В русском политическом календаре зима сменяет весну чуть ли не мгновенно. Революция 1905 года не стала исключением из этого правила. Менее чем через два года после победы, которую, по мнению русского «общества», удалось одержать над бюрократическим истеблишментом, надежды на появление нового политического порядка опять рухнули. Летом 1907 года монархия, второй раз за год распустив парламент, бесстыдно нарушила собственную конституцию и ввела в действие пересмотренную, гораздо более жесткую версию избирательного закона. По всей империи не прекращались карательные акции, включая массовые казни реальных и предполагаемых террористов по приговорам военно-полевых судов. Чиновничество, снова оказавшееся «на коне», вело себя так, как будто бы ни октябрьского Манифеста, ни Основных законов вообще не было. К тому моменту в кругах русской интеллигенции утвердилось единодушное мнение, что революция не удалась: как не раз прежде, царизм смог перехитрить своих противников. Новая ситуация была даже хуже той, которая предшествовала 1905 году: страсти, выплеснувшиеся наружу в годы революционного насилия, продолжали бурлить, для взрыва было достаточно малейшей провокации, а монархия при этом уже не внушала народу того благоговения, которое в прошлом позволяло нейтрализовать недовольство масс.

Вопрос о том, почему события приняли именно такой оборот, активно обсуждался русскими интеллектуалами. Эти споры продолжались несколько десятилетий, заканчиваясь лишь со смертью их участников. Одна школа, ведущим представителем которой стал Павел Милюков, главный стратег Конституционно-демократической партии в те роковые годы, настаивала на том, что своим поражением революция была обязана двуличности монархии. Вынужденно обнародовав октябрьский Манифест, царизм вовсе не собирался выполнять его обещания и постоянно саботировал конституцию. Основной оппонент Милюкова, Василий Маклаков, представлявший правое, консервативное крыло той же партии, считал монархию более последовательной, а основную вину за происшедшее возлагал на Милюкова и его сторонников. Маклаков обвинял либералов в том, что они, не желая идти навстречу короне и проповедуя по сути революционную стратегию, не оставили властям иной альтернативы, кроме репрессий.

Струве в этом противостоянии занимал вполне четкую позицию. Несмотря на некоторые оговорки, он сотрудничал с Конституционно-демократической партией, на первых порах поддерживая стратегию Милюкова. Позже, после роспуска II Государственной Думы, Струве отвернулся от преобладавшей в рядах кадетов фракции и занял позицию, близкую скорее к маклаковской. Вместе с тем он отнюдь не собирался ограничиваться критикой стратегии и тактики кадетской партии; корень проблемы, по его убеждению, следовало искать глубже, в самой политической культуре России. В конечном счете, полагал Струве, провал конституционного эксперимента был обусловлен отсутствием у русских, причем как у народных масс, так и у образованных классов, тех культурных качеств, без которых конституционная государственность попросту невозможна.

Если мы попытаемся взглянуть на 1905–1907 годы изнутри, на минуту «вычеркнув» из памяти всякое знание о последующих событиях, то понять происходящее будет гораздо легче, а вот вынести свою оценку, напротив, значительно сложнее. Рассматриваемый период русской истории по-настоящему трагичен. Речь идет о трагедии потому, что главные действующие лица, учитывая их воспитание, жизненные установки и цели, не имели иного выбора, кроме как действовать в том духе, в каком они действовали; но поступая так, они обрекали себя на стремительное скольжение прямиком в катастрофу. У нас, вероятно, есть все основания для следующего утверждения: если бы в 1930 годы лидеры имперской бюрократии и их оппоненты каким-то чудесным образом смогли бы вернуться в Россию из парижского или белградского изгнания, они повели бы себя точно так же, как до революции, и тем самым вновь разыграли бы ту же самую трагедию в мельчайших ее деталях.

Впечатляющие успехи, которых Союз освобождения — большая коалиция оппозиционных партий — добился в 1903–1905 годах, были обязаны своим происхождением созданному этой организацией альянсу либералов, умеренных консерваторов и левых интеллигентов, а также появившейся благодаря такому союзу возможности сплотить против автократии городские и сельские «массы». Подобная коалиция не имела аналогов ни в прошлой, ни в будущей истории России — страны, где оппозиционные силы неизменно дробились на бесчисленные враждующие фракции, а либерально-консервативные элементы никогда не сближались с радикалами настолько, чтобы координировать с ними свою политику. Действуя обособленно, либералы и либерал-консерваторы, преобладавшие в Союзе освобождения, едва ли добились бы многого. Разумеется, интеллектуалы и богатые землевладельцы из руководства союза могли досаждать режиму своими острыми публикациями и банкетными кампаниями, но поставить власть на колени им было не под силу.

Опыт 1905–1907 годов потряс Струве как духовно, так и физически. Он был абсолютно уверен, что старый режим никогда больше не сможет управлять Россией, и потому провал конституционного эксперимента и возвращение прежней бюрократическо-полицейской власти ввергли его в черную тоску. Будущее виделось ему в самых мрачных тонах. Надежды не было: ведь бюрократия, рассуждал он, вернулась на прежние позиции лишь номинально, и теперь ей предстоит руководить народом, утратившим всякое уважение к царю и его чиновникам, а раз так, то следующий социальный взрыв, за которым последует правая или левая диктатура, остается только вопросом времени.

Его отчаяние имело многочисленные внешние проявления. В тот краткий период Струве необычайно быстро старел. На фотографиях, сделанных после 1907 года, его живое, пытливое выражение эпохи Освобождения сменилось унылым, отсутствующим взглядом. Буйная рыжая шевелюра начала седеть. Появился животик, который в сочетании с привычной сутулостью заставлял его выглядеть старше своих тридцати семи лет. В письме к Струве Нина называет его лицо «грустным, усталым и невеселым»[1]. Толстой, которого он посетил в Ясной Поляне летом 1909 года, в своем дневнике именует его «тяжелым» и «мало интересным»[2].

Оценивая ситуацию, последовавшую за роспуском II Государственной Думы, Струве видел вокруг лишь руины. И пусть даже Основные законы продолжали действовать, а III Дума вот-вот должна была приступить к работе, — сам дух октябрьского Манифеста безвозвратно угас. Вместо того чтобы стать конституционной монархией, в которой конфликты разрешаются с помощью закона, а отсталое население постоянно получает гражданское образование, на что он горячо надеялся, Россия вновь превращалась в поле битвы, на котором два смертельных врага — интеллигенция и бюрократия — сражались за абсолютную власть, используя любые средства.

Значительную долю ответственности за подобный исход несла бюрократия, и Струве не стеснялся в выражениях, обличая ее. Парламент, распускавшийся дважды менее чем за год; новый избирательный закон, противоречивший конституции и лишивший избирательных прав значительную часть электората; земельная реформа, проводившаяся с помощью чрезвычайных актов, которые не получили одобрения парламента и даже не обсуждались в его стенах; широкое применение «Временных правил» 1881 года, наделявшее неограниченной властью губернаторов и военных комендантов тех регионов, где вводилось «чрезвычайное положение», и перечеркивавшее законодательство о гражданских правах 1905–1906 годов — это и многое другое лежало на совести царского правительства.

Обличая имперский режим, Струве шел в русле господствовавших тогда либеральных настроений. Но он выделялся из общего ряда, отказываясь возложить ответственность за случившееся исключительно на правительство. Обвинения в адрес властей он сопровождал уничтожающей критикой интеллигенции, уличая ее в тайном сговоре с бюрократией в деле ниспровержения законности и свободы. Его нападки на интеллигенцию были неистовыми и очень личными. «Прогрессивное» общественное мнение никогда не простило ему этой измены[3].

После роспуска II Думы и скандала, последовавшего за обнародованием его тайных контактов со Столыпиным, Струве исчез из поля зрения общества. Не существует почти никаких данных о его деятельности во второй половине 1907 года[4]. Основную часть этого периода он, видимо, провел в уединении, размышляя о событиях двух предшествующих лет, анализируя их причины, думая об исправлении ситуации и неустанно собирая силы для очередного из тех духовных прорывов, в которых он был столь искусен. В литературных кругах поговаривали, будто он работает над книгой о своей эволюции от марксизма к либеральному консерватизму. В то время он действительно писал монографию о «государстве и революции». Эта книга так и не была закончена, но фрагменты из нее, опубликованные в 1908–1909 годах, вызвали настоящую бурю[5]. Он по-прежнему состоял в кадетской партии и был членом ее ЦК, но лишь номинально. Его популярность в рядах конституционных демократов заметно упала. В опросе, проведенном в сентябре 1907 года в ходе выдвижения кадетского списка от Санкт-Петербурга в III Государственную Думу, он оказался лишь пятым из десяти кандидатов, что не позволило бы претендовать на партийный мандат, если бы Струве того пожелал. На выборах нового состава ЦК, состоявшихся в октябре 1907 года, он выступил еще хуже, заняв тридцать девятое место из сорока[6]. В кампании по избранию новой Думы он участвовал довольно вяло, а за всю вторую половину 1907 года посетил лишь одно заседание Центрального комитета (16 июля), да и на то опоздал. Неудивительно, что в партии ходили сплетни о его скором разрыве с кадетами и переходе к октябристам.

На деле, оставаясь в контакте с некоторыми правыми кадетами, Струве не собирался возвращаться к политической деятельности ни в этой, ни в какой-либо другой партии. Он не хотел даже выступать в роли идеолога, чем в свое время занимался в рядах социал-демократов и «освобожденцев». Он просто считал себя вне политики[7], ибо утратил веру в спасение гибнущей России чисто политическими средствами. В его понимании основной недуг не был ни политическим, ни экономическим, ни социальным. Несомненно, совершенствование конституции и неукоснительное соблюдение ее, а также проведение земельной реформы оставались весьма и весьма желательными, но этих мер было недостаточно и сами по себе они не могли успокоить Россию и вывести ее из кризиса. Корень проблемы лежал гораздо глубже. В конечном счете революция потерпела поражение под влиянием отнюдь не внешних факторов: «Нет ничего более ошибочного, чем думать, что наши надежды и упования разбиты какой-то внешней силой»[8]. Русское общество оказалось не готовым принять на себя ответственность, налагаемую свободой, ибо ему не хватило должной культурной базы. Струве убеждал своих читателей в том, что хорошо представляет весь трагизм политических невзгод, переживаемых Россией; но в то же время он настаивал, что решения политических проблем недостаточно, ибо за ними стоят трудности куда более серьезные: это «глубокие культурные задачи, без разрешения которых Россия будет переходить от одной трагедии к другой, оставаясь игралищем ничтожных кучек и слепых сил»[9].

«Было бы ошибочно думать, что мы пережили только “политические” годы и нуждаемся только в политическом поучении, в политических выводах. Более того, можно сказать, что в некоторых отношениях чисто политическая точка зрения пока бесплодна. Бесплодна потому, что, как ни ясны некоторые политические цели, никто не может пока указать ясных политических путей к этим целям. Сравнительно с дооктябрьским прошлым Россия сделала огромный принципиальный шаг вперед в политическом отношении. Но сделав этот шаг, она очутилась перед культурными проблемами, которые, казалось, были оттеснены на задний план политическим вопросом. Если прежде можно было сказать… что никакой культурный прогресс невозможен без решительного, принципиального политического разрыва с прошлым, — то теперь так же решительно можно утверждать, что никакой политический шаг вперед невозможен вне культурного прогресса; без такого прогресса всякое политическое завоевание будет призраком, будет висеть в воздухе.

Из фатального круга двух основных политических положений: 1) необходима конституция, прочный правовой порядок и 2) правительство, которое в политическом смысле держит в своих руках положение, ведет всякую иную, только не конституционно-зиждительную и конституционно-консервативную политику…из этого фатального круга самого по себе невозможно извлечь ничего положительного. Все свести к критике правительства значило бы безмерно преувеличивать значение данного правительства и власти вообще: источник неудач, разочарований и поражений, постигших Россию, лежит гораздо глубже. Даже если бы каким-нибудь чудом политический вопрос оказался разрешенным, решение его лишь более выпукло выдвинуло бы значение другой, более глубокой задачи. Это значит: общество должно задуматься над самим собой. Мы переживаем идейный кризис, и его надо себе осмыслить во всем его национальном значении»[10].

Распространив свои критические нападки на всю интеллигенцию (именно ее он имел в виду, говоря об «обществе»), Струве оказался в довольно сложном положении. Результатом стало (и не могло не стать) его отлучение от всех лагерей, школ и направлений — нечто вроде интеллектуального остракизма. Ведь именно интеллигенты, обвиненные им в нехватке «культуры» и разжигании революции, составляли его основную аудиторию. Его критика не встретила понимания, ибо в ходе длительной борьбы с самодержавием русская интеллигенция взрастила в себе неискоренимый комплекс величия. По мере того как Струве обнаруживал все ббльшую неприязнь к этому социальному слою и предлагал программу духовного возрождения, основанную на идеях, которые его представителям были незнакомы или просто неприемлемы, интеллигенция давала ему сдачи. Теперь Струве стал объектом такой травли, которая не имела прецедента в русской интеллектуальной истории. Гонимый, высмеиваемый, превратно интерпретируемый оппонентами слева (которым, по иным причинам, вторили и правые), он был вынужден беспрестанно отбиваться от нападок.

Уровень той дискуссии был не слишком высок, и поэтому очертить области разногласий или выделить позитивные программы оппонентов крайне сложно. Русская интеллектуальная жизнь всегда характеризовалась логической непоследовательностью, политической ограниченностью, дефицитом реализма — качествами, в значитель ной степени обусловленными отсутствием представительных институтов и свободной прессы. Можно было бы ожидать, что после октября 1905 года, с созданием парламента и фактическим упразднением политической цензуры, ситуация изменится к лучшему. Но этого не произошло. Привычки, складывавшиеся десятилетиями, оказались столь крепкими, что русские интеллигенты не только продолжали действовать в том духе, с которым сроднились, но по-прежнему говорили и писали в той же манере. Лихорадочно развивавшаяся пресса с готовностью открыла свои страницы для публикаций, прежде годившихся только для нелегальной или эмигрантской печати. У многочисленной читающей публики развился вкус к политике, первейшим проявлением которого стала тяга к политическим сенсациям: в такой обстановке новость об убийстве очередной «знаменитости» доставляла читателям такое же извращенное удовольствие, с которым пресытившаяся политикой западная публика встречает сообщения об уголовных преступлениях или несчастных случаях.

Как и следовало ожидать, ни правые, ни левые радикалы не имели ни малейшего понятия о вопросах, поднимаемых Струве, и потому в споре преобладали аргументы ad hominem. Тот факт, что Струве когда-то был марксистом, потом покинул марксистов и ушел к либералам, а затем порвал и с либеральными воззрениями, был достаточным доказательством его беспринципности и «ренегатства». Следуя этой аргументации, атаки как слева, так и справа, — примечательно схожие по своему тону и стилю — концентрировались на том, кто таков Струве, а не на том, о чем он говорил. Единственное отличие в нападках, обрушиваемых на него двумя крайними лагерями, заключалось в том, что правые экстремисты постоянно поднимали в дискуссии еврейский вопрос, в то время как левые предпочитали изобличать его германские корни. Журналисты активно применяли своеобразный шантаж, не позволявший вступаться за Струве никому, кроме самых отъявленных храбрецов. Умеренный консерватор, допускав ший робкое слово в его защиту, обвинялся правой газетой Новое время в проеврейских и прокадетских (или, в качестве варианта, проеврейско-кадетских) симпатиях; умеренный социалист, делавший то же самое открыто, немедленно клеймился Лениным или Троцким как «пособник буржуазии».

