился за веревку и перелетел на соседнюю крышу. Подтянувшись, он залез на нее, сунул голубя за пазуху («теперь понятно, откуда у него на рубашке красные пятна», — подумала Софи) и перелетел на веревке обратно по ночному небу. Все это заняло не более двух минут.

Он бросил птицу к ногам Софи.

— Вот так я их и ловлю, — сказал он и вытер окровавленные пальцы о волосы. — Приятного в этом мало.

Софи старалась казаться бесстрастной.

— Могу я помочь тебе его ощипать? — спросила она.

— Non.

— Почему? Я хочу помочь.

— Помочь ты не можешь. Ты можешь только его ощипать. Это тебе не званый ужин.

К счастью, Софи читала, как ощипывают птиц. Начинают обычно с шеи и двигаются к хвосту.

— Я никогда не пробовала голубя, — призналась она и вырвала клок перьев. Кожа птицы была похожа на стариковскую, и Софи старалась не морщиться. — Какой он на вкус? — Она работала быстро.

— Как копченая курица, — ответил Маттео. — Вкуснее и быть не может. Но нам не стоит говорить.

— Ой! Прости! Нас могут услышать?

— Non. Мы слишком высоко. Но ты ведь хотела послушать музыку?

Пока Маттео потрошил голубя и насаживал его на вертел, Софи прислушивалась. Маттео ее не обманул. Стоя или сидя в разных точках крыши, она слышала обрывки музыки и разговоров, звучащих едва ли не в километре от них.

Пригнувшись, она обогнула крышу, внимательно слушая все звуки, которые приносил ветер. Она услышала спор, должно быть полный французских ругательств, пьяные песни и лай собаки. Но в основном везде царила ночная тишина да раздавалось изредка пение соловьев.

Она вздрогнула, когда Маттео крикнул:

— Софи!

— Да! Что такое? Ты что-то услышал?

— Non. Еда готова.

Манеры Маттео оставляли желать лучшего. Он разрывал голубя зубами, обнажая десны, и ел, не закрывая рта. Софи попробовала взять с него пример, но жир на мясе оказался невыносимо горяч. Софи тотчас обожгла себе нёбо.

Она огляделась, изучая скудные пожитки Маттео.

— Маттео, у тебя есть вилка?

— Нет. Зачем она тебе?

— Разве тебе она не нужна?

— У меня же есть пальцы. И зубы.

— Разве тебе не горячо?

— Нет. — Он показал ей свои руки. — Видишь? Их не обжечь. — Его ладони и кончики пальцев были покрыты толстыми мозолями. — Мне не больно.

— А мне бы вилка не помешала, — вздохнула Софи. — Прости, но у меня пальцы горят. — А пальцы ей нужны были в целости, чтобы она могла играть на виолончели. — А вода у тебя есть?

— Для питья или для пальцев?

— И для того, и для другого.

— Дай посмотрю. — Он взял ее руку в свою. — У тебя руки слишком мягкие.

Поплевав на пальцы, он потер пальцы Софи.

— Просто плюй на них, — сказал он. — Помогает. Вот. Это только для питья. — Он протянул ей жестянку, до половины заполненную водой. — Дождевая вода. На ожоги я ее тратить не могу. И всю не пей.

Софи сделала глоток. На вкус вода была ржавой, но вполне сносной.

— Сиди здесь, — велел Маттео. — Я сделаю тебе вилку.

Маттео разорвал тушку голубя, вытащил вилочковую кость, а затем еще одну длинную кость из ноги птицы.

— Передай мне чайник, — сказал он.

Не боясь кипящей воды, он обмакнул кости в чайник, посыпал их золой и принялся их отскребать.

— Зола все равно что мыло, — пояснил он.

— Правда? — Софи взглянула на его лицо, которое было черным от грязи. — Может… мыло все же лучше?

— Увидишь, — бросил он, не прерывая работы. — Я прав.

И он был прав. Вскоре кости засверкали белизной. Тут он вытащил из кармана бечевку.

— Бечевка — единственная вещь, которая никогда, никогда не бывает скучной. Бечевка — и птицы.

Он связал кости вместе, обмотав бечевку восьмеркой.

— Вилка! — сказал он. — Voila[24].

Почти весь следующий день Софи проспала, а когда проснулась, обнаружила, что идет дождь. Ночью он усилился и сменился грозой. Софи считала секунды между молнией и громом: одна, две — бум! Она не отваживалась подняться на крышу. На следующий день погода не улучшилась. Чарльз позаимствовал какой-то плащ не по размеру и пошел искать адвоката.

— Я буду следить из окна, если позволишь мне посидеть у тебя в номере, — сказала Софи. — Возвращайся поскорее, хорошо? И не попадись.

Она потрепала его за рукав, который был заметно коротковат.

— Не попадусь. А ты, Софи, не выходи из этой комнаты, — сказал Чарльз. — Только при крайней необходимости. Если захочешь в туалет, используй горшок. Я не хочу, чтобы тебя увидели другие постояльцы.

Весь день Софи сидела у окна в номере Чарльза с чашкой какао в руках и наблюдала за происходящим на улице. Она искала глазами полицейских и виолончелистов. Мимо почти никто не проходил, а проходящие были надежно скрыты зонтами. Софи навострила уши в надежде услышать виолончель, но в конце концов голова у нее загудела от реквиемов, которые стали мерещиться ей в грохоте каждого конного экипажа. Каждые несколько минут она скрещивала пальцы на удачу.

Какао покрылось пленкой, а потом совсем остыло. Софи этого не заметила. Дождь никак не переставал.

Когда Софи легла в постель, дождь лил как из ведра. Она снова проснулась, когда часы пробили два, а ливень сменился моросью. Облака то и дело набегали на луну, поэтому лунный свет проникал в ее номер прерывисто, словно выстукивая азбуку Морзе.

Откинув одеяло, Софи спрыгнула с кровати. Она была бодра, словно днем. Она натянула чулки, поверх них брюки, а потом надела два джемпера. Отрезав кончики чулок, она закатала материю, чтобы обнажить пальцы. Выбравшись из окна, она не стала его закрывать, поэтому на кровать упали первые капли.

Маттео сидел скрестив ноги у костра, прислонившись к самой большой из труб. В одной руке у него был нож, а в другой — что-то розоватое, подозрительно похожее на освежеванную крысу. Софи засвистела, он бросил эту штуку в угли и подбежал к краю крыши, чтобы перевести Софи по веревке.

Когда они подошли к костру, крыса дымилась. Маттео выругался.

— Ach. Крысы и так невкусные, а подгоревшие крысы — просто гадость.

— Какая крыса на вкус?

Маттео сел на крышу и потянул Софи за собой.

— Садись. Я не думал, что ты придешь в дождь. Крыса на вкус… как еж.

— Ежа я тоже никогда не пробовала.

— А кролика?

Он бросил мешок ей на колени и натянул другой себе на плечи.

— Да, кролика я пробовала.

Мешок был мокрым, но Софи ничего не сказала. Она видела, что его мешок промок еще сильнее.

— На кролика крыса не похожа, но при этом и не не похожа. Вот. Попробуй сама.

Софи взяла крысу, понюхала ее. Запах был не слишком заманчивым.

— Но мне тоже оставь, — сказал Маттео. — Больше половины. Я тебя крупнее.

— Это завтрак? — спросила Софи. — Или… ужин?

— Это обед. Позавтракал я, когда проснулся. Ну, вроде того.

— Когда это было? — Софи откусила кусочек от крысиного бедра. На вкус крыса была как уголь и конские хвосты. Софи с трудом проглотила мясо. — Пожалуй… неплохо. Держи. Она твоя.

— Не знаю. На закате. Около девяти часов. — Маттео принялся разрывать крысу зубами. — Ужинаю я в пять часов утра. Если ужинаю вообще.

— Ты ужинаешь не всегда?

Маттео пожал плечами.

— На этой неделе с едой туговато, — сказал он. Вблизи его лицо казалось напряженным и осунувшимся. — Я устал. Пожалуй, тебе лучше не задерживаться.

— Мне так жаль! — Софи молча себя отругала. — Мне стоило захватить еды. — Она забыла, что он может быть голоден. — Я не подумала об этом. Но прошу тебя, Маттео, разреши мне остаться. Я должна послушать снова. — Ее кожа горела, как горела всегда при мысли о матери. — Пожалуйста.

— Хорошо. — Маттео лег на спину и стал смотреть на звезды. — Но я слишком голоден, чтобы говорить.

— Почему сегодня хуже обычного?

— Почему? — Он приподнялся и недоуменно посмотрел на Софи. — Льет дождь! Это же очевидно.

Софи тоже легла, немного поодаль от него. В лунном свете лицо Маттео было цвета старого снега.

— Под дождем охотиться сложнее? — спросила Софи.

— Да. Птицы прячутся на вокзале. Люди закрывают окна на ночь. Даже с подоконников ничего не стащить.

— Что же ты ел?

— Я съел чайку во вторник. Ее принесло грозой. Она все равно была уже полумертвая. На завтрак поймал лазоревку. Мне было ее жалко. Они мне нравятся — живыми, конечно. Есть их мне не слишком приятно. К тому же мяса у них маловато, а ощипывать их долго.

Софи не верила своим ушам.

— И все? За три дня?

— Oui. Точнее, non. В воскресенье я съел сахарную тросточку. Анастасия и Сафи оставили ее мне на дубе возле оперы. Думаю, она была для меня. Если нет, то не мои проблемы.

— Кто они такие? — спросила Софи, перевернувшись на живот. — Анастасия и… Как зовут вторую?

— Никто, — поспешно ответил Маттео. — Может, у тебя в карманах есть что-нибудь пожевать?

— Вряд ли. — Софи пошарила в карманах брюк. — Нет, постой-ка… У меня есть изюм. Я всегда ношу его с собой для птиц, но лучше съешь ты.

— Да, — согласился Маттео, — лучше уж я. Я голоден. К тому же я все равно ем птиц, после того как они съедят изюм, так что я просто пропускаю один шаг. Еще что-нибудь?

Софи сунула руку глубже. Карманы — вот в чем брюки выигрывали у юбок, думала она.

— Да! — Она вытащила липкую руку. — Держи, тут шоколад. Возможно, он довольно старый. И он растаял и прилип к моим брюкам. Но это ведь ничего?

— Пойдет. Давай сюда.

Маттео не сунул все это разом в рот, как ожидала Софи, а снял с огня сковородку, бросил на нее шоколад и помешал его обструганной палочкой.

— Шоколад лучше растапливать. Так кажется, что его больше, — сказал он и добавил к шоколаду изюм. — Вот. Пахнет здорово.

На крыше запахло горячим шоколадом. Маттео немного расслабился. И впервые за вечер улыбнулся.

— Когда придешь в следующий раз, постарайся прихватить побольше еды, — сказал он. — Сытым здесь, наверху, живется легче.

Чарльз никак не мог найти адвоката.

— Это непросто, — сказал он. — Никто не хочет брать дело против комиссара полиции. У большинства адвокатов приличий и смелости как у туалетной бумаги. Но мы найдем кого-нибудь, дорогая моя.

Они как раз завтракали. Чарльз намазал на круассан половину банки джема и обмакнул круассан в кофе.

— Потрясающе! — воскликнул он. — Почему ты ничего не ешь?

— Я решила лучше оставить его на потом, — ответила Софи и положила круассан в карман.

— Ты не голодна?

— Нет. Я наелась.

Чарльз на мгновение замер.

— Правда? — Его брови взлетели на лоб. — Ты уже сунула в карман одну булочку. Если я не ошибаюсь, в носке у тебя лежит яблоко. Чем же ты наелась?

Мысли Софи смешались в кучу.

— Печеньем, — сказала она.

— За завтраком? Необычно.

— Я решила проверить, каково это — есть печенье на завтрак.

— И каково это?

— Прекрасно. Я съела очень много. Теперь мне даже немного плохо. — Она привстала со стула. — Можно я пойду?

— Пока нет. Присядь, Софи. Скажи-ка мне: что за печенье ты ела на завтрак?

— С шоколадной начинкой.

— Такое мягкое в серединке?

— Да.

Чарльз улыбнулся.

— И ни одного не оставила мне?

— Прости. Оно было слишком вкусным.

— Судя по описанию, это действительно так. И где же ты взяла это вкусное печенье с шоколадной начинкой?

— В булочной, конечно, — ответила Софи и мотнула головой в сторону окна, за которым виднелся ярко-оранжевый навес булочной. Слишком поздно Софи заметила, что навес был свернут, а свет внутри не горел.

— Как хитро! — Брови Чарльза выдавали его ироничный настрой. — Эта булочная по воскресеньям не работает, Софи.

— Я знаю. Я купила их вчера.

