Мы не знаем, насколько был богат Гай Октавий, муж Атии. Наши источники сообщают о его солидном состоянии, хотя не приводят примеров, которые позволили бы сравнить его богатство с тем, что имели другие сенаторы. Он владел домом на одном из участков Палатинского холма, известном как «Бычьи головы», и другим домом в Ноле – городе в двадцати милях к востоку от Неаполя, который Сулла сделал колонией для своих ветеранов. Здесь находилось также фамильное поместье в городе вольсков Велитрах и вокруг него, что к югу от Альбанских гор. Упорные враги Рима в прежние времена, вольски были побеждены и поглощены римлянами в IV в. до н. э.[37]

Свое состояние Гай Октавий получил по наследству, и это считалось у римлян лучшим видом богатства. Октавии принадлежали к избранному обществу Велитр, где одна из старейших улиц носила их имя. Существовала также легенда об Октавии, который второпях закончил жертвоприношение Марсу и успел повести в бой сограждан, чтобы отразить нападение соседей. Этот эпизод имел место, очевидно, еще до римского завоевания и привлекался для объяснения местных особенностей жертвоприношения Марсу. Позднее, в 205 г. до н. э., дед Гая Октавия служил военным трибуном в римской армии во время войны с Ганнибалом. Он не пытался занять общественные должности после окончания Второй Пунической войны – вероятно, он, подобно многим другим, просто принял участие в общей борьбе, когда республика оказалась перед лицом страшной угрозы (Suetonius, Augustus. 1–2).

Его сын, отец Гая Октавия, также в течение всей своей жизни участвовал лишь в политической жизни родного города и занимал должности только в Велитрах. Его семья уже процветала, однако это благосостояние основывалось на том, что ее глава нашел успешное применение своим деньгам, давая их в рост, т. е. стал банкиром – куда менее почтенный источник прибыли, как считалось, нежели доходы от земельных владений. Позднее Марк Антоний насмехался над ним как над обыкновенным ростовщиком, а другие уверяли, что Гай Октавий занимался тем же ремеслом, что и его отец, участвуя в раздаче взяток трибам во время выборов в Риме. Обвинения личного характера были обычным делом в римской политике, и воспринимать их надо cum grano salis.[38] Даже Светоний, охотно рассказывающий множество малоприятных для Августа историй, в данном случае высказывает сомнения.[39]

Сын италийского аристократа и удачливого предпринимателя, Гай Октавий был не только гражданином, но и представителем всаднического сословия, высшего имущественного класса, предусмотренного римским цензом. Всадники должны были обладать имуществом не менее чем на 400 тысяч сестерциев, хотя к началу I в. до н. э. это представляло собой довольно умеренную сумму, и они, как правило, имели гораздо больше. В более ранние времена римская армия комплектовалась в зависимости от имущественного положения воинов, чтобы те могли приобретать соответствующие их статусу оружие и снаряжение. Наиболее богатые могли купить коня и потому служили в коннице, т. е. были всадниками, equites. И хотя эта их роль ушла в прошлое (легионы набирались теперь из беднейших слоев,[40] а солдаты экипировались за счет государства), такое наименование за ними сохранилось. Статус сенатора не основывался на имущественном цензе – его получали люди, которых избирали магистратами или просто включали в списки членов сената, но все они являлись всадниками. Сенаторов насчитывалось примерно 600 человек, а всадников – несколько тысяч, и, согласно данным последнего с начала десятилетия ценза, 900 тысяч римских граждан.[41]

Богатейшим сенатором этого времени являлся, вероятно, Помпей Великий, а победы, одержанные им на Востоке, сделали его, вероятно, еще богаче. Главным соперником полководца в сенате и коллегой по консулату 70 г. до н. э. был Марк Лициний Красс, иногда называвшийся Богатым (dives). Оба сражались бок о бок с Суллой и неплохо нажились за счет конфискованной собственности казненных врагов. Красс, кроме того, был ловким и энергичным предпринимателем. Он содержал множество рабов – ремесленников и строителей, а также других, обученных тушить пожары. Одним из его трюков была покупка задешево недвижимости, лежавшей на пути одного из многочисленных пожаров. Лишь после этого он отправлял туда рабов, которые разрушали здания, чтобы создать противопожарную зону. Красс со временем восстанавливал дома и сдавал их в аренду, в конце концов став владельцем значительной части города. Его поместья в других местах в какой‑то момент оценивали в 200 миллионов сестерциев – это всаднический минимум для 500 человек. Он же объявил, что никто не может считать себя богатым, если не в состоянии содержать армию. А Помпей сделал именно это во время гражданской войны, набрав три легиона и выплатив им жалованье за счет доходов от своих поместий.[42]

Гай Октавий вряд ли успел побывать в одной компании с такими состоятельными людьми, как Красс и Помпей, однако наверняка знал, как первый из этих двоих тратит деньги. Красс не хотел быть богатым просто ради богатства, но с помощью денег он добивался политических преимуществ, давая в долг многим сенаторам либо под очень низкие проценты, либо вообще без таковых. Ходили слухи, что большинство сенаторов в долгу перед Крассом. Когда его обвинили в связях с Катилиной, страх перед требованием немедленно выплатить долги стал причиной того, что вопрос быстро отпал. Он также имел широкие деловые связи с компаниями публиканами (откупщиками), которые заключали с государством контракты, например, на сбор налогов в провинциях. Многое из этого делалось за кулисами, поскольку сенаторы не имели права заниматься коммерцией, хотя многие все же так поступали. Красс в этой сфере, видимо, добился наибольших успехов. Он торговал не только деньгами, но и услугами. Способный и удачливый адвокат, он усердно представлял интересы других людей в судебных процессах, чтобы они потом чувствовали себя обязанными.[43]

Гай Октавий, чей отец занимался ростовщичеством, несомненно, знал, что многие видные люди или были должны ему, или брали взаймы у него раньше. Весьма вероятно, что он продолжил семейный бизнес, весьма способствовавший осуществлению его политических амбиций.

В отличие от многих других сенаторов, основная часть состояния Октавия не была вложена в поместья и могла использоваться в политических целях. Вероятно, именно желание умножить богатство побудило его жениться на Атии. Мы не знаем, чем закончился его брак с женщиной по имени Анхея – смертью супруги или разводом, когда муж увидел возможность заключить более выгодный для него союз. Для римской элиты брак был политическим инструментом (Suetonius, Augustus. 4.1).

Юлий Цезарь, сам первоначально обрученный с дочерью богатого всадника, выдал одну из своих сестер за Марка Атия Бальба, другого италийского аристократа из фамилии, во многом сходной по положению с Октавиями. Он был родом из Ариции, находившейся недалеко от Рима, в Альбанских горах, и принадлежал к высшему классу, являясь родственником Помпею по материнской линии. Его отец женился явно на представительнице сенатской фамилии, что помогло его сыну при достижении должностей в Риме. Другая сестра Юлия Цезаря была поочередно замужем за двумя не очень значительными людьми из италийских верхов, чье честолюбие побуждало их делать карьеру в самом Риме. Благодаря этим брачным альянсам Юлий Цезарь приобрел верных союзников, готовых сотрудничать с патрицием из столь древнего рода, и, весьма вероятно, вполне конкретную практическую помощь в финансировании собственной карьеры.[44]

В 62 г. до н. э. Гаю Октавию, видимо, уже перевалило за сорок, и он чувствовал в себе готовность принять участие в конкурсе на должность одного из восьми преторов на следующий год. Политическая карьера в Риме была тесно связана с возрастом, и Сулла постарался внести ясность в этот вопрос, установив минимальный возраст для занятия определенных должностей (более подробно об официальной карьере, или cursor honorum, см. в приложении 1). Преторами избирались не ранее чем в тридцатидевятилетнем возрасте. Победа в конкурсе их была достаточно заманчивой, чтобы они добивались этой должности с первого же раза, а особенно чтобы стать консулом в «свой год» (suo anno). Цицерон сумел добиться этого высшего успеха – благосклонная фортуна в сочетании с его яркой карьерой в судах помогла ему одержать победу. У нас нет сведений о том, чтобы Октавий выступал в качестве адвоката, его таланты в этом отношении не проявились.[45]

Он дважды служил военным трибуном в 70‑х гг. до н. э. и, таким образом, по крайней мере в начале своей карьеры он мог постараться заслужить репутацию хорошего воина, ибо последняя, как правило, производила на избирателей благоприятное впечатление. Каждый год избирались двадцать четыре военных трибуна – наследие тех времен, когда армия состояла только из четырех легионов, и каждым из них предводительствовали шесть трибунов. К I в. до н. э. число легионов достигало примерно двенадцати, и большинство их трибунов отбиралось и назначалось наместниками провинций. Мы не знаем, где служил Гай Октавий, но то, что он прослужил два срока, каждый длиною как минимум в год, позволяет думать, что эта должность его устраивала. В более ранние времена любой кандидат, добивавшийся должности, должен был принять участие в десяти кампаниях или отслужить в войсках десять лет. К I в. до н. э. это требование значительно смягчилось, хотя даже чуждый военному делу Цицерон какое‑то время провел в армии. Молодой человек служил контуберналом (дословно «товарищ по палатке») наместников, успешно выполняя обязанности младшего штабного офицера и набираясь опыта.[46]

Гай Октавий затем был избран на самую младшую из римских должностей – квестора, являвшуюся первым шагом в политической карьере. Со времен Суллы тот, кто становился квестором, автоматически попадал в сенат. Каждый год избиралось двадцать квесторов, и одним из таковых на 73 г. до н. э. являлся Гай Тораний, с которым Октавий позднее оказался тесно связан, а потому, вероятно, должность они занимали в одном году. Обязанности этих магистратов относились прежде всего к финансовой сфере. Некоторые из них оставались в Риме, в то время как другие отправлялись помогать наместникам в надзоре за финансовыми делами в их провинциях. Мы не знаем, какой круг обязанностей достался Гаю Октавию. В отличие от него Тораний командовал войсками, сражавшимися против мятежных рабов во время восстания Спартака, и был наголову разбит.[47]

В 64 г. до н. э. – датировка опять предположительна, но вполне вероятна – Гай Октавий и Гай Тораний стали плебейскими эдилами. Каждый год избиралось четыре эдила, два плебейских и два курульных – должности двух последних доставались патрициям. Их задачи состояли в организации публичных празднеств, особенно ludi Ceriales, справлявшихся в честь богини плодородия, и Плебейских игр, обеспечения нормального движения и проведения общественных работ в самом Риме. Это давало отличную возможность показать себя избирателям с лучшей стороны, особенно для человека, способного поддержать казенные траты собственными средствами. Игры включали в себя процессии и публичные зрелища – такие как травли зверей. На этом этапе римской истории гладиаторские бои проводились лишь во время погребальных игр. Ежегодно выбирали на незначительное число должностей, а эта магистратура не была обязательной.[48] Торанию она давала возможность реабилитироваться в глазах сограждан после понесенного поражения. Для Гая Октавия это был удобный случай, чтобы приобрести новых союзников и добиться известности среди избирателей.[49]

Он не был птицей высокого полета, как дядя Атии. Род Юлия Цезаря оттеснили с политического олимпа еще со времен ранней республики, однако удача начала возвращаться к его представителям, когда он был ребенком. Начало их возвышению положила другая ветвь этого многочисленного рода – по крайней мере, благодаря ей имя последнего вновь приобрело известность. Отец Цезаря, пользуясь выгодами брака своей сестры с народным героем Гаем Марием, легко достиг претуры, и только неожиданная смерть – он упал и умер, когда как‑то утром надевал обувь, – помешала ему добиться дальнейшего возвышения.

Сам Юлий Цезарь получил высшую награду за храбрость, когда еще в возрасте около двадцати лет заслужил гражданский венок (corona civica), которого по традиции удостаивался человек, спасший согражданина в бою. Возможно, именно это, а возможно, еще и поддержка со стороны патрициев позволили ему добиваться каждой магистратуре на два года раньше минимально допустимого срока. Юлий Цезарь проявлял немалую активность в судах, был колоритен в одежде и стиле жизни, добросовестно исполнял обязанности магистрата, подкрепляя государственные средства своими, взятыми в долг. Он оказывался героем ярких историй с пиратами и чужеземными захватчиками, а также давал поводы для сплетен о многочисленных романах с чужими женами. В те времена, как и во многие другие, дурная слава была для политика полезнее неизвестности. Тем не менее, карьера Юлия Цезаря оставалась достаточно традиционной.[50]

Карьера же Гая Октавия развивалась не столь быстро и ярко, но все же достаточно уверенно. Человек, добивавшийся должности, надевал особую беленую тогу, известную как toga candida, откуда происходит наше слово «кандидат». Во время предвыборной кампании важно было находиться на виду. В Риме не существовало политических партий в нашем смысле, как и предварительных обсуждений по поводу политических вопросов. Избиратели, разумеется, подавали свои голоса исходя из предполагаемой репутации и прежнего поведения кандидата, а не тех мнений, которые он высказывал. Когда римский народ не очень понимал, что представляет собой соискатель, то он обращал внимание на громкое имя, считая, что его носитель унаследовал доблесть и таланты предков. Поэтому если отец и дед последнего проявили себя на службе государству с лучшей стороны (или хотя бы не запятнали себя позором), предполагалось, что их сын или внук тоже обладает аналогичными достоинствами. Обычно он также наследовал прежние симпатии, обязательства и дружеские связи, обретенные предшествующими поколениями. Влиятельные аристократические роды не пренебрегали возможностью разрекламировать свои заслуги. Атрии их домов украшались символами былых побед, и когда кто‑то попадал в них, то шел мимо бюстов предков, и каждый из их числа – с магистратскими инсигниями.[51]

Октавии не пользовались особой известностью. Тем не менее друзья, доброжелатели и просители считали нужным каждое утро являться с визитом к Гаю Октавию. Такая практика входила в распорядок дня всех сенаторов, начиная с утренних приветствий от тех, кто был перед ними в долгу или надеялся на милости, и других связанных с ними лиц или желавших такие связи завести. Для кандидата было особенно важно, чтобы его дом в эти предутренние часы, перед самым началом рабочего дня, заполняли посетители. В 64 г. до н. э. Квинт Цицерон написал памфлет о предвыборной кампании, представлявший собой советы брату во время консульских выборов, в чем Цицерон вряд ли нуждался – это был удобный литературный прием. Он отмечает, что многие люди ходят с визитами к нескольким кандидатам, чтобы выяснить, кто победит. Квинт советует кандидатам с видимым удовольствием воспринимать эти визиты в надежде лестью превратить их в своих сторонников.[52]

У кандидата не могло быть слишком много политических союзников, а тут как раз открылась возможность приобрести новых. Квинт Цицерон пишет по этому поводу: «Ты можешь без ущерба для своей чести, чего ты не смог бы сделать в обычных условиях, завязывать дружбу, с кем только захочешь; если бы ты в другое время стал вести переговоры с этими людьми, предлагая им свои услуги, то это показалось бы бессмысленным поступком; если же ты во время соискания не будешь вести переговоров об этом, и притом со многими и тщательно, то ты покажешься ничтожным искателем» (Краткое наставление о соискательстве консулата. 25. Пер. В. О. Горенштейна).

Это был удобный случай позволить людям проявить доброе отношение к кандидату, оказав ему поддержку и тем самым обязав его на будущее. Существовали вполне очевидные способы продемонстрировать свою поддержку кандидату, самый типичный – сопровождать его на Форуме. Было очень важно идти в сопровождении многих и влиятельных людей, причем чтобы дружба с ними не осталась незамеченной. Римские избиратели обычно симпатизировали тому, кого считали наиболее вероятным победителем, и потому многочисленность сопровождающих быстро росла по мере того, как все больше людей присоединялись к вероятным победителям.

Когда кандидат шествовал таким образом через центр города, то должен был приветствовать прохожих и опять‑таки желал, чтобы как можно больше народу видело – многие видные люди с ним. Особый раб, называвшийся номенклатором, подсказывал своему хозяину на ухо имена встречных, чтобы тот мог поприветствовать их. Считалось неприличным слишком уж зависеть от подобных подсказок, однако и Катон Младший, открыто отказавшийся пользоваться услугами номенклатора и пытавшийся запретить это другим, выглядел необычно. Под общим давлением он смягчился, и номенклаторы продолжали играть важную роль.[53]

Существовали важные обстоятельства, способствовавшие приобретению политиком популярности у тех или иных слоев общества. Юлий Цезарь последовательно поддерживал законопроекты, направленные на перераспределение общественной земли между городскими бедняками и отставными солдатами, следуя по стопам Гракхов и других реформаторов. Он также боролся в сенате и судах за права жителей провинций. Еще больший для многих римлян резонанс имел вопрос о том, существуют ли ограничения для действий магистратов, когда сенат принимал senatus consultum ultimum. В 63 г. до н. э. Цезарь принимал участие в показательном процессе над человеком, обвинявшимся в убийстве заключенных, взятых под стражу во время волнений тридцать семь лет назад, в 100 г. до н. э.[54] Суть этого процесса состояла в том, чтобы сформулировать точки зрения по важным политическим вопросам. Он проводился в соответствии с архаической процедурой и завершился без вынесения приговора. Речь шла не о том, нужно ли убивать граждан, выступивших с оружием в руках против республики, а отрицается ли за такими людьми право на формальный процесс после того, как они сдались и более не представляли прямой угрозы для государства. Тот же самый вопрос поднимался при обсуждении судьбы катилинариев, и прежде чем год закончился, Цицерона стали обвинять в убийстве этих людей.[55]

Вряд ли Гай Октавий активно участвовал в обсуждении столь спорных тем. В первые месяцы 62 г. до н. э. еще не побежденное войско Катилины создавало угрозу продолжения войны. В конце концов его сторонники начали разбредаться, и восстание не приобрело больших масштабов. Армия, которой номинально командовал Гай Антоний, а фактически – один из его более опытных подчиненных,[56] вскоре загнала повстанцев в угол. Учитывая огромный перевес неприятеля в силах, дело повстанцев было проиграно. Тем не менее Катилина и несколько тысяч упрямцев двинулись в бой, предпочтя смерть в битве капитуляции и последующей казни (см. Саллюстий. Заговор Катилины. 60–61).