Даже тем, кто уважал его лично, но расходился с ним во взглядах, редко удавалось ухватить суть аргументации Струве. Выдвигаемые им идеи были столь новыми, смелыми и вызывающими, что критики, вероятно, оказывались просто не в состоянии сосредоточиться на них или подойти к ним рационально. Этот прискорбный факт стал очевидным в 1908 году, когда Струве впервые выступил в защиту патриотизма и империализма в качестве законной и желательной для интеллигенции позиции. Читая его сочинения, посвященные данному вопросу, довольно легко обнаружить логические несообразности и шаткость основных тезисов. Несмотря на это, мало кто утруждал себя поиском подобных огрехов. Например, в широком потоке откликов, вызванных его сенсационной статьей «Великая Россия» (#352), можно было найти все что угодно — насмешки, оскорбления, удрученное покачивание головой, выкручивание рук, — за исключением рациональных контраргументов. Единственным исключением из этого ряда были, по-видимому, статьи Бердяева.

Такая реакция повергала Струве в отчаяние. Он всей душой жаждал дебатов, и в тех редких случаях, когда критик затрагивал суть его концепции, энергично выступал в защиту своих взглядов. Но большую часть времени ему приходилось отбиваться от личных нападок, иной раз откровенно оскорбительных, и это выбивало его из колеи. Порой воздержаться от ответа было невозможно, и тогда ему приходилось опускаться до уровня своих оппонентов, швыряя грязью и получая в ответ грязь, время от времени прерывая это занятие ради того, чтобы на глазах изумленных зевак прочитать проповедь о порочности подобного рода полемики. Совокупный эффект всех этих наскоков состоял в том, что Струве скатывался на позиции все более крайние, которые в случае более взвешенного подхода он никогда бы не занял. Он также был лишен благотворного влияния рациональной критики, в которой явно нуждался.

Вот небольшой образчик того, с чем Струве приходилось иметь дело. После того как разразилась первая мировая война и русские войска оккупировали Галицию, он опубликовал ряд довольно спорных статей по украинскому вопросу. Его главный тезис (подробно рассматриваемый в главе 5) заключался в том, что украинцы — это не нация, но лишь ответвление на едином «общерусском» древе, и, следовательно, украинский национализм представляет собой искусственное движение, которое, однако, для России довольно опасно. В печати развернулась острая полемика. Меньшевик Д.И. Заславский, пишущий под псевдонимом «Гомункулус», опубликовал в газете День статью, критикующую взгляды Струве". Он высказывал удивление по поводу того, что Струве защищает русский национализм, поскольку по происхождению немец, а свои германоязычные статьи подписывает не иначе как «фон Струве». В ответ Струве заявлял, что за «совершенно неважным и неинтересным» фактом использования подписи «фон Струве» стоит лишь обыкновение русских властей добавлять префикс «фон» в зарубежные версии паспортов, выдаваемых потомственным дворянам. «Использование “немецкого” в моей фамилии и в моем происхождении так же принципиально-безобразно, как с моей стороны было бы принципиально-безобразно указывать на то, что г. Homunculus — еврей по происхождению и национальности»[12]. Данное заявление, в свою очередь, повлекло за собой новую реплику Заславского, который счел необходимым проинформировать читателей, что Струве раньше жил в Германии, будучи в то время злейшим врагом национализма[13]. Перу того же автора принадлежала и еще одна статья под заголовком «Гретхен фон Струве»[14]. Разумеется, достоинства и недостатки позиции Струве в украинском вопросе в подобной полемике вовсе не затрагивались.

Такого рода дискуссии самым негативным образом влияли на духовное и умственное здоровье Струве. Поначалу он пытался отбивать атаки с помощью рациональных аргументов, но делать это было все сложнее, поскольку оппоненты не отвечали взаимностью. Затем, подобно раненому быку, он начал слепо метаться из стороны в сторону, обнажая свою уязвимость и беззащитность. Между ним и его многочисленными хулителями наладилась своеобразная игра: стремясь выказать равнодушие к нападкам, он отстаивал все более радикальные позиции, которые обращались оппонентами против него самого, что, в свою очередь, толкало нашего героя к еще большим крайностям. Его размышлениям 1907–1917 годов присущи неуравновешенность, хаотичность, субъективизм, совершенно незаметные в трудах предшествующего периода. Прежде всего это объяснялось его глубочайшими переживаниями за будущее страны. Второй причиной была явная интеллектуальная дезориентация, обусловленная изоляцией и беспощадным обстрелом со всех сторон[15].

Отношение Струве к интеллигенции всегда оставалось двойственным, и поэтому критика, которой он посвятил себя после 1907 года, была не таким уж значительным отступлением от его прежних воззрений, как казалось современникам. В 1907 году он утверждал: «Те мысли, которые составляют идейную основу развиваемой мной критики революции, в существе своем созрели раньше, чем было основано “Освобождение”», то есть до 1902 года[16]. Разумеется, в свой социал-демократический и «освобожденческий» период он был склонен защищать интеллигенцию от обвинений в экстремизме, возлагая ответственность за все присущие ей пороки на царский режим[17]. Но даже тогда, прощая ей очень многое, Струве не был слеп к ее недостаткам. Он никогда не разделял присущего русской интеллигенции представления о себе самой как о главной движущей силе общественного прогресса, предпочитая рассматривать в роли двигателя такие безличные факторы, как экономику (в дни увлечения марксизмом) или культуру (в либеральный период). Ему была чужда и интеллигентская склонность политизировать все и вся, разграничивая «добро» и «зло» в зависимости от того, хорошо или плохо чувствует себя правительство. Он всегда настаивал на том, что «культура», причем во всех ее проявлениях, превыше политики. Так, будучи марксистом, он вполне мог восхищаться юридическими достижениями Победоносцева или поэтическим талантом Фета, став либералом — воздавать должное Марксу, а оказавшись в эмиграции — тепло отзываться о книгах, изданных в Советском Союзе. В позициях Струве неизменно присутствовало нечто, выделяющее его из шеренги оппозиционной интеллигенции, причем даже в те дни, когда он являлся ее духовным вдохновителем. В данной роли выступала вера в трансцендентный характер гуманистических ценностей и достижений культуры.

Опыт общения с социал-демократами в годы ревизионистских исканий еще более углубил недоверие Струве к интеллигенции. Нежелание вождей русской социал-демократии всерьез воспринимать идеи ревизионизма, их догматизм, готовность шельмовать любого, дерзнувшего мыслить самостоятельно, резко контрастировали с той реакцией, которую ревизия марксизма встретила в Германии. Как раз тогда Струве впервые предположил, что русская интеллигенция представляет собой какое-то «особое племя». Именно эти сомнения он имел в виду, когда говорил, что основы критики революции были выработаны им еще до 1902 года.

Претензии Струве к интеллигенции не получили широкой огласки лишь потому, что он, не желая подрывать единство «демократического» фронта против самодержавия, до поры до времени предпочитал не высказываться по данному поводу. Как отмечалось в первом томе настоящей биографии[18], наблюдая за поведением радикалов в 1905 году, он испытывал нарастающее беспокойство по поводу их безответственности и вкуса к насилию. Тем не менее даже тогда, и вновь по чисто тактическим соображениям, он в основном молчал, не желая подвергать опасности альянс либералов и социалистов. Более того, саму степень его озабоченности не стоит преувеличивать, ибо Струве был твердо уверен, что «массы» осознают собственные интересы и, получив возможность демократического волеизъявления, мгновенно подрежут крылья наиболее оголтелым элементам интеллигенции. В условиях демократии, победу которой он считал неизбежной рано или поздно, ультралевые, а также тяготеющие к ним либералы, будут дрейфовать к центру или просто пойдут ко дну. Иначе говоря, в то время он не слишком опасался радикальной интеллигенции, относясь к ней даже с некоторым снисхождением. В статье, написанной в начале 1905 года, он отмечал, что возглавить массы русским радикалам мешает их «революционное доктринерство», а «история, вероятно, оставит социалистические партии ни с чем»[19].

Иными словами, не питая ни малейших иллюзий в отношении интеллигенции, Струве сохранял их в отношении русского народа, который, по его мнению, благодаря здоровому чувству собственного блага, обладает иммунитетом против демагогов. В 1904–1905 годах ему казалось, что для того, чтобы народный интерес заявил о себе, необходима лишь парламентарная система, основанная на всеобщем избирательном праве. «При всенародном голосовании, — писал он в 1905 году, — народные массы, став ответственными распорядителями собственных судеб, узнают и поймут, что возможно и что невозможно»[20]. Его неистовая борьба за демократизацию избирательного процесса подогревалась именно этой надеждой, а также боязнью того, что половинчатый закон о выборах, не решающий указанной задачи, послужит дальнейшей радикализации масс. Но события 1905 года развеяли эти заблуждения. Вернувшись в Россию в октябре, Струве с огорчением обнаружил, что рабочие и крестьяне, вопреки его ожиданиям, действительно оказались под влиянием радикалов, о чем те без устали твердили. Идея «перманентной революции», которую прежде он был склонен отметать как «элитарную утопию», получила широкий отклик среди промышленного пролетариата. Особенно его взволновала декабрьская стачка в Москве, убедительно показавшая, насколько легко радикальная интеллигенция может толкнуть рабочих на губительный путь. Выборы в I Государственную Думу, давшие кадетам твердое большинство в промышленных районах, слегка успокоили Струве: рабочие, внушал он себе, в конечном счете разобрались, что для них хорошо и что — плохо. Однако, наблюдая за поведением рабочих и крестьянских депутатов в парламенте, особенно во II Государственной Думе, где последние были широко представлены, он быстро растерял весь свой оптимизм. Охваченный тревогой, он видел, как эти представители «масс» шли на поводу у радикальной интеллигенции. В газетном интервью, которое было дано вскоре после роспуска II Думы, он обвинял интеллектуалов, «курировавших» фракцию трудовиков, в том, что они отвлекали крестьян от законных классовых целей, вместо этого подталкивая их к «революционному авантюризму»[21]. Опыт того периода убедил Струве, что с идейной точки зрения «массы» были столь же не готовы к «ответственному политическому творчеству», как и интеллигенция[22].

Сказанное заставляло по-иному воспринимать угрозу, исходящую от интеллигентов-радикалов. К ним нельзя было более относиться как к своенравным детям русского деспотизма, чья судьба предполагала лишь смирение или вытеснение на обочину жизни. Могучее влияние, которое они оказывали на массы в критические моменты истории, несло в себе смертельную угрозу: «Наиболее неожиданной и наиболее замечательной чертой эпохи, в которую мы вступили с 1904 года, является та легкость взаимного понимания, которая установилась между “интеллигенцией”…и “народными массами”. “Взаимное понимание” тут, может быть, несколько слишком сильное в одном, слишком слабое в другом отношении выражение. “Понимания”, может быть, ни с той, ни с другой стороны не было, но была органическая солидарность, которая в некоторых отношениях важнее и значительнее всякого “понимания”. Интеллигенция оказалась “революционно-народнической”, а народ — “народником-революционером”»[23].

«Русская революция показала, что у народа нет своего особого “стержня”, своей “основы”, своего “цвета”, отличного от стержня, основы и цвета интеллигенции…Грехи русской революции — грехи общие, интеллигенции и народа. Разница только в том, что интеллигенцию мы всегда мыслим, как субъектов (физических или собирательных), которым их действия могут и должны быть вменены, тогда как к “народу” понятие вменения недопустимо. И процесс духовного и культурного лечения должен быть начинаем с “интеллигенции”. Но лекарством она не может позаимствоваться от народа. Народ сам нуждается не менее в том же лечении»[24].

Но, как и следовало ожидать, систематической критики русской интеллигенции Струве так и не дал. Задуманная им книга на эту тему под заглавием «Государство и революция» осталась, подобно многим другим его амбициозным проектам, незавершенной, и лишь отдельные ее фрагменты увидели свет. Его работы, касающиеся данного предмета, обычно представляли собой отклики на отдельные события или на полемические выпады в собственный адрес и потому, как правило, оказывались разрозненными и неполными. Помимо собственного журнала Русская мысль, у него имелись еще два канала самовыражения. Первым из них была ежедневная газета Слово, орган прогрессивно настроенных промышленников, с которой сотрудничали консервативные кадеты и октябристы и которая, в отличие от прочих русских газет того времени, была достаточно благосклонна к Струве и его взглядам. В 1908–1909 годах Струве регулярно печатался на ее страницах, предпочитая Слово кадетской Речи, от случая к случаю предоставлявшей ему свою трибуну. Другим стал издаваемый Григорием Трубецким Московский еженедельник, в котором Струве видел прямого наследника Полярной звезды. Несмотря на отрывочный характер писаний 1906–1909 годов, именно здесь нашел выражение комплекс идей Струве, который, хотя и не обрел вид системы, все же оказался весьма близок к систематическому целому.

Основное обвинение, выдвигаемое им против интеллигенции, заключалось в том, что последняя оказалась не в состоянии понять те изменения, которые принесла революция 1905 года, и политически приспособиться к новому положению вещей. В 1906 году Струве писал, что год назад, по возвращении в Россию, ничто не поразило его более, нежели отказ левых радикалов (сюда можно было бы с полным основанием добавить и левых кадетов) признать историческое значение случившегося[25]. Почему же так получилось? Размышляя над этим вопросом, Струве обращался к стандартным аргументам, используемым против интеллигенции русскими консерваторами XIX столетия: оторванность от реальной жизни, говорил он, влекла за собой интеллектуальную косность и доктринерство. Но в отличие от консервативных критиков он был склонен обвинять в этом не столько самих интеллигентов, сколько царизм: «То самое чудовище самодержавия, которое держало народ в невежестве, нищете и угнетении, оно же держало и интеллигенцию в нездоровом искусственном отдалении и отчуждении от жизни. Люди, которым систематически мешали и запрещали прикасаться к жизни, работая для нее и питаясь ее здоровыми соками, недаром были “отщепенцами”: в своем духовном уединении и ожесточении они утеряли все мерки и перестали ясно видеть возможное и нужное. “Отщепенство” породило бредовые идеи. “Пленной мысли раздраженье” перешло в опьянение мысли освободившейся, но еще не свободной, мысли не подчиненной, но в то же время и безвластной»[26].

«Где же, на чем можно было развиться и окрепнуть политической даровитости русской интеллигенции? — вопрошал он риторически. — Плоды добрые не могли вырасти на сыпучих песках, которых никогда не орошала живая вода политического творчества»[27].

Из-за слабого контакта с реальностью интеллигенции не хватало гибкости: она замкнулась в тех установках и постулатах, которые сформировались в ходе долгой борьбы с самодержавием. Согласно одному из самых ярких наблюдений Струве, «русская интеллигенция вообще едва ли не самая консервативная порода людей в мире»[28]. Именно этот врожденный консерватизм был повинен в неспособности или нежелании интеллигенции принять перемены 1905 года. Она инстинктивно продолжала воспринимать «власть» как «врага», несмотря даже на то, что отныне властные полномочия перестали быть безраздельной монополией царя и его бюрократии, превратившись в своеобразный кондоминиум, в котором народ и интеллигенция, как выразители народных интересов, получили свою долю. Интеллигенция по-прежнему раздувала вооруженные восстания, забастовки, акты бойкота и саботажа, как будто бы не замечая того, что, поступая подобным образом, она теперь вредит и себе, и народу, которому желала помочь.