— По субботам она тоже не работает.

«Проклятье», — подумала Софи. Под мышками у нее кололо, а лицо уже блестело от пота. Она ненавидела врать. Она не знала, получается ли у нее, но подозревала, что справляется она неважно.

— Ах да! Точно. Я просто забыла. Я хотела сказать, в пятницу.

— И чем же ты за них заплатила? Насколько мне известно, у тебя нет французских денег.

Сказать Софи было нечего, поэтому она промолчала.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать?

«Да!» — подумала Софи. Ей хотелось рассказать целое множество вещей. Но взрослые, думала она, непредсказуемы, даже если это лучшие из них. Никогда не знаешь, не решат ли они запретить тебе делать то, что ты делаешь. Она сунула пальцы за пояс и скрестила их как можно плотнее.

— Нет, — сказала она. — Совсем ничего. — Сделав паузу, она добавила: — Можно мне теперь идти?

— Конечно, — ответил Чарльз, изогнув брови. — Врать ты не умеешь, Софи. Актрисой тебе не стать. Но я не против, чтобы у тебя были секреты, если только ты каким-нибудь экстравагантным способом не нарушаешь закон.

— Закон я не нарушаю, — заверила его Софи. «А если и нарушаю, — подумала она, — то это глупый закон».

— Тогда храни свой секрет, моя дорогая. Секреты нужны каждому. Секреты делают человека сильным и хитрым.

Чарльз помолчал немного, но Софи упорно разглядывала перекладины его стула, поэтому он в конце концов махнул рукой.

— Можешь идти, — разрешил он. — И поучись врать перед зеркалом.

Но через несколько минут он постучал к ней в дверь.

— Твой секрет, Софи, — сказал он, — как-то связан с едой?

— Ой! Да. Вроде того.

— Он имеет отношение к твоей матери?

— Да. Мне так кажется.

«Я на это надеюсь», — подумала она и скрестила все пальцы на руках и ногах.

— В нем замешаны другие взрослые?

— Нет, — ответила Софи. — Взрослых нет.

Казалось, Чарльз хотел еще что-то сказать, но в конце концов лишь покачал головой.

— Хорошо. Храни свой секрет.

— Спасибо, — сказала Софи.

— Но вот что, Софи… — Чарльз отвернулся, и она не видела его лица.

— Да?

— Не вздумай попасть в беду, а не то я живьем с тебя шкуру спущу.

Той ночью, когда Софи поднялась в свой номер, почистив зубы и прихватив с собой французский словарь, у нее на кровати лежал объемистый сверток.

К нему была приколота записка, написанная почерком Чарльза. В ней говорилось: «Секреты нужны каждому. Но только хорошие». На обороте был постскриптум: «Я ни разу в жизни не наедался сосисками до отвала».

Софи подняла сверток. Он был тяжелым. Внутри что-то хлюпало и звякало. Она хотела было его открыть, но потом остановилась. Лучше было открыть его вместе с Маттео. Ей пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы не открыть сверток, пока она не добралась до натянутой между домами веревки.

Луны не было, и Маттео сидел на краю крыши, болтая ногами и насвистывая.

— Смотри, что я раздобыл! — крикнул он. Пробежав по веревке, он запрыгнул на крышу и взял Софи за руку. — Пойдем, я тебе покажу! Помидоры! У меня никогда так много помидоров не было.

Груда помидоров доходила Софи до колена. Они блестели от росы, выпавшей на закате.

— Они прекрасны, — сказала Софи, и это была чистая правда. Помидоры были спелыми, крупными и плоскими — такие были особенно вкусны. Софи взяла один и понюхала его. — Где ты их раздобыл?

— Вырастил…

— И не говори, что сам вырастил, я все равно тебе не поверю. Такие растут только в теплице.

— Ладно, — непокорно усмехнулся Маттео. — Я стащил их с подоконника. Из жилого дома в восьмом округе. С пятого этажа.

— То есть ты украл их?

— Non. Я их взял.

— Какая разница?

— Если что-то лежит на виду, все честно. Это охота.

При мысли о том, что сказала бы на это мисс Элиот, Софи громко фыркнула. И улыбнулась.

— Что ты будешь делать с сотней помидоров? — спросила Софи.

— Их тридцать четыре, — поправил ее Маттео. — Я их пересчитал. — Тут он обратил внимание на сверток. — А ты что принесла?

— Не знаю. Я решила, что лучше открыть его вместе.

— Почему?

Теперь, когда он спросил, Софи поняла, что объяснить свой порыв не может. Она почувствовала, как краснеет, и выругалась про себя.

— Ну, знаешь… Как в Рождество.

— Я не понимаю. При чем здесь Рождество?

— В Рождество ведь все подарки открывают вместе.

— Я не открываю, — возразил Маттео, насторожившись. Возможно, он считал, что Софи смеется над ним. — Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Думаю, там еда, — сказала Софи. — Это от Чарльза.

Еда любого заставит забыть о злобе. Губы Маттео растянулись в улыбке от уха до уха.

— Что за еда? — Он взял сверток и взвесил его в руках. — Мясо? — Он поднял его высоко над головой Софи. — Может, я решу оставить его себе.

— Верни сейчас же!

Можно было и не пытаться выхватить сверток, ведь Маттео был на голову выше Софи, но она все равно протянула руки.

— Мы откроем его вместе, — великодушно согласился Маттео, но отдернул сверток, как только Софи подошла ближе. — Я первый.

Внутри оказалось множество маленьких свертков из промасленной бумаги. Маттео наклонился и втянул носом запах, а потом вытащил первый сверток. В нем оказались четыре булочки, мягкие в серединке и посыпанные сверху мукой. Они были совсем свежими и пахли просто волшебно. Булочки были щедро намазаны маслом — слой был толстым, как первая фаланга большого пальца Софи.

— Мне всегда казалось, — сказала Софи, — что, если бы у любви был запах, она пахла бы горячим хлебом.

— Что? — Маттео уже приступил к еде. — О чем ты? — К его верхней губе приклеился кусочек масла.

— Неважно, — ответила Софи.

Так как Маттео было не до этого, следующий сверток открыла Софи. Он был немного липким на ощупь.

— Мясо! — воскликнул Маттео. Он даже не оторвался от булочек с маслом, но в его голосе слышалась радостная уверенность.

— Откуда ты знаешь?

— По запаху понял.

Маттео оказался прав. Внутри свертка оказалось коричневое мясо, порезанное толстыми кусками. Софи его не распознала и протянула Маттео.

— Что это за мясо? Можешь определить?

Взяв самый большой кусок, Маттео попробовал уголок на вкус.

— Non. Я такого никогда не пробовал. Вкусное. Точно не голубь и не крыса — уж их то я знаю.

Софи тоже попробовала мясо. Оно было соленым и подкопченым. Здесь, на ночном воздухе, оно казалось чудесным.

— Это, наверное… оленина. Я никогда ее не пробовала, но мне кажется, что она должна быть именно такой.

Маттео заглянул в большой сверток и вытащил две стеклянные бутылки.

— А это что такое?

— Может, вино?

Бутылки были холодными и сразу запотели на теплом воздухе. Софи приложила одну к щеке.

— Похоже на вино. Но Чарльз знает, что я не люблю вино, если только это не шампанское с черникой.

Маттео пожал плечами.

— Я никогда такого не пробовал.

Он понюхал содержимое одной из бутылок. Вдохнув пузырьки, он чихнул, совсем как кошка.

Софи рассмеялась.

— Наверное, это лимонад.

Внизу была половина шоколадного торта, еще влажного и липкого в середине, и банка со сливками, а еще толстый сверток из промасленной бумаги и газет.

— Сосиски! — воскликнул Маттео.

Сосиски были толстыми, как запястье Софи. Она сосчитала их.

— Двадцать две, — сказала она. — По одиннадцать каждому.

— Mon Dieu! — пробормотал Маттео и добавил еще что-то по-французски. Софи не знала этого слова и уж точно не могла его повторить. — Кем бы ни был твой опекун, я уже его люблю!

— Да! Я тоже его люблю! — Софи улыбнулась, смотря на костер. Кто еще, подумала она, дал бы тебе столько сосисок, чтобы их нельзя было перечесть по пальцам на руках и ногах? — Думаю, нам нужно их все сразу приготовить. По-моему, он на это рассчитывал.

— Non, — ответил Маттео. — Надо оставить немного на потом.

— Но у тебя ведь нет льда? Они испортятся, если их не приготовить. Ну же, Маттео! Я умираю с голоду.

Маттео пытался сдержать улыбку, но она все равно танцевала у него на губах. Софи решила, что он согласен.

— А я могу приготовить томатный суп, — добавила она.

— Ты умеешь готовить томатный суп? — спросил Маттео.

— Да, — солгала Софи. — По крайней мере, я не сомневаюсь, что смогу разобраться. — В сосисках не было ни жира, ни хрящей. Софи пощупала их. — Как мы их приготовим? У тебя есть кастрюля?

— Нет, — ответил Маттео, — но я собираю флюгеры.

Софи решила было, что он просто ошибся.

— Ты собираешь… флюгеры?

— Да. У меня их почти целая дюжина.

Маттео открыл мешок, который стоял у него за спиной, вытащил несколько длинных металлических спиц и бросил их к ногам Софи. Большая их часть была сделана в форме стрелок. Один был вырезан в форме корабельной мачты, а еще один — в форме петуха. Отполированные, в лунном свете флюгеры блестели бронзой и серебром.

— Вот, — сказал Маттео и нанизал три сосиски на самую длинную из стрелок. — Делай так же.

— Откуда ты их взял? — спросила Софи.

— С крыш, конечно.

— Разве это не воровство? — Она нанизала четыре сосиски на серебристую стрелку и положила их на огонь.

— Нет. Им они не нужны. Они просто ржавеют. А мне они нужны.

— Вообще-то они всем нужны. Их используют, чтобы…

— Чтобы что?

Софи зашла в тупик.

— Чтобы понимать, в какую сторону дует ветер!

— Раз они так глупы, что без флюгера не могут понять, куда дует ветер, то они этих флюгеров не заслуживают.

— Но тогда ни у кого не будет флюгеров — и воровать тебе станет нечего!

— Искать, а не воровать, — поправил ее Маттео. Поплевав на следующий флюгер, он протер его рубашкой. — Если хочешь знать, куда дует ветер, смотри на деревья! Оближи палец и почувствуй ветер. Вырви волос и подними его над головой.

Из сосисок начал сочиться прозрачный сок. Через несколько минут запахло просто невероятно.

Софи ополоснула самую большую кастрюлю Маттео дождевой водой. Кастрюля напоминала маленький латунный котел и замечательно загудела, когда Софи ударила по ней банкой из-под варенья.

— У тебя есть чем их очистить? — спросила Софи.

— Non. Но помидоры не чистят. Это ведь не апельсины.

— Для супа чистят, — с сомнением в голосе сказала Софи. — Но неважно. Сойдет и так, правда? — Она сложила в кастрюлю все помидоры, кроме двух, которые они съели сырыми. — Думаю, теперь пусть варятся.

В последний момент Софи добавила к помидорам полчашки дождевой воды. За полчаса помидоры превратились в кашу. Их кожица всплыла на поверхность, ребята выловили ее — Софи палочкой, а Маттео прямо руками — и поделились с дюжиной голубей, которые слетелись к ним, увидев крошки.

— Передай мне, пожалуйста, сливки, — попросила Софи.

— Только оставь немного! — Маттео успел глотнуть из банки, прежде чем протянуть ее Софи.

— Хорошо. — Софи вылила большую часть банки, но оставила немного, чтобы съесть вместе с шоколадным тортом. «Что еще кладут в суп?» — задумалась она. — У тебя есть соль?

— Конечно, у меня есть соль, Софи! Пускай я и живу на крыше, я не дикарь.

Соль Маттео держал в чистом цветочном горшке, завернутой в синюю тряпочку. В красной тряпочке был перец. Софи узнала в этих тряпочках кусочки шортов, которые были на нем при их первой встрече.

— Перец я не очень люблю, — сказала Софи. — Давай добавим только соль. Ты потом сможешь поперчить свою порцию.

— Нет, ты любишь перец. Просто у вас, в Англии, нет хорошего перца, — возразил Маттео. — Я точно знаю. Я ел кое-какую еду, которую оставляли англичане. Добавь совсем чуть-чуть перца. — Он взял несколько перчинок, растер их между двумя осколками шифера и добавил в суп. — Доверься мне.

Софи добавила соль. Запах стал таким густым, что у нее защипало в носу.

— Думаю, все готово, — сказала она.