По всей видимости, самым животрепещущим вопросом в общественной жизни Рима на протяжении большей части 62 г. до н. э. являлось возвращение Помпея из его восточных походов. Митридат был мертв, война закончена, и хотя еще несколько месяцев потребовалось на урегулирование дел в провинциях и союзных царствах в тех краях, полководец и его легионы в конце концов двинулись домой. Никто не знал точно, что они сделают, когда вернутся. Кое‑кто опасался, что Помпей станет вторым Суллой. Особенно была ненавистна мысль о человеке, который обладает огромным богатством, авторитетом и может захватить власть в государстве. Помпей однажды уже нарушил все правила политической игры, когда собрал «частную» армию во время гражданской войны и затем отказался распустить ее, так что сенаторам пришлось вручить ему законные полномочия и поручить борьбу с мятежниками, а не превращать его в одного из них. Он не занимал ни одной официальной должности вплоть до 1 января 70 г. до н. э., когда, наконец, стал консулом и одновременно сенатором в возрасте тридцати шести лет. В годы гражданской войны он заслужил прозвище «молодого мясника» (adulescentulus carnifex) за ту активность, которую проявил в расправах с видными нобилями. Позднее его обвиняли в том, что он похищал чужую славу, получая командование в тот момент, когда война была уже близка к завершению.[57]

Сенаторы самых различных взглядов – и такие как Красс, и такие так Катон – возмущались успехами Помпея, однако для большинства простых римлян он был великим героем. Юлий Цезарь с готовностью оказал поддержку законопроектам в его пользу, сохраняя при этом независимую политическую позицию. В начале 62 г. до н. э. он вступил в союз с одним плебейским трибуном, желавшим возвратить Помпея и его армию для борьбы с Катилиной и его войском. Оппозиция этому предложению оказалась весьма жесткой, и потому трибун почел за благо скрыться, а Цезаря на короткий срок даже лишили должности претора, пока тот принародно не покаялся.[58] Гай Октавий, скорее всего, держался в стороне от этой борьбы, стараясь выражать такие мнения, которые вызвали бы положительный отклик у публики.[59]

Умный кандидат стремился угодить как можно большему числу сограждан. От него и его друзей ожидали, что они будут хвалить и развлекать как отдельных людей, так и целые общественные группы – всадников, публиканов, а также менее обеспеченные слои, членов различных коллегий города и избирательных округов в комициях. Чрезвычайно важно было иметь репутацию человека великодушного и готового помочь, особенно в обмен на поддержку. Как пишет Квинт Цицерон, «люди хотят не просто обещаний, […] но чтобы их давали щедро и с почтением». Им также следовало добиваться благосклонности окружающих. «В том, чего ты не можешь сделать, [надо] либо отказывать мягко, либо вовсе не отказывать. Первое свойственно доброму человеку, второе – ловкому соискателю». Лучше всего обещать где только возможно, поскольку «если ты откажешь, то этим, конечно, оттолкнешь от себя, притом сразу и многих. […] На тех, кто отказывает, сердятся гораздо сильнее, чем на того, кого видят в затруднительном положении по той причине, что он хотел бы исполнить обещание, если бы только это было возможно».[60] О предвыборных обещаниях в I в. до н. э. помнили столь же мало, как и в наши дни, и избиратели были склонны к тому, чтобы их оптимизм брал верх над жизненным опытом.

Гай Октавий имел достаточно средств, чтобы тратиться на устройство зрелищ, делать подарки и давать взаймы, чтобы поддерживать уже существующие дружеские связи и заводить новые. Несомненно, помимо родственных (как с Юлием Цезарем, который выказывал ему внимание и демонстрировал поддержку) существовали также связи, возникшие в свое время в результате коммерческой деятельности членов фамилии. Благосклонность можно было купить, и в большинстве случаев подношения и милости не подпадали под действие законов, направленных на борьбу с коррупцией. Действовать надо было осторожно, однако стоит отметить, что при всех своих огромных затратах на подкуп избирателей Цезарь никогда не привлекался к суду по обвинению во взяточничестве. Это было весьма хрупкое основание для возбуждения дела, и под суд в итоге попадали только самые явные нарушители.[61]

Существовало восемь преторских должностей, и с неизбежностью двенадцать человек из квесторов каждого года не имели возможности выиграть выборы в преторы. Тем не менее здесь шансы на победу были значительно выше, нежели во время борьбы за консульство. Преторов избирали после на том же собрании народа, именовавшемся центуриатными комициями (Comitia centuriata). На нем тридцать триб римских граждан делились на различные группы избирателей, или центурии, основывавшиеся на имущественном цензе и восходившие к древней структуре римского войска. Поскольку отрядам вооруженных граждан не позволялось пересекать священную границу города (померий), они собирались за ее пределами, на Марсовом поле, на пространстве, разгороженном в соответствии с избирательными округами и известном как saepta, или «овечьи загоны». В состав центурий более богатых граждан входило меньше людей, и они подавали голоса первыми, идя по деревянным переходам, или «мосткам» (pontes), и затем бросая таблички с инициалами угодных им кандидатов в корзину. Решение большинства каждой центурии предопределяло исход голосования всей группы. Кандидаты могли произнести речь на неформальных собраниях, проводившихся накануне центуриатных комиций, однако потом просто ожидали и смотрели с помоста в стороне. Каждый был одет в выбеленную до блеска тогу. Первый, кто набирал достаточное для победы простое большинство – 97 центурий из 193 от общего количества – считался избранным, за ним следующий и т. д. Процедура отличалась громоздкостью и занимала много времени, бывали случаи, когда всех восьмерых преторов не успевали избрать до заката, и тогда комиции распускались и выборы переносились на следующий дозволенный законом день.[62]

Гай Октавий оказался первым, кто в своем случае набрал большинство на выборах. Его тестю Марку Атию Бальбу вскоре также предстояло одержать победу на преторских выборах (вероятно, в следующем году), и это, надо думать, свидетельствовало о том, что имя и влияние Юлия Цезаря были ценным приобретением для его родственников. Основной обязанностью преторов в течение года, когда они занимали свою должность, была деятельность в судах. Семеро из них председательствовали в судебных комиссиях, или quaestiones, учрежденных Суллой, восьмой же занимал престижный и связанный с широким кругом задач пост городского претора (praetor urbanus), чья власть была следующей после власти консулов. Гай Октавий работал в одном из судов.[63]

Судебные заседания проводились на возвышении на Форуме, где толпа могла собираться и наблюдать за ходом дела, если оно было важным, интересным или просто скандальным. Рассматривавший дело претор сидел в председательском кресле, окруженный шестью ликторами, которые держали фасции – пучки прутьев с воткнутыми в них топорами – символ власти над жизнью и смертью сограждан. Персонал, подобно ликторам, состоял, в отличие от преторов, которые менялись каждый год, из профессионалов, и в некоторых случаях благодаря приобретенному опыту они оказывали влияние на ход процесса. Председательство в суде представляло собой еще одну отличную возможность добиться немалой известности. Он мог расширить свои политические связи, ведя себя доброжелательно и обходительно с обвинителями и обвиняемыми, с их адвокатами, с присяжными, которые были сенаторами, всадниками и иными людьми с положением. В римской судебной системе не существовало института государственного обвинения, и таковое предъявляли один или несколько граждан – частных лиц. Обычно обвинители были молодыми честолюбивыми людьми, стремившимися таким образом создать себе имя, в то время как защитниками являлись уже люди более известные. Помочь другому сенатору, даже очевидно виновному, считалось более почетным, чем пытаться оборвать его карьеру. Таким образом, и здесь система благоприятствовала правящей элите. Многие процессы имели политическую окраску. Все они были очень важны для обеих сторон и представляли собой способ оказать услугу.

В конце 60‑х годов до н. э. Цицерон с похвалой отзывался о деятельности Гая Октавия на посту претора, советуя брать с него пример брату Квинту во время наместничества в Азии: нужно проявлять «доступность при выслушивании, мягкость при вынесении решения, внимание при определении суммы денег и во время прений. Этим Г. Октавий снискал всеобщее расположение: у него первому ликтору нечего было делать, посыльный молчал, каждый говорил столько раз и так долго, как хотел. Вследствие этого он, возможно, мог бы показаться чересчур мягким, если бы за этой мягкостью не скрывалась его строгость. Он заставлял сулланцев возвращать то, что они присвоили силой и запугиваниями. Тем, кто ранее как должностное лицо выносил несправедливые решения, пришлось самим как частным лицам подчиняться на основании тех же постановлений. Эта строгость его показалась бы горькой, если бы она не смягчалась многими приправами его доброты» (Ad fr. Q. I. 1. 21. Пер. В. О. Горенштейна).[64]

Разоблачения особенно алчных или порочных из числа бывших приспешников Суллы встречали широкий отклик, в разное время ими занимались и Юлий Цезарь, и Катон Младший. Гай Октавий являл собой образец римского судьи, сурового по отношению к одним, доброжелательного и великодушного по отношению к другим, к тем, кто этого заслуживал, преимущественно к людям хорошего рода и со связями. Если сенатор видел, что обвинительный приговор неизбежен, то ему разрешалось отказаться от дальнейшего рассмотрения дела и от своих прав гражданина, покинуть Рим с большей частью своего состояния и жить в изгнании в весьма комфортабельных условиях.[65] Это было одной из причин того, что Цицерон возражал против формального процесса над катилинариями, поскольку они наверняка предпочли бы изгнание казни.[66]

Дальнейшая карьера Гая Октавия развивалась вполне успешно для сенатора. С ростом числа провинций большинство преторов уезжало туда в качестве наместников по окончании года. Кандидаты отбирались сенатом, а затем распределялись по жребию. Гаю Октавию досталась богатая и важная в военном отношении провинция Македония и ранг проконсула. Проконсулы и пропреторы не избирались напрямую, а получали свое право на командование (imperium) от сената. По дороге в провинцию Октавию пришлось иметь дело с бандой разбойников, орудовавших в районе Фурий близ Тарента на юге Италии. По словам Светония (Август. 3.1), это были остатки отрядов Спартака и отбившиеся от армии Катилины, однако Гай Октавий быстро расправился с ними.

Наместник имел отличные возможности для наживы, и большинство римлян связывали службу за пределами Италии с обогащением. Как писал поэт Катулл примерно в это время, первое, о чем спросил его друг, когда он возвратился из Вифинии, где служил в свите наместника, было: «Хорошо ли ты там нажился?» Один весьма известный пропретор Сицилии говорил, что человеку нужно три года наместничества: первый – чтобы заплатить долги, второй – чтобы стать богатым, а третий – чтобы собрать денег для подкупа судей и присяжных, имея в виду неизбежный процесс по обвинению в коррупции по возвращении в Рим.[67] Большинство было менее откровенно, однако в провинции проконсул обладал высшей военной и судебной властью, и здесь всегда было полно людей, жаждавших добиться его расположения. Наместники не получали зарплаты, хотя им возмещали расходы на себя и небольшую свиту.[68]

И вновь Октавий заслужил похвалу сенаторов за свои действия. Внутри провинции царил мир, а стычки на границе с бессами и другими фракийскими племенами позволили ему снискать славу военачальника. Он одержал победу в сражении, после которой воодушевленные воины провозгласили его императором, т. е. победоносным полководцем. Такая восторженная поддержка являлась необходимой прелюдией к дарованию сенатом права на триумф. Закон требовал, чтобы это была крупная победа, в результате которой погибло в бою не менее 5000 неприятелей, однако маловероятно, чтобы на практике кто‑то беспокоился о точности подсчетов.[69] Получение военачальником права на триумф чаще зависело от степени влияния в сенате его друзей.[70]

Карьера Гая Октавия развивалась успешно. Триумф помог бы ему добиться консульства. Юлий Цезарь также был на коне, добившись консулата на 59 г. до н. э., и существовала возможность того, что муж его племянницы также вскоре достигнет вслед за ним высшей магистратуры. Однако на пути из Македонии в Рим Гай заболел и умер в своем доме в Ноле.[71]

Молодой Цезарь возвратился в Рим в августе. В последующие годы говорили, что сияние окружало солнце в день его прибытия, иными словами, предзнаменование будущего величия. Брат Антония Луций занимал в тот год должность плебейского трибуна и разрешил молодому человеку говорить на народной сходке. Цицерона впечатлило сообщение о содержании его речи, однако он по‑прежнему не придавал большого значения его персоне. Молодой Цезарь добивался формального признания и получения наследства в полном объеме. Вероятно, пока он не предпринимал прямых нападок на заговорщиков, сосредоточившись вместо этого на защите репутации и почестей отца. По крайней мере, однажды, вероятно, на играх, посвященных богине плодородия Церере, он попытался, в соответствии с постановлением сената, принятым при жизни Юлия Цезаря, выставить на обозрение курульное кресло диктатора и его лавровый венок. Венок был тем самым, который предлагали Цезарю на Луперкалиях и который он отверг; но Антоний этого не позволил.

Он оказался столь же бессилен, когда речь шла о других связанных с Цезарем запросах, особенно в том, что касалось имущества диктатора, и ему отдали совсем мало в монете или вообще ничего. Консул постоянно давал понять, что воспринимает нового Цезаря как помеху. Другие считали его просто беззащитным. Вероятно, имела также место путаница между личным имуществом Юлия Цезаря и тем государственным имуществом, которое находилось под его контролем. Имело место несколько судебных процессов, во время которых оспаривались права собственности на личное имущество, иногда на основании незаконного его захвата во время гражданской войны, и в целом решения выносились не в пользу наследователя.[178]

Молодой человек занимал деньги. Много дали ему Матий и другой банкир, Рабирий Постум, часто ведший дела с Юлием Цезарем. Возможно, также оказали поддержку Оппий и Бальб, чтобы иметь звонкую монету, была продана или заложена часть его собственного имущества, а также имущество диктатора. Филипп и Атия также оказывали помощь, в то время как племянники диктатора, которым досталась четверть его состояния, более или менее добровольно передали ее главному наследнику. Неясно, как быстро удалось собрать деньги, когда прибыла военная казна Юлия Цезаря, приготовленная для парфянского похода. С нею привезли и подати за год с провинции Азия, однако молодой Цезарь утверждал, что передал все государственные средства в казну, а себе оставил лишь личное имущество диктатора.[179]

В следующие месяцы молодой человек много времени потратил на подготовку игр, посвященных победе Юлия Цезаря при Фарсале и его божественному предку Венере Прародительнице. Это была еще одна почесть, декретированная сенатом при жизни диктатора. На сей раз никто не пытался помешать наследнику провести игры. Цезарь решил сочетать это с погребальными играми, устроив гладиаторские бои, звериные травли, пиршества, театральные представления. Многое из этого должно было произойти на Форуме, временные помосты установили на некоторых общественных зданиях. Торжества провели на широкую ногу 20–28 июля. Еще больше заемных денег было использовано для того, чтобы начать выплаты каждому римскому гражданину согласно завещанию Юлия Цезаря.[180]

Во время игр в небе появилась комета. Такие «лохматые» звезды считались зловещими предзнаменованиями близких несчастий. Цезарь или один из его сторонников придумал более благоприятное толкование, объявив, что этот яркий свет – сам Юлий Цезарь, вознесшийся на небо, чтобы присоединиться к богам, и звезду прикрепили к голове статуи диктатора, стоявшей в храме Венеры в самом центре Форума. История прижилась, особенно среди тех, кто чтил его память. Основой этого во многих отношениях являлись полубожественные почести, декретированные покойному сенатом еще при его жизни, и установление ему алтаря, позднее снесенного по приказу консулов. На сей раз не было официальных попыток воспрепятствовать почестям.[181]

Публичные представления и празднества в честь предков были организованы как следует и стали эффективным средством обретения популярности, хотя в данном случае масштабы игр и претензии на божественность далеко превосходили почести кому‑либо в прошлом. Занятие должности плебейского трибуна представляло собой другой хорошо проверенный способ завоевания популярности, и в начале июля, накануне выборов на вакантное место трибуна взамен убитого Цинны, ходили нешуточные разговоры, что Цезарь выдвинет себя кандидатом. Учитывая, что Юлий Цезарь сделал его патрицием еще до того, как объявить наследником, это было незаконно. Конкретные детали случившегося реконструировать невозможно – некоторые историки предпочитают видеть в нем закончившуюся неудачей попытку провести в трибуны своего человека, нежели добиваться этой должности самому, – однако данный эпизод предполагает серьезный просчет в отличие от случая с искусным толкованием появления кометы. Хотя излишне говорить о восемнадцатилетнем возрасте нашего героя, стоит все же помнить, как молод и неопытен он был. Невероятная уверенность в своих силах, владевшая им при вступлении в политическую жизнь, легко переросла в безрассудство. В душе он не сомневался, что в действительности комета предвещает его собственный грядущий взлет. Публичная распродажа имущества и денежные займы не только позволили молодому Цезарю снискать благодарность за устройство игр, но и принесли славу покойному диктатору.[182]