Подобная установка привела к невольному альянсу интеллигенции с бюрократией, в конечном счете погубившему революцию. Радикализм и реакция взаимно дополняли друг друга. Так и не проникшись духом октябрьского Манифеста и прибегнув к самым жестоким мерам для восстановления порядка в деревне, власти и их сторонники из правых способствовали развалу конституционной системы. В свою очередь, интеллигенция, отказавшись жить в соответствии с предначертаниями Манифеста и Основных законов и настаивая на бесконечной революционной борьбе, снабдила бюрократию аргументами в пользу упразднения конституции. Опасность, исходящая от врагов справа, заявлял Струве в период работы I Государственной Думы, «главным образом обуславливается той поддержкой, которая оказывается им слева»[29]. «Русская революция и русская реакция как-то безнадежно грызут друг друга, и от каждой новой раны, от каждой капли крови, которыми они обмениваются, растет мстительная ненависть, растет несправедливость русской жизни»[30]. Он постоянно указывал на то, что своими действиями правые и левые дополняют друг друга.

«Правовая беспринципность революции выражалась в формуле: всякое действие допустимо, если оно полезно для революции. По недомыслию, хорошо известному логической теории, все вредное для правительства приравнивалось к полезному для революции, и, таким образом, к морально чудовищной посылке присоединялись допущения, фактически нелепые. Каким реальным содержанием история наполнила эту логику, достаточно известно.

Правовая беспринципность контрреволюции выражается в формуле: всякое административное действие допустимо, если оно наносит вред “крамоле”. На линии этого рассуждения может лежать всякое преступление…Этим подготовляется не умиротворение страны, а возрождение с новой силой тождественной формулы с революционным знаком»[31].

Сговор правых с левыми отразился не только на судьбах русской конституции. Пропаганда, которую оба лагеря вели в народных массах, возбуждала ненависть к образованному меньшинству населения: и хотя правые играли на антикультурных или антизападнических инстинктах, а левые — на классовой ненависти[32], они сообща работали на один и тот же результат, поскольку в России образование издавна отождествлялось с материальным благополучием. Подобная смычка очень беспокоила Струве. Он считал, что самодержавие «социофизически» опиралось на ту врожденную подозрительность, которую невежественный народ питал к «образованным»[33]. Для того чтобы ослабить монархию, необходимо было обеспечить единство интересов неграмотных и образованных. Но вместо этого интеллигенция, пропагандировавшая лозунги классовой борьбы, лишь углубляла инстинктивное неприятие культуры в народной среде: «В России ни крестьяне, ни рабочие не имеют ни малейшего понятия о научной теории классовой борьбы. Недоверие к “буржуазии”, внушаемое народу во имя этой теории, поощряет не столько складывание классового самосознания, сколько укрепляет ненависть к образованным слоям, стоящим во главе освободительного движения»[34]. Сражаясь за один и тот же электорат, русская реакция и русский радикализм пользовались одним и тем же оружием. Они на пару препятствовали формированию у народных масс здоровых и конструктивных политических привычек: «Вот почему тем русским политическим деятелям, у которых развито чувство политической ответственности, так трудно получить доступ к умам и сердцам народных масс»[35].

В число наиболее значимых характеристик русской интеллигенции Струве включал следующие:

1. Боязнь ответственности и склонность к политическому негативизму и нигилизму. Издавна привыкшая лишь наблюдать за ходом политического процесса со стороны, интеллигенция считала критиканство наиболее естественным своим делом. Самыми заметными проявлениями данного качества стали крайнее доктринерство и боязнь хоть как-то выказать тягу к «соглашательству»: «Кому не чужда политическая ответственность, тот не станет вкладывать в свою политическую проповедь все, что он лично считает правильным, независимо от того, какой эффект в сердцах слушателей или читателей будет иметь такая проповедь и какие реальные плоды она может дать. Идея и чувство политической ответственности создают особый вид “оппортунизма”, который, будучи некоторыми поверхностными чертами сходен с беспринципностью, на самом деле имеет глубокие моральные корни и полное нравственное оправдание»[36].

2. С предыдущим тесно связана неспособность интеллигенции к компромиссам, которые, по мнению Струве, составляли моральную и практическую суть политического процесса.

«Когда я произношу и пишу слово: компромисс, я знаю, что это слово имеет в нашем радикальском просторечии смысл чего-то презренного и безнравственного. Под компромиссом разумеют безнравственную сделку со злом, приспособление к неправой силе.

Между тем по своей идейной сущности компромисс есть как раз обратное: нравственная основа общежития как такового. Соглашению, или компромиссу в человеческом общежитии противостоит либо принуждение других людей, направленное на то, чтобы подчинить их волю моей, либо отчуждение от других людей, неприступность, отрезанность моей воли от их воли. Противниками компромисса являются либо деспотизм, или насилие, либо пустынничество, столпничество, бессилие в миру. Сектантство же есть нечто среднее между деспотизмом и столпничеством.

В чем заключается задача общественного устроительства? В согласовании воль. А для него нужна какая-нибудь согласительная формула. Справедливость, доступная людям, их удовлетворяющая, им дорогая, для них живая справедливость, психологически всегда была, есть и будет не что иное, как формула соглашения, или компромисса.

Когда жизнь отметает справедливость как мертвое, отвлеченное, ей чуждое, ее насилующее начало? Когда справедливость не способна исполнить свою важнейшую функцию — быть формулой соглашения, или компромисса, когда она говорит: “врагу пощады нет!”

Классовая борьба, популярнейшая идея русской революции, потому и пришлась ей так ко двору, что русские люди менее чем кто-либо воспитаны в компромиссе и к компромиссу. Современный, так называемый научный социализм, ставя во главу угла идею классовой борьбы, будущее общежитие динамически, эволюционно обосновывает на начале принуждения, в противоположность началу соглашения. В этом — основная идейная противокультурность и противообщественность, — я бы сказал, противо-социалистичность научного социализма»[37].

3. Интеллигенция чрезмерно политизирована. Она была не в состоянии вместить в себя более широкие культурные запросы нации, без удовлетворения которых всякая политика «повисает в воздухе».

«Культурную эволюцию такой нации, как русская, нельзя втиснуть в рамки какой-нибудь одной или двух политических или социальных идей. Незрелость и умственный фетишизм русской интеллигенции во время революции сказался именно в этом всепоглощающем политицизме, который на наших глазах превратился в политический Katzenjammer и в политическую прострацию»[38].

«Этого мы, русские образованные люди, все еще как- то не понимаем; мы все еще как-то остаемся загипнотизированными вчерашним, подготовительным “чисто-политическим” характером культурной борьбы. После всего, что пережито нами, безнадежно отправляться от идеи “борьбы с правительством” как момента, могущего определить и исчерпать культурно-политическое творчество русского общества. Между тем, как часто приходится убеждаться, что мысль многих и многих способна танцевать только от этой печки! Карфаген абсолютизма — поскольку он еще уцелел, — конечно, должен быть разрушен. Но никакое культурное творчество не может быть управляемо отрицательной идеей. И для того, чтобы разрушить Карфаген абсолютизма, русскому обществу гораздо важнее внутренне поздороветь и окрепнуть в положительном творчестве, чем в каталептическом состоянии приковать всю свою духовную силу к образу “исконного врага”»[39].

4. У интеллигенции полностью отсутствовало государственное мышление. Она не могла понять, что «государство» есть нечто большее, нежели «правительство». Интеллигенция отождествляла оба понятия, рассматривая государство в качестве совокупности людей, облеченных административной властью. Это, утверждал Струве, — примитивный антропоморфизм[40]. Из такого смешения сущностей проистекал целый ряд негативных следствий, а именно: а) неспособность признать наличие каких-либо общих интересов, объединяющих власть и общество ради государственного блага, и, следовательно, нежелание сотрудничать с правительством, даже когда это было необходимо; б) утрата национального чувства и интерпретация патриотизма как заискивания перед властями, несмотря на то, что в действительности понятие «патриотизм», подобно понятиям «нация» и «государство», гораздо шире любого «правительства»; в) неуважение к закону как системе правил, скрепляющих общество воедино, и вытекающая отсюда готовность жертвовать правом ради сиюминутных политических выгод.

В целом Струве видел в русской интеллигенции начало анархическое, духовного наследника первых казаков, славившихся отрицанием нации, государства и всех сопутствующих ценностей: «В этой враждебности, приравнивающей “государство” к “начальству” и отечество к “его превосходительству”, “государственное начало” к “старому” или “существующему порядку” сказывается рабья психология, образовавшаяся в невольной отчужденности от государства, которая стала привычным, нормальным, единственным “приличным” к нему отношением. Это в то же время полицейская психология навыворот»[41].

Сталкиваясь с упреками в том, что его идеи опасны, поскольку помогают реакционерам преследовать интеллигенцию, Струве отвергал подобные обвинения как неубедительные: в конце концов, кадетскую аграрную программу тоже ведь можно было обвинить в разжигании погромов в деревне[42].

По его мнению, проблема обострилась до предела. Если представится еще одна возможность демократизировать русскую систему власти, интеллигенция будет просто обязана справиться с этой задачей, а иначе история повторится с куда более трагичными последствиями. Отсюда следовало, что главные проблемы тех дней лежали отнюдь не в плоскости политической стратегии или тактики, как то было до октября 1905 года: «Из политического тупика, в который мы попали, страну может вывести только политическое и моральное перевоспитание русской интеллигенции»[43].

Но что конкретно имелось в виду под «политическим и моральным перевоспитанием интеллигенции»? Струве понимал под этим ее обновление с помощью «культуры» и патриотизма. Последовательно рассмотрим каждое из этих понятий.

Струве употреблял термин «культура» в таком значении, которое было не слишком близко русской аудитории того времени. Для его читателей культура означала одну из двух вещей: либо совокупное интеллектуальное и художественное наследие человечества, хранящееся в библиотеках и музеях, либо «материальную культуру», то есть плоды экономической деятельности. Струве же, рассуждая на данную тему, подразумевал совершенно иное. Говоря о «нехватке культуры» у русской интеллигенции или о «культуре» как национальном приоритете, он отнюдь не убеждал своих читателей читать побольше или пить поменьше. Расцвет литературы, искусства, высокие жизненные стандарты казались ему лишь продуктами «культуры», а не ее сущностью. Сама же культура представляла собой духовный процесс, который предполагал умение индивидов и общества в целом сначала определять для себя ценности и цели, а потом активно добиваться их воплощения. Культура означала триумф сознания над стихийностью, человеческой воли над хаосом, человека — над природой.

По-видимому, описанная концепция была заимствована Струве у Канта. Немецкий мыслитель определял культуру как «способность мыслящего существа задавать себе цели», то есть уметь подняться над ограничениями среды ради свободного созидания собственной жизни. Согласно Канту, подобная задача стояла как перед индивидами, так и перед обществом в целом. При таком взгляде история представала эволюцией человечества от примитивной «грубости» по отношению к государству к более сознательному состоянию, то есть к большей свободе. Такая эволюция могла происходить только в социальном контексте; в Аркадии никакой культуры быть не могло. В кантианскую теорию культуры были встроены три положения: заинтересованность личности в собственном интеллектуальном и моральном развитии (Bildung); самодисциплина, с помощью которой человек преодолевает «деспотизм желаний»; и возможность участия в социальной деятельности[44].

У Струве мы находим сходную концепцию: «Культура есть творчество, сознательное и намеренное преобразование действительности в соответствии с идеалами, замена стихийного, от человека не зависящего, состояния вещей, разумно и целесообразно выработанными условиями и формами духовно-общественного бытия. Культура есть гуманизация, подчинение стихии природной, как и стихии общественной, духу мыслящего человечества, борьба сознания и воли с “древним хаосом”…Человечество берет свою судьбу в свои собственные руки, хочет двигаться вперед не наугад, по воле слепого случая и случайного столкновения сил, а сознательно, в полном соответствии со своими идеалами и целями»[45].

Для Струве, как и для Канта, созидание культуры — это процесс, основанный на сотрудничестве между личностью и обществом. Следовательно, разрыв с социумом, типа проповедуемого Толстым, — антикультурен. Еще более пагубны для культуры попытки деспотов как старого, «аристократического» склада, так и новых вроде «демократов»-якобинцев, отвратить личность от приверженности собственным целям. С обществом, состоящим из таких несвободных людей, происходит то же, что с человеком, вырванным из социальной жизни и становящимся бесплодным в культурном отношении. Лишь свободная личность открыта для творчества:

«Мы не знаем и не можем допустить иного творца и носителя абсолютных ценностей, кроме личности и ее духовной жизни. Воплощение идеала в действительность, образующее сущность культурного творчества, может совершиться лишь проходя через ту точку бытия, в которой мир идеала скрещивается с миром действительности и творение абсолютных ценностей совмещается с их реализацией в эмпирической жизни, эта точка есть личное сознание, духовная жизнь мыслящей и действующей личности. Все идеалы, без различия их содержания, суть свободные творения личности. Личность создает науку, искусство, мораль; даже в религии, где личность часто отрицает самое себя, склоняясь перед высшим началом, это начало творится ею же. Не в материальной силе и не во внешней обстановке жизни лежит источник и корни культуры; они таятся в глубинах личного сознания, и все великие перевороты, определявшие судьбу царств и народов и изменявшие лицо земли, питались мыслями и упованиями, родившимися в тиши уединенной работы духа.

Отсюда следует, что свобода личности есть первое и существеннейшее условие культуры. Простор для духовного творчества, безусловное признание за каждой личностью права созидать идеал и действовать во имя его, образует принцип, непосредственно указуемый самой идеей культуры и из нее вытекающий. Нарушить этот принцип значит подрезать у древа культуры его самые глубокие питательные корни. Везде, где это совершается ради торжества определенного учения, общественного порядка, господствующего склада жизни — во имя части, уголка, клочка культуры отвергается и попирается идея культуры как целого, как неистощимо развивающегося запаса духовного богатства»[46].

«Культура никогда не фабрикуется — она всегда творится. В качестве идеала общественного устройства, приспособленного к культурному прогрессу, для нас вырисовывается не деспотизм — все равно какой, демократический или аристократический, — а общежитие, строй которого тонко и тщательно приспособлен к равновесию между общественной организацией и свободой личности. Но это равновесие всегда будет оставаться колеблющимся, неустойчивым, и именно эта неустойчивость есть условие творчества и жизни культуры»[47].

Предложенная Струве трактовка культуры абсолютно не вписывалась в его понимание интеллигенции; для него русский интеллигент был прямой антитезой Kulturmensch. Последний культивировал себя и ставил перед собой цели, в то время как первый полностью растворялся в политике и заимствовал идеалы у других. Культура требовала ответственного отношения к жизни; интеллигенция между тем погрязла в отрицании и отгораживалась от любой ответственности. Культура основывалась на компромиссе, на готовности считаться с тем, что ближние также имеют право на личные цели; интеллигенция же оставалась бескомпромиссной, нетерпимой, тоталитарной, стараясь к тому же внушить подобные установки и обществу. Отсюда знаменитый призыв Струве к русскому обществу: «Общество должно задуматься над самим собой»[48].