Они сидели бок о бок, повернувшись спиной к ветру, и пили суп из жестянок. На вкус он был потрясающим. От этого вкуса у Софи кружилась голова. Ей хотелось хохотать. Маттео целиком запихивал сосиски в рот. Софи взяла четыре сосиски и сделала сэндвичи, обложив их олениной. Она полила их супом, и они принялись уплетать их, держа обеими руками. Волосы Софи то и дело попадали ей в рот, и она закрепила их на затылке одной из стрел Маттео. Она не могла припомнить, чтобы раньше чувствовала себя такой счастливой.

Когда они съели четырнадцать сосисок и даже Маттео умерил свой пыл, Софи вдруг замерла.

— Ты это слышишь?

— Што? — с набитым ртом спросил Маттео. — Это прошто ветер.

— Это не ветер. — Ветер таким сладкоголосым не бывает. — Это музыка. Виолончель. Слышишь низкие ноты?

Софи отложила еду и навострила уши. Мелодия летела к ней над крышами города.

— Это реквием Форе, исполненный в два раза быстрее.

Вскочив на ноги, Софи случайно толкнула сосиски в костер.

— Звук идет оттуда!

Она подбежала к дальнему концу крыши и встала на цыпочках на самом краю, силясь расслышать больше. «Мама, — думала она. — Это играет мама». От этой мысли она содрогнулась всем телом.

— Ты слышишь? — Она затаила дыхание, чтобы не упустить ни звука. Музыка стихла. — Боже, Маттео, скажи, что ты это слышал!

Маттео поднялся на ноги и вытер рот.

— Я это слышал.

— Думаешь, играли далеко? Мы можем туда пойти? Пойдем! Пойдем прямо сейчас? Как быстрее всего?

— Я не знаю.

— Что? Конечно знаешь! Ты сказал, что знаешь весь Париж! Нам надо идти!

— Нет.

— Да что ты… Пойдем, быстрее! Пойдем же!

— Мы не можем туда пойти.

— Еще как можем!

— Остановись, Софи! Послушай, музыка ведь стихла. — Маттео побледнел. — Может, играли за многие километры отсюда. Нельзя ведь точно сказать, откуда она доносилась. Разве ты не знала? Звуки искажаются на крышах. Рождают эхо. Умирают.

— Но я ведь знаю! Играли вон там! — Софи показала на другой конец города. — Там! На Северном вокзале! На вокзале!

Маттео не смотрел на нее.

— Я знаю, — сказал он.

— Почему тогда сказал, что не знаешь? Пойдем!

— Я не пойду на вокзал. Можешь идти одна, если хочешь. Я не могу.

— Можешь, конечно! Ты мне нужен! Ты должен!

— Я не могу. Крыши там не мои.

— А чьи?

Он покачал головой.

— Я не могу объяснить.

— Может, тогда пойдем пешком? — Сердце Софи выпрыгивало из груди. Она услышала, как играет ее мама.

— Пойдем. Но не сегодня. Если хочешь пойти на вокзал, нам нужны остальные.

— Остальные? — Софи не могла мириться с загадками. — Остальные кто?

— Остальные обитатели крыш.

— Ты же сказал, что больше никто на крышах не живет.

— Знаю. Я солгал.

Он пронзил Софи взглядом, который смотрит прямо в душу и под которым не знаешь, куда деть руки.

— Ты говорила, что умеешь плавать?

Через два дня Софи сидела на скамейке в саду Тюильри, теребя одежду. Сердце трепетало у нее в груди. Это Маттео велел ей сесть на эту скамейку на закате и ждать.

— Я пустил клич, — сказал он. — Дал сигнал. Они либо придут, либо нет.

— Кто они? — Софи наблюдала, как он моет улиток в кастрюле с водой. Он не смотрел на нее, пока говорил. Она чувствовала, как в груди нарастает напряжение. — И сколько мне ждать?

— С заката часа четыре.

— Четыре часа?

— Или пять на всякий случай.

— Пять?!

— Ждать бывает непросто. Тебе стоит этому поучиться.

Маттео выложил всех чистых улиток вверх ногами перед костром. Получился длинный ряд — Софи насчитала одиннадцать штук. Их матовые раковины были красивее, чем Софи казалось раньше.

— Это как играть на виолончели, — сказал Маттео.

— Вовсе нет.

— Тебе пойдет на пользу.

— Что я скажу Чарльзу? Мне нельзя на улицу. Меня поймают. — Сказав это, Софи похолодела.

— Скажи что угодно. Можешь и вовсе ничего не говорить. Как хочешь. Соври что-нибудь. Это неважно. Будет темно.

Но Софи казалось, что это очень важно. Маттео жил на крыше и понятия не имел, каково это — солгать человеку, который любит тебя больше всех.

Софи решила ничего не говорить Чарльзу — уж лучше промолчать, чем соврать. А волосы она могла спрятать под шарфом. «Они повсюду ищут мои волосы», — подумала она. Можно было надеть побольше одежды, чтобы казаться толще. Или ссутулиться, чтобы казаться ниже. Но затея все равно вселяла в нее страх.

— Можешь пойти со мной? — спросила Софи.

Маттео одарил ее таким взглядом, что она поняла, что могла бы с тем же успехом спросить его, может ли он съесть неощипанного голубя.

— Я не спускаюсь на улицы. Никогда.

— Может, тогда встретимся на моей крыше? Или на твоей? Иначе я могу потеряться, — сказала Софи. — Или меня могут поймать. Прошу тебя, Маттео. Полицейские здесь кажутся очень злыми.

— Non. Они не слишком любят крыши. Они любят простор.

— Что ты имеешь в виду? Ты же сказал, что они живут на крышах?

— Вроде того.

— Может, просто объяснишь?

Пожав плечами, Маттео бросил улиток в кипящий бульон.

— Никогда не знаешь, кто распустит язык. Часто хуже всех бывают те, кто кажется совсем безобидным.

— Думаешь, я на них донесу?

Маттео поморщился.

— Все будет в порядке. Вот увидишь.

Она сидела на скамейке целый час. Выбраться из гостиницы оказалось не так просто. Она подождала в своем номере, когда начнет смеркаться, затем вылезла на крышу и спустилась по водосточной трубе.

Под дверь Чарльзу она сунула записку:

Мост и правда был красив, хотя и не был похож на Софи. По крайней мере, сама Софи никакого сходства не замечала. Он был кованым, с покрашенными золотом перилами. По обе его стороны гнездились голуби.

Девочки сбежали по каменным ступеням и остановились под мостом. Маттео нигде не было.

— Он сказал, что будет ждать? — спросила Софи. — Вы его видите?

— Он придет, — сказала Анастасия.

Она просвистела ту же мелодию, которой Маттео приманивал птиц, но получилось у нее не слишком хорошо. Они немного подождали. Маттео не появлялся.

— Попробуй ты, — предложила Анастасия. — Он сказал, ты хорошо свистишь.

Софи попыталась припомнить, как именно складывать губы. Она свистнула один раз, а затем второй — громче и резче.

— Давай еще, — сказала Анастасия.

Софи свистела, пока у нее не заболели уши и не закололо губы. Она готова была сдаться, как вдруг раздался глухой стук и на мосту показался Маттео, который быстро шел вдоль балюстрады.

— Bonsoir![26] — Он сел на перила и крикнул им вниз: — Вы готовы?

— К чему? Почему ты мне не скажешь? — спросила Софи. — И не кричи. Нельзя, чтобы меня заметили.

— Я подумал, что ты не придешь, если я скажу правду. Снимай ботинки.

— Почему не приду? — Софи нагнулась, чтобы развязать шнурки.

— Потому что вода холодная, — как ни в чем не бывало пояснил Маттео. — Это все равно что плавать в снегу. Мы пойдем процеживать реку.

— Процеживать реку? — Софи замерла с ботинком в руке.

— Нырять за монетами. Если мне нужны деньги, я собираю монеты под мостами. Иногда нахожу и обручальные кольца. Люди выбрасывают их. Не знаю почему… — Он пожал плечами. — Но их иногда удается продать.

— Но ведь эти монеты — желания! Ты крадешь желания людей!

Маттео одарил ее таким холодным взглядом, что она поежилась.

— Раз у тебя есть деньги, которые можно спустить на желания, желания тебе нужны не так сильно, как мне нужны деньги.

Он забрался на перила, поднялся на цыпочки и безукоризненно нырнул в воду.

Софи стояла на берегу в ожидании. Прошло почти две минуты, прежде чем его голова показалась над водой. Он подплыл к берегу и бросил горстку медяков к ее ногам.

— Ты сказала, что умеешь плавать? — сказал он. — Сафи и Стасия не очень умеют.

— Умею. Но я бы ни за что тебе об этом не сказала, если бы знала, зачем ты спрашиваешь.

Софи присела у кромки воды. Гладь была полуночно-синей, и в ней сверкали звезды. Она казалась таинственной. Софи наклонилась и увидела свое отражение. Она тоже казалась таинственной и более красивой, чем сама ожидала. Она попробовала воду пальцем.

— Боже, Маттео! — Вода была ледяной. Пальцы на ногах у Софи поджались в знак протеста.

— Залезай, — сказал Маттео. — Здесь много монет. Если мы их не соберем, они достанутся вокзальщикам. — Когда Софи подбежала к воде, он прошипел: — Сначала второй ботинок сними! И не шуми.

— Я как раз собиралась!

Она сняла ботинок, брюки и джемпер и сложила их в уголке под мостом, но панталоны и фуфайку снимать не стала. Взглянув на Маттео, она нырнула в воду. Без брызг, конечно, не обошлось, но получилось все равно довольно аккуратно.

— Фу! Холодно! — Софи глотала воздух и отплевывалась.

— Ты прямо как буйвол, — заметил Маттео, рассекая воду. — Идем сюда. Течение относит большую часть монет к левому берегу. Двигайся, иначе у тебя сердце остановится.

Он нырнул под воду. Софи бултыхала замерзшими ногами, пока он не показался снова.

— Маттео! — сказала она. — Послушай меня. Я не буду помогать, пока ты мне кое-что не расскажешь.

— Что? Софи, я весь промерз. Сейчас неподходящий момент.

— Мальчишки, которые живут на вокзале… Что с ними не так?

Маттео пожал плечами, что не так-то просто, когда пытаешься удержаться на плаву.

— Они грязные, — бросил он.

Софи ничего не сказала. Она с трудом сдержалась, чтобы не посмотреть на стоящих на берегу девчонок, одетых в грязные лохмотья.

Маттео это заметил. Маттео все замечал, и это было невыносимо.

— Есть хорошая грязь, а есть плохая, — пояснил он. — Вокзальщики из плохой.

— А которая какая? — спросила Софи. — Что считается хорошей грязью?

— Je ne sais pas. — Маттео нахмурился, как хмурился всегда, когда Софи начинала задавать вопросы. — Я не знаю. Ach, je m'en fous[27].

— Он говорит, что не знает и ему все равно! — крикнула Анастасия. Должно быть, с берега она прислушивалась к их разговору. — Я думаю, что хорошая грязь — это земля. И пыль с крыш. — Сафи сделала какой-то знак, и Анастасия кивнула. — И пыль с деревьев.

— А еще песчинки, которые налипают на руку, если провести ладонью по каменному мосту, — добавил Маттео. — Плохая грязь — запекшаяся кровь.

— И нечистоты. И сажа в плохие дни.

Это Софи уже знала. Дым из труб иногда щипал ноздри.

— Обычно в саже ничего плохого, — сказала Анастасия. — Но когда нет ветра, а воздух влажный, вся сажа оседает на лицо.

Софи это заметила. Она также заметила, что Маттео гораздо чаще других людей ковырялся в носу, а в дымные дни козявки у него были черными.

— И голубиный жир, — добавила Анастасия. — Голубиный жир — плохая грязь.

— Non! — возразил Маттео. Он отвернулся и отплыл от них. — Голубиный жир — хорошая грязь.

Анастасия переглянулась с Софи.

— Немного жира еще ничего. Но стоит только переборщить — и воняешь, как открытая рана. Но дело не только в грязи. Вокзальщики жестокие. Они как звери.

Софи подумала об этом. Маттео всегда казался ей похожим на зверя — на кота или лиса. Анастасия и Сафи двигались с ловкостью и проворством обезьян.

— Разве это плохо? Быть как звери?

— Они как собаки, — сказала Анастасия. — Ты видела бешеного пса? У них злые глаза.

— Они… кусаются?

Ей казалось, что девочки рассмеются, но они лишь смотрели на нее. Никто не шевельнулся и не улыбнулся.

Наконец Сафи кивнула. Маттео подплыл к ней, тяжело дыша.

— Да, — подтвердил он. — Они кусаются. Пойдем уже, пока у меня зубы друг к другу не примерзли.