Отношения с Антонием оставались натянутыми, а могущество консула все росло – в конце лета он набрал большой отряд телохранителей из ветеранов‑поселенцев. Многие из них относились к числу бывших центурионов, от которых ожидали в бою решительных действий, а потому они обычно являлись грозными воинами. Опытные командиры должны были оказаться полезными для Антония, если бы тот решился сформировать новые легионы, поскольку эти люди умели организовывать, тренировать рекрутов и командовать ими. Еще более важным являлось их политическое значение. Некоторые центурионы имели всаднический ранг. Однако большинство принадлежало к центуриям высшего класса в comitia centuriata, так что их голоса были очень весомы и важны не меньше, чем сила в бою. Вероятно, в надежде добиться расположения этих людей, а также в целях манипулирования судами, Антоний провел закон, согласно которому некоторые или даже все представители этого класса могли избираться в состав судейских комиссий, образуя теперь третье жюри помимо сенаторского и всаднического.[183]

В отличие от консула Цезарь не имел должности или каких‑либо официальных полномочий. Пока явные сторонники могли субсидировать его, но он не обладал непосредственной политической властью. Матий говорил Цицерону, что лишь помогает мальчику из почтения к Юлию Цезарю. Имя и деньги были его единственными серьезными активами, и с самого начала он использовал и то, и другое, чтобы завоевать благосклонность бывших солдат и офицеров диктатора. Молодой Цезарь сразу начал предлагать по 500 денариев – больше, чем плата обычному солдату за два года, – тем, кто готов был служить ему, и обещал намного больше в будущем. Не приходится сомневаться, что награды центурионам или военным трибунам были значительно выше. Возможно, он также говорил о мести заговорщикам, хотя пока не осмеливался делать это публично. Люди начали брать его деньги и оказывать ему поддержку, однако в то время их было гораздо меньше, нежели у Антония. Все эти ветераны по‑прежнему сохраняли глубокую преданность памяти Юлия Цезаря, за кем бы они ни следовали, и некоторые из бывших центурионов и военных трибунов просили вести себя более дружественно по отношению к наследнику диктатора. Молодой Цезарь стоял за пределами загородок (saepta), поощряя центурии принять закон, передававший контроль над Цизальпинской Галлией Антонию вместо Децима Брута. Тем не менее позднее отношения вновь оказались испорчены, поскольку Антоний заявил, что один ветеран из его охраны был подкуплен, чтобы убить его. Всего лишь немногих римских политиков (наиболее известен из них Помпей) охватил панический страх перед покушением. Хотя, возможно, он не имел под собой никаких оснований. Если смотреть на дело с практической точки зрения, то трудно понять, что именно молодой Цезарь выигрывал от устранения консула. Если он действительно создал заговор с целью убийства, то это только лишний раз свидетельствовало о том, насколько наивно еще он мыслил в этом возрасте.[184]

1 августа тесть Юлия Цезаря, Кальпурний Пизон, осмелился выступить с критикой Антония в сенате. Тон, которым он говорил, был скорее предостерегающим, нежели язвительным, и, что более важно, он не раз выступал в таком духе и раньше. Цицерон находился на пути в Грецию, куда поехал под предлогом помощи сыну с образованием, однако в действительности он бежал от отчаяния и страха перед ситуацией, все более чреватой насилием. Все заговорщики и другие ключевые игроки – такие как Лепид, – покинули Италию. Долабелла вскоре сделал то же, и не осталось носителей империя, которые могли бы оспорить господство Антония над Италией. Многие чувствовали, что постепенно дело идет к гражданской войне, и так же как и в годы, предшествовавшие 49 г. до н. э., особого энтузиазма по этому поводу не наблюдалось. Пизон выступал за подтверждение амнистии, чтобы заговорщики смогли возвратиться и чтобы не пострадал авторитет ни их, ни бывших цезарианцев вроде Антония. Консул не стал отвечать на это выступление насилием, и Цицерон вдохновился надеждами на плоды вновь достигнутого им компромисса. Месяц спустя, 2 сентября, он произнес речь, которая позднее стала известна как первая «филиппика», по аналогии с несколькими речами знаменитого оратора Демосфена, предупреждавшего афинян об угрозе со стороны македонского царя Филиппа. Несмотря на критику недавних действий Антония, Цицерон убеждал его вернуться к духу примирения, который тот продемонстрировал в первые дни после мартовских ид.[185]

Как консул Антоний обладал полномочиями для соответствующих действий, тогда как даже наиболее почтенные сенаторы могли лишь увещевать и давать советы. Он также располагал отрядами вернувшихся на службу ветеранов, отряды которых в то время насчитывали примерно 6000 человек. Первый из македонских легионов высадился в Брундизии, а другие должны были вот‑вот прибыть, так что вскоре в его распоряжении оказалась хорошо организованная армия. Он ответил на критику раздраженно, но не сделал попытки использовать имевшуюся в его распоряжении силу, хотя в частном письме Цицерон выражал уверенность в том, что консул готовит резню. Оратор на какое‑то время опять предпочел держаться в стороне от Рима и народных сходок и начал писать вторую «филиппику» – язвительный памфлет, который так и не был произнесен в виде речи, в котором в пух и прах разносилась репутация Антония и его недавние мероприятия. Пока царило затишье, однако подготовка к войне продолжалась. В начале октября Антоний отправился на юг, к Брундизию, чтобы устроить смотр вновь прибывшим войскам.[186]

К началу сентября, когда он праздновал свое девятнадцатилетие, Цезарь находился в Кампании, набирая войска в поселениях ветеранов диктатора. За несколько недель он смог довести число своих людей до 3000 человек, но снаряжения остро не хватало. Солдаты относились к своим прежним войсковым частям, но к концу года их распределили по воссозданным Седьмому и Восьмому легионам Юлия Цезаря. Во многом так же, как и в войске Катилины, основы структуры этих соединений были заложены на этом этапе в надежде, что новые солдаты со временем пополнят их ряды. Это также дало возможность назначить примерно 120 центурионов и 12 военных трибунов, подтвердив прежние чинопроизводства, а кого‑то даже повысив в звании и тем самым увеличив их статус и жалованье. Этих людей сплотили на данном этапе как награды, так и имя Цезаря, поскольку сам юноша по‑прежнему оставался, если можно так выразиться, неизвестной величиной. Юлий Цезарь вел их к победе и щедро награждал, с годами постепенно привязывая к себе. В полной мере и тем более сразу молодой человек унаследовать эту связь не мог, однако ветераны готовы были предоставить ему с его деньгами шанс. Осуществляя власть больших денег и обещая награды на будущее, молодой Цезарь отправил своих агентов в Брундизий для агитации в легионах Антония.[187]

Между тем в начале ноября девятнадцатилетний наследник диктатора во главе своих отрядов ветеранов, существование которых было явно незаконным, возвратился в Рим, введя в город своих вооруженных сторонников, чтобы решить вопрос об их юридическом статусе. Он планировал на проведение своей акции несколько недель, засыпая Цицерона – и, без сомнения, других видных сенаторов – просьбами об одобрении и открытой поддержке, когда он вступил в город. Цезарь льстил старому оратору, убеждая его «во второй раз спасти res publica», как это уже сделал в 63 г. до н. э. Цицерон признавал, что он ведет себя как те, кто

«Nunc est bibendum!^[332]» – воскликнул поэт Гораций, услышав о том, что Клеопатра мертва:

  Нам пить пора, пора нам свободною Стопою в землю бить, сотрапезники, Пора для пышных яств салийских Ложа богов разубрать богаче. Совсем еще недавно царица угрожала Италии, Грозя с толпой уродливых евнухов Державе нашей смертью позорною. Не зная для надежд предела, Счастьем она опьянялась сладким.  

К счастью, успех недолго сопутствовал ей, и она бежала, бросив свой пылающий флот при Акции, и Цезарь

  За ней, бегущей вспять от Италии, […]Как за голубкою Несется коршун, иль за зайцем Ловчий проворный по ниве снежной. Но царица хоть и женщина, Меча она не убоялась, […] Нет, умереть желая царицею, На павший дом взглянула с улыбкою И злобных змей к груди прижала, Чтобы всем телом впитать отраву.     Она решилась твердо на смерть идти Из страха, что царицей развенчанной Ее позорно для триумфа Гордого вражья умчит либурна, ^[333].^[334]  

Теперь, когда вызвавший ужас враг потерпел поражение и погиб, им было проще восхищаться, мужество и достоинство царицы лишь придавали блеска победе Цезаря. Однако речь шла не просто о самоубийстве Клеопатры, а о победоносном окончании войны, что действительно имело значение для поэта и так порадовало его. В другом месте он писал о том, что царица «поработила» Антония, и Гораций, и все остальные понимали, что это была еще одна гражданская война. Большинство из тех, кто остался погибать на горящих судах при Акции, были римлянами. Официально войну объявили Клеопатре, и поэты, как и все прочие, вновь и вновь говорили о восточных союзниках Антония, однако они не скрывали того обстоятельства, что вел неприятелей триумвир. Это была еще одна гражданская война, если только одна, как о том недвусмысленно писал Вергилий несколько лет спустя:

  Цезарь Август ведет на врага италийское войско, Римский народ, и отцов, и великих богов, и пенатов; Вот он, ликуя, стоит на высокой корме, и двойное Пламя объемлет чело, звездой осененное отчей. […] Варварской мощью силен и оружьем пестрым Антоний, Берега алой Зари и далеких племен победитель: В битву привел он Египет, Восток и от края вселенной Бактров; с ним приплыла – о нечестье! – жена-египтянка. […] Войску знак подает царица египетским систром,^[335] […] Чудища-боги идут и псоглавый Анубис с оружьем Против Нептуна на бой и Венеры, против Минервы.^[336]  

Битва при Акции стала победой добродетелей и традиций, одержанной объединившейся Италией при поддержке благих богов и под предводительством сына божественного Юлия. Враги же представляли собой хаотическое смешение сил Востока с их фантастическими божествами – из их числа выделяется Анубис с головой шакала, бог подземного мира, хотя Клеопатра и ее предки-греки не выказывали интереса к такого рода древним культам. Та сторона, где справедливость одерживает сокрушительную и неизбежную победу, тем более славную, что она принесла долгожданный мир.^[337]

Вергилий, Гораций и другие поэты достаточно насмотрелись на гражданскую войну, которая несла только резню и расхищение земли и прочего имущества. В «Эподах», сборнике стихотворений, увидевшем свет в 29 г. до н. э., но написанном в предшествующие годы, когда отношения между Цезарем и Антонием все более обострялись, Гораций, охваченный ужасом перед новой междоусобицей между римлянами, восклицал:

  Куда, куда вы рушитесь, преступные, Мечи в безумье выхватив?! Неужто мало и полей, и волн морских Залито кровью римскою — Не для того, чтоб Карфагена жадного Сожгли твердыню римляне, Не для того, чтобы британец сломленный Прошел по Риму скованным, А для того, чтобы, парфянам на руку, Наш Рим погиб от рук своих?^[338]  

Примерно в это же время Гораций жаловался, что

  Вот уже два поколенья томятся гражданской войною, И Рим своей же силой разрушается.  

Ни враги из числа италийцев, ни армия рабов под руководством Спартака, ни Ганнибал со своими карфагенянами не смогли разгромить Рим, однако теперь он сам

  Ныне загубит наш род, заклятый братскою кровью.  

Несмотря на такие мрачные предчувствия, поэт приходит к выводу, что нет другого выбора, кроме как сражаться, и призывает всех италийцев принять участие в войне.^[339]

Такие люди, как Гораций, жаждали мира, но не любой ценой. Для римлян настоящий мир мог быть только результатом победы, в идеале настолько полной, чтобы разбитый враг никогда больше не мог возобновить борьбу. Цезарь радостно писал об умиротворении племен (латинский глагол pacare), покоренных им в Галлии. Конфликты заканчивались бесспорными победами, римляне диктовали условия, не идя ни на компромиссы, ни на уступки. Такая же позиция сохранялась у римлян и в эпоху гражданских войн, и оставалось мало шансов, что они смогут уладить дело путем переговоров, по крайней мере в долгосрочной перспективе. Гораций сражался при Филиппах и бежал с поля боя, а потому кое-что знал о настоящей войне. Неясно, последовал ли поэт собственному призыву взяться за оружие и участвовал ли в битве при Акции. Он говорил, что сопровождал Мецената, но поскольку неясно, покидал ли последний пределы Италии, то трудно решить, действительно ли Гораций присоединился к флоту, желая победы, которая принесла бы окончание гражданской войны.^[340]

Поэты отражали почти всеобщее желание вернуться к миру и стабильности после стольких лет смуты и насилий. Идеология играла лишь небольшую роль в этих конфликтах. Брут и Кассий объявили, что борются за свободу, однако вели себя так же, как и другие военные предводители того времени. Важно также то, что они потерпели поражение и погибли. Последние из уцелевших заговорщиков пали как сторонники Антония, сражаясь за одного триумвира против другого. Такие головокружительные перемены позиции были обычным делом для участников гражданской войны всех уровней. Подавляющее большинство стремилось теперь просто выжить и сохранить свое имущество. Люди помнили, с какой легкостью молодой Цезарь осудил на смерть взятых в плен при Филиппах и в Перузии, однако правдой было и то, что избежало смерти гораздо больше народу, чем погибло. Спустя годы говорили, что многие близкие друзья выступили против него, последовав за Антонием, однако сумели сменить лагерь до или после битвы при Акции.^[341]

Та «свобода», которую провозгласили заговорщики, более не обладала такой притягательностью даже для аристократов, которые надеялись насладиться ею. О ней вновь заговорят как о романтической мечте сенаторы, подобные историку Тациту, который жил при императорах и никогда не позволял ностальгии по «свободе» изменить свое восприятие окружающей действительности. У него, по крайней мере, было мало иллюзий по поводу последних жестоких десятилетий «свободной» республики. В 30 г. до н. э. никто не питал каких-либо иллюзий на сей счет, поскольку слишком многие погибли, выбрав не ту сторону или не выбрав вообще никакой.

Республику раздирали раздоры и насилие – еще жили в памяти Союзническая война и марш Суллы на Рим, а кровавые события при жизни самого Цезаря были еще более жестокими и длительными. Никто уже не мог вспомнить времени, когда политика не была бы сопряжена с насилием или хотя бы его угрозой. Легко сосредоточиться на одних только крупных аристократических фамилиях, и мы увидим, что потери в их рядах были ужасающие, но то же самое можно сказать и о менее знатных семействах, которых в сенате тоже хватало. Такое множество смут и смертей разбило их политические идеалы, разорвало старые связи дружбы и родства и даже обуздало врожденные аристократические амбиции. Сенаторы, подобно остальным людям, хотели мира больше, чем чего-либо другого.

Сообщение о смерти Антония зачитали на заседании сената, на котором председательствовал консул-суффект Марк Туллий Цицерон. Сын и тезка великого оратора, младший Цицерон сражался на стороне Помпея против Юлия Цезаря при Фарсале, на стороне Брута против триумвиров при Филиппах, а затем присоединился к Сексту Помпею. Он возвратился в Рим в 39 г. до н. э., когда проскрибированные получили прощение, и снискал достаточное расположение у Цезаря, чтобы его избрали на место консула 30 г. до н. э., когда тот сложил полномочия. Ему исполнилось только тридцать пять лет, но в то время это обстоятельство имело мало значения. Другой консул этого года Марк Лициний Красс – внук союзника Юлия Цезаря, который привел свою армию в 53 г. до н. э. к катастрофе при Каррах, – был столь же молод. До недавнего времени он принадлежал к числу сторонников Антония, однако сумел удачно сменить лагерь. И Красс, и Цицерон продолжали управлять провинциями, причем первый из них провел успешную войну во время своего наместничества в Македонии. Старые имена возвращались, но обстановка уже не была прежней. Цезарь стал в 30 г. до н. э. консулом в четвертый раз, а в 29 г. – в пятый.