Это обращение, обнародованное в 1909 году, вызвало шок в кругах русских интеллектуалов, окончательно улегшийся только после того, как разразившаяся мировая война заставила забыть обо всем прочем. Со времен Новикова, то есть с конца XVIII столетия, русская интеллигенция считала своим первейшим долгом самопожертвование. Преданность общему благу вместо отстаивания личных интересов (в какой бы то ни было форме) была именно тем качеством, которое в глазах интеллигента отличало его от обывателя[49]. Подобная самооценка граничила с тщеславием и манией величия. Именно этот образ стал главной мишенью Струве: в зеркале, которое он предложил интеллигенции, отражался весьма несимпатичный лик, а рекомендованные им лекарства были в высшей степени неприятны.

Второй идеей, предлагаемой Струве в качестве панацеи от русских недугов, был национализм.

Две его статьи, опубликованные в Русской мысли — «Великая Россия» (#352) в январском номере и «Отрывки о государстве» (#360) в майском, — стали литературной сенсацией 1908 года. Обе представляли собой фрагменты незаконченной рукописи о «государстве и революции», работа над которой началась сразу же после роспуска II Государственной Думы[50]. В этих трудах Струве черпал вдохновение из нескольких источников. Сам лозунг, давший название первой статье, был выдвинут Столыпиным в знаменитой речи, произнесенной 10 мая 1907 года. Премьер-министр, имея в виду радикалов, заявил тогда следующее: «Им нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия!»[51] Теоретические основы этих писаний формулировались под влиянием британской и германской мысли. Сам Струве говорил о том воздействии, которое оказала на него книга Дж.-Р. Сили «Расширение Англии», столь его восхитившая, что он убедил своего шурина перевести ее на русский[52]. Карьера Бисмарка и работы Трейчке также сыграли заметную роль в его эволюции того времени. Результатом явилась смесь британских империалистических и германских националистических идей, для России совершенно чуждая, причем не только с точки зрения интеллигенции, но и тех властных кругов, которые агрессивно (но в целом неидеологично) проводили империалистическую и националистическую политику.

Главная мысль упомянутых эссе заключалась в том, что наиболее эффективным политическим средством от русских недугов является наращивание государственной мощи, то есть утверждение твердой, но реалистичной империалистической позиции.

«Обычная, я бы сказал, банальная точка зрения благонамеренного, корректного радикализма рассматривает внешнюю политику и внешнюю мощь государства как досадные осложнения, вносимые расовыми, национальными или даже иными историческими моментами в подлинное содержание государственной жизни, в политику внутреннюю, преследующую истинное существо государства, его “внутреннее” благополучие.

С этой точки зрения всемирная история есть сплошной ряд недоразумений довольно скверного свойства.

Замечательно, что с банальным радикализмом в этом отношении совершенно сходится банальный консерватизм. Когда радикал указанного типа рассуждает: внешняя мощь государства есть фантом реакции, идеал эксплуататорских классов, когда он, исходя из такого понимания, во имя внутренней политики отрицает политику внешнюю, — он в сущности рассуждает совершенно так же, как рассуждал В. К. фон Плеве. Как известно, фон Плеве был один из тех людей, которые толкали Россию к войне с Японией, толкали во имя сохранения и упрочения самодержавно-бюрократической системы.

Государство есть “организм”… совершенно особого свойства.

Можно как угодно разлагать государство на атомы и собирать его из атомов, можно объявить его “отношением” или системой “отношений”. Это не уничтожает того факта, что психологически всякое сложившееся государство есть как бы некая личность, у которой есть свой верховный закон бытия.

Для государства этот верховный закон его бытия гласит: всякое здоровое и сильное, то есть не только юридически “самодержавное” или “суверенное”, но и фактически самим собой держащееся государство желает быть могущественным. А быть могущественным значит обладать непременно “внешней” мощью. Ибо из стремления государств к могуществу неизбежно вытекает то, что всякое слабое государство, если оно не ограждено противоборством интересов государств сильных, является в возможности (потенциально) и в действительности (de facto) добычей для государства сильного….

Отсюда получается тезис, который для обычного русского интеллигентского слуха может показаться до крайности парадоксальным:

Оселком и мерилом всей т. н. “внутренней” политики как правительства, так и партий должен служить ответ на вопрос: в какой мере эта политика содействует т. наз. внешнему могуществу государства?»[53]

Внимательный исследователь жизни и творчества Струве едва ли будет удивлен подобными декларациями, столь шокировавшими его современников. Я уже говорил о его юношеских увлечениях панславизмом, социал-дарвинизмом и писаниями Достоевского, а также о неортодоксальной позиции накануне русско-японской войны, когда наперекор своим друзьям из Союза освобождения Струве отказался заниматься пораженческой пропагандой[54]. Что действительно удивляет, так это крайняя, бескомпромиссная и нарочито провокационная формулировка националистических идей. Струве, несомненно, чувствовал это, поскольку позже признавал, что с тяжелым сердцем отправлял рукопись издателю, опасаясь, что его идеи будут истолкованы превратно[55].

Свой главный тезис — положение о том, что необходим перенос акцентов с внутренней политики на внешнюю, — он подкрепил двумя конкретными рекомендациями. Во-первых, России необходимо сместить вектор своей экспансионистской политики с Дальнего Востока на бассейн Черного моря, где следует добиваться экономической и военной гегемонии (в 1904 году он уже говорил об этом на страницах Освобождения). Во-вторых, Россия должна покончить с национальным вопросом в собственных границах, в особенности в отношении поляков и евреев. Евреям, по его мнению, следовало предоставить все гражданские права, тем самым наделив их «естественной» ролью проводников русской экономической и культурной экспансии. Польша, как часть Российской империи, должна служить связующим мостом между русскими и славянами Австро-Венгрии. Ради этого русская политика в Польше должна стать «разумной»; это положение, правда, не расшифровывается. В целом рассматриваемая статья была воспринята как призыв к более тесным отношениям с Англией, под держку со стороны которой в русском соперничестве с Германией Струве считал исключительно важной.

Что касается «Отрывков о государстве» (#360), то эта работа носила еще более провокационный характер. Отталкиваясь от ранее провозглашенного тезиса о том, что государство есть «организм», Струве рассуждает здесь о его «мистической сущности». Мистика государства являет себя в раскрываемом во времена войн желании его граждан отдавать за него свои жизни. Кроме того, в «Отрывках» рассматривается вопрос о важности языка в обеспечении национального единства, а также высказывается ряд глубоких мыслей о религиозных основаниях человеческого отношения к нации и государству.

В подготовке этих эссе Струве явно опирался на исторический опыт и интеллектуальные традиции Англии и Германии. Сили обогатил его идеей о «превосходстве внешней политики»; именно в готовности англичан подчинять внутреннюю жизнь нации внешнеполитическим задачам он усматривал основу британского величия[56]. Карьера Бисмарка также убеждала его в том, что разрозненную нацию можно объединить путем энергичной внешней экспансии[57]. По его мнению, два наиболее передовых государства того времени продемонстрировали (каждое по-своему), что путь к национальному величию лежит через активную внешнюю политику: чем успешнее государство борется за место под солнцем, тем стабильнее развивается национальное целое.

Если бы в России можно было организовать серьезную политическую дискуссию, то в ходе нее без труда удалось бы показать логические просчеты и исторические натяжки аргументации Струве. В данном случае он явно путал причину со следствием. Готовность современных ему Англии и Пруссии к проведению экспансионистской политики представляла собой итог уже достигнутого национального единства, а отнюдь не его стимул: она свидетельствовала о переизбытке национальной энергии, который в британском случае вылился в колониальные захваты, а в прусском — в объединение страны. Согласно собственным наблюдениям Струве, Российская империя того времени не слишком походила на Англию или Германию. В России, по его неоднократным замечаниям, идеи государственности и национальности пребывали в эмбриональной стадии, причем значение этих понятий было недоступным ни для официоза, ни для интеллигенции, ни для народа. В связи с этим оставалось загадкой, кто именно возьмется за осуществление целенаправленной, неустанной, рациональной экспансионистской политики, на которой Струве так энергично настаивал. За всю свою публицистическую карьеру он не допускал столь серьезных промахов, как в этих двух эссе. И никогда выдвигаемые в его адрес обвинения в доктринерстве не были более оправданными.

Но настоящей критики было, к несчастью, совсем немного. Пресса, как левая, так и правая, встретила новые публикации Струве в обычном оскорбительном тоне. В основном энергия газетчиков была направлена на выяснение того, кто стоит за этими статьями. Меньшиков, ведущий публицист Нового времени, называл Струве «озлобленным дурачком из подполья», отождествляя его с «евреями» и намекая, что именно в их интересах, заключающихся в разжигании европейской войны, он действует[58]. Социалистические журналисты третировали его как глашатая Столыпина и наймита «буржуазии»[59]. Одним словом, в то время как реакционеры отвергали идеи Струве на том основании, что некогда он был слишком радикален (и, следовательно, не заслуживает доверия), левые делали то же самое, отталкиваясь от обратного — раз он покинул радикалов, то иметь с ним дело нельзя. Принципиальную поддержку его идеям оказывало только Слово, орган «прогрессистского» политического движения, с которым в то время Струве поддерживал тесные отношения.

До публикации «Великой России» кадетское руководство, даже будучи недовольным публичными заявлениями Струве, старалось избегать открытой полемики с ним. Ныне с этой деликатностью пришлось покончить. Защита национализма и империализма, рассуждения о «мистике» государства и восхваление войны не могли оставаться без ответа, поскольку подобные идеи подрывали горячо лелеемый кадетами образ левоцентристской и «прогрессивной» организации. Кроме того, Струве сам являлся видным кадетом, основателем и издателем Освобождения, членом ЦК партии и в глазах многих представлял влиятельную партийную фракцию. Дальнейшее игнорирование его заявлений могло создать впечатление, будто бы подобные взгляды встречены кадетами с одобрением, а это совсем не соответствовало действительности. Кадетов смущали не только предельно откровенные националистические и империалистические формулировки Струве; подобные идеи не воспринимались ими даже в смягченной форме, получившей широкое хождение среди западных либералов того времени. В начале XX века русские либералы продолжали проповедовать тот самый космополитичный либерализм, который был характерен для западной либеральной мысли столетием раньше и с тех пор уже вышел из моды. Поскольку в России консервативные партии были националистическими par excellence, а их национализм зачастую попахивал ксенофобией, кадеты солидарно со всей оппозицией отождествляли национализм с политической реакцией. Для еврейских приверженцев партии национализм означал погромы, для польских или украинских сторонников — русификацию, для друзей в рядах «демократической интеллигенции» — злонамеренное отвлечение сил страны от насущных внутренних надобностей. Читая протоколы заседаний кадетского Центрального комитета, не устаешь удивляться тому, насколько рефлекторным по своей природе был страх кадетов перед национализмом: любое проявление национальных чувств кадетские лидеры интерпретировали как весьма опасный процесс, автоматически укрепляющий монархию. Когда страна оказывалась на грани войны, кадеты неизменно впадали в ступор, не зная, как поступить: открытая поддержка правительства грозила отождествлением партии с монархией и проводимой ею внутренней политикой, но противодействие власти позволяло обвинить конституционных демократов в отсутствии патриотизма. И то, и другое было чревато потерей поддержки народных масс[60]. Настойчивые попытки Струве заставить коллег отказаться от подобной позиции и перехватить националистическое знамя у реакционеров (которых он в любом случае считал лишенными подлинного патриотизма) наталкивались на стену непонимания. Формально кадеты по-прежнему проводили весьма осторожную стратегию во всех вопросах, касающихся дипломатии и национальных меньшинств. Они предпочитали традиционный либеральный курс, подчеркивающий приоритет внутренней политики над внешней, отвергая «заграничные авантюры» и, не вдаваясь в детали, обещали национальным меньшинствам удовлетворение их «законных требований»[61].

Таким образом, в результате публикации двух отрывков из «Государства и революции» Струве впервые столкнулся с критикой из либерального лагеря. Ведущие представители кадетской партии, а также некоторые публицисты, ранее благосклонные к Струве, теперь взялись за него всерьез. Эти процессы, начавшиеся в 1908 году, ускорили его расставание с либеральным движением.

Один из критических откликов на рассуждения Струве о национализме и империализме вышел из-под пера Дмитрия Мережковского. Благодаря своему таланту делать простые идеи сложными, а сложные — непостижимыми, Мережковский заслужил репутацию мудреца. На самом же деле он явно страдал упрощенчеством. Прославившись после выхода книги, в которой «почитатель духа» Достоевский противопоставлялся «почитателю плоти» Толстому, Мережковский и впредь применял примитивную дихотомию тезиса и антитезиса в качестве основы, на которую нанизывал свои легковесные идеи. Ту же тактику он использовал и против Струве. В статье, опубликованной в полуофициальной кадетской газете Речь, он объявил национализм «зоологическим» феноменом, а самого Струве — «зоологическим патриотом». «Государство» и «свобода» (или «человечность») — понятия несовместные; он, Мережковский, любит свободу больше, чем родину. Струве же обвинялся в том, что сила для него превыше духа, а его политические идеалы сродни идеалам Николая I[62]. Отвечая, Струве попытался придерживаться сути дела, поскольку считал Мережковского серьезным оппонентом, но не слишком преуспел в этом, и дискуссия свелась к обмену банальностями. Впрочем, полемизировать с человеком, которому государство казалось «Зверем», противостоящим «Богу», было попросту невозможно[63].

«Великая Россия» вызвала многочисленные отклики и за границей, где в статье усмотрели свидетельство усиливающейся российской агрессивности на Балканах. Немецкий специалист по русской истории Теодор Шиманн, уверенный в том, что убеждения Струве совпадают со взглядами министра иностранных дел Извольского, посвятил данной проблеме пространный комментарий в консервативной газете Neue Preussische Zeitung. Присущую Струве патологическую боязнь Германии он называл «исторической галлюцинацией»; далее он утверждал, что призывы к русскому господству на Черном море и новые инициативы в Польше говорят о том, что Россия готовится к войне с Турцией, а конечном счете — с Австро-Венгрией и Германией[64]. В Англии, разумеется, материал был воспринят теплее, а Бернард Парэс даже опубликовал перевод «Великой России» в своем журнале The Russian Revient.

Если не считать нескольких газетных откликов[66], наиболее внушительную отповедь Струве получил со стороны Николая Бердяева, своего былого единомышленника и почитателя (хотя и достаточно критичного). Бердяев начал литературную карьеру под покровительством Струве[67] и некоторое время шел по пути, проложенному ментором: от социал-демократии к Союзу освобождения, а затем — к отказу от активной политики в пользу занятий философией. Он регулярно печатался в редактируемых Струве изданиях, включая Полярную звезду и Русскую мысль, а также выступил соавтором сборников «Проблемы идеализма», «Вехи» и «Из глубины». Иными словами, Бердяев относился к тем русским интеллектуалам, которые на рубеже веков взрослели под влиянием Струве и по примеру последнего совершили тот же переход от материализма и социализма к идеализму и либерализму. В 1906 году Бердяев называл Струве «самым выдающимся человеком в конституционно-демократической партии» и «единственным, быть может, в России творческим политическим умом»[66]. Но уже в то время он считал «лидера и идеолога кадетской партии» «трагической фигурой», обреченной на неудачу. Бердяев чувствовал, что Струве не способен осознать «религиозную основу» русской души: оставаясь «скептиком», он был не в состоянии услышать биение русского сердца.