Течение было слабое, так что плавать было легко, но в темноте в мутной воде почти невозможно было разглядеть блеск меди. Софи собирала монеты, обшаривая речное дно руками. Они с Маттео нырнули шесть, затем семь раз, подплывая к берегу всякий раз, когда собиралась новая горстка. Софи с удовольствием заметила, что ее кучка на берегу была вдвое больше кучки Маттео.

— Ach! Это все мои пальцы, — сказал он. Софи и Анастасия снова переглянулись. — Мне не отличить монету от камня.

— Само собой, — кивнула Софи. — Само собой, дело в этом.

Когда Анастасия объявила, что они собрали более трех франков, Маттео сказал, что этого хватит. Они наперегонки поплыли к берегу. Софи оказалась быстрее, но Маттео дотянулся до нее и окунул ее под воду, как раз когда она почти коснулась берега.

— Нечестно! — Отплевываясь, воскликнула она. — Ты грязный жулик!

— Кто живет на крыше, тот не жульничает, — заявил Маттео. — Мы либо живы, либо мертвы.

— Но это не жульничество, а борьба, — заметила Анастасия. — Борьба лучше жульничества.

Она вытащила Софи из воды и протянула ей квадратик шоколада.

Маттео не вылезал. Анастасия протянула кусочек и ему, и Маттео съел его, держась на плаву.

— Спасибо, — хрипло сказала Софи. — После плавания меня всегда мучит жажда. Из реки можно пить?

— Нет! Прости. Крысиная болезнь. Из реки даже Маттео не пьет, а его никакая зараза не берет. Но в соборе будет вода, — заверила ее Анастасия.

— В соборе? — Софи натянула позаимствованный свитер и сунула мокрые ноги в ботинки. — В каком соборе?

— В том самом, конечно. Маттео нас там встретит.

— Там? Но он же здесь… — Софи оглянулась, Маттео пропал.

— С ним всегда так, — сказала Анастасия. — Он пойдет по реке, а потом по деревьям.

Сафи молча подошла к Софи, пригладила ее растрепавшиеся волосы и вытащила из них обрывки речных трав. Подняв с земли шарф Софи, она повязала его ей на голову.

— Ох! — воскликнула Софи. — Я чуть не забыла о волосах! — Содрогнувшись от страха всем телом, она натянула шарф на уши. — Какая же я глупая! Спасибо.

Сафи улыбнулась, а затем вдруг покраснела. Она взбежала по лестнице и скрылась в листве одного из деревьев, стоящих вдоль тротуара.

— С ней все будет в порядке? — спросила Софи. Анастасия собрала монеты и сунула их в карман.

— Конечно. Она тоже пойдет по деревьям, — ответила она. — Allez[28]. Если поспешим, успеешь просохнуть, пока мы дойдем до Нотр-Дама. Давай наперегонки по лестнице!

Темные тротуары как ничто в мире располагают к разговору. Девочки шли быстро, чтобы Софи не замерзла. Анастасия напевала что-то себе под нос. Софи подождала, пока Маттео точно не будет рядом, и заговорила:

— Анастасия? Если я спрошу кое-что, ты скажешь Маттео, что я об этом спрашивала?

— Может быть. Вероятно. Я постараюсь. В чем дело?

— Это о… вокзальщиках. О мальчишках с вокзала. Почему Маттео их ненавидит? Он ничего о них не рассказывает.

— Вот уж не знаю, могу ли тебе рассказать.

— Прошу тебя. Это меня пугает. Он всякий раз становится таким мрачным.

Анастасия постучала пальцами по железным перилам, которые отозвались мелодичным гудением.

— Была драка. Несколько лет назад. Вокзальщики не хотели, чтобы еще кто-то ходил по крышам. Нам с Сафи было все равно. Мы перебрались на деревья. На деревьях лучше. Но Маттео нравится жить на крыше. Крыши… — Она замолчала и поморщилась. — Ach, это прозвучит уж слишком поэтично.

— Скажи все равно.

— Крыши — это все, что у него есть, — сказала Анастасия и покраснела. — Прости. Alors, он не мог от них отказаться.

— И что случилось?

— Никто не победил. Они откусили…

— Что откусили? — Софи уставилась на Анастасию, но та отвела глаза. — Что?

— Ничего. Маттео потерял кончик пальца. Вокзальщик лишился кисти руки. Ты видела живот Маттео? Его шрам?

— Он сказал, что упал на флюгер!

— Да? Он соврал. Он чуть не умер. Ему пришлось пойти в приют, чтобы его вылечили. Ты об этом знаешь, oui? Поэтому теперь он никогда не подходит к вокзалу и никогда не спускается на землю.

Анастасия остановилась и взяла Софи за руку.

— Стой. Почти пришли. Маттео должен быть где-то рядом. — В свете звезд ее лицо было тревожно. Она прикусила губу. — Пообещай, что не выдашь меня!

— Обещаю, — сказала Софи, но дома вокруг них привлекали к себе слишком много внимания. Они стояли у подножия огромного белого здания. Оно стремилось в ночное небо, величавое, как бог. — Что это? Где мы?

— Нотр-Дам, конечно! А Маттео сидит на дереве у входа. Видишь?

Софи его не видела, но Сафи стояла под деревом, задрав голову. Во дворике было пусто.

— Пойдем, — сказала Анастасия.

Нотр-Дам был прекрасен, но забраться на него оказалось нелегко. На это ушло вдвое больше времени, чем ожидала Софи.

Маттео лез первым, за ним следовала Сафи. Казалось, они знают это здание столь же хорошо, как Софи знала свой дом в Лондоне. Ни секунды не раздумывая, они находили опору своим ногам и рукам. Софи двигалась медленнее. Анастасия замыкала цепочку, подсказывая Софи, за что ухватиться, и переставляя ей ноги, если Софи слишком долго не могла найти следующий уступ.

Теперь Софи было гораздо легче держать равновесие. Лезть по камню было довольно сложно, и пальцы на ногах у Софи немного кровоточили, но она решила не выдавать своей боли перед обитателями крыш. Они были не из тех, кто морщится от боли. Она плевала на руки, терла ноги и кусала щеку. Когда Софи преодолела половину пути, ее щека стала совсем уж пожеванная. Дважды Софи теряла опору, но вроде бы никто этого не заметил.

В жизни почти ни в чем нет особенной хитрости, но Софи казалось, что она разгадала хитрость равновесия. Чтобы поддерживать равновесие, нужно было понимать, где находится твой центр тяжести, а у Софи этот центр находился где-то между желудком и почками. Он казался кусочком золота среди бурых органов. Найти его было нелегко, но потом было почти невозможно потерять. Еще Софи заметила, что поддерживать равновесие гораздо легче, когда голова занята мыслями. Софи старалась думать о матерях и о музыке, а не о том, как сорвется и полетит спиной на тротуар внизу.

Париж безмолвно лежал под ними. Софи стояла, обхватив руками шею каменного святого, и смотрела на серебристый город и текущую по нему реку, золотистую в свете фонарей.

— Как красиво, — сказала Софи. — Я и не знала, что река такая красивая.

— Да, — удивленно согласилась Анастасия. — Обычно она… коричневая.

Когда они добрались до основания башни, Маттео и Сафи сидели рядом, играя в крестики-нолики, которые рисовали гвоздем на камне. Судя по их лицам, они без труда поднялись на такую высоту по лестнице.

— Ничья, — объявил Маттео и перечеркнул поле. — Софи, можешь свистнуть? Надо позвать Жерара.

— Конечно. — Ребята ждали, пока она засвистит. Софи вдруг стало неловко. — Свистеть так же, как для птиц?

— Да. И погромче. Как можно громче. Вдруг он спит.

Софи просвистела три ноты, которые впервые услышала на веревке. Последовала пауза. Затем три ноты раздались в ответ — более густые и громкие.

— Это эхо?

— Non. — Маттео сложил руки и дважды ухнул совой. — Это Жерар.

Высоко над ними с колокольни сошла лавина пыли, вслед за которой появился мальчишка. Он спускался все ниже, ступая в открытые рты гаргулий. Последний метр он преодолел, сделав сальто, и приземлился прямо лицом к Софи.

— Bonsoir, — сказал он.

Он казался младше Маттео, но ноги у него были такие длинные, что он был его выше. Он был таким тощим, что Софи показалось, будто она сможет свалить его одной левой. На бойца он не походил.

— Salut[29], Жерар, — приветствовал его Маттео. — Мы хотим тебя позаимствовать.

Мальчишка улыбнулся.

— Bon. Я знаю. Анастасия дала сигнал.

На нем была пропахшая плесенью, проеденная долгоносиком куртка, которая выглядела так, словно он сам сшил ее из обрывков половиков. Софи она сразу понравилась.

— Привет, — сказала она. — Я Софи.

— Oui, — ответил Жерар. — Я знаю.

По-английски он говорил не слишком хорошо, но у него было открытое лицо. Его густыми бровями можно было хоть ботинки чистить, а глаза казались очень добрыми.

— Тебе надо на вокзал? — Он задумался. Очевидно, он был слишком вежлив, чтобы преуспеть в жизни. — Вы… что-нибудь мне принесли?

— Да, — сказала Анастасия. — Само собой.

Она высыпала еще влажные монетки в его протянутые руки.

— Merci! Вы знали, что свечи в соборе теперь стоят по двадцать сантимов? C'est fou![30]

— Разве ты не можешь… просто стащить себе свечи? — спросила Софи. — Уверена, никто не стал бы возражать.

— Non! В церкви воровать нельзя. Это грех.

— Как же ты освещаешь комнату? Если нет свечей?

— Никак. Глаза привыкают к темноте. Темнота — это талант. Еще можно положить в жестянку пропитанную маслом тряпочку и поджечь ее.

— Если есть тряпочка, — сказала Анастасия.

— Если есть масло, — добавил Маттео.

Жерар виновато рассмеялся.

— Что ж, пойдем на вокзал? Чтобы драться? Oui?

— Возможно, чтобы драться, — ответила Анастасия. — Если повезет, чтобы просто послушать. — Она повернулась к Софи: — Жерар хорошо умеет слушать.

Маттео это нисколько не задело.

— Это правда, — кивнул он. — Слушать не каждый умеет. Животные умеют. Большинство людей — нет. Им только кажется, что они умеют слушать.

— Я могу услышать, как играют на губной гармошке в классе вниз по течению реки, — похвастался Жерар.

— Это невозможно! — воскликнула Софи.

— Еще как возможно, — возразил Жерар. — Просто необычно.

Шептаться было невежливо, но другого выбора не оставалось. Софи отвела Анастасию в сторонку и сложила ладони рупором вокруг ее уха.

— Он правду говорит? — спросила она. — Или просто хвастается? Это ужасно важно. Он понимает, насколько это важно?

Жерар рассмеялся. В темноте сказать было сложно, но Софи показалось, что он покраснел.

— Да, он говорит правду, — сказал он. — И да, он все понимает. Шептаться рядом со мной бесполезно. Я об этом слухе не просил — он мне только спать мешает. Приходится затыкать уши желудями. Но это правда. Думаю, это все потому, что я живу на церкви.

— Он еще поет, — добавила Анастасия. — Каждую ночь, когда все уходят, он поет все гимны.

Маттео нахмурился.

— Я ведь говорил, что он поет. Разве нет, Софи?

Анастасия закатила глаза.

— Мальчишки. Он не просто поет. Когда он поет, это словно первый снег. Спой что-нибудь, Жерар.

— Non, — поморщился Жерар.

Сафи постучала себя по груди, протянула к нему руку и наклонила голову.

— Пожалуйста, Жерар, — попросила Софи. — Всего одну песню. На удачу.

— Ach, d'accord, — согласился Жерар. — Ладно. Но только половину песни.

Он огляделся и лизнул палец, чтобы проверить, куда дует ветер. Затем прочистил горло.

Первые ноты были такими чистыми и звонкими, что по спине у Софи пробежали мурашки. Жерар пел по-французски, но точно исполнял не христианский гимн. Под эту песню хотелось встряхнуть юбкой и пуститься в пляс с любимыми людьми. Софи хотелось закружиться на месте. Ей до боли хотелось найти маму.

Когда Жерар остановился, воцарилась тишина. Умолкла даже река.

Потом Софи и Анастасия возликовали. Они хлопали в ладоши и топали по крыше собора. Сафи улюлюкала. До этого Софи не слышала из ее уст ни единого звука.

Маттео прочистил горло.

— Если бы вы не пытались разбудить святых своим шумом, — сказал он, — вы бы услышали, что часы пробили полночь. Если мы хотим быть на вокзале к двум, нам пора идти.

— Почему к двум? — спросил Жерар. — Это самое время для вокзальщиков. Лучше пойти позже.

— В два Софи услышала музыку, — пояснил Маттео. — Я понимаю, надеяться особенно не на что, но это лучше, чем ничего.