По иронии судьбы Цицерон оказался среди тех, кто услышал о самоубийстве человека, который приказал предать смерти его отца. Цезарь дал согласие на это, однако Антония больше обвиняли в случившемся, что вполне естественно, поскольку именно он велел выставить отрубленные голову и руку оратора на всеобщее обозрение. Весть о битве при Акции побудила сенат назначить Цезарю в качестве награды триумф, а смерть Антония и Клеопатры и захват Египта – добавить к нему еще один. Это были лишь некоторые из почестей, которые присудили отсутствующему победителю. Сенат принял решение водрузить в различных местах Форума носы кораблей Антония, построить арку в ознаменование победы и увековечить память о ней новыми празднествами. Имя Цезаря стало упоминаться в молитвах всех римских жрецов, а также весталок и даже во время трапез в частных домах полагалось совершать возлияния в его честь. Готовность, с которой исполнялось последнее – конечно, без специального принуждения со стороны властей, – является еще одним свидетельством того отчаянного стремления к миру и надежды на то, что Цезарь его обеспечит.^[342]

В соответствии с другими решениями ему даровались новые полномочия, в том числе и судебные. Цезарь отказался от некоторых этих почестей. Говорили, что особенно он гордился ритуалом, совершенным 11 января 29 г. до н. э. Он состоялся в небольшом арочном храме Януса Гемина на Форуме. Этот древний бог дверей и ворот изображался с двумя ликами, одно лицо смотрело вперед, а другое – назад. Он ассоциировался с началом вещей, поэтому в честь него часто в январе совершались обряды, когда начинается год. Торцы храма имели форму бронзовых дверей, которые были всегда открыты, когда государство вело войну. А поскольку римляне почти постоянно с кем-то воевали, то двери оставались открытыми много лет подряд.

Теперь же сенат постановил провести церемонию официального закрытия дверей в знак того, что после победы Цезаря мир восстановлен. Он объявил, что ритуал, известный как augurium salutis, должен состояться, хотя этого так и не произошло вплоть до 28 г. до н. э. Такой ритуал исполнялся только во время мира, и ждали благоприятных знамений богов, чтобы молитвы за благополучие римского народа возносить в подходящее время. Оба обряда, похоже, как и ритуал фециалов при объявлении войны Египту, были архаическими и отчасти сочиненными – по крайней мере в том, что касалось деталей церемонии. Тем не менее это укрепило чувство сопричастности далекому прошлому, времени процветания и успехов Рима, еще не запятнанному гражданскими войнами.^[343]

Сенаторы, как и подавляющее большинство их сограждан, жаждали мира, а потому проигнорировали продолжавшиеся кампании в Испании и Галлии, когда отдавали распоряжение совершить упомянутые ритуалы. Если многие и голосовали за эти и другие почести Цезарю из подхалимства – точно так же, как и в случаях присуждения наград его приемному отцу, – то все равно они питали искреннюю надежду на стабильность. То, что высшая власть оказалась в руках одного человека, в 29 г. до н. э. не воспринималось как что-то шокирующее – как это было почти двадцать лет назад, когда Юлий Цезарь победил Помпея. В то время многие аристократы сочли господство диктатора неприемлемым. Мир, установившийся после окончательной победы Юлия Цезаря в Испании в 45 г. до н. э., продлился недолго, как и периоды надежды в 40 и 36 гг. до н. э. Хотя стремление к стабильности стало куда бо́льшим, чем в прошлом, оно, как это многие понимали, могло быстро ослабеть. Немало зависело от молодого Цезаря и того, что он будет делать. В тот момент он находился на Востоке и возвратился в Италию только летом 29 г. до н. э. Все сенаторы и остальное население могли только ждать и надеяться.

Победитель

Остановим наше повествование, чтобы посмотреть, каким человеком стал теперь молодой Цезарь. До сих пор мы следили за его карьерой, наблюдая, как он восходил к вершинам власти. Его амбиции были очевидны с самого начала – как и искусство политика наряду с удачей, которую римляне считали необходимой для всякого преуспевающего человека. Вряд ли верно преувеличивать его политический прагматизм или думать, будто младший Цезарь всегда был таким великим и успешным государственным деятелем, каким стал позднее, а все его воззрения ясно сформировались уже в раннем возрасте. Цезарь совершал ошибки, но также демонстрировал умение учиться на них. Как всегда в античном мире, легче сказать, что он делал, чем понять тайные мысли человека и его характер.

Есть некоторые случаи, когда человек в нем брал верх над политиком, и в этом смысле наиболее интересен, конечно, его неприлично поспешный брак с Ливией. Свою роль сыграло в этом нетерпение молодого человека, столь быстро достигшего вершин власти. Однако брак продержался на протяжении всей его долгой жизни. В какой-то момент (вероятно, в начале 30-х годов до н. э.) Ливия забеременела. Ребенок появился на свет мертвым, и роды, видимо, оказались трудными или очень опасными. По какой-то причине у супругов так и не родилось детей, и очень вероятно, что больше Ливия так и не забеременела. Слухи о том, что Цезарь имел романы с другими женщинами, кое-кого из которых будто бы отбирала ему его супруга, могут служить (а могут и нет) признаком того, что физическое удовлетворение он находил по большей части или полностью в других местах. Обычно римские сенаторы вступали в брак по нескольку раз, разводясь с женами, когда те переставали их устраивать. Цезарь же с Ливией не развелся, и политических препятствий к этому не существовало. У нее были хорошие фамильные связи, но все же не настолько, что развод принес бы ему вред, другие женщины тоже имели неплохие связи. Скорее правильно говорить о сильном и продолжительном чувстве, равно как и о взаимном уважении и доверии. Для Цезаря это было нечто большее, чем простой политический прагматизм, и нам нужно помнить об этом, когда следим за жизнью его большой семьи.^[344]

Он продемонстрировал страсть иного рода, когда с нескрываемым удовольствием выносил смертные приговоры во времена проскрипций и побед при Филиппах и под Перузией. Цезарь знал, что склонен к вспышкам необузданной ярости. Один из его опекунов, грек Афинодор, учитель риторики, дал ему совет: «Если ты гневаешься, то повтори греческий алфавит, прежде чем заговорить». Говорят, что Меценат был почти единственным, кто мог успокоить своего друга, когда тот впадал в такое настроение, и Дион Кассий рассказывает историю, иллюстрирующую это: «Меценат, представ перед императором, когда тот вершил суд, и видя, что Август уже готов многих приговорить к смертной казни, попытался пробиться сквозь обступившую императора толпу и подойти поближе, но не сумел и тогда написал на писчей табличке: “Встань же ты, наконец, палач!”» (пер. А. В. Махлаюка). Он бросил записку на колени своего друга, побудив его прекратить судебное разбирательство и не выносить никаких приговоров. По словам Диона Кассия, Цезарь был очень благодарен Меценату за его прямоту, поскольку тот указал, что гнев может стать причиной ошибки. Такое случалось и в начале его карьеры, и после побед над Секстом Помпеем и Антонием он проявлял куда больше готовности прощать своих врагов, в чем следовал clementia (милосердию) Юлия Цезаря. Возможно, это являлось признаком смягчения нрава, хотя никто не мог знать, изменится он или останется таким и дальше.^[345]

Несмотря на свой быстрый и сопряженный с насилием приход к власти, младший Цезарь во многих отношениях оставался типичным представителем своего класса. Некоторые ученые склонны видеть в нем сочетание качеств местного аристократа со вкусами человека из сенаторской элиты, но это не более чем гипотеза, и нам приходится признать, что зачастую трудно судить о чьем-либо моральном, духовном и политическом облике за пределами сената. Ясно, что он разделял литературные интересы большей части римской элиты, пописывал стихи, причем порой весьма непристойного характера, и много читал латинских и греческих авторов (Suetonius, Augustus 85. 1–2).

В 30-х годах до н. э., если не раньше, он регулярно переписывался с Аттиком, школьным товарищем Цицерона и другом оратора на всю жизнь. В биографии, написанной вскоре после смерти Аттика, утверждается, что даже будучи в Риме, если Цезарь не мог посетить его лично, он почти ни одного дня не проводил «без того, чтобы написать ему, то задавая какой-либо вопрос из истории, то ставя перед ним какую-нибудь поэтическую задачу».^[346] Такие темы были обычным предметом обсуждения среди аристократов. Хотя Аттик и предпочел уклониться от политической карьеры и остался обычным всадником, он был чрезвычайно богат и имел даже лучшие связи, нежели иные политики, установив прекрасные отношения почти со всеми видными участниками римской общественной жизни. Уклонение от прямого участия в политической деятельности сделало его одним из немногих выживших представителей поколения, появившегося на свет на рубеже II – I вв. до н. э. Помпей и Юлий Цезарь писали ему регулярно – так же, как и Брут. Близкий к заговорщикам, Аттик тем не менее помогал жене Антония Фульвии и защищал ее, когда того объявили врагом в 44–43 гг. до н. э. Позднее благодарный Антоний спас его от проскрипций и также вел с ним переписку. Аттик пользовался широкой известностью, им восхищались, дружба с ним была незримым признаком известного статуса, но отсюда не следует, что интерес с обеих сторон не являлся искренним. Агриппа женился на дочери Аттика, что, конечно, было выгодным браком и, разумеется, свидетельствовало о близости к Цезарю. От этого брака родилась дочь Випсания, которую еще во младенчестве обручили со старшим сыном Ливии Тиберием.

Аттик написал несколько трудов, в том числе похвальное слово консульству Цицерона в 63 г. до н. э., однако более известна его ‘Liber Annalis’ – изложение истории в хронологическом порядке, преимущественно римской. Он проявлял глубокий интерес к далекому прошлому, происхождению различных институтов, ритуалов и практик, достижениям былых поколений. Его и Цицерона шокировало встречавшееся иногда отсутствие интереса у их современников к карьере и должностям даже собственных предков. Увлечение прошлым было в то время общераспространенным, как из любви к нему как таковому, так и из желания спрятаться в нем от бурь своего века. Наиболее усердным исследователем таких вещей в те годы был эрудит Марк Теренций Варрон, хотя, подобно Аттику, большинство его трудов не сохранилось до нашего времени. Римляне не писали исторических трудов до рубежа III–II в. до н. э., и хотя встречаются записи более раннего времени, они зачастую весьма путаные и неполные. Поэтому когда Юлий Цезарь утверждал, что позаимствовал тунику с длинными рукавами и сапоги у царей древней Альбы Лонги, никто в точности не знал, насколько это соответствовало действительности.^[347]

Его наследник, судя по всему, с раннего возраста испытывал глубокий интерес к римской старине. Нет оснований сомневаться в том, что интерес этот был искренним, даже если его питало желание поддерживать дружбу с Аттиком, и также нет сомнений, что подобные наклонности отличали многих других аристократов. В политическом отношении это могло приносить выгоду, однако трудно сказать, что возродило ритуал фециалов – его интерес к прошлому и неподдельный энтузиазм или желание воспользоваться полезными символами, которые этот интерес помог приспособить к ситуации. Аттик предложил еще один способ проявить уважение к традиции, посоветовав Цезарю восстановить храм Юпитера Феретрия. Молодой военачальник сам вошел в полуразрушенное здание, осмотрев находившиеся там реликвии, некоторые из коих, как говорили, пребывали там не одно столетие.^[348]

Аттик умер в Риме в 32 г. до н. э., не дожив до конца гражданской войны. Страдая от серьезной болезни, он решил уморить себя голодом и скончался в достаточно преклонном возрасте – в семьдесят семь лет. Отсюда следует, что ему не пришлось делать выбор между Цезарем и Антонием в гражданской войне, хотя не вызывает сомнений, что возраст и привычная ловкость в таких ситуациях позволили бы ему пережить схватку и сохранить дружбу с победителями, сохранив добрые отношения и с теми из проигравших, которые остались бы в живых. Агриппа посетил его в последние дни жизни, и хотя похороны Аттика прошли достаточно скромно, на них явились все boni. Мы не знаем, присутствовал ли Цезарь, однако это очень вероятно, если он только находился в то время в Риме (Corn. Nepos, Atticus 22. 3–4).

Уважение к истории и традиции – положительная сторона характера Цезаря, способная принести ему политические выгоды. Она, судя по всему, мало влияла на его поведение, когда он, наконец, возвратился в Рим. На тот момент не могло быть никаких сомнений в его подавляющей военной мощи. К 30 г. до н. э. под командованием Цезаря находилось примерно шестьдесят легионов – даже больше, чем у Юлия Цезаря, когда тот пребывал в зените власти. В ближайшем будущем ничто не могло помешать ему делать то, что он захочет, а потому сенат и все остальные превозносили его и выражали надежду на мир. Молебны и жертвоприношения за его здоровье вполне могли быть искренними. Свали его один из приступов болезни, которые время от времени одолевали его, – и результатом стал бы еще больший хаос, поскольку появились бы новые лидеры, которые стали бы бороться за то, чтобы заполнить вакуум. Нравилось им это или нет, но каждый знал: будущее на тот момент зависело от Цезаря, и потому они ждали, что он вернется и раскроет свои планы.

Возвращение

Ожидать пришлось долго – прошел целый год после самоубийства Антония и Клеопатры, прежде чем Цезарь возвратился в Италию. Он провел в Египте несколько месяцев, поскольку сделать предстояло очень многое. Наиболее неотложной проблемой были деньги, она дала себя знать в связи с волнениями среди легионов в Италии в первые месяцы после битвы при Акции. Цезарь собирался дать своим людям, а также перешедшим на его сторону воинам Антония обещанные земельные участки таким образом, чтобы не нанести серьезного ущерба италийским общинам. Землю нужно было покупать там, где возможно, и даже пострадавшим от конфискаций бывшим владельцам следовало обеспечить компенсацию наличными или путем наделения их новой собственностью – обычно в одной из провинций. Все это требовало большого количества звонкой монеты. Удачным началом стал захват богатств египетского царства, собранных отчаянными усилиями Клеопатры в то время, когда она все еще надеялась бежать или заключить выгодную сделку, однако и того больше требовалось выколотить из различных общин.

Исключительная продуктивность сельского хозяйства Египта и его развитые торговые маршруты давно уже возбуждали аппетиты римлян, и оккупации царства мешала только ревность политиков, не желавших позволить кому-либо из соперников извлечь выгоды из этого мероприятия. Господство Цезаря устранило это препятствие, и теперь страна официально стала частью римской империи. Здесь были размещены оккупационные силы – три легиона и вспомогательные отряды, хотя поскольку римские войска присутствовали здесь почти непрерывно начиная с 58 г. до н. э., особых перемен это не вызвало. Назначение римского наместника было новостью. И когда Цезарь уехал, этот человек оказался облечен всей полнотой военной и гражданской власти, взяв контроль над административной системой Птолемеев.

Первым наместником стал Гай Корнелий Галл, который сыграл ключевую роль в победе над Антонием и Клеопатрой. Галл был весьма образованным человеком, заслужившим широкое признание как поэт и поддерживавшим дружеские отношения с Цицероном и Аттиком. Вероятно, ему было около тридцати с чем-то лет, и в таком возрасте нет ничего необычного в честолюбии молодых людей. Более неожиданно то, что он оставался всадником и по каким-то причинам не попал в расширенный состав сената в награду за свою преданность. Все его преемники на посту наместника (в данном случае речь шла о должности префекта) также были всадниками, и во времена Цезаря сенаторам официально запрещалось посещать Египет. Невозможно сказать, задумал ли так Цезарь с самого начала или преданность и способности Галла сыграли более важную роль при назначении на эту должность, нежели его статус. Цезарь обзавелся в Египте обширными личными поместьями, однако было бы преувеличением считать, будто эта провинция являлась каким-то уникальным частным владением. В других провинциях также существовали императорские поместья.^[349]

Позднее людям Галла пришлось подавлять восстание, вспыхнувшее в Фиваиде (бывшее Верхнее царство Древнего Египта). Возможно, эти волнения свидетельствовали о сохранявшейся верности Птолемеям, недовольстве завоевателями или просто новыми налогами, которые ввели и силой взимали римляне, а возможно, имело место сочетание названных причин. Выступление было быстро подавлено. Однако прежде чем легионеры приступили к этой операции, Цезарь отправил их для ремонта и улучшения оросительной системы, которая помогала контролировать уровень воды во время ежегодных наводнений и тем самым наилучшим образом пользоваться щедротами Нила. В лучшие свои времена Птолемеи проявляли немалую заботу о каналах и дренажных канавах, однако позднее ими перестали заниматься, поскольку царское семейство тратило все силы на склоки из-за трона. Современные ученые утверждают, что при Клеопатре Египет процветал, несмотря на долгий период хаоса и волнений, из чего ясно следует, что во многом созидательная работа проводилась солдатами Цезаря. Это не было альтруизмом. Цезарь желал, чтобы новая провинция обеспечивала значительные поставки зерна и других продуктов в пользу Рима.^[350]

Время, проведенное в Египте, было потрачено не только на заботы об экономике страны. Цезарь совершил визит к гробнице Александра Великого (естественно, широко разрекламированный), чей погребальный кортеж в свое время перехватили на пути в Македонию и доставили в Египет к первому Птолемею. В конце концов тело Александра поместили в большой гробнице, построенной в Александрии и известной как sema, или soma. Первоначально саркофаг был золотым, а затем обедневшие Птолемеи пустили золото на переплавку и заменили его на хрусталь.