Бердяев начал критиковать своего учителя в 1907 году. По его мнению, Струве не понял, что единственным противоядием от отравы революции является религия, активная и даже воинствующая вера, готовая вступить на политическую арену и дать бой радикализму во всех его формах и проявлениях. Струве же, с головой ушедший в вопросы политической тактики, не замечал того факта, что и правые, и левые экстремисты, с которыми он полемизировал, возбуждали народ апелляциями к религиозному в своей основе энтузиазму, не имеющему ничего общего с лелеемыми им «моральными» ценностями:

«Россия отдана уже волею судеб во власть крайностей, черные и красные цвета господствуют, и тут не бледные теории нужны, умеренные и бестемпераментные, а новые, пламенные идеи. Такими идеями могут быть только идеи религиозные, не менее радикальные, чем социал- демократические или черносотенные. Пока Струве этого не сознает, все заложенные в нем потенции приведут его к малому. Он ведь скептик, и потому не знает секрета власти над сердцами, секрета, который знают люди красного и черного цвета»[69].

«Великая Россия» и отклики на нее утвердили Бердяева в данной позиции[70]. В конце концов он заключил, что, вопреки намекам левых и правых, повлиять на убеждения Струве со стороны невозможно. «Струве по характеру своему, — отмечал он, — один из наименее оппортунистических писателей России». Но проводимая последним апология государства казалась ему весьма неубедительной и фактически дискредитировавшейся заявлениями о том, что нация должна подчинить себя государственному началу. Струве в его глазах оставался западником-рационалистом, которому одинаково чужды и «мистическое чувство истории», и «таинственная душа России». Делая подобные утверждения, Бердяев опирался на славянофильское положение о фундаментальной разнице между Россией и Западом, то есть на тезис, опровержению которого Струве посвятил всю свою жизнь и разногласиям по поводу которого суждено было развести двух мыслителей по разным лагерям после революции 1917 года.

Нападки со стороны Мережковского, а еще более — Бердяева, побудили Струве публично уточнить свои позиции по проблеме религии и ее взаимоотношениям с политикой. Он занимался этим с большой неохотой, поскольку всегда считал религию исключительно личным делом. Но вопрос не терпел дальнейшего отлагательства, поскольку с самого начала XX века среди его друзей-интеллектуалов все ощутимее набирала силу тенденция по политизации религии, крепло обозначенное Бердяевым (и уже упоминавшееся выше) стремление использовать ее в качестве оружия против левых. К подобным инициативам Струве относился с большим сомнением. С осени 1907 года по весну 1909-го он активно разрабатывал собственную философию религии; в течение этого периода в присущей ему бессистемной манере он попытался зафиксировать свои взгляды на сущность религии и соотношение ее с политикой в нескольких статьях[71]. Кульминационной фазой этого этапа стала лекция «Социализм и религия», прочитанная 18 марта 1909 года в Религиозно-философском обществе в Санкт-Петербурге. То был один из случаев, когда выступление Струве в качестве лектора привлекло толпы любопытных, которые стояли даже на сцене и заполнили все коридоры, ведущие к аудитории. Присутствовавший на лекции Александр Блок был глубоко тронут происходящим. «Сегодня, — записал он в своем дневнике, — из сидевших за столом умных людей самый “позитивный” (Струве) говорил о “величайшем страдании”, как о должном, так привычно и просто. Остальные даже не говорили — оно написано у них на лицах»[72].

Струве воспринимал религию в той максимально личностной, индивидуалистичной манере, которая была характерна для протестантизма, но оставалась весьма чуждой православной традиции. Ее основная идея отражена в изречении Христа: «Царство Божие внутрь вас есть» (Лук. 17:21). Религия означала для него признание личной ответственности перед Богом; она основывалась на прямом контакте человека с трансцендентным началом, не нуждающемся в институциональных посредниках или догмах. Индивидуализм, по мнению Струве, играл столь важную роль в подлинном религиозном опыте, что само происхождение личностного начала он приписывал христианству[73]. Принципиальным качеством религиозного сознания был подвиг — термин, который в данном контексте означает духовный героизм, прорыв духа за собственные пределы и рамки. «После христианства, которое учит не только подчинению, но и любви к Богу, основным неотъемлемым элементом всякой религии должна быть, не может не быть вера в спасительную силу и решающее значение личного творчества или, вернее, личного подвига, осуществляемого в согласии с волей Божией…Не может быть религии без идеи Бога, и не может быть ее без идеи личного подвига»[74].

Понимаемая подобным образом религия была тесно связана с предложенной Струве концепцией культуры, в центре которой также лежало стремление личности к созданию «ценностей» и постановке «целей». Фактически, религия была для него всего лишь одной из нескольких «систем культуры» наряду с искусством, этикой, наукой, правом и экономикой[75], каждую из которых отличала собственная ценностная организация и вытекающая из таковой совокупность поведенческих установок. Особенностью религии было осознание пропасти, отделяющей повседневную жизнь от высших форм бытия: «Религия есть признание и переживание ценностей, которые выходят за пределы личного или социального существования, т. е. жизни в эмпирическом смысле этого слова. Иными словами, религия есть признание и переживание трансцендентных ценностей…“Религия” и “опыт” существуют лишь там, где человек ощущает грань, проходящую между имманентным, эмпирическим бытием и бытием трансцендентным…»[76]

Такое определение влекло за собой целый ряд выводов, совокупным результатом которых стал отказ Струве от теологии «богочеловечества» Владимира Соловьева и разрыв с такими последователями этого мыслителя, как Бердяев и Булгаков.

Яблоком раздора оказалась, выражаясь словами Струве, проблема «материализации Царства Божия на земле», то есть вопрос о том, можно ли воплотить в физическом мире такую духовную сущность, как Царство Божие. Струве признавал, что понятие «материализации» некогда играло центральную роль в христианстве, поскольку на ранних этапах помогало обращать в новую веру язычников. Тем не менее сама идея казалась ему неприемлемой по двум основаниям: во-первых, она разрушала мистическую природу подлинного религиозного опыта, а во-вторых, давно превратилась в анахронизм.

Поскольку осознание контраста между материальным и трансцендентным составляло саму суть религиозного опыта, любое усилие, направленное на переустройство мира в соответствии с религиозными идеалами, — насаждение религиозных начал в суетном и греховном мире — было заведомо тщетным. Оно лишало религию ее сокровенной тайны, предполагавшей наличие непреодолимой пропасти между экзистенцией и трансценденцией. Возражая Мережковскому, Струве противопоставлял «богоматериализм» этого писателя «внутренней» религии, которая не имела ничего общего с «феериями» и, следовательно, была более мистичной, ибо «мистицизм состоит в прикосновении к тайне, а не в раскрытии ее, не в материальном и всецелом овладении ею. Богоматериализм развертывает религию в материализованные догматы, мистицизм таит ее в интимных переживаниях»[77].

Струве отвергал «христианскую политику». Он не мог понять, каким образом принципы религии можно преобразовать в политические или социальные установки. Религия должна отстраниться от мирских конфликтов, иначе она сделается пустой и никчемной. Это особенно верно в отношении христианства, являющегося религией ухода par excellence. «Суть христианства как такового есть не обращение к миру с целью его преобразования и даже не перенесение этого преобразования из мира здешнего в мир нездешний, потусторонний, где люди наконец устроятся как следует, а отрешение от мира и его ценностей и постановка на их место новой ценности, «спасения души». Вот фактическая сущность христианства»[78]. Аутентичное христианство, по его мнению, было безразлично к экономике, политике и даже к рабству. У Константина Леонтьева его особенно привлекла трактовка христианства как «жестокой» религии и вытекающее отсюда леонтьевское чувство «греховности». Его восхищала борьба Леонтьева с «гумавизированным», «розовым» христианством XIX столетия. В глазах Струве Леонтьев представал куда более глубоким мыслителем и лучшим христианином, нежели подавляющее большинство его соотечественников[79]. Он также разделял идею В.В. Розанова о том, что Христос «никогда не смеялся»[80].

Его вторым аргументом против попытки «материализовать» Царство Божие на земле стал тезис о том, что такая установка безнадежно устарела. Человечество все дальше уходило от примитивной магии, в рамках которой идеи воплощались в физических объектах, и стремилось к более «одухотворенным» формам жизни. Следовательно, религию как ценность необходимо изъять из оборота мирских надежд и чаяний:

«Хилиазмом в истории христианства называется учение или вера в близкое осуществление на земле тысячелетнего Царства Христова. Первоначальное христианство все проникнуто этой верой; все горит хилиастическим энтузиазмом. Та же вера в близкое, полное и осязаемое осуществление нового мирового и жизненного уклада двигала людьми в великую эпоху реформации, и времени великой революции была не чужда эта вера и эта мысль.

Христианство до сих пор не может внутренне переработать своего “хилиазма”. До сих пор именно около него кружится, страждет, борется с собой философствующая христианская мысль. В особенности верно это относительно русской философии христианства, “богоматериализма” Владимира Соловьева и его учеников, ожидающих “преображения космоса”. Теперь для современного христианского хилиазма существен, конечно, не вопрос о близости, не вопрос о сроке, а существо дела, вопрос о материализации Царства Божия в мировом и историческом процессе.

Христианство, когда рухнула его вера в близкое наступление Царства Божия, психологически потускнело, стало более внутренним и более трудным, “серым”. Осуществление его Царства Божия из божественной космической феерии, всем доступной и для всех увлекательной, превратилось в тончайший психический процесс, бесконечный, незавершимый, далеко не для всех доступный и не всем интересный. Современное “падение” религии связано с этим вековым процессом ее “спиритуализации”, ее разрыва с теологическим материализмом. Следует прямо сказать: религия в наше время открепилась от всяких материальных представлений и потому в данную эпоху развития человечества стала в буквальном и точном смысле слова делом аристократическим, доступным немногим “лучшим”. Что бы ни говорили идеалисты материального Царства Божия (из школы Соловьева), толпа утратила или все более и более утрачивает способность верить в его материализацию, а для религии внутренней необходимо перевоспитание человека, утончение всей его духовной личности. Носить и творить Бога в своей душе гораздо труднее, чем ожидать от него материальных чудес»[81].

Отстаиваемая Струве концепция религии была настолько личной, настолько связанной с сокровеннейшими духовными чаяниями, что она побудила его отвергнуть как церковь, так и догму. Самое лучшее, что Струве мог сказать о «церковной религиозности», ограничивалось констатацией «терпимого» отношения к ней; при этом он не скрывал, что лично для него «религиозные ценности» гораздо выше каких бы то ни было религиозных институтов и ритуалов[82]. Он ни в коем случае не ожидал ничего хорошего от попыток последователей Соловьева основать в России новую церковь, более гуманную и социально вовлеченную, поскольку и без нее церквей, да еще с древними традициями, было достаточно[83]. По его мнению, массы не откликнутся на это усилие.

К догме Струве был особенно нетерпим, считая ее противной самому духу религии: «Отрицание догматизма имеет глубочайшее основание, метафизическое и в то же время религиозное и моральное. Догматизм есть притязание конечного сознания на всецелое обладание бесконечной или окончательной истиной. И как это ни может показаться парадоксальным, я утверждаю, что для современного сознания усиление подлинной религиозности может заключаться лишь во все большем и большем преодолении догматизма»[84]. В подтверждение он указывал на Толстого, человека, полностью освободившегося от религиозного догматизма и несмотря на это оставшегося одним из величайших религиозных мыслителей России. Толстой для него воплощал религию будущего. Струве был уверен, что начинается новый религиозный подъем и что в рамках этого процесса произойдет второе рождение либерализма, изначально присущего христианству и сочетающего традиционный религиозный подвиг с творческим индивидуализмом[83].

Таким образом, стремление современного человека к полной свободе не могли удовлетворить ни церковь, ни догма, ни «материализованная» или «политизированная» религия. Эта задача решалась сугубо в рамках внутреннего религиозного опыта. Общество, которое согласится с таким пониманием религии, для которого религиозный опыт сведется к индивидуальному духовному подвигу, само по себе станет «христианским обществом». И никакой нужды в прозелитизме здесь нет, ибо проповедь обесценивает религию: «“Мистика” так, как ее теперь производят ad usum большой публики, есть не стыдливое проникновение тайной, а какая-то назойливая и непристойная погоня за нею. То же и с религией. Тут совсем забыто то правило “мудрейшего из людей”, о котором напоминал в своей речи Карлейль: “Если ты ищешь великих вещей, не ищи их”. И уж, конечно, не предлагай их на всех перекрестках, как одоль или помаду от выпадения волос»[86].

Подобные идеи вовлекли Струве в конфликт как с официальной церковью, так и с молодыми религиозно ориентированными интеллектуалами, стремившимися осовременить церковные институты рационально и социально. Благодаря таким высказываниям Струве заслужил репутацию религиозного скептика, человека, в глубине души, возможно, и уважающего религию, но по сути своей лишенного тех качеств, которые Боссюэ концентрировал в понятии le goiit de Dieu. Эти оценки явно несправедливы. Сомневаться в религиозности Струве не приходится: она подтверждается как его писаниями, так и свидетельствами друзей[87]. Даже дореволюционные заявления не оставляют сомнений в наличии у него тонкого религиозного чувства, а после трагедии 1917 года его религиозность стала особенно острой и всеобъемлющей. Совершенно справедливо, однако, и то, что его вера была скорее всехристианской, нежели узкоправославной: он никогда не уделял внимания церкви или ритуалам и не терпел догмы и теологии. Его религия была личностной. По сути он считал ее уходом от мира. Ничто не определяет его отношение к религии лучше, чем следующее заявление: «Христианство по отношению к этому миру есть гроб»[88].

Уточнение религиозных основ своего миросозерцания подтолкнуло Струве к окончательному разрыву с социализмом. До 1906 года он продолжал называть себя социалистом, ибо полагал, что свобода и равенство вполне совместимы друг с другом. В то время ему казалось, что эволюционный социализм, избавленный от метафизического и утопического налета, представляет собой вполне реалистичную и морально оправданную доктрину. Живи Струве в Германии, он наверняка остался бы в рядах социал-демократической партии.

В 1906–1907 годах, однако, пережив глубокие сомнения, он отказался от социализма во всех его формах. Наибольшие беспокойства ему доставлял такой элемент социалистического учения, как гегемония общества над индивидом: этот момент он усматривал во всех разновидностях социализма. В статье, опубликованной в феврале 1906 года, то есть в то время, когда Струве номинально еще оставался социалистом, он обратил внимание на общность консервативных и социалистических теорий — мотив, постепенно ставший его idée fixe. И те, и другие исходили из принципа абсолютной власти: в первом случае — монархии над подданными, во втором — «народа» над отдельными гражданами. В работах Руссо на смену старым представлениям о подчинении человека королю пришли идеи о господстве общества над личностью. Данный тезис получил дальнейшее развитие в сочинениях таких идеологов консерватизма, как Ж. де Местр, Л.-Ж.-А. Бональд и П.С. Балланше[89]. Враги индивидуализма как слева, так и справа пытались «снять» напряжение между личным и общественным, присущее любому политически здоровому организму. Что касается индивидуализма и либерализма, то эти доктрины Струве выводил из религиозных источников — прежде всего из конфессиональных конфликтов, пережитых Англией в XVII столетии. Раскрыв общие корни правых и левых идеологий и подчеркнув их сходства, а не различия, Струве выступил одним из пионеров в изучении феномена, позже названного тоталитаризмом.