— Это возможность, — тихонько сказала Софи, чтобы никто больше ее не услышал. — А возможности нельзя обходить вниманием.

Они добрались до вокзала около двух часов ночи. Чем дальше они отходили от Нотр-Дама, тем ниже становились крыши. Все не на шутку волновались.

Дважды им пришлось переходить дорогу между зданиями. Маттео, Жерар и Сафи перепрыгнули с кедра на фонарный столб, а затем без труда зацепились за водосточную трубу на доме напротив. Анастасия и Софи спустились вниз по водосточной трубе, перебежали дорогу и поднялись по трубе на крышу следующего здания. На трубе через равные интервалы находились упоры для рук, но ничто так не давало понять, как темно в темноте, как подъем по трубе среди ночи.

На крыше школы вся пятерка сделала передышку. Ребята сели квадратом, настороженно смотря по сторонам. Софи села чуть в стороне от них, затаила дыхание и принялась молиться. «Прошу, пожалуйста, позволь мне ее найти», — шептала она себе. Сердце едва не выпрыгивало у нее из груди, но слова в ночи казались слишком пустыми и ничтожными. Софи сжала кулаки и села на них.

Прошел час. Софи начинала терять терпение. Все молчали. И не шевелились.

Наконец Софи прошептала:

— Можно задать вам вопрос?

Маттео недовольно заворчал.

Жерар сказал:

— Конечно. Какой?

— Что происходит, когда ребята с крыш вырастают?

— Ох! — удивился Маттео. — Я-то думал, ты спросишь о туалетах.

— В основном они спускаются на землю, — ответил Жерар, — но ведут дикую жизнь. Взрослым дикую жизнь вести проще, чем детям.

Анастасия фыркнула — высокомерно, как Клеопатра.

— Особенно, — сказала она, — если тебе повезло родиться мальчиком.

— А другие были? — спросила Софи. — Раньше?

— Нет, — ответила Анастасия, а Маттео как раз сказал: «Да».

— Да, — повторил он. — Я так думаю. Вот это я нашел на своей крыше, когда туда перебрался. — Он вытащил из кармана маленький ножичек, тяжелый, богато украшенный. — Видишь рукоятку?

Казалось, ножичку лет сто. На рукоятке были видны бороздки для пальцев. Оставившая их рука была даже меньше ладошки Софи.

— Чей он? — спросила она.

— Какого-то паренька, — пожал плечами Маттео. — И умного при этом. Я нашел его завернутым в веревку. Ножи лучше всего хранить в веревках. Это не каждый знает.

— Ты не пытался его разыскать? — Софи решила, что она бы на его месте точно попыталась разыскать хозяина ножика. — Почему он за ним не вернулся?

— Non. На нем был сантиметровый слой ржавчины. Должно быть, он лежал там многие годы.

— Как думаешь, что случилось с его владельцем?

Маттео пожал плечами.

— Может, его поймали. Может, он отправился на юг. На юге солнце жарче, а народу меньше.

— Как думаете, сколько детей живет на крышах? — спросила Софи.

— Уж точно больше десяти, — ответил Жерар. — Но меньше сотни при этом.

Девочки закивали. Сафи показала десять пальцев, затем сжала кулаки и раскрыла их снова.

— Думаю, она права, — согласилась Анастасия. — Двадцать или тридцать. Порой я вижу тени. Кажется, кто-то живет на Лувре.

Они снова замолчали. Прошло два часа. Софи сидела, навострив уши.

Вокзальщики не появлялись. Музыки тоже не было. К пяти часам утра Софи замерзла и устала. Она готова была разрыдаться.

— Пора идти, — сказал Маттео, встал на колени и отряхнул попу. — Солнце встает.

Он поднялся на ноги.

— Подожди! — Жерар опустил его обратно. — Секунду! Слушай!

— Виолончель? — Софи вся обратилась в слух и сжала кулаки. — Вокзальщики? Или музыка? Ты ее слышишь?

— Ни то, ни другое. Но слушай.

На крыше было очень тихо. Далеко, вниз по дороге, раздался какой-то звук — то ли цокот копыт, то ли кашель, то ли просто случайный треск. Затем в небе появилось серое облако, метавшееся из стороны в сторону.

— Птицы, — выдохнула Анастасия.

— Скворцы, — сказала Софи.

Их было видимо-невидимо. Пятьсот, а может, и тысяча. Хлопая крыльями, они бесстрашно пролетали прямо над головами ребятишек, словно это были просто печные трубы.

— Это как балет! — воскликнула Софи.

— Может быть, — ответил Маттео. — Балет я не знаю. Но на скворцов они похожи.

— Как называют группу скворцов? — прошептала Софи.

— Может, стаей? — предположила Анастасия. — Что ты имеешь в виду?

— Разве нет для них специального названия? Группу лошадей называют табуном. Группу овец — отарой.

— О… Je comprends[31]. Но я не знаю.

— Балет скворцов, — сказала Софи.

Они говорили не шевелясь. Не двигались даже их губы. Птицы кружили и ныряли. Каждый раз, когда они пролетали совсем близко, Софи ахала. Остальные молчали, но Софи ничего не могла с собой поделать. Это было настоящее чудо. Это был знак. Ее сердце билось часто-часто.

— Армия скворцов, — сказал Маттео.

— Торнадо скворцов, — сказал Жерар.

— Лавина скворцов, — сказала Софи.

— Фонтан скворцов, — сказала Анастасия. — Луч скворцов.

Мальчишки прыснули, но Софи воскликнула:

— Да! Мне нравится. Или оркестр скворцов.

— Крыша скворцов, — сказал Маттео.

Они медленно пошли по домам. Гудение адреналина стихло, и Софи почувствовала себя измотанной. Они шли незнакомым путем, все вместе, Маттео первым, а Сафи последней. Никто не хотел говорить.

Оставив девочек и Жерара у собора, Маттео и Софи вдвоем отправились на север.

Когда они остались одни, Софи спросила:

— Маттео? Просто из интереса… Что там насчет туалетов?

— Водосточные трубы, — буркнул он. Вдаваться в подробности не было нужды.

Софи рассмеялась и отвела глаза. Дома вокруг казались знакомыми. Но…

— Это ведь не моя улица? — Софи помедлила. — Маттео? Где мы?

Казалось, он вот-вот уснет.

— У реки. — Он встряхнулся. — Идем коротким путем. До тебя отсюда недалеко. Минут десять осталось.

— Но что это за здание?

— Полицейское управление. Ты должна это знать. Ты ведь сказала, что дважды здесь бывала.

— И мы… на крыше?

— Да, — озадаченно ответил Маттео. — Мы на крыше.

— Сколько времени осталось до рассвета?

Беззвучно шевеля губами, Маттео пересчитал оставшиеся звезды.

— Полчаса. Может, минут сорок.

— А городской архив находится на верхнем этаже полицейского управления, так?

— Не знаю.

— Это так. Я точно знаю. Можем мы… туда заглянуть? Просто через окно?

— Если хочешь.

Софи взяла его за запястье, чтобы он сосредоточился.

— Но как? Как это сделать?

— Ты ляжешь на живот и свесишься вниз. Я буду держать тебя за ноги.

— Ты меня… не уронишь?

— Все будет в порядке, — сказал Маттео, но на вопрос так и не ответил. — Главное, чтобы у них там не было штор.

Маттео сказал, что все будет в порядке, и Софи поверила ему. Она легла на крышу возле самого края и подползла еще ближе.

— Ты меня держишь? Только не отпусти!

Софи проползла еще немного, пока ее грудная клетка не оказалась на весу. Схватившись за кирпичную кладку, она медленно перегнулась через край, но ничего не увидела. Самое верхнее окно было немного ниже. Софи старалась не смотреть вниз.

— Немного дальше, — сказала она, чувствуя, как кровь приливает к голове. — Немного дальше!

Но толку от этого не было. Окно было слишком низко.

— Втащи меня обратно, — крикнула она. — И поскорее!

Маттео зарычал от натуги и потянул ее назад. Поднимаясь, Софи задела подбородком каменную кладку. Усевшись на крыше, она потерла подбородок рукой. У нее на пальцах осталась кровь.

— Проклятье, — выругалась она.

Маттео вытащил из кармана обрывок ткани.

— Поплюй на него, — велел он. — Иначе в ссадине останется кирпичная пыль.

— Спасибо, — сказала Софи, обращаясь к попе Маттео, который как раз перегнулся через край крыши. Последовала пауза, после чего он затопал ногами по крыше. Если топот и мог звучать взволнованно, топот ног Маттео звучал именно так.

Он выпрямился.

— Ты права, — объявил он, — окно слишком низко. Но что, если я возьму тебя за щиколотки?

— Что? Нет!

— Почему? Я буду крепко держать, клянусь! Я сильный.

— За щиколотки?

— А как еще? Ты сказала, что хочешь туда заглянуть.

— Хочу.

Софи вдруг стало страшно. По коже забегали мурашки. Казалось, на ней был костюм из наждачной бумаги. Но сдаваться совсем не хотелось.

— Ладно, — сказала она. — Но смотри, чтобы у тебя руки не вспотели. Я не хочу погибнуть вверх ногами, это уж точно.

Она снова подползла к краю крыши, и Маттео взял ее за щиколотки. Он держал ее так крепко, что в подошвы ног не поступала кровь.

— Теперь я тебя опущу, — предупредил он.

Он толкал ее вперед, пока на крыше не остались одни ее колени. Вскоре парапета уже касались только кончики ее пальцев. Она чувствовала, как дрожат мускулы его рук, и хваталась за кирпичи для поддержки.

— Не смотри вниз, — прошептала она.

Ее волосы развевались над Парижем. Она смахнула их с лица и заглянула в окно.

Комната занимала весь этаж. В ней стояли архивные шкафы. Их были сотни, поскольку просвета между ними не было. В самом центре комнаты виднелся огромный стол. Окно запотело от дыхания Софи, и она вытерла его пальцами. В комнате не было ни картин, ни света. Перед глазами у Софи появились красные пятна.

— Мне придется тебя поднять, — крикнул Маттео. — Если, конечно, ты не хочешь очень быстро спуститься.

Когда вся кровь в теле Софи вернулась на положенное место, они продолжили путь, но пошли быстрее, опасаясь скорого восхода солнца.

— На шкафах замки, — сказала Софи. — Думаешь, их можно сбить?

— Non, — ответил Маттео. — Тебя услышит весь Париж.

— Проклятье. А как еще их открыть? Может, взломать?

— Можно вскрыть их отмычкой.

— Как? Ой!

Софи уткнулась носом в ногу Маттео. Они лезли по остроконечной крыше мясной лавки, и Маттео вдруг остановился, чтобы взглянуть на нее.

— Ты никогда не вскрывала замок? — В его голосе звучало искреннее недоверие. — Я думал, это… Не знаю, все равно что дышать. Я думал, все это умеют.

— Откуда мне знать, как вскрывать замки?

— Правда? Ты правда не знаешь? Да я могу их хоть зубами вскрывать.

— Боже мой, да нет же, не знаю!

Впереди показалась гостиница «Бост».

Маттео пораженно смотрел на Софи. Она почувствовала, как краснеет, и закрылась волосами.

— Тогда я тебя научу, — наконец сказал Маттео. — Это просто. И полезно. Гораздо полезнее, чем игра на виолончели.

— Когда? Сейчас?

— Non. Сейчас у тебя пальцы не гнутся. Поспи сначала. Завтра. — Он кивнул в сторону гостиницы. — Дойдешь отсюда сама? Мне нужно домой. Солнце встанет через десять минут.

— Увидимся завтра, — сказала Софи. — И еще, Маттео…

Она потерла глаза, чтобы выиграть время. Было сложно найти слова, чтобы его отблагодарить. Но, когда Софи снова открыла глаза, Маттео и след простыл.

Когда Софи спрыгнула с крыши в свой номер, первые лучи солнца уже грели ее постель. Ладони Софи были черными. Ноги были перепачканы сажей и прелыми листьями. Кровать так и манила ее к себе, но первым делом Софи взяла с полки словарь английского языка. Вытерев руки о брюки, она полистала страницы.

Стаю скворцов иногда называли мурмурацией.

Софи открыла глаза и увидела Чарльза, который склонился над ней с чашкой в руках. Сквозь слуховое окно в номер пробивались лучи полуденного солнца.

— Ты вернулась, — сказал Чарльз.

Софи взяла чашку, стараясь казаться невинной.

— Откуда?

В чашке оказался горячий шоколад — густой и липкий, прямо как Чарльз делал дома. В детстве она называла его «особенным какао». Чтобы добиться этой удивительной густоты, надо было потратить полчаса. Софи почувствовала себя виноватой.