Александр был величайшим героем тех времен, которые освещены в источниках. Помпей поддерживал свой имидж человека, подобного Александру, в то время как уже зрелый Цезарь, как говорили, заплакал, когда остановился перед бюстом великого завоевателя, сетуя на то, что по сравнению с ним добился в своей жизни совсем немногого. Параллель с Цезарем – молодым, чрезвычайно энергичным и невероятно удачливым – была очевидной, и то, что на многих изображениях Цезаря этого времени его волосы уложены примерно так, как и у македонского царя, вряд ли является простым совпадением. Он решил осмотреть останки великого завоевателя и приказал вынести их из гробницы, украсил тело цветами и увенчал голову Александра золотой короной. Вероятно, восхищение сыграло с ним дурную шутку – когда он протянул руку и коснулся лица покойного, то случайно отломал нос.^[351]

Цезарь коснулся прошлого – и даже если он это сделал слишком решительно, такой поступок, возможно, был в духе того самого героя, который в нетерпении (без долгих слов) разрубил гордиев узел. Его собственную грандиозную гробницу уже строили на Марсовом поле за пределами официальной городской черты Рима. Ее масштабы и сознательные параллели с Александром показывали, что он не намеревался скрывать свое могущество на этом этапе жизни. Во время пребывания в Александрии Цезарь также повелел похоронить Антония и Клеопатру в той усыпальнице, которую она для этого подготовила. Это был великодушный жест, в то же время напомнивший о том, что существовал римлянин, который изменил отечеству и захотел найти упокоение за его пределами вместе со своей чужеземной любовницей. В то время как Цезаря сенат осыпа́л почестями, статуи и памятники Антонию сносились, и даже вышло постановление, согласно которому представители его фамилии не должны носить имени «Марк». Это было попыткой не столько вычеркнуть его из истории, сколько добиться того, чтобы надолго и сильно скомпрометировать его.^[352]

Покинув Египет, Цезарь отправился в Сирию. Как и во время предшествующего, более кратковременного визита он должен был подтвердить меры касательно управления Восточным Средиземноморьем. Там, так же как и в Риме и Италии, правители и общины жаждали спокойствия и стабильности больше, чем чего-либо в течение двадцати лет, когда им приходилось терпеть парфянские вторжения и оплачивать против воли расходы на гражданские войны в Риме. Несколько правителей-клиентов были заменены другими, некоторые общины получили привилегии, другие – их лишились. За этим быстрым урегулированием стояла долгая работа – рассмотрение петиций, прием делегаций, встречи, во время которых Цезарь принимал и затем обнародовал свои решения. Великодушие с его стороны способствовало поддержанию лояльности. Никто в тех краях не имел иного выбора, кроме оказания поддержки Антонию, а перед ним – Бруту, Кассию и всем остальным.^[353]

После сражения при Филиппах Антоний написал иудейскому первосвященнику Гиркану, сообщая, что Брут и Кассий не обладали законными полномочиями, что их жестокость являлась преступлением против богов и что их поражение дает ему возможность «наслаждаться миром и отдохнуть от войны. Дарованный нам Господом Богом мир мы желаем распространить и на союзников наших, так что ныне, благодаря нашей победе, тело Азии сможет как бы оправиться от продолжительной болезни». Подобное настроение поддерживалось и теперь. Война закончилась, правая сторона победила и теперь предоставляла награды тем общинам, чьи граждане сражались за Цезаря. Как и в случае с предшествующими завоевателями, общины стремились продемонстрировать свою преданность знаками почитания предводителя римлян. Эфесу и Никее разрешили построить храмы божественному Юлию и богине Роме. Римским гражданам повелели ограничиться почитанием этих божеств, однако провинциалам разрешили воздавать самому Цезарю божественные почести, большие святилища были возведены в Пергаме (провинция Азия) и в Никомедии (Вифиния). Это различие просуществует в течение многих столетий.^[354]

В общем и целом это гораздо проще и практичнее – провести как можно меньше изменений, сохраняя прежний порядок вещей и подтверждая власть большинства правителей-клиентов. Это само по себе было наилучшим способом снискать благодарность людей, стремившихся ужиться с новым режимом. В долгосрочной перспективе стабильность была необходима для этих краев, чтобы там залечили нанесенные войнами раны и они стали приносить римлянам доходы. Что же касается краткосрочной перспективы, то, как и в Египте, цари и города стремились завоевать расположение Цезаря, охотно преподнося ему дары и увеличивая тем самым его огромные теперь богатства. В течение одного года отчаянная нехватка денег сменилась для Цезаря их огромным избытком. Когда он возвратился, процентные ставки резко упали – как пишет Дион Кассий, с двенадцати до четырех процентов – столь большое число денег было впрыснуто в экономику.^[355]

Нам известно, какие огромные усилия прилагал царь Иудеи Ирод, чтобы постоянно пользоваться расположением Цезаря. Явившись как проситель, он получил подтверждение своей царской власти накануне вторжения последнего в Египет, во время которого присоединился к Цезарю и снабжал его продовольствием и деньгами для армии. Другой его визит (также с подношением даров) последовал после отъезда Цезаря из Египта, и в обмен он вернул себе территории, отнятые у него Антонием для передачи Клеопатре. Несколько сотен галлов, телохранителей царицы (их ей подарил опять-таки Антоний) Цезарь также отдал царю Иудеи. Тем не менее нервозность и растущая паранойя одолевали Ирода, о чем свидетельствуют распоряжения, которые он оставлял. Его жена Мариам, внучка Гиркана и принадлежавшая таким образом, в отличие от идумеянина Ирода, к царскому роду, была отправлена вместе с матерью в крепость, чтобы ожидать его возвращения из первой беспокойной поездки к Цезарю. Якобы для их защиты царь оставил приказ убить свою супругу, если он не сумеет завоевать благосклонность победителей и не вернется. Мать и сестру, ненависть которых к его жене и теще были очевидны и взаимны, отправили в цитадель Массада, поскольку они не могли ужиться.

Ирод вернулся, добившись желаемого, однако его жена отнюдь не пришла в восторг от его тайных распоряжений и не увидела в них, как того хотел Ирод, свидетельства столь жаркой страсти, что он не мог снести того, чтобы она принадлежала еще кому-то. Учитывая, что он питал сильнейшие подозрения по поводу причастности жены к имевшему место несколько лет назад «несчастному случаю», в результате которого утонул ее брат, отношения между супругами были непростыми и вскоре еще более ухудшились. Звучали обвинения в заговоре с целью отравить царя, которые в конце концов поддержала ее мать, решившая, что ее дочь уже обречена. Мариам казнили в 29 г. до н. э. Вероятно, в 30 г. до н. э. Ирод убил ее деда, старого Гиркана, до сих пор рассматривая его как угрозу, хотя тот уже давно стал калекой и не мог быть ни первосвященником, ни царем. Его, человека весьма преклонного возраста, несколько лет проведшего в парфянском плену, обвинили в переговорах с этой восточной державой и осудили на смерть.^[356]

К великому облегчению Цезаря у парфян в то время шла гражданская война – представители царской династии боролись за власть. В данный момент об их нападении на римские провинции речи идти не могло. Поэты (например Гораций) говорили о необходимости отомстить парфянам за гибель сограждан и потерю штандартов при Каррах и поражение Антония, однако Цезарь был не в том настроении, чтобы удовлетворять подобные пожелания. Вторжение в Парфию не сулило ничего хорошего. В лучшем случае достижение успеха потребовало бы нескольких лет, тогда как любая неудача могла погубить репутацию Цезаря, как это уже произошло с Антонием. Кроме того, большой вопрос, смогли бы восточные провинции обеспечить необходимое количество людей, денег и припасов для столь крупного конфликта, и ясно также, что Цезарь не хотел проводить так много времени столь далеко от Рима для участия в крайне непростом предприятии. Вместо этого он позволил потерпевшему поражение брату парфянского царя жить в Сирии. Одновременно последовали официальные заверения в дружбе с победителем – царем Фраатом IV, который отправил одного из своих многочисленных сыновей в качестве заложника в Рим.^[357] Теперь, когда вопросы с восточными провинциями были на данный момент урегулированы, им самим обеспечена безопасность, его казна пополнилась за счет новых налоговых поступлений из Египта и других провинций и царств, Цезарь летом 29 г. до н. э. пустился в обратный путь, в Италию, задержавшись по дороге для турне по Греции. В Италии его ожидал восторженный прием, чему способствовала его щедрость. Общины Италии преподносили ему традиционные золотые венки в качестве награды победителю, хотя последняя носила номинальный характер, и вошло в обычай вручать эквивалентную сумму в золоте. Его огромные долги были теперь уплачены, расходы покрывались, и еще после этого оставалось немало денег, посему Цезарь объявил, что не примет золотых венков. Он также отклонил постановление сената о том, что представители всех слоев населения, даже весталки, обязаны приветствовать его при въезде в город. Храм Весты с горевшим в нем священным огнем нельзя было оставлять без присмотра, и потому весталки остались в нем. Даже не получая официального распоряжения, жрецы всех основных культов и даже многие частные лица принесли жертвы в благодарность за его возвращение и собралась огромная толпа, чтобы приветствовать его.^[358]

Людей, приветствовавших Цезаря, не удерживали на почтительном расстоянии, и приблизиться к нему могли отнюдь не только важные персоны. Один человек, подошедший к победителю, держал на руке ворона, которого научил выкрикивать: «Да здравствует Цезарь, victor imperator!» Впечатленный и польщенный Цезарь купил птицу за 5000 денариев. Вскоре к нему приблизился еще один человек. Это был партнер дрессировщика пернатых по бизнесу, который выражал недовольство, что ему ничего не досталось из упомянутых денег. Он воскликнул, что у него есть другая птица, и вскоре принесли второго ворона. Тот издал менее подходивший ситуации крик: «Да здравствует Антоний, victor imperator!» Скорее развеселившийся, нежели рассерженный, Цезарь приказал первому поделить со вторым полученные 5000 денариев. Несомненно, если бы победил Антоний, его встречала бы такая же толпа ликующих граждан. Главной причиной всеобщей радости было то, что последняя гражданская война наконец-то закончилась и появился шанс, что победа в ней принесет долгожданный мир. Слухи о щедрости победителя вдохновили кого-то на то, чтобы продемонстрировать сороку, обученную произносить ту фразу, за которую Цезарь заплатил не скупясь. Обедневший сапожник решился купить другого ворона и попытался обучить его кричать то же самое. Все его усилия пошли прахом, и дошло до того, что птица начала повторять его жалобы: «Все мои труды и деньги пропали». Рассказывают, что Цезарь услышал, как птица выкрикивает эту фразу в толпе зевак, жаждавших привлечь его внимание. Немало позабавившись, он купил ворона даже за бо́льшую сумму, нежели 5000 денариев, которые он заплатил в первый раз.^[359]

13 августа 29 г. до н. э. молодой Цезарь, наконец, отпраздновал триумф, присужденный ему в 34 г. до н. э. за походы против иллирийцев. На следующий день состоялся другой триумф, на сей раз за победу при Акции. В ходе его демонстрировались тараны, взятые с носов боевых кораблей неприятеля, а также другое вооружение, пленные и платформы, на которых везли картины со сценами войны. Парад был зрелищным, добычу, награбленную в Египте, в изобилии проносили оба дня. Третий триумф произошел 15 августа, на сей раз официально в честь завоевания Египта, и это третье празднество, несомненно, было самым блистательным из всех. Птолемеи славились роскошными, баснословно дорогими церемониями и процессиями, во время которых использовались лишь предметы, сделанные из золота или иных дорогих металлов, украшенные драгоценными камнями, задрапированные дальневосточным шелком, и вот теперь все это узорочье выставлялось напоказ в Риме. Среди трофеев последнего дня были близнецы Александр Гелиос и Клеопатра Селена, едва достигшие подросткового возраста. Их мать предстала перед публикой в виде изображений и как по меньшей мере на одной картине она держала в руке змею, готовую лишить ее жизни. Семь других царей и князьков шли по центру города в течение трех дней, в том числе правитель Галатии и другие союзники Антония. Кое-кого из них казнили, хотя большинству сохранили жизнь.^[360]

Сам Цезарь, судя по всему, не принимал участия в празднествах вплоть до третьего триумфа, и только потом он вступил в город и проехал по Священной дороге (Via Sacra) на колеснице, облаченный в пурпурную мантию полководца-триумфатора и с выкрашенным алой краской лицом. Колесницу, как обычно, везла четверка лошадей. На левой пристяжной ехал сын Ливии Тиберий, на правой (что всегда считалось более почетным) – сын Октавии Марк Клавдий Марцелл. Обоим мальчикам было примерно одиннадцать лет, и участие в победной процессии было обычным делом для детей и других родственников полководцев-триумфаторов, так что в этом не стоит усматривать указание на существование династии. За колесницей шествовали не только те сенаторы, которые участвовали в кампании, но и товарищи Цезаря по консульству и многие другие магистраты того года. Для этих людей было более чем привычным идти во главе процессии, и это, возможно, имело целью подчеркнуть причастность всего государства к победе.^[361]

Чуть более чем через месяц после своего тридцать четвертого дня рождения Цезарь возвратился в Рим. Став консулом в четвертый раз, он вступил в должность 1 января 28 г. до н. э., коллегой же его на сей раз был Агриппа. Сенат даровал им полномочия (но не должность) цензоров, и они объявили о намерении провести первую после 70 г. до н. э. перепись населения. Об их более широких планах судить труднее. Цезарь к тому времени победил всех своих соперников. Теперь предстояло выяснить, действительно ли принесла победа в последней гражданской войне длительный мир (Res Gestae Divi Augusti, 8).

Похоже, что Цезарь Август провел в Афинах несколько недель, а его возвращение в Италию оказалось довольно долгим, поскольку он останавливался во всех крупных населенных пунктах, которые встречались ему на пути, чтобы давать аудиенции. Он по-прежнему много работал, и даже такие зловещие происшествия, как самоубийство индийского посла, не могли надолго отвлечь его от приема просителей и ведения переписки. Более приятным событием стало появление в Афинах поэта Вергилия, который путешествовал по Греции, отдыхая от продолжавшейся более десяти лет работы над эпосом «Энеида» в двенадцати книгах.^[495] Благодаря посредничеству своего старого друга Мецената поэт был представлен Августу, и многие справедливо полагали, что именно принцепс побудил его осуществить свой великий замысел. Известно, что Август живо интересовался ходом работы над поэмой – в частности, даже специально писал из Испании, чтобы узнать, как продвигается дело. До отъезда на Восток Август, а также некоторые члены его семьи присутствовали при чтении Вергилием фрагментов «Энеиды», и эпизод, в котором оплакивался недавно умерший Марцелл, произвел на них настолько сильное впечатление, что Октавия даже лишилась чувств.^[496]

Вергилий был большим педантом и подбирал слова так тщательно, что ему редко удавалось сочинить более нескольких стихов «Энеиды» за день. Его друг Гораций, который также состоял в кружке Мецената, иногда писал еще медленнее. Подобная одержимость стилем вовсе не считалась проявлением манерности или признаком дилетантизма, поскольку оба автора были мастерами своего дела и отличались выдающимися дарованиями. Горацием повсеместно восхищались, а о поэзии Вергилия говорили как о самом прекрасном творении на латинском языке. Меценат не ошибся в выборе поэтов для своего кружка. Вероятно, все они, включая Горация – сына богатого вольноотпущенника, – принадлежали к всадническому сословию, причем обладали достаточным состоянием, чтобы получить образование и располагать досугом, который можно было посвятить поэзии. Хотя во время гражданских войн некоторые из этих людей лишились своих владений, они не зависели от Мецената и Августа в том, что касалось средств к существованию, а подарки могущественных заступников лишь служили приятным дополнением к их необременительному образу жизни. Вероятно, после болезни Август хотел взять Горация к себе на службу, о чем и написал Меценату: «До сих пор я сам мог писать своим друзьям; но так как теперь я очень занят, а здоровье мое некрепко, то я хочу отнять у тебя нашего Горация. Поэтому пусть он перейдет от стола твоих нахлебников к нашему царскому столу и пусть поможет нам в сочинении писем» (Suetonius, Horat. 3). Гораций отклонил его предложение, но это не испортило его добрых отношений с Августом. В таком же неофициальном, добродушно-шутливом тоне, каким отличается этот небольшой отрывок из письма к Меценату, принцепс переписывался и с самими поэтами. Надо сказать, что занятия литературой считались среди римской элиты весьма престижной и модной формой времяпрепровождения, а это – признак высокой культуры. Так, штаб Юлия Цезаря в Галлии состоял из литературно образованных людей, а Август разделял присущее Меценату уважение к поэтам и писателям. Кроме того, подобные темы были очень удобны для бесед на неофициальных встречах с другими сенаторами или высокопоставленными лицами в силу своей нейтральности. Наряду с приверженностью традициям, литература являлась одной из главных тем, связывавших принцепса с Аттиком. Август и Меценат сами тоже пытались писать, причем первый вместе с Горацием и остальными подшучивал над литературными опусами последнего. Впрочем, над своими сочинениями он тоже готов был посмеяться и, когда оставил попытки написать трагедию, то в шутку говорил, что его герой «бросился на свою губку».^[497]

Как и все остальные, поэты кружка Мецената прекрасно осознавали реальность Августова господства и понимали, что основывается оно в конечном счете на его военной мощи. Но никто не заставлял их писать, так же как сенаторов никто не заставлял выставлять свои кандидатуры на какие-либо должности или делать карьеру на государственном поприще. Было бы ошибкой считать их деятельность пропагандой или даже предполагать, что содержание и тематика их произведений контролировались Меценатом, а через него и самим Августом. Столь же неверно видеть в поэзии тщательно завуалированную критику принцепса и его режима. Август гордился своими связями с наиболее выдающимися писателями. Это было не только вопросом самоуважения, но и хорошей политикой. Ведь репутация Александра Великого немало пострадала из-за того, что он принимал неумеренные похвалы от посредственных поэтов.