Одним из клише русской мысли того времени являлось убеждение в том, что интеллигенция постоянно пребывает в религиозных исканиях (даже если их проявления не имеют к религии отношения или вовсе антирелигиозны); из этой предпосылки следовало (и об этом говорилось в пассаже Бердяева, приведенном чуть выше), что эффективно противостоять радикализму может только религия, а именно — христианство. Струве не соглашался с подобным аргументом. Его авторство он приписывал Владимиру Соловьеву, учеников которого осуждал за некритическое отношение к данному тезису. Русская интеллигенция, по мнению Струве, вовсе не была религиозной: «Религиозности у “интеллигенции” не может быть вне религиозных идей. Религиозных идей у русской “интеллигенции” никогда не было. Религиозность русской революционной «интеллигенции» есть благочестивая легенда…Религиозная “интеллигенция” есть твердая жидкость, contradictio in adjecto. Возможны разные компромиссы, но не такие»[90].

Социализм действительно обнаруживает черты формального сходства с религией, но подлинная религиозность в нем напрочь отсутствует, ибо он отвергает ключевой принцип любой религиозной системы — личную ответственность человека за совершаемые поступки:

«Основная философема социализма, идейный стержень, на котором он держится как мировоззрение, есть положение о коренной зависимости добра и зла в человеке от внешних условий. Недаром основателем социализма является последователь французских просветителей и Бентама Роберт Оуэн, выдвинувший учение об образовании человеческого характера, отрицающее идею личной ответственности.

Религия так, как она приемлема для современного человека, учит, что добро в человеке всецело зависит от его свободного подчинения высшему началу. Основная философема всякой религии, утверждаемой не на страхе, а на любви и благоговении, — есть “Царство Божие внутри вас есть”.

Для религиозного миросозерцания не может поэтому быть ничего более дорогого и важного, чем личное самоусовершенствование человека, на которое социализм принципиально не обращает внимания»[91].

Интеллигенция «отрицает мир во имя мира и тем самым не служит ни миру, ни Богу»[92]. Струве предупреждал, что кажущаяся терпимость социалистов по отношению к религии, готовность признать ее «частным делом» граждан не отражает их подлинных (глубоко враждебных) чувств: это всего лишь «тактическая директива»[93].

Другим аспектом социализма, вызывавшим у него отторжение, стала присущая всем вариантам этого учения страсть к всесторонней рационализации жизни. Прогресс человечества нуждается в равновесии «спонтанности» и «сознательности»; абсолютный триумф последней неминуемо ведет к деспотизму. «Идея рационализации общественной жизни, приведения всего к общему знаменателю, распределения всего в точном порядке и на своем месте есть, в принципе, антикультурная идея. Это — хула на духа святого, этого творца культуры, который не может быть превращен в машину, работающую по команде»[94].

Публикация в 1907 году русского перевода книги Сореля «Размышления о насилии» предоставила Струве возможность выступить с некрологом «научному социализму». Соответствующая статья получила название «Facies Hippocratica» («Лик смерти») — латинское выражение, означающее появление на лице умирающего первых признаков неизбежного конца (#343). Воззрения Сореля, писал он, окончательно подтверждают, что социалисты потеряли всякую веру в торжество своих идей и, точно так же, как до них христиане, предали хилиазм забвению. Предложенное Сорелем понимание «мифа» обнаруживает полное игнорирование марксистских постулатов, несмотря на то, что сам Сорель считал себя последователем Маркса. Социалистическое движение, по убеждению Струве, явно пребывало в упадке, и его конец был не за горами[95].

Отныне Струве полностью порвал с социализмом на том основании, что это учение несовместимо с его трактовкой культуры и религии — иными словами, с духовной свободой, наивысшей из человеческих ценностей. При этом он не стал ненавистником социализма, навсегда сохранив немалую долю уважения к подлинным социалистам эволюционного типа, вроде германских социал-демократов. Но лично он прекратил быть или называть себя социалистом.

Кампания, развернутая Струве против интеллигенции, достигла апогея с выходом в конце марта 1909 года знаменитого сборника «Вехи». Книга стала одним из крупнейших succès de scandale в русской интеллектуальной истории, отголоски которого слышны по сей день и, по-видимому, будут звучать до тех пор, пока в России существует интеллигенция.

Идея аналитического исследования русской интеллигенции в свете событий, сопутствовавших революции 1905 года и последовавших за ней, зародилась, насколько известно, в беседах Струве с историком литературы Михаилом Гершензоном. Интерпретация основной темы сборника, предложенная Гершензоном в предисловии, не оставляет ни малейших сомнений в том, что именно Струве вдохновлял это интеллектуальное предприятие[96]. Революция 1905 года, писал Гершензон, предоставила интеллигенции возможность испытать те ценности, которые она более полувека оберегала как «наивысшую святыню». В итоге выяснилось, что эти ценности несостоятельны; следовательно, пришло время пересмотреть их. Семь авторов, продолжал Гершензон, расходятся по многим вопросам, но при этом едины в одном: «Их общей платформой является признание теоретического и практического первенства духовной жизни над внешними формами общежития, в том смысле, что внутренняя жизнь личности есть единственная творческая сила человеческого бытия и что она, а не самодовлеющие начала политического порядка, является единственно прочным базисом для всякого общественного строительства»[97]. Выражаясь менее возвышенно, это означает, что индивид первичен по отношению обществу, а духовное перевоспитание предшествует политическим реформам. Гершензон утверждал также, что он лично и его соавторы отнюдь не намерены осуждать интеллигенцию: напротив, они желают найти выход из того тупика, в который интеллигенция завела себя и страну. В качестве предшественников «Вех» он упоминал Чаадаева, Соловьева и Толстого. Эти люди не были услышаны интеллигенцией, заключал он, но теперь, вероятно, «разбуженная великим потрясением, она услышит более слабые голоса».

За исключением редактора Гершензона, которого в определенном смысле можно считать аутсайдером, авторы «Вех» являли собой довольно монолитное целое. Большинство из них некогда были социал-демократами, а затем, последовав примеру Струве, оставили их ряды ради конституционной демократии. Все входили в Союз освобождения и принимали участие в его первом съезде в Шаффхаузене. Все были кадетами. Бердяев и Булгаков принимали участие во всех важнейших начинаниях Струве, включая «Проблемы идеализма», Полярную звезду, Свободу и культуру и Русскую мысль. Франк, кроме того, был близким другом Струве и время от времени проживал в его доме. Изгоев, как говорят, «преклонялся» перед Струве. Кистяковский не был столь близок к нему, но также разделял его политическую философию и являлся соавтором «Проблем идеализма». Другими словами, «Вехи» стали продуктом коллективного творчества группы интеллектуалов, которые в большинстве своем выросли под прямым влиянием Струве. Они составляли что-то вроде «струвианской» партии. Поэтому в центре внимания сборника, в написании которого каждый из них участвовал, естественным образом оказались вопросы, активно поднимавшиеся их учителем в течение предшествующих полутора лет.

Говорят, что участники «Вех», договорившись об основной теме сборника, не знакомились со статьями друг друга вплоть до опубликования[98]. Если это действительно так, остается лишь удивляться тому, что представленные материалы совершенно не дублировали друг друга. Интеллигенцию атаковали с разных позиций, а каждая из семи стрел имела собственную цель. Бердяев размышляет об интеллигентском презрении к философии, которую, по его утверждению, интеллектуалы всегда третировали как служанку политики. Булгакова интересовала проблема отношения интеллигенции к религии; с его точки зрения, интеллигенция была полностью лишена внутренней религиозности и подвижнического духа. Гершензон критиковал интеллигентское равнодушие к «творческой личности» и проистекающее из него духовное бессилие и зависимость от толпы. Одна из идей, высказанных в его эссе, вызвала впоследствии особо громкий взрыв негодования: «Каковы мы есть, — писал он, — нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом, — бояться его мы должны пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной»[99]. Изгоев, опиравшийся на результаты свежих опросов, посвященных отношению студентов к моральным проблемам, показывал, насколько неверно господствующее убеждение в нравственной чистоте русской молодежи. Ее сексуальные обыкновения, к примеру, отразились в том факте, что 5 процентов опрошенных начали половую жизнь еще до двенадцати лет, 15 процентов — до четырнадцати, 61 процент — до семнадцати. Три четверти студентов признавались в занятиях мастурбацией. Правовед Кистяковский задавался вопросом, уважает ли русская интеллигенция законность и дух компромисса, на котором она покоится. Его ответ был негативным: «правосознание нашей интеллигенции находится на стадии развития, соответствующей формам полицейской государственности», причем это утверждение подкреплялось весьма красноречивыми цитатами из Ленина. Франк, со своей стороны, критиковал отношение интеллигенции к культуре.

Статья Струве «Интеллигенция и революция» (#376) не относится к числу наиболее блестящих его трудов. Будучи фрагментом из неопубликованной рукописи «Государство и революция», она представляет собой набор довольно разрозненных рассуждений о том, что интеллигенции недостает конструктивного отношения к государству. Являясь духовным наследником казачества, интеллигенция восприимчива к анархизму и предпочитает не созидать, а подстрекать и сеять смуту. Струве пред сказывал, что, отрешившись от своего угасающего социализма и став «буржуазной», интеллигенция перестанет существовать как культурная категория русской жизни.

Наверное, никто из авторов «Вех» не мог предвидеть бури, которую спровоцировал этот сборник. Судя по предисловию Гершензона, пределом их стремлений было обнародование некоторых неортодоксальных идей. Но на деле перед ними разверзся самый настоящий ад. За короткое время вышло не менее пяти книг, вдохновляемых однойединственной целью: изобличить «Вехи». В этих откликах был представлен самый широкий спектр политических взглядов, от крайне левых до либеральных. Кроме того, в 1909–1910 годах увидели свет по меньшей мере 250–300 газетных и журнальных статей, а также бесчисленное количество рецензий и обзоров, посвященных «Вехам»[100]. Вскоре после выхода книги в свет Милюков отправился в лекционное турне по стране, в ходе которого обсуждались исключительно «Вехи». Даже отшельник Толстой обзавелся этой книгой и написал на нее отклик. Высказывание позиции по отношению к «Вехам» стало социальным императивом. Некоторые общественные организации, такие, например, как Общество по распространению технических знаний, провели специальные «веховские» сессии, на которых сборник подвергся ожесточенным нападкам. Среди прочих его положений осмеивался «идеал права», который Кистяковский упоминал в качестве понятия, совершенно чуждого русской интеллигенции. При этом провозглашалось, что интеллигенция не должна менять «исконных идеалов» и «отступаться от своих требований»[101]. Интерес к книге был настолько велик, что 3 тысячи экземпляров первого издания распродали за считанные недели, после чего вышли в свет еще четыре издания: второе — в июне, третье — в августе, четвертое — в сентябре и пятое — в марте-апреле 1910 года[102]. В России еще не было книги, посвященной общественной проблематике, которая выдержала бы пять изданий в течение одного года. «Вехи», бесспорно, попали в самую точку.

И все же, исходя из чисто литературных достоинств, «Вехи» трудно считать хорошей книгой; некоторые ее фрагменты просто никуда не годятся. Из-за того что авторы, согласовав тему сборника, не пытались затем переговорить друг с другом, а редактор почти не пользовался своим влиянием (или вовсе не обладал им), работа весьма слабо структурирована. Главный предмет исследования — интеллигенция — нигде не определяется. В большинстве статей анализ не сфокусирован, а в некоторых (как, например, у Франка) вообще не имеет отношения к теме. Язык неровен и, по мнению Толстого, «претенциозен». В целом, отнюдь не соглашаясь с обозревателем, который, сардонически перефразируя Ипполита Тэна, писал, что чтение «Вех» можно уподобить поглощению двухсот стаканов «тепловатой и чистой воды»[103], следует все же признать, что, с точки зрения нормальных литературных стандартов, книга стоит не слишком высоко. Читатель, чуждый страстям, кипевшим вокруг проблемы интеллигенции, с трудом понял бы ту суматоху, которую книга породила.

Причину успеха книги, как и в большинстве подобных случаев, нужно искать в ее своевременности. К 1909 году русская «интеллигенция» в узком смысле этого слова превратилась в подобие культурного анахронизма Она сохраняла приверженность ценностям и установкам, сформированным в 60-е и 70-е годы XIX столетия, в то время как быстро растущая образованная элита («интеллигенция» в широком смысле слова) уже преодолела эти ценности и установки. С 90-х годов Россия переживала нечто вроде культурной революции. Изысканная и довольно эзотерическая поэзия сменила роман в качестве основного литературного жанра; традиционный реализм в живописи был вытеснен постимпрессионизмом и превознесением древнерусской иконописи; академическая музыка уступала модернистской «диссонансной» музыке; профессиональные философия и психология изгнали любительское «умствование», основанное на материализме XIX века; в моду входила религия. При этом значительная часть интеллигенции оставалась незатронутой этими веяниями, пытаясь трактовать их как отразившуюся в культуре агонию капиталистических порядков[104]. Большинство интеллигентов по-прежнему тяготело к старым привычкам: гражданской эстетике в формулировке Чернышевского и Добролюбова; искусству «передвижников» с присущим ему «социальным звучанием»; традиционной музыке; материализму; атеизму. Словом, подошло время разоблачения класса, который, провозглашая себя самым передовым в стране, на деле оказался провинциальным пережитком, все более отстававшим от космополитичной, вестернизированной, «современной» России начала 1900-х годов.

Политические провалы 1905–1906 годов усугубили неполноценность интеллигенции. Революция предоставила ей долгожданный шанс утвердить в России более свободное и справедливое общество, но она не смогла воспользоваться такой возможностью. С учетом этого факта ее претензии на политическое руководство виделись столь же несостоятельными, как и притязания на культурное лидерство.

Даже среди тех интеллигентов, кто выступил в защиту своей социальной группы, многие вынуждены были признать, что она переживает «кризис» и что «Вехи», несмотря на ошибочность предлагаемых ими решений, заслуживают похвалы за открытую постановку данной проблемы. Тот факт, что авторы книги оказались выходцами из того же общественного слоя, который критиковали, — они сами были, если можно так выразиться, «держателями акций», — делал их атаку гораздо эффективнее тех нападок, которые могли исходить извне, то есть от консерваторов, чье мнение всегда рассматривалось как вполне предсказуемое и, следовательно, не стоящее внимания.