— Не знаю, — ответил Чарльз. — Это ты мне скажи. — Он сел на край ее постели. — Я пришел вчера в одиннадцать, но тебя не было.

— Разве?

— Не хочу показаться старым ворчуном, дорогая моя, но я уж решил, что тебя похитили. Я решил, что ты… Не знаю. — Он не улыбался, а его глаза не светились добротой. — Где ты была?

— Я не могу тебе сказать. — Она схватила его за запястье. — Мне очень жаль. Я бы сказала, но это не только мой секрет.

— Софи, ты хочешь сказать, что…

— Я точно знаю, меня никто не видел. Клянусь! Я не выходила на улицу, пока не стало темно. И прятала волосы.

— Почему ты хотя бы не сказала, что пойдешь куда-то?

— Я не могла. Я решила, что ты мне не позволишь.

Чарльз взял у нее чашку, сделал глоток и вернул обратно — совершенно молча. Его брови поднялись так высоко, что залезли почти на макушку.

— Ты бы мне запретил? — спросила Софи.

— Нет.

— Ох! — Софи стало ужасно стыдно.

— По крайней мере, я на это надеюсь, — поправился Чарльз и сделал еще один глоток из ее чашки. — Но мог бы и запретить. Я, вообще-то, не знаю. Любовь непредсказуема.

Любовь непредсказуема, подумала Софи. Она колебалась.

— Чарльз? — наконец сказала она. — Можно задать тебе вопрос?

— Конечно.

Софи пыталась подобрать слова. Чтобы выиграть время, она выпила остатки шоколада и провела пальцем по дну чашки.

— Я просто подумала… Если она жива — а я уверена, что она жива, — почему же она за мной не пришла?

— Но ей могли сказать, что ты погибла, Софи. Раз мы не смогли получить список выживших, не смогла и она. В больницы ты не попадала. Во Франции никто о тебе не знал.

— Я понимаю. Я все понимаю. Но… они сказали мне, что она мертва, и я им не поверила. Почему же она поверила? Почему перестала искать?

— Дорогая моя, потому что она взрослая.

Софи спряталась за волосами. Щеки ее пылали от негодования.

— Это ничего не объясняет.

— Еще как объясняет, дорогая. Взрослые верят только скучным и жутким вещам.

— Это очень глупо с их стороны, — сказала Софи.

— Печально, дитя мое, но не глупо. Сложно верить в необычайное. Это твой талант, Софи. Не потеряй его.

Той ночью, прежде чем вылезти на крышу, Софи оставила Чарльзу записку на своей подушке. Там говорилось, что она ушла в полицейское управление (но не говорилось, что ушла она по небу) и что вернется к рассвету. Затем она натянула брюки и потрепанный серый джемпер Сафи. Сунув в карман огарок свечи, она размяла пальцы и вылезла в ночь.

Маттео ждал ее на крыше, переминаясь с ноги на ногу. Софи его ожидала, но возле трубы сидели также Анастасия, Сафи и Жерар, которые передавали друг другу кулек с изюмом. Сафи и Анастасия надели черные джемперы и серые брюки. Их лица на этом фоне казались серебристо-белыми. Софи совсем забыла, как они красивы. И удивилась снова.

Заметив выражение ее лица, Жерар рассмеялся.

— Знаю! Mon Dieu, non? Но к этому привыкаешь.

— Мы будем вас караулить, — сказала Анастасия. — У Жерара слух как у кролика. Он услышит, если кто-то будет на подходе. А еще мы принесли еды.

Она высыпала дюжину изюминок на ладонь Софи. Их сладость согрела Софи, и она повернулась к Маттео.

— Можно я пойду первой?

— Non, — ответил Маттео.

— Пожалуйста. Я так хочу.

Ей очень хотелось сделать все правильно, но объяснить этого Софи не могла. Казалось, она подобралась совсем близко к цели. Она трепетала при всякой мысли о маме.

— Ты знаешь, как взломать оконную задвижку?

— Нет.

— Тогда первым пойду я.

Маттео на метр спустился по водосточной трубе и оказался на одном уровне с карнизом. Софи наблюдала за ним, лежа на животе. Ей не хотелось говорить: «Будь осторожен!» Ей не хотелось быть человеком, который дает напутствия, а потому она сказала:

— Удачи!

А еще секунду спустя добавила совершенно ненужное:

— Мы покараулим!

Маттео повернулся лицом к стене. Обхватив трубу обеими руками, он поставил на карниз сначала одну ногу, потом другую и всем телом прижался к кирпичной кладке. Отняв одну руку от трубы, он схватился за кирпич. При виде этого у Софи закружилась голова. Затем Маттео перенес вторую руку и оказался на карнизе, балансируя на цыпочках. Держась за раму, он постепенно сгибал ноги в коленях, пока не сел на корточки. Карниз был довольно широк, но даже так спина Маттео зависла над пустотой. А лицо его было спокойно, как воскресный полдень.

Он принялся ковырять задвижку перочинным ножиком.

— Открыто!

— Отлично! Ох, только будь… — Софи вовремя одернула себя. — Прекрасно! — крикнула она.

Маттео подцепил раму ногтями и потянул. Послышался треск.

— Ach, — пробормотал Маттео.

— Что там? Ты в порядке?

— Ничего. Просто немного крови. — Окно открылось. — Вытрем ее, когда будем уходить. — Он развернулся и сел на подоконник, свесив ноги в комнату. — Порядок! — Он похлопал по карнизу. — Можешь спускаться.

Софи постаралась как можно точнее скопировать все его движения. Маттео обеими руками направлял ее ноги. Она усилием воли заставляла себя думать о виолончелях и мамах, а не о хрусте, с которым ее череп расколется о мостовую, если она сорвется со стены.

— Мамы, — шептала она себе, — мамы стоят того, чтобы за ними охотиться.

Пригнувшись, Софи заглянула в комнату через окно. В архиве было темно и прохладно. Царила напряженная тишина.

— Ты идешь? — спросила Софи у Маттео.

— Non. Внутрь я не захожу, — ответил Маттео, постукивая пятками по деревянной обшивке стен. — Мне и здесь хорошо.

Софи вытащила из кармана свечку и зажгла спичку.

— Хорошо. — Она обернула руку рукавом джемпера, чтобы горячий воск не обжег ей пальцы. — С чего мне начать? — Она посмотрела на надписи на шкафах. — Маттео, здесь все по-французски!

— Само собой! Читай мне.

— Здесь написано: meurtre.

— Это убийства.

— Incendiare?

— Зажигательные бомбы. Думаю, это не наш.

Софи перешла на другой конец комнаты.

— Assurance?

— Это страховки. Поищи в нем.

Софи потянула за дверцу шкафа.

— Он под замком.

Она поверить не могла, что забыла об этом. Но наблюдающий за ней с подоконника Маттео тотчас просиял.

— Конечно, под замком. У тебя есть шпилька?

— Да.

— Отлично. Тогда…

— Подожди секунду. — Софи затеребила шпильку, которой были скреплены ее волосы. Ее пальцы дрожали и почему-то казались толще обычного.

— Ладно, — сказал Маттео. — Bon. Теперь сосредоточься. В замке пять штырьков, oui? Ключ двигает эти штырьки и перемещает задвижку. Где спичка, которую ты зажигала? Ты бросила ее на пол?

— Нет, вот она.

— Сунь спичку в основание замка — вот так, да, — и надави немного влево или вправо. Тебе надо утопить первый штырек…

— Утопить? — Софи старалась не думать об этом слове. Как и о слове «тонуть».

Облизнув пальцы, чтобы унять дрожь, она сунула спичку в широкую часть замочной скважины.

— В какую сторону давить? — прошептала она. — Влево или вправо?

— Ты почувствуешь. Как в реке. Почувствуй течение.

Софи пошевелила спичкой, но ничего не почувствовала.

— Стоп! — сказал Маттео. — Ты слишком усердствуешь.

Слышать такое всегда досадно, особенно когда от напряжения ты даже высунул язык. Софи сердито посмотрела на него.

— Толку от тебя никакого, Маттео.

— Ты слишком сильно давишь. Тыкаешь замок, словно это сосиска. Представь, что он живой.

— Он не живой.

— Откуда ты знаешь? Просто представь!

И это помогло. Когда Софи давила вправо, замок не поддавался. Когда она давила влево, что-то внутри смещалось. Это было едва ощутимо, и Софи несколько раз повторила свое движение, чтобы удостовериться наверняка.

— Что теперь? — спросила она.

— Держи спичку, не сдвигая ее ни на миллиметр.

— Хорошо. — Софи перехватила спичку в левую руку. — А теперь?

— В верхнюю часть замка вставь шпильку, — велел Маттео, прищурившись и внимательно наблюдая за ней. — Начинай с пятого штырька. Подсунь шпильку под него и двигай ее вверх, пока он не встанет на место.

— Как это — встанет на место? — Руки Софи вспотели. Облизав ладони, она вытерла их о грудь.

— Не знаю, как объяснить. Это несложно. Ты просто…

— Может, войдешь и сделаешь сам?

— Non. Качай шпильку, пока не почувствуешь, что стало… тверже. Ты точно почувствуешь. Может, даже услышишь щелчок. Но очень тихий, если замок смазан. Как кашель муравья. — Рот Маттео был приоткрыт, словно он слушал музыку. — Думаю, этот замок смазан.

— А потом?

— Потом то же самое с четвертым штырьком, потом с третьим, а потом…

— Со вторым, я поняла.

— Он встал на место?

Сначала у Софи ничего не выходило. Она водила шпилькой вверх и вниз, постепенно теряя терпение. А потом она вдруг почувствовала — сдвиг был совсем слабым, но шпилька вдруг замерла на месте, больше не шатаясь.

— Кажется, да! Что теперь?

— Отлично. Первый всегда сложнее всего. Теперь потяни шпильку на себя — несильно, чтобы она прошла не больше миллиметра, — и поставь на место следующий штырек.

Затаив дыхание, Софи на волосок выдвинула шпильку из замка. Пошевелив ею, она подсунула ее под следующий штырек. Теперь она вошла в ритм, и стало гораздо проще.

— Третий готов! — воскликнула она. — Второй. — Сложнее всего ей дался последний. — Кажется, все!

Если бы она ожидала поздравлений, ее постигло бы разочарование. Маттео лишь кратко кивнул.

— Прекрасно, — сказал он. — Теперь держи шпильку — постарайся, чтобы руки не дрожали, — и дерни спичку влево.

Замок щелкнул и открылся. Софи поднесла ящик к окну, и вместе они принялись перебирать документы. У Софи дрожали пальцы. В тусклом свете определить было сложно, но ей показалось, что Маттео тоже не справляется с дрожью.

— О «Королеве Марии» здесь ничего, — сказала Софи. — Все бумаги за последние два года.

— Не переживай, — ответил Маттео. — У нас есть время.

— Но здесь тысячи таких ящиков!

— У нас есть время, — повторил Маттео. — Не паникуй. — Его голос прозвучал мягче обычного.

— Может, посмотреть более старые шкафы? — предложила Софи. — Зеленые? Они довольно ржавые. И кажутся не такими честными.

Маттео кивнул.

— Но сначала положи это на место. Никто не должен знать, что ты здесь побывала.

Софи принялась читать ему ярлыки. Карманники, пожары в театрах, нищие — словом, ничего подходящего.

— Divers, — сказала Софи. — Что это?

— Это значит «мешанина». Разное. Попробуй этот шкаф.

Замок на шкафу был больше, поэтому Софи гораздо быстрее нащупала все штырьки. Ей и пяти минут не понадобилось, чтобы вскрыть замок шпилькой.

Внутри оказались толстые папки с делами двадцатилетней давности. Софи быстро нашла нужный год, а затем содрогнулась. Все ее тело обдало жаром.

— «Королева Мария», paquebot Anglais. Что такое paquebot? — спросила она.

— Большой корабль, наверное.

Схватив картонную папку, Софи подбежала к сидевшему на подоконнике Маттео и протянула ему свою свечу. В папке оказалось всего листов двадцать. Софи поделила их пополам и протянула одну пачку Маттео.

— Смотри, чтобы не разлетелись, — сказала она.

Софи торопливо пробегала бумаги глазами. Там были отпечатанные на машинке списки имен и написанные от руки письма. Там были фотографии каютных слуг, которые без улыбки смотрели в камеру, перекинув салфетку через руку. На обороте снимков значились имена и адреса изображенных людей.

— Ха! — воскликнул Маттео. — Похоже, это список пассажиров!

Выхватив у него бумагу, Софи нашла строку «Максим, Чарльз» под буквой «М». Но Вивьен Верт под буквой «В» не было. Дрожащим пальцем Софи провела по списку команды, но тоже ничего не обнаружила. Никаких Вивьен.