Таких людей, как Вергилий, Гораций и Проперций, можно было поощрять и уговаривать писать на определенные темы, но они и сами прекрасно знали, что нравится принцепсу. Временами они шутили, будто им приходится писать «под давлением», но на самом деле это был обычный литературный прием, часто даже в сочетании с ложной скромностью. Цицерон, Аттик и их современники часто играли в ту же игру и побуждали друг друга писать на заданные темы. Август однажды написал Горацию, мягко упрекая его в том, что тот не упомянул его ни в одном из своих произведений. «Или ты боишься, что потомки, увидев твою к нам близость, сочтут ее позором для тебя?» – спрашивал он в своем обычном шутливом тоне, и за его словами не стояло никакой реальной угрозы. Речь шла о дружбе, – ведь Гораций был членом его семьи, – а не о политике, и, хотя оба этих понятия в Риме зачастую были весьма расплывчатыми, подразумевалось, что любое произведение может прославить и того, и другого. Гораций ответил на это первым стихом второй книги «Посланий», где говорится о пользе, которую могли бы принести государству такие поэты, как он, а также содержится знаменитая фраза о том, что «Греция, взятая в плен, победителей диких пленила, В Лаций суровый внеся искусства».^[498]

Принуждение в искусстве было незначительным, и большинство тем были близки поэтам. Почти каждый, кто пережил ужасы гражданских войн, готов был прославлять победу Цезаря и мир, который она принесла. Возрождение религиозных обрядов, установление стабильности и победы над опасными внешними врагами восхищали всех римлян, а особенно элиту, и было бы странно, если бы поэты не разделяли их чувств. До прямого вмешательства в их творчество не доходило, как и до прямой цензуры. Для того чтобы такие люди, как Вергилий, Гораций и другие, могли успешно творить, их следовало оставить в покое и не мешать им писать, как они привыкли.

В результате явилось множество произведений высочайшего уровня, которые продолжают изумлять даже спустя века; многое в них было созвучно новому режиму, но немало встречалось и тем, обращенных к жизненному опыту каждого человека. Это давало куда больше возможностей, чем любая контролируемая пропаганда, и помогало поддерживать общие симпатии к идее реставрации. Сотрудничество Августа с поэтами добавляло лоска его правлению, поскольку это было занятие, достойное любого сенатора, а кроме того, поэзия того времени была настолько хороша, что ни он не выглядел тираном, ни поэты не казались льстецами. Когда Проперций (III. 5, 9, 12) отказался писать о войнах с парфянами и другими врагами и вместо этого предпочел говорить о любви, это было не критикой государственной политики или советом отстраниться от общественных дел, а всего лишь милой и остроумной попыткой развлечь читателей. Господство Августа создало благоприятную среду для процветания литературы и искусства, и поэты, писатели и художники стремились увековечить свои имена, экспериментируя с уже известными стилями. Нет причин сомневаться в том, что Вергилий и другие поэты были искренни в выражении своих взглядов, хотя, согласно современным предрассудкам, все великие художники по натуре – инакомыслящие, особенно если они живут при правителе, пришедшем к власти насильственным путем. Однако в связи с этим было бы уместно вспомнить о том, что многие великие музыкальные и художественные произведения были созданы в период правления, а часто и под покровительством абсолютных монархов в XVIII–XIX вв.

Одно время Вергилий говорил, что пишет эпическую поэму о самом Августе, но в конце концов отказался от этой идеи. Он посвятил «Энеиду» событиям далекого прошлого, в ней рассказывалось о судьбе Энея – троянского героя, который бежал после разрушения своего города и вместе с частью других изгнанников прибыл в Италию, где спустя несколько поколений его потомок Ромул построит Рим. Это был мир гомеровских поэм «Илиада» и «Одиссея» – древнейшего и величайшего греческого эпоса, и отчаянная попытка передать его величие на латинском языке. Эней также считался прародителем рода Юлиев, так как, согласно легенде, их родовое имя образовалось от имени сына Энея Юла, а поскольку троянский герой являлся сыном Венеры, выходило, что представители этого патрицианского рода имели божественное происхождение. Вергилий полностью посвятил себя этому замыслу, и даже его путешествие в Грецию было задумано как отдых, который должен был вдохнуть в него силы для дальнейшей отделки поэмы. Однако при всем своем усердии и несмотря на то, что его ранние опусы встретили весьма благосклонный прием, Вергилий был недоволен и даже редактировал некоторые строки прямо по ходу чтения. Будучи не таким общительным, как бонвиван Гораций, он часто удалялся в свое поместье и там подолгу работал над поэмой, оттачивая каждую строчку.^[499]

«Энеида» не была закончена, однако, то ли потому, что Греция не слишком его вдохновила, то ли из-за того, что он счел себя обязанным сопровождать Августа, – так или иначе, но когда принцепс и его свита возвращались в Италию, Вергилий поехал с ними. Во время этого путешествия он заболел – сначала получил солнечный удар, а потом началась лихорадка. Вергилий все-таки добрался до Италии, но умер в Брундизии 21 сентября 19 г. до н. э. на пятьдесят втором году жизни, за два дня до сорок четвертого дня рождения Августа. В качестве наследников в его завещании были названы принцепс и Меценат, а также Луций Варий – еще один поэт из кружка последнего. Вергилий просил Вария в случае своей смерти сжечь рукописи поэмы. Однако тот отказался, так что в последние дни жизни Вергилий просил своих помощников принести ему свитки, чтобы он сам мог их сжечь. Август проконтролировал, чтобы они не выполнили это задание, а затем поручил Варию и его коллеге привести поэму в порядок, после чего как можно скорее ее издать (Donatus, Vita Verg. 35–41).

Вопреки просьбе автора, нарушение его воли оказало миру большую услугу, так как удалось сохранить одно из величайших произведений римской литературы. Августа очаровал этот великий и прекрасный эпос, написанный известным автором и воспевавший историю одного из предков принцепса, а также происхождение римского народа, охватывая как его прошлое, так и будущее. Так что мотивы Августа не были совершенно бескорыстными, хотя очевидно, что он не позволил бы публиковать поэму, если бы она не была в основном закончена и не отличалась исключительным качеством. Вскоре люди начали задумываться над тем, какие изменения хотел внести Вергилий в свой труд, а некоторые ученые занимаются этим и по сей день, но тем не менее «Энеида» повсеместно признавалась достойной соперницей гомеровских поэм. Она быстро стала эталоном стиля, использовавшимся в образовательных целях (век спустя два скучающих армейских писца на противоположных концах империи, в Северной Британии и Иудее, нацарапают строки из поэмы на обороте документов, каковые сохранятся и будут впоследствии обнаружены археологами). «Энеида» стала одним из самых цитируемых произведений латинской литературы, хотя нужно отметить, что все цитаты преимущественно относятся к ее первым книгам. Как и в случае с творчеством Шекспира, бо́льшую часть произведения игнорировали, поскольку учителя предпочитали уделять внимание лишь нескольким избранным фрагментам.^[500]

«Битвы и мужа пою» (arma virumque cano) – так начинается поэма, и, говоря о себе в первом лице, поэт недвусмысленно порывает с гомеровской традицией. Мир «Энеиды» переплетается с миром Гомера, и многие персонажи – прежде всего Эней – были заимствованы у Гомера. Первая часть является зеркальным отражением «Одиссеи» – в ней описывается, как бежавшие из разрушенной Трои скитаются по Средиземноморью по следам греческого героя. Так они находят одного из спутников Одиссея, оставленного в пещере Полифема, тогда как другим удалось бежать, и затем видят само ослепленное чудовище, которое бродит, натыкаясь на предметы. В судьбу изгнанников постоянно вмешиваются боги: Юнона из мести преследует троянцев, а Венера, наоборот, защищает своего сына. Несмотря на перекличку с Гомером и многочисленные аллюзии на другие произведения, в поэме присутствуют намеки не только на мифы, но и на проблемы современных ему людей. Эней иногда чувствует страх, иногда злится или смущается, а порой даже может притвориться уверенным в себе и воодушевленным, чтобы подбодрить своих спутников, хотя на самом деле в душе подавлен. Герои же Гомера всегда самоуверенны и в то же время эгоцентричны – в «Илиаде» рассказывается о гневе Ахилла, который из-за личной обиды сидит у себя в шатре и дуется до тех пор, пока смерть Патрокла не побуждает его снова вернуться и начать жестоко мстить убийцам друга. Судьба греческого войска как такового ему почти безразлична, поскольку он предпочитает короткую и прославленную жизнь долгим летам в безвестности. В «Одиссее» главный герой в ходе странствий теряет всех своих спутников, однако почти не выказывает по этому поводу никаких сожалений, а его времяпрепровождение с нимфами и богинями не помешало ему по возвращении домой перебить всех, кто в его отсутствие сватался к его супруге, а также тех, кто их привечал. Личная честь и успех – вот все, что имеет значение для этих героев, и это позволяет понять, почему многие поколения греков и римлян – особенно знатных – рассматривали этот эпос в качестве нравственного ориентира.

Эней же не таков, поскольку он всегда помнит о своем долге. Он Эней pius (благочестивый), почтительный по отношению к богам и своей семье, особенно к отцу, которого он на плечах вынес из развалин Трои; он осознает ответственность за судьбу своего народа, который должен привести в Италию с тем, чтобы впоследствии там был основан Рим, и римляне смогли возвыситься до величия дней Вергилия, а впереди их ждали бы новые достижения. Чтобы его вдохновить, ему не раз демонстрируются проблески будущей славы. При этом Энею приходится бороться не только с врагами, но и с искушением – например, когда он и его спутники встречают царицу Дидону. Юнона и Венера вступают в сговор с целью заставить ее влюбиться в троянского героя, и любовь соединяет Энея и Дидону, когда они вместе укрываются в пещере от грозы. Однако вскоре вместо того, чтобы остаться среди карфагенян, Эней покидает царицу и отбывает вместе со всеми своими людьми, а если бы он не бросил ее, то величайшей нацией стали бы карфагеняне, а не римляне. Убитая горем Дидона кончает жизнь самоубийством и завещает своим соплеменникам хранить вечную ненависть к потомкам Энея, тем самым дав почву для будущих столкновений между Римом и Карфагеном в III и II вв. до н. э.^[501]

Эпос Вергилия представляет собой смешение существовавших традиций (иногда из нескольких версий выбирается только одна) и греческого эпоса, но также включает в себя и плоды фантазии самого Вергилия. Аллюзии на современный ему мир весьма многочисленны, но они вовсе не выглядят неуместно. Особенно подчеркивается значимость Сицилии – Эней посещает ее дважды, – что, несомненно, является отражением ее центральной роли в возвышении Августа. Отчаявшаяся Дидона сожалеет, что ее возлюбленный не подарил ей «маленького Энея» в качестве утешения за то, что покидает ее, и это должно было заставить современников Вергилия вспомнить о Юлии Цезаре, Клеопатре и Цезарионе. Параллель между вымышленной карфагенской царицей и реальной египетской была очевидна, однако если Дидона вызывает сочувствие, поскольку боги сначала заставляют ее влюбиться в Энея, а потом он ее бросает, то Клеопатра, один-единственный раз появляющаяся в поэме, показана весьма недружелюбно. Дидона же предстает скорее жертвой, чем злодейкой, и лишь при описании ее ужасного самоубийства поэт изображает ее опасной и неуравновешенной, хотя вполне возможно, что эта перемена воспринимается так остро только современными читателями.^[502]

Для благочестивого Энея судьба его народа важнее личных переживаний, поэтому он и покидает Дидону. Впоследствии, когда он спускается в царство мертвых и встречает ее тень, царица отказывается с ним говорить, и в этой сцене гораздо больше описаний его печали и чувства вины, чем ее любви и разочарования. Эней всегда поступает правильно с точки зрения будущего, но это обходится ему ценой больших утрат как для него самого, так и для его спутников. Когда они, наконец, прибывают в Италию, прием, оказанный им некоторыми местными царями, приводит к войне с их соседями, что во многих отношениях предвещает гражданские войны, современником которых был Вергилий. У Гомера битвы показаны жестокими и кровавыми, с подробными описаниями ранений и гибели героев, и Вергилий следует этой традиции. Некоторые сцены у него выглядят еще более жестокими: так, один царь, спасаясь от преследования, натыкается на алтарь и падает, а его противник, убив его, издевательски говорит: «Этот готов! (Hoc habet! – так обычно кричала толпа на гладиаторских играх. – А. Г.) Принес я богам наилучшую жертву!» Другому человеку поджигают бороду, после чего бросают наземь и закалывают. Здесь, конечно, лучше, чем в «Илиаде» показаны истинная цена войны и горе, которое испытывают родственники погибших.^[503]

Тем не менее мы не должны видеть в этом осуждение самой войны, ибо хотя Вергилий представляет батальные сцены страшными и полными горечи, он не изображает их ненужными. В бою Эней безжалостен и мечом прокладывает себе путь сквозь строй врагов, убивая даже человека со жреческими инсигниями. В конце он вступает в противоборство с Турном, царем рутулов, погубившим уже множество троянцев и их союзников, наиболее известный из которых – Паллант, сын царя Эвандра. Раненный Энеем, Турн просит сохранить ему жизнь ради его бедного отца, напоминая троянцу о его собственном отце, Анхизе. Победитель тронут и колеблется. Однако внезапно его взгляд падает на перевязь, которую Турн снял с тела Палланта, и жалость уступает место «ярости грозной». С криком, что это возмездие за гибель Палланта, герой вонзает меч в сердце врага, и «объятое холодом смертным / Тело покинула жизнь и к теням отлетела со стоном» (Verg. Aen. XII. 945–952).

Поэма заканчивается этими словами, и, хотя Вергилий так и не завершил отделку своего произведения, он вряд ли планировал изменить финал с тем, чтобы история закончилась проявлением милосердия, а не возмездия. Турн поднял оружие против Энея и злорадствовал над поверженным противником, не выказывая никакой жалости, а в конце он и вовсе нарушил перемирие. При этом он не показан чудовищем, совершенно лишенным каких-либо добродетелей, и Вергилий испытывает к нему то же сочувствие, что и к Дидоне и другим персонажам. Столь глубокое понимание человеческой природы является признаком великого художника, однако при этом Вергилий ни в коем случае не побуждает читателей – даже своих современников – подражать Энею так же, как и не говорит, что он всегда прав. Многие римляне действительно были готовы восхищаться своими врагами и признавали, что их завоевательные походы часто оборачивались ужасными страданиями для побежденных народов. Однако осознание этого факта никогда не ставило под сомнение их глубоко укоренившееся убеждение, что римская экспансия была совершенно оправданной мерой. Враги оставались врагами, сначала нужно было их победить, а уже потом обращаться с ними мягко. Так же, как и в реальной жизни, в поэзии радости мирной жизни наступали только после победы римлян.^[504]

Эней во многом напоминает самого Августа, хотя и показан героическим, красивым и физически сильным воином; предположения же, будто это не было намеренным прославлением принцепса, недостаточно убедительны. Оба они ставили долг и благочестие выше собственного комфорта и интересов, претерпевая значительные трудности и ведя многолетнюю борьбу, прежде чем была достигнута окончательная победа и в мире воцарились покой и процветание. Порой им приходилось совершать чудовищные поступки для блага всех римлян (или, как в случае с Энеем, их предков). Ставка была столь высока, что всех, кто сопротивлялись им, надлежало уничтожить, и в таких ситуациях спокойное благочестие уступало место благородной ярости. Эней иногда даже издевался над своими врагами перед тем, как их убить, и говорят, что точно так же молодой Цезарь поступил после битвы при Филиппах и Перузии.^[505]

В поэме прославляется Цезарь Август, он показан в момент величайшей славы – после победы в битве при Акции, – и это изображение занимает центральное место на щите, выкованном для Энея Вулканом. Однако иногда Вергилий пишет так, что непонятно, о ком именно идет речь – например, рожденным от «высокой крови троянской» и отягченным «славной добычей стран восточных» может быть как Август, так и Юлий Цезарь. Возможно, такая неясность была допущена поэтом сознательно, и он имел в виду сразу обоих деятелей, желая показать, что все лучшее, свойственное отцу, многократно возродилось в доблести и подвигах сына. Сходным образом, когда Катон у него судит души в загробном мире, имеется в виду не конкретный человек, а скорее некий общий типаж, соединяющий в себе черты и Катона Старшего, и Младшего, который был непримиримым противником Юлия Цезаря. Вергилий стремился к прославлению великих деятелей римского прошлого. Катилина в царстве мертвых подвергается страшному наказанию, но в остальном намеков на политические разногласия мало. В описании будущих героев, которым еще только предстоит появиться на свет, есть две души, которые «одинаковым блещут оружьем», и в них угадываются Помпей и Юлий Цезарь. «Увы, – сетует Вергилий, – как много крови прольется», когда тесть обратится против зятя!.. Им обоим настоятельно рекомендуется воздержаться от гражданской войны. Это, безусловно, критика, но выраженная в очень мягкой форме и направленная столь же против Помпея Великого, сколь и против его соперника. К последнему, в частности, обращен призыв быть первым в «милости», и это, несомненно, является похвалой его знаменитому милосердию.^[506]

«Энеида» – патриотическое произведение, изобилующее восторженными восхвалениями славного прошлого и еще более великого будущего, которое ожидало Рим под руководством сына божественного Юлия Цезаря. Несмотря на подробные описания войн и междоусобиц, в поэме все же присутствовала надежда на благополучное, мирное будущее, и Риму была обещана безграничная власть. Подобно многим великим произведениям, «Энеиду» можно читать на разных уровнях и по-разному интерпретировать, причем ее новые толкования могли бы удивить или даже напугать ее создателя. Такие сложные интерпретации вряд ли приходили в голову Августу; скорее он был просто тронут красотой стиха и доволен появлением поэмы, удостоившейся стольких похвал, а также своей тесной связью с этим произведением.