Невозможно — да и бессмысленно — пытаться восстановить весь ход дискуссии, рожденной выходом «Вех»: предмет слишком обширен и подробно изучен другими[105]. Достаточно сказать, что реакция на книгу оказалась в основном негативной. Социалистическая и либеральная пресса, управляемая людьми, считавшими себя интеллигентами и, следовательно, воспринявшими книгу как личное оскорбление, сплотила ряды и ответила потоком насмешек и брани. Как повелось в России того времени, содержательная сторона проблемы вовсе не обсуждалась: в фокусе общественного внимания оказались политические следствия высказанных авторами взглядов. Результатом стало то, что писатель Андрей Белый (которому книга очень понравилась) назвал «военно-полевым расстрелом сборника»[106]. Кадетский ответ, сборник под названием «Интеллигенция в России», можно отнести к числу наиболее мягких[107]. Здесь признавалось, что в «Вехах» поднята вполне реальная проблема, но в то же время утверждалось, что кризис интеллигенции — явление временное, а будущность ее «блистательна». Милюков выражал абсолютную уверенность в том, что интеллигенция сумеет преодолеть «ядовитую поросль» «Вех» и сохранит приверженность пути, проложенному в течение двух предшествующих столетий[108]. Социалисты, изображая авторов «Вех» в качестве «реакционеров», были куда суровее. Но настоящие реакционеры, со своей стороны, от книги всячески отказывались, с воодушевлением подчеркивая, что трое членов авторского коллектива принадлежали к крещеным евреям (Гершензон, Изгоев и Франк), а остальные были просто «иудофилами»[109]. Мережковский тоже не остался в стороне: в публичной полемике со Струве он заявил, что подобно тому как Толстого в свое время отлучали от церкви, так и авторы «Вех» отлучили себя от интеллигенции[110].

Благожелательные отклики, когда таковые были, исходили в основном от представителей тех кругов, которые сегодня принято называть «творческой интеллигенцией», то есть не от публицистов, а от настоящих писателей. Весьма бурно на «Вехи» отреагировал Толстой; в главном мотиве книги он уловил созвучие с собственным убеждением в том, что истина — это внутреннее озарение. Он набросал статью, в которой жестко критиковал язык и стиль сборника, но не стал публиковать ее, опасаясь навлечь лишние неприятности на молодых авторов, которых считал «лучшими представителями интеллигенции»[111]. Андрей Белый написал страстный очерк, в котором называл сборник замечательной книгой[112]. В.В. Розанов полагал, что это «благороднейшая книга из всех, появившихся в последние годы, преисполненная героизма и самоотречения»[113].

Лично для Струве публикация «Вех» имела одно неприятное последствие. Среди почитателей книги оказался архиепископ Антоний (Храповицкий), известный писатель и крайне консервативный политический деятель, опубликовавший открытое письмо ее авторам. В этом документе Антоний заявлял, что знакомство с «Вехами» стало для него настоящим «праздником»: прежде он полагал, что русское общество безвозвратно потеряно, но теперь к нему вернулась надежда[114]. Струве немедленно отреагировал[115], поблагодарив архиепископа за добрые слова. Но, не ограничившись этим, он высказал озабоченность по поводу того, что церковь в России «в плену у той же самой “политики”, духовное освобождение от которой есть в нашем понимании единственный путь к оздоровлению интеллигенции». По его словам, «плененная и несчастная» церковь была национальной трагедией: ее политическое порабощение означало «разложение и гибель». Ответ Антонию вызвал новую бурю в прессе. Уже само по себе обращение «интеллигента» к церковнику как к равному воспринималось негативно; а проведение каких-либо параллелей между интеллигенцией и духовенством было и вовсе непростительно[116].

На эту кампанию Струве ответил статьей «Мой ответ на газетную травлю»[117]. По его словам, он полагал, что реакция газет на его предыдущие публикации уже достигла «предела в смысле необъективности, злобности и несправедливости», но отклики на письмо архиепископу Антонию убеждают в обратном. «Всякий новый образчик этой травли вначале возмущает меня, но это чувство сменяется затем изумлением и тревогой. Тут есть нечто прямо болезненное и даже уродливое». Он напоминал читателям, что в послании иерарху подчеркивал трагические последствия вовлеченности церкви в политику. Его критики, однако, этим моментом нисколько не интересовались: их волновало лишь то, что Струве «бросился в объятия архиепископа». Он намеренно воздержался от личных нападок на Антония (иерарх был активным деятелем Союза русского народа), разъяснял Струве, поскольку путать идеи с личностью крайне опасно: «Нетерпимость к злу не есть нетерпимость к людям: смешивая одно с другим, неизбежно придешь к признанию того, что ради истребления нетерпимого зла можно и должно истреблять людей, являющихся носителями этого зла. Этот путь логически ведет к оправданию смертной казни. Моральное истребление противников ничем принципиально не отличается от истребления физического».

Но все эти рассуждения оказались бесполезными. Его репутация была окончательно опорочена, причем даже среди либералов. Тыркова-Вильямс в своем дневнике сообщает о беседе с Р. Г. Винавер, женой видного кадета, которая вполне недвусмысленно дала понять, что считает Струве психически ненормальным[118].

Направленная против интеллигенции кампания 1907–1909 годов, которую Струве вдохновлял, возглавил и жертвой которой пал, наделала много шума, но не достигла своей цели. Русская интеллигенция, как социалистическая, так и либеральная, не нуждалась в критике; напротив, она с негодованием отвергала подобную критику и безжалостно исторгала из своей среды всех, кто пытался усомниться в ее моральном превосходстве или исторической миссии. Таким образом, как и предсказывал Струве, 1917 год оказался лишь повторением 1905-го. Тогда русская интеллигенция вновь не сумела освоить конструктивные политические установки и встать выше партийных дрязг; в итоге она так и сгорела в огне, который после 1917 года в течение нескольких десятилетий бушевал в России.

В своей профессиональной, академической жизни Струве занимался в первую очередь историей и теорией экономики; даже если бы он не успел отличиться ни в чем другом, экономические труды уже обеспечили бы ему выдающееся место в истории русской мысли. В 1917 году он был удостоен высшего научного отличия в России — полноправного членства в Академии наук. В следующем году большинство факультетских преподавателей самого престижного в стране Московского университета (тогда еще свободного от коммунистического диктата) рекомендовало его на заведование кафедрой политэкономии. Иными словами, Струве не испытывал недостатка в общественном признании; по всей видимости, можно с полным основанием утверждать, что к середине своего пятого десятка он был признан наиболее выдающимся российским экономистом-теоретиком.

Обеспечивая Струве известность и престиж, экономические изыскания выполняли в его жизни еще одну важную функцию. Согласно его убеждению, любой человек, активно занятый общественной деятельностью, нуждался в духовном пристанище, в котором можно было бы переждать трудные времена. Для Струве таковым было изучение экономики. По меньшей мере четыре раза, как только обстоятельства оборачивались против него, а активное участие в политике делалось недоступным, Струве замыкался в научной работе: так было в 1898–1900 годах, когда друзья социал-демократы, наказав Струве за отступничество, исключили его из движения; примерно то же самое повторилось в 1915–1917, когда он расставался с Конституционно-демократической партией, затем — в 1921–1924, когда, покинув Россию, ему пришлось налаживать жизнь в эмиграции, и, наконец, — с 1927 до самой смерти в 1944 году.

Экономические изыскания составляли существенную часть духовной работы Струве как в теоретическом (философском), так и в публичном ее аспекте. Ибо, несмотря на приписываемое ему интеллектуальное непостоянство, этот мыслитель всю свою жизнь сохранял примечательную приверженность определенным умственным установкам и методикам, а его взгляды на самые разные вопросы были куда более целостными, нежели казалось современникам или — позже — исследователям его карьеры.

В контексте европейской интеллектуальной традиции идеи Струве можно отнести к крайней разновидности позитивизма — к той школе, которая на протяжении всего предыдущего столетия наносила сокрушительные удары традиционной философии, преобразовывала художественную и литературную критику, и, самое главное, произвела революцию в методологии естественных наук. Я имею в виду течение, первоначально представленное неокантианством, последователи которого, намеревавшиеся вскрыть тайные пружины понятийного мышления, отделить эмпирически подтверждаемое от «метафизического» и выявить пределы приложения законов и терминов любой научной дисциплины, подвергли логику и терминологию науки скрупулезному критическому анализу. Предполагалось, что подобное начинание обогатит другие отрасли познания преимуществами методологии, столь ярко проявившей себя в физике и химии. Более того, было принято считать, что тотальная критика методов и логики самих естественных наук также продвинет их вперед. Так, критика механистической философии физики, осуществленная неопозитивистами (прежде всего Эрнстом Махом), проложила дорогу открытию квантовой теории и теории относительности. В философском познании критические усилия так называемого «венского кружка» (Карнапа и Витгенштейна), а также его английских единомышленников (Рассела и Мура) низвели традиционную философию до состояния бледной тени самой себя, превратив ее в служанку науки, главными средствами выражения которой стали формальная логика, лингвистика и математика. В литературе «новая критика», сосредоточившаяся на формальном анализе словаря, образного ряда, структуры текста и полностью игнорировавшая содержательную и эстетическую сторону художественного произведения, вытеснила академическую традицию. В этом и других подобных случаях основу народившихся направлений тоже составлял «логический позитивизм»: его последователи воспринимали явления в строго позитивистской манере, ограничивая себя сугубо эмпирически доказуемыми и количественно фиксируемыми «фактами». Анализируя эти «факты», позитивисты действовали в основном методами логики, главное внимание уделяя непротиворечивости и состоятельности своих тезисов. Новая методология «очищала» ту или иную дисциплину, исключая из сферы ее интересов все феномены, не поддающиеся эмпирической верификации и логической доказуемости.

Струве стал пионером логического позитивизма в экономике. Он попытался применить в политэкономии ту же бескомпромиссную логическую критику, которую его современники столь успешно реализовали в физике, философии, исследовании литературы и искусства. Создавая точную и научно непротиворечивую концепцию, он стремился изгнать из экономической теории всякие признаки «устаревших» способов мышления, как философско-метафизического, так и примитивно-механистического. Все его достижения, таким образом, по духу оказывались деструктивными. Он подвергал беспощадной атаке сами основы классического, а также современного ему экономического знания, включая весь концептуальный арсенал: понятия ценности, производства, распределения, дохода и капитала. А затем, когда с развенчанием было покончено, он выдвинул собственную теорию экономики, главным и единственным «фактом» которой оказался феномен рыночных цен.

В ноябре 1913 года, в ходе бурной защиты своей магистерской диссертации, Струве сформулировал наиболее важную для себя научную проблему: «Чем может и должна быть история хозяйственного быта как самостоятельная дисциплина?»[1] Этой декларацией было обозначено его место в когорте экономистов-теоретиков. Он оказался с теми, кого вопросы методологии волновали больше, нежели прикладная экономика. Действительно, в его многочисленных научных публикациях почти не затрагиваются такие центральные для современников темы, как образование капитала, занятость, производство и распределение, инфляция или экономический рост. Струве касался подобных вопросов лишь походя, исключительно для того, чтобы покончить с распространенными заблуждениями. И напротив, он всегда тщательно добивался того, чтобы используемые им категории были корректно сформулированы, а отношения между ними логически непротиворечивы. Он был стойким последователем Карла Менгера — основателя так называемой «австрийской школы» — экономиста, оказавшего на него наиболее значительное влияние. Последний настаивал на формулировке понятий «чистой» экономики, которые были бы изолированы от породившего их исторического и социального контекста. Но для Менгера критика метода оставалась проблемой вторичной, в то время как для Струве она всегда была центральной: конструктивная часть его экономической теории явилась побочным продуктом тех усилий, которые он как-то назвал «критическим пересмотром основных проблем и положений политической экономии»[2] и которым посвятил всю свою научную карьеру. Такой подход не слишком отличался от применявшегося ранее, в пору занятий Струве марксистской социологией: в обоих случаях метод был неокантианским и позитивистским, а во главу угла выдвигались не практические следствия, а терминологическая точность и внутренняя непротиворечивость.

Эта озабоченность вопросами метода во многом объясняет весьма ограниченное влияние Струве на экономическую мысль. Когда его главный труд — «Хозяйство и цена» — вышел в свет, сначала в виде журнальных статей (в 1900, 1908–1913), а потом и отдельной книгой (1913, 1916), экономисты все еще интересовались вопросами метода. Но писания Струве на данную тему, за редкими исключениями, публиковались только на русском и, следовательно, были незнакомы западной аудитории. После войны, в эмиграции, он начал переводить ключевые главы книги на немецкий и французский, но страсть к методологии скоро остыла: ведь не кто иной, как сам авторитетнейший Иосиф Шумпетер презрительно называл известный Methodenstreit между Менгером и главой немецкой исторической школы Густавом Шмоллером «историей напрасно потраченных усилий»[3]. Сложнейшие вопросы регулирования экономики в годы первой мировой войны и в послевоенное время переориентировали экономистов на практические темы типа распределения скудных ресурсов, инфляции и дефляции, объема денежной массы, учетных ставок, тарифов, занятости и тому подобные материи, возобладавшие в экономической науке XX столетия под именем «макроэкономики». В связи с этим воззрения Струве, даже будучи обнародованными в Германии, Австрии и Франции, не привлекли значительного внимания, а его имя не вошло в анналы экономической науки[4].

Струве профессионально занялся экономикой довольно поздно. Первую университетскую должность он получил в тридцать шесть лет, не имея к тому времени ни ученой степени, ни преподавательского опыта. Он предпринимал кое-какие изыскания в области экономической истории, но делал это скорее любительски, под влиянием политического момента — изобличая народнические представления об «особом пути России». Однако, получив в ноябре 1907 года свой первый академический пост (в Санкт-Петербургском политехническом институте), он с неуемным рвением взялся за исследования. Большая часть его экономических сочинений была написана между 1907 и 1917 годами; особенно интенсивно Струве работал накануне первой мировой войны, в период несвойственного для него спокойствия, посвященный в основном исследованиям, писательскому и редакторскому труду, а также преподаванию.

Стойкий интерес к экономике проявился у Струве на втором или третьем курсе университета[5]. Как уже отмечалось, весной 1892 года он поступил в качестве слушателя в университет Граца, где среди прочих посещал лекции Рихарда Хильдебранда, выдающегося австрийского экономиста, подчеркивавшего роль демографических факторов в экономическом развитии[6]. Разумеется, в то время Струве оставался ярым марксистом. Он полагал, что марксизм обеспечивает ему явное преимущество: в разговорах с друзьями он утверждал, что был рад освоить Маркса до знакомства с экономистами других направлений[7]. Тем не менее, даже избрав экономику своим призванием, Струве еще какое-то время продолжал рассматривать экономическую литературу лишь в качестве подспорья в борьбе с теми, кто идеализировал экономическое положение России.

Стремление к научным занятиям экономикой пробудилось у Струве зимой 1897–1898 годов, когда изучение русского крепостничества заставило его коренным образом пересмотреть традиционную трактовку причин и следствий освобождения крестьян[8]. С удовлетворением разрешив эту проблему, он обратился к экономической теории. Первоначально Струве занимали интеллектуальные предпосылки идей и понятий, лежащих в основе экономической науки; подобное увлечение проистекало из весьма болезненного осознания того факта, что теория Маркса, несмотря на всю свою новизну, сама прочно корелилась в классической экономике и разделяла большинство ее недостатков. К октябрю 1899 года он закончил рукопись под названием «Ценность и цена», представлявшую собой набросок будущей книги. Весной 1900 года краткая версия этой работы была опубликована в виде статьи в двух частях под заголовком «К критике некоторых основных проблем и положений политической экономии»[9]. В этом важном эссе содержались зачатки многочисленных экономических прозрений Струве: их было настолько много, что тринадцатью годами позже обширные фрагменты этой работы вошли в вводную главу книги «Хозяйство и цена». Струве намеревался подвергнуть данный предмет еще более пристальному анализу, но в 1900 году его вновь захватила политическая деятельность. Весна началась с бурных объяснений с «искровцами», которые тянулись до самого ареста Струве и его ссылки в Тверь в марте 1901 года. Затем последовали четыре года эмиграции, всецело отданные Освобождению. Времени для научной работы совсем не оставалось, а незаконченная рукопись была отложена в стол.