— Смотри! — сказал Маттео, протягивая Софи фотографию. — Софи! Это оркестр! Она там?

— Покажи! — Софи чуть не вырвала снимок у него из рук. — Но… Здесь… Здесь одни мужчины. — Темнота в комнате вдруг стала ужасной. — На виолончели играет мужчина.

— Ох, — пробормотал Маттео, и его улыбка померкла. — Dieu.

Софи перевернула снимок.

— Тут написано, что виолончелист — Джордж Грин, улица Леспуар, дом 12, квартира G.

Он был молод и красив и смотрел на мир озорными глазами. Но с тем же успехом он мог бы быть и одноглазым толстяком — Софи до этого не было дела. Она слизнула повисшую на кончике носа слезу, хотя и сама не заметила, что плачет.

— Это мужчина, — повторила она.

— Странно, — сказал вдруг кто-то. — Джордж Грин уж очень на тебя похож.

Софи чуть не свалилась с подоконника. Какая-то тень висела на водосточной трубе.

— Подвиньтесь, пожалуйста, — сказала Сафи. — Я хочу сесть.

Спрыгнув с подоконника на пол, Софи освободила место для Сафи и схватила девочку за запястье.

— Я не вижу сходства. Он совсем на меня не похож! Или похож?

— У него твои глаза, — ответила Сафи. Ее голос был ниже голоса Анастасии, а французский акцент в нем слышался сильнее. — Никто толком не видит своих глаз, так что тебе этого и не заметить. — Она повернулась к Маттео. — Но странно, что ты этого не заметил. Ты ведь нам все уши о ее глазах прожужжал. Думаешь, это ее отец?

Маттео вспыхнул, но Софи не обратила внимания, рассматривая снимок. Она повернула фотографию к лунному свету.

— Боже, — прошептала она.

По спине у Софи пробежали мурашки.

— На нем женская рубашка, — сказала она.

— Что? — переспросил Маттео.

— Женские рубашки застегиваются справа налево, — пояснила Софи.

— Что? — повторил Маттео. — Откуда тебе знать?

— Как же мне не знать? Пуговицы очень важны, — сказала Софи. — Маттео, это женская рубашка. Зачем мужчине носить женскую рубашку?

— А ботинки? — подключилась Сафи. — Только женщины завязывают ботинки крест-накрест, как здесь. Смотрите!

Софи все это видела. А еще она видела, что брюки на снимке были черными и сероватыми на коленях.

— И на усы взгляните! — воскликнула Софи.

Маттео и Сафи присмотрелись к виолончелисту.

— А с ними что не так?

— Они слишком короткие. Они ведь должны немного прикрывать губу. Посмотрите на другие усы. Они все очень густые! А эти — просто волоски, которые есть у всех женщин, только покрашенные в темный цвет.

Сафи взяла фотографию.

— Вряд ли это мужчина, — сказала она. — Это просто очень умная женщина. — Она изучила снимок, а затем протянула руку и откинула волосы с лица Софи. — И она очень похожа на тебя.

Софи все еще смотрела на Маттео, на Сафи и на старый снимок, когда раздался шорох и глухой удар.

— Софи! Ты там? — донеслось откуда-то сверху.

— Кто это? — спросила Сафи.

— Полиция! — воскликнул Маттео. — Бежим!

Софи схватила их обоих за руки.

— Стойте! Кажется, это…

— Ты не могла бы подняться обратно? — продолжил голос. — Не сомневаюсь, у тебя этого и в мыслях не было, но, образно выражаясь, ты меня до смерти напугала. Вернись, пожалуйста.

Это был Чарльз.

Трое ребят поднялись по водосточной трубе. Прежде чем уйти, Маттео локтем стер кровь с карниза и захлопнул окно. Софи зажала в зубах фотографию.

Чарльз стоял прислонившись к трубе. Жерар и Анастасия настороженно за ним наблюдали. В одной руке у него была виолончель Софи, а под мышкой он держал зонт.

— Эта юная леди, — сказал он, показывая на Анастасию, — пыталась убить меня, пока я не объяснил, что я твой опекун. А этот юный джентльмен убедил ее, что я безобиден. Полагаю, его убедила в этом твоя виолончель.

— Ты принес виолончель? — Софи непонимающе смотрела на него. — По крышам? Но как? И зачем?

— Я привязал ее к спине, — пояснил Чарльз, задумчиво глядя на инструмент. — Я решил, что она тебе понадобится, если ты узнаешь что-нибудь… печальное. — Наклонившись, он заглянул в глаза Софи. — Но, судя по выражению твоего лица, новости хорошие.

— Я достала адрес, — сказала Софи, по-прежнему дрожа всем телом. — Возможно, это ее адрес. Я не знаю.

Маттео взял у нее снимок.

— Улица Леспуар. Это на землях вокзальщиков, неподалеку от церкви Сен-Венсан-де-Поль. Восточнее того места, где мы были прошлой ночью.

Остальные трое ребят закивали.

— Откуда вы знаете?

— Когда живешь на крыше, все карты хранишь в голове, — пожал плечами Жерар.

— Вокзальщикам это не понравится, Софи, — сказала Анастасия. — Улица Леспуар… Это все равно что заявиться к ним в гостиную, распевая рождественские гимны.

— Мне все равно, — ответила Софи.

— Ты не понимаешь, — возразила Анастасия. — Улица Леспуар — их штаб. И они все с ножами.

— Не хотите идти — оставайтесь здесь. Но я пойду.

— Софи, мы никогда туда не ходим… — начал Маттео.

— Мне все равно, — повторила Софи.

Ей действительно было все равно. Она никогда еще не чувствовала себя такой смелой. Возможно, подумала она, так и работает любовь. Любовь не делает человека особенным. Любовь лишает его страха. Она подобна фляге с водой в пустыне или коробку спичек в темном лесу. Любовь и смелость, подумала Софи, равны друг другу. Порой даже не не нужно, чтобы человек был рядом. Достаточно, чтобы он был жив. И ее мама всегда была жива. Она всегда была в ее сердце. Она всегда давала ей перевести дух. Она была ее путеводной звездой, ее картой.

Пока ребята говорили, Чарльз вежливо молчал, но теперь сказал:

— Если уж идти куда-то, Софи, мы с тобой пойдем по улицам. Не хочется мне случайно разбить твою виолончель о трубу.

— Нет, — возразила Софи. — Я останусь здесь, наверху.

— Почему? — спросил Маттео, с серьезным лицом пиная осколки черепицы.

— Полиция. Если меня теперь поймают… — Так и не закончив этой фразы, Софи сказала: — Чарльз, встретимся там, хорошо?

— Нет, — ответил Чарльз. — Это вовсе не хорошо. Софи посмотрела на Чарльза.

— Прошу тебя, — сказала она, изучая взглядом его длинные ноги, угловатые плечи и добрые глаза. — Обещаю, со мной ничего не случится. Ты ведь сам говорил, что нужно делать из ряда вон выходящие вещи. Разве это не считается?

— Считается, пожалуй, — вздохнув, согласился Чарльз. Он попытался сдвинуть брови, но они лишь дрогнули и остались на месте. — Не знаю даже, что сказала бы мисс Элиот, но я действительно так говорил. — Он натянуто улыбнулся. — Что ж, тогда встретимся на улице Леспуар. Если через час тебя там не будет, я… Не знаю, что я буду делать. Просто будь осторожна.

Он закинул виолончель на спину и повернулся к водосточной трубе.

— Если ты туда пойдешь, — сказал Маттео, — без нас тебе не справиться. Ты не знаешь дорогу.

— Я понимаю, — ответила Софи. — Да. Спасибо.

— Mais, non![32] — воскликнула Анастасия. — Улица Леспуар… — Тут она сердито заговорила по-французски.

Софи расправила плечи. Она и не замечала, как часто сутулилась. В полный рост она была выше Анастасии и лишь самую чуточку ниже Маттео. Когда Софи нахмурила брови, Анастасия и Маттео замолчали.

— Вы не обязаны идти со мной, — сказала она. — Но если вы идете, идем сейчас же.

Минут через двадцать после того, как они пересекли реку, Маттео начал нервничать. Они шли цепочкой по широкой крыше больницы. Замыкал процессию Жерар, который что-то напевал себе под нос. Они шли медленнее и осторожнее обычного. Софи и Маттео возглавляли колонну, и Софи видела, как шевелятся волоски на затылке Маттео.

— Они здесь были, — сказал он. — Чувствуешь запах? Табак.

— Табак кто только не курит, — резонно заметила Софи.

— Но они докуривают окурки за другими людьми. По запаху понятно, что они горели дважды.

— Я ничего не чувствую. Пахнет дымом из труб. А ты, Анаст… — Софи обернулась. Анастасия стояла на дальнем конце крыши. Ее лицо пожелтело от страха. Она была окружена.

Мальчишки бесшумно поднялись по стенам и прошли по соседней крыше. Они были высокими и бледными. Их лица казались надменными и грубыми. Их было шестеро. Четверо окружили Жерара. Никто не двигался.

Маттео подошел к Софи. От пота его волосы прилипли ко лбу. Наклонившись, он отколол кусочек черепицы.

— Они злятся, — сказал он. — Плохая была идея.

Никто не смеялся и не шутил. В руках вокзальщики держали обломки железа. «Как волчья стая», — подумала Софи.

— Где Сафи? — прошептала она.

Маттео покачал головой.

— Je ne sais pas[33], — сказал он и толкнул Софи за трубу. — Софи, побудь здесь. Не двигайся, а не то я убью тебя позже, d'accord[34]? Если появится Сафи, держи ее, если потребуется. Понимаешь? Не позволяй ей драться.

Вытащив из кармана голубиную кость, Маттео разломил ее надвое. На месте слома кость заострилась, как осколок стекла. Одну половинку Маттео протянул Софи.

— Если они на тебя нападут, целься им в глаза.

Тут Маттео перешел на французский, сердито крикнул что-то в ночь и бросился на вокзальщиков.

Луна была закрыта облаками, поэтому тьма была беспросветной, но глаза Софи уже привыкли к темноте. Софи увидела, как Анастасия заметила Маттео и закричала. Казалось, она вдруг стала выше. Один из вокзальщиков повернулся к Маттео, и Анастасия бросилась на другого. Пощады ему она не давала. Она вцепилась ему в грудь и шею сначала ногтями, а затем и зубами. Софи ужаснулась тому, как тихо все это происходило. Они лишь тихо ворчали во время драки. Маттео увидел, что Анастасии приходится худо, сорвал с трубы колпак и швырнул его прямо в затылок вокзальщику.

— Полезно знать, — выдохнул он, — какие из них плохо держатся. Жерар, помоги мне!

И тут Софи поняла, почему они называли Жерара бойцом. Его ноги, которые казались такими неуклюжими в Нотр-Даме, были сильными и опасными. Он пнул двух мальчишек промеж глаз и расцарапал им лица зажатой в пальцах щепкой. Но драться с четырьмя противниками было непросто, поэтому вскоре он тяжело задышал, схватившись за левую руку.

— Маттео! — воскликнул он.

Маттео дрался, как кот. Он налетал на соперников, целясь заостренной костью и кулаками им в глаза, в уши, в губы. Маттео и Жерар победили бы в схватке с любыми детьми на любой игровой площадке, но вокзальщики детьми не были. Они жили на крышах и никому не давали спуску. Поскользнувшись, Жерар упал и ударился затылком о крышу. Один из вокзальщиков замахнулся, чтобы пнуть его по лицу.

Софи попыталась найти хоть какое-то оружие. Она понятия не имела, сложно ли драться, но точно знала, что сидеть на месте больше не может. Вскочив, она очертя голову понеслась на вокзальщика. Он вскрикнул и пошатнулся, но снова твердо встал на ноги, прежде чем она успела отбросить волосы с лица. Противник был выше ее, но Софи подняла колено и ударила его промеж ног. Мальчишка застонал и повалился на крышу.

Отступив, Софи снова спряталась за трубой. У нее на глазах самый высокий из вокзальщиков выхватил из-за ремня свой нож — обычный кухонный нож с деревянной рукояткой. Дома Софи чистила таким ножом картошку. Вокзальщик двинулся к Анастасии. Софи вскричала от неожиданности и злобы. Отломав кусок черепицы, Софи швырнула его в мальчишку. Удар пришелся прямо в костяшки его руки. Вокзальщик выругался и выронил нож. Анастасия схватила его и бросила в трубу. Мальчишка бросился к Софи. Та ахнула и попыталась его ударить, но промахнулась. Он выпалил что-то по-французски. Софи увернулась от его кулака.

— Он говорит, бей как следует, — сказал кто-то рядом.