Семьи и власть

Принцепс со своей свитой достиг Рима к концу года. После беспорядков, связанных с Эгнацием Руфом, оставался только один действующий консул, и к Августу явилась сенатская делегация с тем, чтобы он выбрал одного из них в качестве второго консула. Как это делалось, неизвестно. Дион Кассий пишет, что Август просто назначил консула, руководствуясь собственным авторитетом, и никаких формальных выборов не было, но автор, возможно, просто передал суть того, что, по его мнению, происходило, не вдаваясь в технические детали. Человек, которого выбрали, верно служил Августу во время гражданских войн. Решив этот вопрос, принцепс снова отказался от почести в виде официального приветствия со стороны сената и народа, а узнав, что сенатская депутация все еще горит желанием устроить ему торжественную встречу, незаметно проскользнул в город под покровом темноты. Он принял решение воздвигнуть у Капенских ворот – тех самых, через которые он, двигаясь по Аппиевой дороге, въехал в Рим, – алтарь Фортуны Возвращающей (Fortuna Redux), т. е. богини благополучного возвращения домой. В этом же месте каждый год 12 октября, в день недавно учрежденного праздника Августалий, стали совершаться жертвоприношения в память о его возвращении.^[507]

В отсутствие Августа в Риме сложилась непростая ситуация, и лишь благодаря Агриппе центуриатные комиции не переизбирали его в консулы каждый год. Вероятно, именно тогда ему и пришла в голову идея назначить трех консулов, поскольку тогда он и сам смог бы занимать эту должность, и у двоих других была бы такая возможность. Однако это предложение быстро отвергли, т. к. оно было сочтено слишком сильным отступлением от заведенного порядка, ведь раньше никогда не было более двух консулов одновременно. Дион Кассий передает, что вместо этого Августа наделили пожизненными консульскими полномочиями, но в историографии нет единого мнения относительно того, так ли это было на самом деле и что конкретно он имел в виду. Согласно общепринятой точке зрения, Август получил консульские знаки отличия, так что теперь, когда он находился в городе, его всегда сопровождали двенадцать ликторов. Также он мог во время заседаний сената сидеть в собственном курульном кресле между двумя консулами. Впрочем, каковы бы ни были детали, надо сказать, что дарованные ему полномочия носили сугубо персональный характер – так же, как и предоставленные ему в 23 г. до н. э. – и не связывались с занимаемой должностью. Символы – а особенно магистратские знаки отличия – имели в Риме большое значение и способствовали укреплению власти Августа.^[508]

Ряд новых полномочий – из тех, которыми, как пишет Дион Кассий, был тогда наделен Август, – на деле уже не существовали или приобрели иной смысл. Вероятно, под утверждением, что Августа назначили постоянным «блюстителем нравов», понималось очередное предоставление ему цензорских полномочий на определенный срок, ибо на следующий год принцепс снова провел чистку сената, намереваясь сократить его численность и восстановить его авторитет, несколько пошатнувшийся после недавних волнений на выборах. Когда никто не захотел уйти добровольно, Август отобрал тридцать сенаторов и публично поклялся, что выбрал самых лучших. Затем эти тридцать принесли такую же клятву, и каждый должен был написать имена пяти других сенаторов, но включать в этот список себя или своих родственников запрещалось. После этого тянули жребий, и один из этих пяти попадал в новый сенаторский список, а комиссия из тридцати продолжала работать дальше. Это был трудоемкий процесс, и к тому же уязвимый для всякого рода закулисных махинаций. Августа охватило раздражение, когда Антистий Лабеон включил в список Лепида, и попытался на него повлиять, чтобы тот изменил свое решение. Лабеон отказался и заявил, что имеет право на свое мнение, и если принцепс сам позволил Лепиду остаться великим понтификом, то нечего осуждать его, Лабеона, за то, что он предлагает его в сенаторы. Август разрешил тянуть жребий, и, очевидно, повезло его бывшему коллеге по триумвирату, поскольку он все-таки остался в сенате.^[509]

Принцепс был огорчен и, решив отказаться от этого метода, оставшихся сенаторов назначил сам. Конечно, не обошлось без протестов, например, со стороны отца, которого исключили из сената, в то время как его сын остался. Он выразил свое негодование очень по-римски, публично разорвав на себе тогу и сняв тунику, чтобы показать шрамы, полученные им в битвах за отечество. Другой сенатор попросил об отставке в пользу своего отца, который лишился места. Исключенным разрешили сохранить все знаки своего статуса и высокое положение, свойственное их былому рангу, а некоторых включили в состав сената позднее; другие же смогли вернуться туда после того, как их выбрали в магистраты. Считается, что Август хотел сократить численность сенаторов до трехсот человек, но был вынужден отказаться от этой идеи и удовлетвориться числом, вдвое превышавшим его изначальный замысел. Будь их меньше, то было бы нелегко обеспечить людьми необходимые должности и добиться кворума в четыреста человек для голосования по различным вопросам.

Примерно в это время принцепс учредил другой, менее многочисленный и более удобный совет, который впоследствии получил название concilium principis (совет принцепса) и был сформирован из представителей всех магистратских коллегий, а также включал в себя пятнадцать сенаторов, которые избирались по жребию на шесть месяцев. Этот орган был весьма полезен в качестве, так сказать, опытного полигона, на котором Август проверял все идеи, прежде чем предложить их на рассмотрение сената. Август по-прежнему выказывал сенату всяческое уважение, посещал все заседания, когда находился в Риме, и поощрял присутствующих высказывать свое мнение. Несмотря на то, что Лабеон как раз этим его и разозлил, принцепс ничего ему не сделал, а когда сенаторы позднее решили в целях обеспечения безопасности принцепса дежурить у дверей его опочивальни, Лабеон сказал, что его тогда следует исключить, поскольку он слишком громко храпит. Светоний передает, что иногда выступления Августа в сенате прерывались выкриками «не понимаю!» или «я бы тебе возразил, будь это возможно!» (последняя фраза, несомненно, принадлежала кому-то из тех, кто не хотел сотрудничать с принцепсом). Иногда ожесточенные споры между сенаторами выводили его из себя настолько, что он уходил с заседания, не дожидаясь его конца, а вслед ему кричали, что сенаторы должны иметь право говорить, что думают по поводу государственных дел.^[510]

Раньше сенаторов записывали вместе с всадниками, и их имущество должно было оцениваться как минимум в четыреста тысяч сестерциев. Теперь же, чтобы добавить им престижа, Август формально выделил сенаторов в отдельный класс и ввел для них имущественный ценз в один миллион сестерциев. Тех, кто не удовлетворял этому требованию, удалили из сената, а остальные, которых сочли достойными, получили деньги от принцепса. Тогда же он ввел новый закон, направленный на борьбу с коррупцией и запугиванием на выборах.

Подобное законодательство редко оказывалось эффективным, но у Августа хватало власти и авторитета, чтобы провести его в жизнь, так что острота проблемы существенно смягчилась, если не исчезла совсем. В следующее десятилетие представители многих известных семей снова занимали консульские должности. Эти семейства сильно пострадали во время гражданских войн, а поскольку их члены были тогда еще слишком молоды, то они не могли принимать в них участие, зато теперь были готовы вступить в большую политику в государстве, возглавляемом Августом – консулат все еще оставался почетной и желанной должностью. У нас нет никаких свидетельств, указывающих на то, что эти люди относились к Августу лучше, чем другие сенаторы. Дион Кассий, правда, говорит, что примерно в это время нескольких человек казнили за попытку устроить заговор против принцепса, но имен он при этом не называет.^[511]

В 18 г. до н. э. младший сын Ливии, Друз, стал квестором. Ему было всего 19 лет, и отныне ему, так же, как и его брату Тиберию, предоставили право выставлять свою кандидатуру на преторских и консульских выборах на пять лет раньше положенного срока. Тиберий, помолвленный с дочерью Агриппы Випсанией еще когда она была ребенком, теперь, вернувшись из своего восточного похода, смог наконец на ней жениться, поскольку она уже достигла брачного возраста. А Друз через несколько лет женился на Антонии Младшей, дочери Марка Антония и Октавии. Еще более важный брак был заключен в то время, когда Август пребывал на Востоке. В 21 г. до н. э., когда Агриппа был отправлен в Рим подавлять начавшиеся там беспорядки, ему также пришлось решать и свои личные проблемы. Он развелся со своей второй женой, дочерью Октавии и Марцелла – соответственно, племянницей принцепса, и женился теперь уже на его дочери, овдовевшей Юлии. Невесте было 18 лет, а жених был почти ровесником ее 42-летнего отца, но такая разница в возрасте была обычна для браков, заключавшихся в среде нобилитета. Этот союз был знаком высочайшего благоволения, ибо еще сильнее привязывал Августа к его самому доверенному и надежному заместителю. Ходили слухи, что в этом деле не обошлось без советчика, и что Меценат якобы говорил Августу, будто он настолько возвысил Агриппу, что теперь его остается либо убить, либо сделать своим зятем. На самом деле просто не оставалось других вариантов. Август испытывал смешанные чувства к Тиберию, но, если бы он разорвал его помолвку с Випсанией, это стало бы оскорблением для ее отца.^[512]

Многие нобили так и не простили Агриппе то, что он был не из их круга и что сумел вознестись так высоко благодаря своим связям с Августом. По-видимому, Агриппа, как и прочие «новые люди», подчеркивал это различие, сознательно ассоциируя себя с широкими слоями населения, которым обеспечивал различные благоустройства, и в то же время с пренебрежением отказывался от личных почестей – таких, например, как триумфы, которых так жаждали другие сенаторы. Он с увлечением коллекционировал произведения искусства, но предпочитал выставлять их на всеобщее обозрение, а не наслаждаться ими в своих личных покоях. В отличие от других приближенных Августа и представителей нобилитета вообще, он мало интересовался литературой и не водил дружбы с поэтами и писателями. Деятельный и энергичный, он был хорошим полководцем, администратором и строителем, а также хорошим мужем – по крайней мере, по римским меркам. До того, как он покинул Рим в 20 г. до н. э., Юлия забеременела, и позднее в том же году у нее родился сын Гай. В 19 г. до н. э. Агриппа подавил последнее серьезное восстание в Испании и, когда вернулся в Рим, снова отказался от триумфа. Вскоре Юлия уже снова ждала ребенка и в 17 г. до н. э. родила еще одного мальчика, которого назвали Луцием.^[513]

Поскольку Агриппа являлся зятем принцепса и мог похвастаться многими успехами, по влиятельности он далеко превосходил всех других сенаторов. Скоро его авторитет был подкреплен официальными полномочиями. В конце 18 г. до н. э. Цезарь Август на пять лет продлил его полномочия в провинции, а также даровал ему проконсульскую власть на такой же срок, хотя она не была привязана к какой-либо провинции и лишь со временем стала больше (maius), чем у обычных проконсулов. По-видимому, раньше он уже наделялся подобным империем, однако данные о его статусе в 20-е гг. до н. э. трудно восстановить. Более очевидно, что в 18 г. до н. э. Агриппа был наделен трибунской властью сроком на пять лет, каковой не имел еще никто, за исключением Цезаря Августа. В отличие от трибунской власти принцепса, полномочия Агриппы носили временный характер, но при этом оставались его личной прерогативой, таким образом выделяя его среди других магистратов и сенаторов. В целом можно сказать, что он был вторым человеком в государстве после Августа и, если бы последний умер, Агриппа стал бы наиболее вероятным кандидатом на его место.^[514]

Впечатление, что уже начинает формироваться династия, особенно усилилось, когда после рождения Луция Август усыновил обоих сыновей Юлии и Агриппы. Церемония включала в себя символический обряд покупки: в присутствии претора Август положил на весы три мелкие бронзовые монетки, называвшиеся асами. Дети – внуки принцепса и сыновья его ближайшего сподвижника – стали отныне Гаем и Луцием Цезарями. Вряд ли на данном этапе кто-либо полагал, будто Август собирается уходить в отставку, ведь все его полномочия носили личный характер и, следовательно, не было такого поста, с которого он мог бы уйти. Тем не менее, когда его полномочия в провинции были продлены еще на пять лет, он уверял, что этого вполне достаточно, чтобы навести там порядок. Некоторые, возможно, ему поверили, однако когда через какое-то время этот срок был увеличен до десяти лет, это не произвело фурора. Возможно, некоторых римлян и возмущала такая концентрация власти в руках одного человека, но даже среди них мало кто желал возобновления гражданских войн, по крайней мере в данный момент. Шли годы, и реальность новой власти, которая представляла монархию во всем, кроме названия, обращала на себя все меньше внимания. В обозримом будущем вероятность появления соперника в лице какого-нибудь военачальника была ничтожно мала, так что отсутствовала возможность избавиться от принцепса иначе как с помощью убийства. Август гораздо больше заботился о собственной безопасности, чем Цезарь, поэтому устраивать против него заговор было весьма опасно; к тому же события 44 г. до н. э. показали, что, даже если правителя удастся убить, то это, скорее всего, ввергнет страну в пучину гражданских войн и хаоса.^[515]

Тем не менее убить Августа все же было возможно, и меры, предпринятые им для обеспечения собственной безопасности, не следует преувеличивать. Он посещал заседания сената, и туда или по какому-нибудь другому делу его обычно несли в паланкине по улицам Рима. На заседаниях он лично отвечал каждому сенатору на приветствие и таким же образом с ними прощался. Председательствуя в сенате, он вызывал на голосование каждого по имени, больше полагаясь при этом на свою отменную память, чем на услуги номенклатора. Там, так же, как и везде, он был доступен для просителей и старательно демонстрировал готовность их выслушать, а одного просителя, который очень нервничал, когда к нему подошел, пожурил, сказав, что он выглядит так, словно предлагает монету слону. Рассказывают также и об одном греческом поэте, который ждал его возле портика его дома на Палатине и, вероятно, стоял в толпе других жаждавших внимания принцепса. Поэт принес с собой стихи, в которых прославлял императора, и надеялся получить за это вознаграждение, но Август долгое время его игнорировал. Он гордился своей дружбой с такими людьми, как Вергилий и Гораций, и не хотел связываться с посредственностями, а потому прошел мимо, даже не подпустив к себе этого человека.^[516]

Однако грек оказался настойчивым, и тогда Август решил над ним подшутить. На следующий день поэт, как обычно, пришел туда же, но на сей раз принцепс подошел к нему и вручил папирусный свиток с парой собственных стихов. Грек не смутился и громко зачитал их вслух, после чего похвалил их и дал Августу несколько монет, извинившись, что их так мало, и добавил по-гречески: «Клянусь твоим счастьем, Севаст! Если бы я имел больше, больше бы дал». Принцепса это позабавило, и он приказал казначею выдать греку сто тысяч сестерциев.^[517]

Эта история, равно как и другие, показывает, что Августа нельзя было назвать недоступным для подданных – напротив, он принимал не только знатных и богатых, но и вообще всех. Это только подтверждает впечатление, что подавляющее большинство римлян было довольно его правлением и не стремилось к поиску альтернатив. В этой связи публичное признание Агриппы и усыновление его детей внушало надежду на стабильность и безопасность в будущем. Разумеется, это имело значение и для самого Августа, коль скоро он усыновил двух маленьких мальчиков. Дальнейшее будущее римского народа, особенно элиты, также стало предметом особых его забот в это время. Гражданские войны и проскрипции разорили многие сенаторские и всаднические семьи. Некоторые фамилии полностью уничтожены, а в других целое поколение (иногда даже не одно) было вырезано до того, как его представители смогли приступить к государственной службе, или в самом ее начале. Воспитание детей обходилось недешево, особенно если потом они собирались делать карьеру, поэтому было широко распространено представление о том, что все больше людей предпочитают оставаться холостяками или женятся, но детей не заводят.