Софи обернулась, но и так уже поняла, что это не Маттео. Оттолкнув ее в сторону, Сафи врезала кулаком по носу мальчишке. На крышу брызнула кровь.

— Пинайся, если бить не можешь, — посоветовала Сафи. Голос звучал мягко, но выражение ее лица мягким было не назвать. — Пинаться проще. — Сафи выбросила вперед колено и ударила противника в глаз основанием ладони. — Но бить надо как следует.

Мальчишка упал и закашлялся. Сафи подскочила к нему.

— Где Стасия? — спросила она.

— Я здесь! — Анастасия подползла к ним на четвереньках. — Софи! Слева!

В экстренной ситуации Софи вечно путала лево и право. К счастью, Анастасия тоже. Софи резко развернулась, ветер швырнул ей волосы в лицо, она вслепую пнула куда-то вправо и почувствовала, как ее нога попала по чьей-то голени. Сафи локтем двинула мальчишке в лицо, и тот упал.

На ногах остался лишь один вокзальщик. Жерар лежал на крыше, кашляя, а Маттео уводил вокзальщика подальше от него. Белый как мел, Маттео в руках держал по обломку кости, но противник оттеснял его к краю крыши, размахивая куском трубы.

Сафи выхватила камень из кармана, прищурилась и метнула его. Камень попал вокзальщику в висок. Мальчишка вскрикнул и развернулся.

Он увидел трех девчонок, которые стояли в темноте, не моргая. Возле их ног без чувств валялись двое вокзальщиков.

— Не стоит связываться с охотницей на маму. Не стоит связываться с обитателями крыш, — шептала Софи. — Не стоит недооценивать детей. Не стоит недооценивать девчонок.

Вокзальщик перепрыгнул на соседнюю крышу, обернулся, сплюнул и исчез в темноте.

— Пойдем, — сказал Маттео Софи. Он стоял прямо у нее за спиной. — Быстрее. Лучше убраться отсюда, пока они не очнулись.

— Точно? Если хотите, возвращайтесь. Я могу пойти одна. — В лунном свете девочки казались совсем хрупкими, точно фарфоровые куклы. — С вами все будет хорошо?

Фарфоровые куклы не утирают носы волосами. Анастасия же поступила именно так и улыбнулась.

— Пойдем, пока не рассвело. Все будет в порядке, Софи. Мы ведь живем на крышах.

Улица Леспуар казалась пустынной. Чарльз ждал их, переминаясь с ноги на ногу, возле многоквартирного дома. Свесившись с крыши, Софи свистнула ему.

— Я думал, вы придете раньше, — сказал Чарльз.

Тут он увидел кровь у Жерара на виске и у Маттео на руках. Ничего не говоря, он поправил виолончель на спине и полез к ним по водосточной трубе.

Они вшестером уселись под звездами. Ночь была прекрасна, но слишком тиха. Не слышно было ни котов, ни пьяниц, ни шороха мусора. Софи посмотрела на улицу.

— Где все?

— Здесь была холера. Три раза за четыре года, — пояснил Жерар.

— Поэтому вокзальщикам здесь нравится, — добавила Анастасия. — Здесь никто не хочет жить. Говорят, это место проклято.

— Глупости все это, — фыркнул Маттео. — Что теперь? Полезем в дом?

— Нет, — ответила Софи. — Мы ее позовем.

Софи сложила руки рупором и задумалась. Как ее позвать?

— Maman? — крикнула она. — Мама?

Маттео покачал головой.

— Половину женщин в Париже называют мамами.

— Вивьен? — крикнула Софи. — Давайте все вместе. На счет «три». Раз, два, три…

— Вивьен! — прокричали все шестеро.

Ответа не последовало. Тишину нарушал лишь стук сердца Софи.

Чарльз протянул ей виолончель.

— Вот. Сыграй реквием.

— Зачем? Чарльз, я не смогу.

Софи смущалась. Как ни странно, ребята поддержали Чарльза.

— Сыграй, — сказала Сафи.

— Но зачем?

— Порой музыка творит чудеса, — ответила Анастасия.

— Только идиоты этого не знают, — кивнул Маттео. — Играй, Софи.

Софи никогда раньше так не волновалась. Ее сердце провалилось куда-то в желудок, а пальцы отказывались двигаться. Руки дрожали. «Играй, — велела она себе. — Вспомни, как он звучит во сне». Сначала Софи сфальшивила, и Жерар поморщился. Чарльз сделал вид, что ничего не заметил.

— Да! — сказал он. — Быстрее, Софи!

Сплюнув, Софи выпрямила спину. И заиграла быстрее.

— Громче! — воскликнул Маттео.

Анастасия вскочила и закружилась на месте.

— Быстрее! — крикнула она.

Софи их не слышала. Она играла и играла, заставляя пальцы бегать все быстрее. «Ну же, — думала она. — Пожалуйста».

Когда рука со смычком заболела, Софи остановилась. Маттео захлопал в ладоши. Чарльз присвистнул. Сафи и Анастасия возликовали. Звезды перестали вращаться над головой.

Но музыка не стихла.

— Что это? Эхо? — Софи повернулась к Чарльзу. — Да? — Ее голос казался ей самой оглушительным. — Я ничего не слышу! — воскликнула она. — Все стихло?

Но это было не так. Музыка просто стала тише.

— Такого эха я в жизни не слышал, — заметил Чарльз. — Эхо тональность не меняет.

К действительности их вернул Маттео. Он хлопнул Софи по спине, отчего девочка чуть не выронила виолончель.

— Иди! Сейчас же! Vite! Mon Dieu[35], ты оглохла? Иди же!

— Откуда идет звук? — спросила Софи. — Откуда? Быстрее!

— С северо-запада, — ответила Анастасия и потянула Софи за собой. — Сначала иди на запад.

— Где запад? — воскликнула Софи. — Слева или справа?

— Слева! — сказала Сафи. — Вон там, где крыша с черным флюгером. За ней общественные купальни. Потом тебе придется спрыгнуть.

Софи развернулась и бросилась бежать. Чарльз припустил за ней. Черепица под ее ногами то и дело трескалась, а шаги остальных ребят затихали позади.

— Софи! — крикнул Маттео. — Ты бежишь слишком быстро!

Но Софи так не казалось. Она бежала недостаточно быстро, потому что музыка могла в любой момент оборваться. Софи перепрыгнула на крышу купален, а потом пробежала по целой улице остроконечных крыш, даже не пригибаясь и не прячась за трубами. Если бы кто-то и поднял голову, не разглядел бы ничего, кроме темного расплывчатого силуэта.

— Софи! Стой!

Софи резко остановилась. Между домами пролегал переулок. Следующая крыша была плоской, но, чтобы попасть на нее, Софи нужно было перепрыгнуть просвет длиной в два ее роста. И ей совсем не хотелось бесславно погибнуть именно в этот момент.

Она едва дышала. Попробовав подготовиться к прыжку, она обнаружила, что ноги у нее не гнутся.

— Я не могу, — прошептала она.

— Можешь, — сказал Чарльз, который вдруг оказался позади. — Я тебя переброшу. Свернись клубочком.

— Что? — не веря своим ушам, переспросила Софи.

— Присядь! — скомандовал он, как заправский военный.

Софи присела.

— Постарайся приземлиться на руки и ноги, но не на колени, — сказал Чарльз. — Колени очень хрупкие. На колени не падай. Поняла, Софи?

Софи кивнула.

— Быстрее!

Музыка стихала.

— На счет «три», Софи. Раз. Два… — Чарльз понял ее на руки и размахнулся. — Три.

Софи и не догадывалась, что Чарльз такой сильный. Он всегда казался хилым, но теперь без труда поднял ее и швырнул вперед. Ветер хлестнул ее по лицу — и вот она уже ударилась о следующую крышу и рассеченные ладони обожгло болью.

Снова раздался вопль:

— Три!

С громким стуком рядом приземлился Маттео.

— А ты как сюда попал?

— Я решил тебя догнать, — объяснил он. — Не хотел пропустить такой момент.

Следующим на крышу перепрыгнул Чарльз, раскинув ноги в свете фонаря. Он неуклюже приземлился на одно колено и смахнул пыль с бровей.

— Пожалуй, Софи, тебе не стоит упоминать об этом в разговоре с органами опеки, — хрипло сказал он. — Полагаю, они не обрадуются узнать, что я швыряю детей с крыши на крышу.

Софи пораженно смотрела на него.

— Беги! — воскликнул он.

И Софи побежала. Порой ее тяжелое дыхание заглушало музыку, и ей казалось, что она уже стихла, но виолончель играла и играла — все быстрее и быстрее, хотя быстрее уже и быть не могло.

Маттео хромал на левую ногу и стонал от боли, но при этом даже не морщился.

Вдруг Софи услышала, как Маттео ахнул, и повернулась как раз в тот момент, когда у него подогнулись ноги и он поехал вниз. Чарльз оказался ближе и выбросил свой зонт. Маттео успел схватиться за его изогнутую рукоятку.

— Держись крепче, — сказал Чарльз и втащил Маттео обратно на гребень крыши.

— Ты — гораздо — тяжелее — чем — кажешься, — пробормотал Чарльз.

Цепляясь за Чарльза, как за приставную лестницу, Маттео поднялся на ноги. Должно быть, Чарльз заметил, насколько он бледен, потому что улыбнулся, несмотря на натугу.

— Англичанин без зонта и не человек вовсе, — заметил он.

Из-под ног Маттео выскользнула плитка черепицы. Она слетела с крыши и разбилась о тротуар. Внизу кто-то вскрикнул и поднял голову.

— Пожалуй, лучше нам поторопиться, — сказал Чарльз.

Софи бросилась бежать.

Следовать за музыкой было вовсе не так просто, как она себе представляла, но казалось, что она постепенно становилась громче. Похоже, она звучала совсем рядом. И она была прекрасна.

Затем к музыке прибавился голос. Пели по-французски. Софи было известно, что звезды поют лишь в плохих стихах, но все равно ей казалось, что поют сами звезды.

Софи подобралась к краю крыши и остановилась.

На соседней крыше, до которой оставался всего один прыжок, спиной к Софи сидела женщина. Сидя на перевернутом ящике, она прижимала к телу виолончель.

Даже в темноте Софи видела, что волосы у женщины были цвета молнии.

Сердце сжалось в груди у Софи.

— Чарльз! — воскликнула она. Ее голос казался надломленным и чужим. Она казалась изголодавшейся. — Чарльз! Это она? Она?

«А если это не она?» — подумала Софи. Ей стало нехорошо. А если это все же она?

— Иди, Софи, — сказал Чарльз и легонько ее подтолкнул. — Не торопись. Прыгай осторожно. Мы подождем здесь.

Софи прыгнула. Приземлившись, она ударилась левым коленом о черепицу, и по ноге побежала струйка крови. Софи не обратила на нее внимания.

Она вдруг поняла, что не подумала, что сказать. Дальше этого в своих фантазиях она не заходила, но ничего не сказать она не могла. Что говорят в таких случаях? «Добрый вечер?» «Я тебя люблю?» «Какая прекрасная погода?»

Но волноваться ей не стоило. Софи много лет провела с Чарльзом, а потому подошла к виолончелистке с гордо поднятой головой, ступая мягко, как кошка.

— Простите? — сказала Софи.

Музыка не прекратилась. Софи сделала еще один шаг и дрожащим пальцем коснулась руки женщины.

— Простите, — повторила Софи. — Простите? Bonsoir? Простите.

Музыка стихла. Женщина обернулась.

— Здравствуйте, — сказала Софи и сглотнула. — Я… охочусь. Охочусь на маму. Кажется, именно вас я и ищу.

Луна осветила их. У этой женщины были глаза, нос и губы Софи. Она пахла розами и канифолью. У нее было такое лицо, подумала Софи, словно она пару десятков раз объехала весь мир. Глаза у нее были такого цвета, который является только во снах.

Чарльз наблюдал за ними с соседней крыши. Он увидел, как женщина вскрикнула, наклонилась и пригляделась к Софи. Он увидел, как она покрыла поцелуями ее глаза, уши и лоб, а затем обняла Софи и принялась кружить, хохоча, и вскоре они уже слились воедино и перестали быть незнакомками друг для друга.

Чарльз присел на корточки возле труб.

— Садись, Маттео.

Он похлопал по крыше рядом с собой и вытащил из кармана трубку. Раскурить ее удалось не сразу — первая спичка погасла, когда на нее упала слеза, неожиданно скатившаяся у него по носу.

— Садись вот здесь, рядом со мной. Ничего, если я подымлю? Давай ненадолго их оставим.

Чарльз понимал, что музыка стихла, ведь виолончель лежала на крыше, всеми забытая, но казалось, что музыка звучала где-то еще — все быстрее и быстрее, вдвое быстрее обычного.