Август решил действовать, но предварительно обсудил этот вопрос с советом, чтобы подготовить его для представления в сенат. Вопросы морали занимали его постольку, поскольку римская элита должна была выполнять свой долг и обеспечивать государство молодыми людьми для исполнения должностей. Поступать так было правильно, и раньше в обязанности цензоров даже входил надзор за общественными нравами и поведением. Надо сказать, что, когда Август вернулся с Востока, ему предоставили право издавать lex Augusta (закон Августа) – постановления, которые становились законами в обход решения сената и народного собрания. Принял он это право или нет, неясно, но даже если и принял, то все равно предпочитал им не пользоваться. Вместо этого его предложение было вынесено на обсуждение в сенат и, когда за него проголосовали, оно получило статус закона и стало называться lex Iulia de maritandis ordinibus (закон Юлия о браке).^[518] Согласно этому постановлению, отцам трех и более детей гарантировались различные льготы, тогда как неженатые и бездетные, наоборот, подлежали наказанию. Поскольку же принцепс заботился о чистоте сенаторского сословия, сенаторам запрещалось вступать в брак с вольноотпущенницами, а всем остальным, включая всадников, это было разрешено, так как считалось, что среди городского населения женщин меньше, чем мужчин.^[519]

Примерно в то же время был принят закон, lex Iulia de adulteriis (закон Юлия о супружеских изменах), предписывавший наказывать за прелюбодеяния и внебрачные связи со свободнорожденными женщинами. Говорят, что в этом случае основным источником его беспокойства был сенат, поскольку молодое поколение вело разнузданный образ жизни и не желало вступать в брак и растить детей. Закон прошел, но Дион Кассий сообщает, что, когда некоторые захотели принятия еще более суровых мер, Август не стал этого делать, поскольку считал свое новое законодательство удовлетворительным. Контролировать подобные вопросы всегда трудно, и существует большая вероятность того, что тот, кто ими занимается, будет выглядеть смешным. В случае с Августом, его репутация любителя чужих жен едва ли пошла бы на пользу делу, и во время обсуждения проблемы в сенате слышались шутки в том смысле, что уж принцепс-то точно знает, о чем говорит. Столкнувшись с насмешками и в то же время принуждаемый ужесточить меры, Август посоветовал сенаторам лучше следить за своими женами: «Вы сами должны увещевать и направлять ваших жен по своему усмотрению. Именно так я поступаю». Даже насчитывая всего шестьсот человек, сенаторское сословие являлось частью маленького мира нобилитета, куда входили также принцепс и его семья. Многие были знакомы с Ливией и знали о ее грозном нраве, поэтому эти слова вызвали немалое удивление. Некоторые попытались надавить на Августа, чтобы он рассказал, какие наставления дает своей жене, но все, что он смог придумать, – это требования к поведению, нарядам и манерам Ливии и Юлии (Dio Cass. LIV. 16. 3–5).

Сенаторы не стеснялись ставить принцепса в неловкое положение и не боялись ответных мер. Возможно, некоторые из них таким образом испортили свою карьеру, но большинство уже достигло всего, к чему стремилось, и их было не остановить. Впрочем, эти насмешки были мягкими, особенно по сравнению с крайне вульгарными оскорблениями, ставшими традиционными для римской политики, и в них никогда не содержалась прямая критика Августа. Подобные шпильки во многом способствовали поддержанию видимости республиканского правления, за которой Август скрывал свою истинную власть и притворялся, будто он лишь самый выдающийся из сенаторов – и не более. Его законы принимались без каких-либо затруднений, а вот проведение их в жизнь представляло отдельную проблему, причем сопротивление новым правилам не имело ничего общего с формальной оппозицией его правлению. Некоторые обручались с детьми, приобретая таким образом все выгоды от брака, и при этом не испытывая неудобств, связанных с настоящим брачным контрактом на долгие годы. Тогда Август изменил законодательство, так что теперь заключать помолвку можно было лишь в том случае, если брак состоится в течение двух лет после нее (Dio Cass. LIV. 16. 7).

Усилия, прилагавшиеся им для того, чтобы заставить законы работать, создавали множество неудобств, поскольку его временные полномочия надзирателя за общественной моралью обязывали его разбирать и частные дела. Одного мужчину обвиняли в том, что он женился на женщине, с которой ранее состоял в прелюбодейной связи, и этот случай весьма напоминал ухаживание самого Августа за Ливией. Истец выдвинул против подсудимого многочисленные обвинения, в том числе личного плана, и было ясно, что он глубоко на него обижен. В итоге Август отклонил иск, туманно объявив, что они должны забыть свои былые ссоры. В начале 17 г. до н. э. принцепс был зрелым сорокапятилетним мужчиной, в меньшей степени склонным к вспышкам гнева и таким высказываниям, какие он иногда позволял себе в юности. Он знал, как себя вести, если сенаторы иронически его расспрашивали или перебивали, когда он произносил речь, и даже будучи поставленным в неловкое положение, он выходил из него с минимальными потерями благодаря своему чувству юмора.^[520]

Его любезность смягчала установленный им жесткий контроль, и стальная рука бывшего триумвира лишь изредка давала о себе знать. Однажды Август обедал с всадником по имени Ведий Поллион, который был известен своим богатством, любовью к роскоши и жестокостью. Кроме того, он был старым другом принцепса – вероятно, одним из тех богатых покровителей, которые поддержали молодого Цезаря, когда в 44 г. до н. э. он начал заниматься политикой. Как и у многих людей поколения Цицерона, у Поллиона были большие пруды с декоративными рыбками, но в одном из них плавали плотоядные мурены, которым он скармливал своих рабов, если они чем-то не угодили ему. И вот, во время еды один из рабов случайно разбил дорогой кубок, и хозяин тотчас приказал бросить провинившегося рыбам. Однако Август отдал иной приказ: он велел принести остальные кубки из этого сервиза и стал разбивать их один за другим прямо на глазах у хозяина, пока тот, наконец, не приказал отпустить раба. Эту историю обычно приводят, чтобы показать отрицательное отношение принцепса к жестокости сенаторов, и сам он, очевидно, считал так же. В уверенности, с которой он бил кубки, зная, что хозяин ничего не сможет с этим поделать, есть что-то пугающее. Позднее, когда Поллион умер и завещал свою роскошную виллу Августу, принцепс приказал ее снести, дабы ничто не напоминало о ее бывшем хозяине. Разумеется, теперь это была его собственность, и он мог делать с ней все, что захочет, однако намеренное уничтожение чьей-либо памяти – даже если для этого были все основания – свидетельствовало об абсолютном господстве Цезаря Августа.^[521]

Не было силы, способной ему противостоять, и все это понимали. Критиковать принцепса не запрещалось, однако критика была весьма умеренной, из чего следует, что он внушал согражданам страх и уважение. Ведь раньше римляне никак не сдерживали себя, высказывая свое мнение даже о самых выдающихся людях в государстве, поэтому более жесткая критика теперь содержалась в анонимных памфлетах, которые оставляли в общественных местах, включая курию. Защищаясь в сенате от этих нападок, Август объявил, что их авторы будут найдены и привлечены к ответственности. Впрочем, иногда самые грубые оскорбления были адресованы другим сенаторам, не связанным с ним или его режимом, и тогда это были просто проявления давней вражды. Как и в любую эпоху, лишь немногие интересовались большой политикой и готовы были посвящать ей время. В это время Август вернул из изгнания актера Пилада, который был наказан за то, что слишком сильное соперничество между его поклонниками и почитателями другого актера – Батилла – вылилось в беспорядки. Пилад унизил одного из «крикунов», показав на него пальцем, и толпа начала поносить этого человека. Батилл же был любимцем и по совместительству возлюбленным Мецената, и тот его защищал. Теперь же его соперник вернулся, и оба актера снова стали популярны. А когда Август упрекнул Пилада за прошлые беспорядки, тот клятвенно заверил его, что только в его интересах, чтобы люди посвящали свободное время театру и бурно восторгались знаменитыми, пусть даже скандально знаменитыми актерами.^[522]

Столетний цикл

Когда в 17 г. до н. э. Август усыновил новорожденного Луция и его брата Гая, то действовал с расчетом на долгосрочную перспективу. Несмотря на воспевание мира после десятилетий междоусобиц, на разговоры о физическом и духовном обновлении, а также на глубокий интерес к традициям и деяниям предков, режим был в гораздо большей степени ориентирован на будущее, нежели на прошлое. За уже достигнутыми в правление Августа успехами ожидались новые, еще более великие деяния. К этому римлян должно было подготовить установление надлежащих отношений с богами, которые на протяжении веков заботились о развитии города и о том, чтобы граждане вели себя так, как подобает римлянам, однако это не было возвратом к прошлому. Речь шла о том, чтобы двигаться в верном направлении.

Римляне измеряли время несколькими способами. Год состоял из последовательной смены четырех времен и был тесно связан с миром политики, поскольку получал название по именам консулов, правивших в этот год. Каждые пять лет (lustrum) цензоры проводили перепись городского населения, оценивая имущество и должность каждого. Помимо этого существовал и более длительный промежуток времени – saeculum, или столетний цикл, который считался длиннее самой продолжительной человеческой жизни. В прошлом его отмечали лишь несколько раз, и возникали некоторые сомнения относительно его продолжительности, хотя большинство все-таки было склонно считать, что saeculum наступает каждые сто лет. Последний раз его отмечали в 146 г. до н. э., однако спустя сто лет из-за гражданских смут никому не было дела до празднования столетнего цикла.

Август сам говорил, что появление кометы – свидетельства вознесения Цезаря к богам, – ознаменовало собой и начало новой эпохи. Правда, время было выбрано неудачно, и одному из его сторонников – упоминавшемуся уже юристу Гаю Атию Капитону, стоило немалых трудов «доказать», что столетний цикл на самом деле длился сто десять лет и, если считать от основания города, то отмечать его надо было как раз в 17 г. до н. э. Это убедило не всех – император Клавдий, например, вернулся к традиционной системе, чтобы отпраздновать saeculum во время своего правления, но Августа это все не волновало, поскольку его основной целью было устроить грандиозные торжества по случаю такого знаменательного события.^[523]

На устройство ludi saeculari, или секулярных игр (современная транслитерация может ввести в заблуждение, поскольку по существу это были именно религиозные действия), было затрачено много усилий. Август и Агриппа лично контролировали каждый этап, причем участие Агриппы было даже более заметным, поскольку он обладал трибунской властью. Оба они входили в состав главной жреческой коллегии – quindecimviri sacris faciundis (пятнадцать священных мужей), и в их обязанности входил надзор за проведением подобных ритуалов. Остальные члены коллегии – их теперь насчитывалось больше пятнадцати,^[524] поскольку Август увеличил число жрецов во всех коллегиях, – были сенаторами. Они знакомились с планом проведения мероприятия и одобряли его, а сенат выносил постановление, что все детали следует высечь на мраморе и в бронзе за счет государственной казны. Все делалось надлежащим образом в соответствии с традицией, но роль, которую определили для себя Август и Агриппа, заметно возвышала их над прочими жрецами и сенаторами: «В консульство Гая Силана по прошествии многих лет в нынешнем году под руководством Императора Цезаря Августа и Марка Агриппы, наделенных трибунскими полномочиями, будут проводиться Секулярные игры».

Недавний закон, регулирующий брачные отношения, запрещал холостым мужчинам и незамужним женщинам участвовать в общественных празднествах, однако если речь шла о таком важном событии, как столетний цикл, длившийся дольше человеческой жизни, этот запрет снимался.

Началом ludi saeculares послужило ночное жертвоприношение, совершенное Августом 31 мая 17 г. до н. э. на Марсовом поле возле Тибра. В соответствии с установленным Сивиллиными книгами обрядом он принес в жертву Паркам, которые в данном случае назывались своим греческим именем – Мойры, девять овец и девять коз. Затем он стал молиться, прося удачи, военных успехов и безопасности для римского народа, который он еще на всякий случай назвал квиритами, чтобы богам сразу стало ясно, о ком идет речь. Отголоски архаики слышались в просьбе сделать «латинян послушными», хотя латиноязычные соседи Рима еще с IV в. до н. э. находились под его контролем. Однако консервативная римская традиция требовала во всем придерживаться ритуала, даже если он включал в себя повторение таких слов, значения которых уже никто не понимал. Поэтому маловероятно, что ритуал проводился так же, как в древности; скорее это была попытка сделать его похожим на древний. Традиционные просьбы смешивались с современными: так, Август дважды просил благосклонности к «римскому народу квиритов, к коллегии квиндецимвиров, ко мне, к моей семье и к моему дому».

В ту ночь состоялось торжественное пиршество для специально отобранных ста десяти замужних женщин, во время которого вместе с ними за столами находились изображения Юноны и Дианы. Кроме того, было дано театральное представление, которое зрителям, согласно римскому обычаю, пришлось смотреть стоя (греки в таких случаях предпочитали сидеть). На следующий день, 1 июня, Август и Агриппа взошли на Капитолий, и там каждый из них принес в жертву Юпитеру Наилучшему Величайшему священного быка, а 2 июня, тоже на Капитолии, они таким же образом почтили Юнону, принеся ей в жертву корову. Другие члены жреческой коллегии присутствовали при этом, но совершать жертвоприношения могли только принцепс и его ближайший сподвижник. Помимо обращения к конкретному богу или богине они каждый раз повторяли и первую молитву, прося, чтобы латины оставались в подчинении, а римским гражданам-квиритам, принцепсу, его семье и дому было даровано счастье. В ночь на 1 июня были предложены различные пироги греческой богине деторождения Илифии, а в ночь на 2 июня Август заклал на берегу Тибра супоросую свинью, посвятив ее Матери-Земле. На следующий день на Палатине они с Агриппой принесли в жертву Аполлону и Диане священные пироги.

Жертвоприношения животных нам чужды, и поэтому ученые, занимающиеся данным периодом, принимают все эти обряды как данность, забывая о том, сколько усилий затрачивается на подготовку к ним. Надо было найти подходящих животных, позаботиться о том, чтобы они были здоровы и спокойно, не нервничая, подходили к алтарю. Собственно закланием занимались, как правило, хорошо подготовленные специалисты, поскольку его надо было провести аккуратно и быстро. Август и Агриппа стояли рядом, покрыв головы тогами, и читали молитвы. Принцепс, а иногда и его сподвижник часто изображались в таком виде, с покрытыми головами, из чего следует, что Август хотел подчеркнуть таким образом свое благочестие и жреческий статус. Любая ошибка, будь то в самом ритуале или в приготовлениях к нему, в заклании жертвы или в произнесении слов молитвы, сводила на нет все действо, и тогда его надо было начинать заново.

Жертвоприношения сопровождались священными пиршествами, которые устраивали пресловутые сто десять матрон, причем иногда они еще участвовали в публичных молебствиях. Также в течение семи дней проходили театральные представления на греческом и латыни; одни проводились на временной деревянной сцене, другие – в театре Помпея, а третьи – в еще недостроенном театре Марцелла. Около двух недель было отведено на травлю зверей, гонки на колесницах и другие зрелища, благодаря которым величие Рима в настоящем и будущем неразрывно связывалось в римском сознании с Августом и его соратником Агриппой.

3 июня сначала на Палатине, а затем на Капитолии хор из 27 мальчиков и 27 девочек исполнил гимн, специально сочиненный к этому празднику. Сочинил его Гораций, хотя есть основания полагать, что это задание хотели поручить Вергилию, но он к тому времени уже умер. Этот Carmen Saeculare(юбилейный гимн) – сохранился до наших дней; в нем поэт призывает богов благословить и защитить римлян, а также говорит о воспетом в «Энеиде» троянском прошлом. Также в гимне отражены многие проблемы, заботившие Августа в это время – например, брачное законодательство для «отцов» (так называли в Риме сенаторов, поскольку обычно они были отцами семейств) или воспитание потомства. Сам принцепс был представлен как «Славный праправнук Анхиза и светлой Киприды», который «Миром да правит на гибель врагам, но прощая / Падшим обиды». Это подчеркивание принадлежности Августа к роду Юлиев впоследствии было отражено и в серии монет с изображением Цезаря, выпущенных в этот год.^[525]

Игры были задуманы как символ наступившего благополучия и еще более прекрасного будущего. Римлянам суждено расти числом и силой в грядущих поколениях, и Цезарь Август был в сердце каждого. Теперь он мог похвастаться наличием сыновей, ибо, как показывала его собственная карьера, узы усыновления были весьма сильны, и воспитание приемных детей обходилось так же дорого, как и родных. Таким образом Август старался соответствовать собственным идеалам, к чему поощрял и других представителей римской элиты. То же самое можно сказать и о ранних браках его приемных детей и других родственников.

Однако его друзья не могли в этом смысле служить примером для подражания. Меценат был женат, но детей не имел и вообще предпочитал мужчин. Вергилий оставался холостяком, и поговаривали, что он интересуется мальчиками. Гораций увлекался дамами, но общался только с профессиональными куртизанками. Говорят, что в спальне у него повсюду висели зеркала, чтобы он мог смотреться в них, когда уединялся с дамами, и если это правда, то это было дорогое удовольствие, поскольку зеркала тогда стоили недешево. Но Август, похоже, не возражал и игриво называл поэта в письмах «чистоплотнейшим распутником» и «милейшим человечком». Никто из этих людей не стремился всерьез к карьере государственного деятеля – Меценат обладал достаточным влиянием и закулисной властью, но никогда не занимал должностей.^[526]

Августа больше занимала внешняя сторона дела и практические вопросы, а не поведение само по себе, что было вполне в римском духе. Ему нужно было, чтобы аристократия производила потомство и прилично вела себя на публике, выражая почтение к богам и традициям. Многие игнорировали его брачное законодательство, но в целом большинство более или менее охотно ему подчинялось. Если они это делали и вели себя подобающим образом, то их никто не трогал.

XVII Семья и коллеги

Его долгое присутствие в городе многих уже стало тяготить.

Дион Кассий, III в. н. э.^[527] Пер. А. В. Махлаюка

9

Если быть точнее, в обоих случаях лучше говорить о первой половине, а то и второй трети II и III вв. н. э. – Прим. пер.