Первая возможность вернуться к исследовательской деятельности представилась в 1906 году, когда Струве было предложено место преподавателя в Санкт-Петербургском политехническом институте. Это щедро финансируемое заведение к тому времени существовало всего четыре года. Оно было основано Витте для распространения технического образования университетского уровня. Экономике здесь уделялось особое внимание; кадровое обеспечение этой дисциплины было не хуже, чем в более престижных старых университетах, где экономическая наука с трудом утверждала себя[10]. В ноябре 1906 года Струве попросили сменить И.И. Янжула и взять на себя чтение годичного курса по экономике торговли и промышленности. Формально предложение исходило от М.М. Ковалевского и А.С. Постникова, но, как Струве выяснил позже, его вдохновителем был статистик А.А. Чупров, сын профессора Московского университета А.И. Чупрова, с которым Струве полемизировал в 1897 году". Он вступил в должность осенью 1907 года и в последующие десять лет читал разные курсы. Названия некоторых из них запечатлены в конспектах, подготовленных его студентами: «Экономия промышленности» (#390 и #407), «Торговая политика России» (#444), «Историческое введение в политическую экономию» (#445), «Теория международной торговли» (#497). Струве также вел семинары.

Его преподавательская деятельность, как свидетельствуют стенографические отчеты и воспоминания бывших студентов, в полной мере раскрыла все плюсы и минусы его сильного, но беспорядочного ума. Кругозор Струве был беспределен, а сила мысли поразительна; он никогда не говорил банальностей. Но лекции страдали от той же хаотичности, которая отличала его публикации. Судя по конспектам, Струве всегда начинал лекцию в довольно строгой манере, но рано или поздно уклонялся в посторонние рассуждения, уводящие все дальше и дальше от центральной темы. Манера преподнесения материала также оставляла желать лучшего. Студенты вспоминают, насколько мучительными им казались длинные паузы, во время которых Струве, роясь в раскиданных перед ним листках, пытался найти нужную цитату или просто подходящее слово — mot juste. Иногда он приходил в аудиторию, не подготовившись, и импровизировал, обычно на тему книги, которую в тот момент читал[12]. Но своеобразным возмещением этих провальных лекций становились исключительно тесные личные отношения, которые налаживались у него с отдельными студентами. «Как и других студентов, — вспоминает один из них, — так и меня притягивали к П.Б. не только его изумительная эрудиция, но также чрезвычайно благодательное и теплое отношение к студентам. У него не было ничего “профессорского”, то есть снисходительнохолодного отношения к студентам. Он был в распоряжении студентов и всегда охотно помогал советом, обсуждая темы работ, входил во все детали и т. д. Около него немедля образовался кружок студентов-струвевцев, которые питали к нему совершенно сыновние чувства»[13].

Из его семинаров вышел целый ряд ученых, которые, если бы не революция, вполне могли сыграть ведущую роль в формировании русской экономической науки.

Именно в течение десятилетия, проведенного в политехническом институте сначала в качестве простого преподавателя, а потом — доцента, Струве наиболее интенсивно занимался экономическими изысканиями и формулировкой собственной теории. Приступив к преподавательской деятельности, он сразу же начал публиковать в научных журналах фрагменты, позже вошедшие в первый том «Хозяйства и цены». Книга была в основном завершена и передана машинистке в 1910 году, но ее выход в свет затянулся на три года, поскольку Струве никак не мог покончить со второстепенной проблемой, касающейся истории взаимоотношений свободных и фиксированных цен. Погружение в эту непростую тему завело его на Древний Восток и вылилось в огромную главу (#451), законченную лишь весной 1913 года. В августе того же года том наконец вышел. Струве представил его Московскому университету в качестве диссертации на соискание магистерской степени, которая была успешно защищена в ноябре. Несмотря на энергичные возражения двух членов ученого совета (подробнее об этом ниже), Струве получил искомую степень. Сразу же после первого тома он намеревался выпустить второй, завершенный накануне мировой войны. Но последовавшие вслед за тем события вновь вовлекли его в журналистику и политику. Вернуться к исследованиям удалось только в конце 1915 года. К тому времени ранее опубликованные фрагменты второго тома были несколько расширены и к ним добавилась еще одна глава (#458). Первая часть второго тома вышла из печати зимой 1916–1917 годов; она была одобрена цензурой 10 февраля 1917 года, за несколько дней до революции. Памятуя о сложностях, с которыми пришлось столкнуться в ходе первой защиты в Москве, Струве решил защищать докторскую диссертацию в Киеве. Защита состоялась 17 февраля; на этот раз решение было принято единогласно. Через три месяца, 13 мая 1917 года, он получил приглашение стать членом Академии наук. В 1918 году при неясных обстоятельствах Московский университет предложил ему кафедру политической экономии[14], но поскольку к тому моменту Струве пришлось скрываться от ЧК, занять это место ему так и не удалось. Публикация завершающей части второго тома вновь была отсрочена по политическим причинам — на этот раз из-за начавшейся гражданской войны. Работа над ним возобновилась в эмиграции, в Праге, где куски второго тома публиковались отдельными статьями. Но в виде книги вторая часть так и не была издана; та же участь постигла и планируемые переводы «Хозяйства и цены» на немецкий и французский языки, над которыми Струве с перерывами работал в межвоенный период. В данном случае также публиковались только фрагменты.

Такова, в самом общем виде, внешняя канва экономических изысканий Струве. Теперь следует обратиться к их содержательной стороне. Руководствуясь практическими соображениями, я разделю повествование на методологическую и систематическую части.

По своим философским взглядам Струве относился к крайним номиналистам. Он не отвергал «универсализм» или «реализм» напрочь, но полагал, что общие понятия имеют право на существование только после тщательного логического анализа. Струве инстинктивно не доверял идеям, которые не поддавались разложению на эмпирические компоненты или, пройдя такой анализ, по- прежнему содержали в себе некий метафизический остаток. Он утверждал, что «реализм» произошел из тенденции «приписывать реальность общим понятиям, не анализируя их происхождение и значение, не подвергая их “эмпирической” обработке»[15].

По мнению Струве, общественные науки, включая экономику, были «засорены» некритически сформулированными или некритически заимствованными понятиями универсалистского толка. Данный недуг объединял внешне отличающиеся друг от друга социоэкономические школы: меркантилизм, либерализм, социализм и более современные, математически ориентированные доктрины. Все эти направления, полагал он, пытались материализовать или «субстанциализовать» свои базовые понятия, такие, как богатство, ценность, деньги, производительность, распределение, и по этой причине каждое из них коренилось в предшествующей допозитивистской культуре, которую давно преодолели естественные науки. Немногочисленные исключения, к которым он относил труды Буридана, Николая Орезмия, сэра Вильяма Петти и физиократа Тюрго, будучи в меньшинстве, не оказывали решающего влияния.

Струве утверждал, что наиболее пагубное «универсалистское» влияние на экономическое мышление оказала идея естественного закона. Фундаментальной ее особенностью является смешение эмпирических и нормативных (этических) элементов, убеждение в том, что сущее и должное соседствуют друг с другом, с точки зрения неокантианцев совершенно неприемлемое. Он отмечал, что хотя с XVII столетия и по сей день политическая экономия все более превращалась в прикладную науку, становилась отраслью государственного управления, ее философские основания по-прежнему коренились в традиционной метафизике.

Идейной опорой всех ведущих экономических доктрин была, согласно Струве, вера стоиков в существование всеобщего закона, управляющего космосом. Предшественник стоической школы Гераклит усматривал в этом законе источник как физического, так и морального миропорядка; в свою очередь Зенон и его ученики полагали, что законы природы и принципы нравственности имеют сходное происхождение и, следовательно, тождественны по сути. Применяя свою концепцию, стоики, отдававшие приоритет этике, ставили моральное выше физического. «Можно сказать, — отмечал в данной связи Струве, — что эта концепция наложила свой отпечаток на целые столетия экономического мышления»[16]. Взгляды стоиков были восприняты Цицероном и римскими правоведами, а через них усвоены и средневековой мыслью. Явные следы рассматриваемой установки можно обнаружить в писаниях таких относительно современных философов, как Гуго Гроций и Локк.

Даже после того как экономика утвердила себя в качестве самостоятельной научной дисциплины, — Струве датирует это событие второй половиной XVIII века — естественное право продолжало в ней доминировать. Все физиократы, начиная с Кенэ, разделяли убеждение стоиков об идентичности физического и морального порядка. Они первыми выдвинули тезис о том, что свобода экономической деятельности представляет собой «естественный закон» — до сего момента понятие естественного права использовалось для оправдания только политических или экономических свобод. Кенэ предполагал существование «естественного» мирового порядка, нерушимого, совершенного и выражающего Божью юлю. Из этого убеждения проистекала его апология laissez faire, призывавшая отвергнуть законы, установленные людьми, ради «естественных», дарованных свыше. Несмотря на свои разногласия с Кенэ, Адам Смит также усвоил эту моральную позицию: экономические воззрения обоих мыслителей были выношены «во чреве этики»[17].

Но даже в то время, когда теория естественного права почти безраздельно доминировала в экономической мысли, сумело заявить о себе новое, эмпирическое течение, питаемое естественнонаучными открытиями. Ведущим его представителем был сэр Вильям Петти, английский врач XVII века, которого Струве, им восхищавшийся, считал предтечей современной научной экономики. Петти имел дело только с измеряемыми сущностями. Струве с удовольствием цитировал следующее его высказывание: «Вместо сравнительных и превосходных степеней и умственных арументов я решил выражаться… посредством чисел, веса или леер»[18]. Свой «физико-математический» подход к экономике Петти противопоставлял «этическому натурализму», берущему начало в философии стоиков.

В свете сказанного неудовлетворенность философским рационализмом и естественным правом, обнаружившаяся на заре Французской революции, должна была, по идее, привести к изгнанию стоического наследия из экономической теории. В определенном смысле это действительно произошло. Теорию естественного права отверг сначала Бентам, а затем — своей известной фразой «бытие определяет сознание» — Маркс. Но если присмотреться к экономическим концепциям XIX столетия повнимательнее, можно увидеть, что идея естественного права оказалась удивительно живучей. Центральный тезис любой либеральной экономической теории — положение о «гармонии интересов» — напрямую проистекал из естественного права. Даже Маркс и его друзья-социалисты, нарочито отвергавшие естественное право как «буржуазную» идею, иногда протаскивали через черный ход своих построений что-нибудь весьма похожее. Отстаивание экономической регламентации (плановой экономики), составлявшее, по мнению Струве, обязательное требование всех социалистических доктрин, предполагало способность «разума» постигать и упорядочивать человеческие взаимоотношения. Подобно либерализму, «научный социализм» исходил из возможности гармонии между умозрительной концепцией и естественным ходом вещей, полной рационализации социоэкономического процесса[19]. Подобное убеждение роднило либерализм с социализмом, невзирая на кажущуюся несовместимость обеих доктрин. Два доминирующих учения нашего времени расходились отнюдь не в том, достижима ли совершенная гармония мысли и действия, морального и материального — ни то, ни другое не ставило такую возможность под сомнение. Разделяли же их различные представления о путях достижения подобной гармонии: либералы предполагали, что она сложится сама собой, спонтанно, через свободную игру рыночных сил, в то время как социалисты делали упор на фактор сознания, на волевое усилие[20]. Подлинное расхождение касалось веры в «полную рационализацию социоэкономического процесса» и убеждения (которое исповедовал сам Струве) в том, что «социоэкономическому процессу присущ внутренний дуализм», лишь один сегмент которого поддается рационализации.

Свою собственную философскую систему Струве предпочитал обозначать термином «сингуляризм», который он встретил вначале Гете, а потом обнаружил у Боэция — римского философа, жившего в VI веке. Иногда он называл ее также «номинализмом» и «плюрализмом». Он не оставил точного определения данных понятий, но из практики их применения очевидно, что речь идет об антитезе «универсализму», то есть тенденции приписывать реальное существование абстрактным понятиям или рассматривать умственные конструкции в качестве реально существующих феноменов. Историческому противостоянию двух философий Струве уделял немалое внимание, особенно в 30-е годы, когда собирался посвятить этой теме отдельную книгу[21]. Для него то был один из центральных конфликтов в истории человеческой мысли, исход которого имел самые серьезные последствия, в том числе и для экономической теории. В одной из своих последних работ Струве на примере христианского учения раскрыл сложную диалектику «универсалистских» и «сингуляристских» тенденций; в другом месте он сделал то же самое в отношении понятия «обычай»[22]. В теоретических работах по экономике он неизменно подчеркивал фундаментальную важность задачи по раскрытию и, если нужно, разоблачению скрытых «универсалистских» предпосылок. В 1923 году, уже завершив работу над «Хозяйством и ценой», он следующим образом обобщил собственные достижения: «Я пытался — считаю это самым важным в своей работе как теоретика-экономиста — поставить политическую экономию на “плюралистическую” основу, заменив монизм ценности плюрализмом цен и вернув таким образом… экономическую науку к известному реальному “социологическому атомизму” или “сингуляризму”»[23].

Струве прекрасно понимал, что номинализм, последовательно применяемый в экономике (или в других социальных науках), воспрепятствует любому обобщению и сведет задачу ученого к простому описанию. Такая перспектива его не устраивала, поскольку польза теории не вызывала сомнений, а радикальная антитеоретическая установка немецкой исторической школы не пользовалась у него поддержкой. Решение, сформулированное Струве под влиянием французского математика Поля Панлэвэ, заключалось в том, чтобы превратить статистику в «мостик», соединяющий частное с общим. В своем предисловии к французскому изданию «Теории политической экономии» Джевонса этот ученый заявлял, что обычная математика не способна к осмыслению явлений, в которых задействована непредсказуемая человеческая воля: единственной отраслью математики, хоть как-то применимой в экономике, является статистика[24]. Струве полностью разделял подобные воззрения. Он был убежден, что экономика постепенно движется к «статистификации» и что это неплохо. Цитируя А.А. Чупрова, он писал: «Статистика, устанавливая закономерность массовых явлений, утверждает в то же время, что эта “закономерность… ни в коей мере не свидетельствует ни в пользу, ни против детерминированности тех единичных процессов, которые слагаются в массовые итоги: она равно мирится и с тем, и с другим допущением”»[25].

Упомянутый выше термин «внутренний дуализм» обозначает позицию, согласно которой лишь некоторые сферы социальной жизни можно рационализировать, в то время как другие рационализации не поддаются; иными словами, существует вполне четкая (хотя и подвижная) граница, за которой социоэкономические процессы не регулируются. По-видимому, впервые Струве пришел к такому выводу, размышляя о процессе формирования цен, в ходе которого последние являют себя то в виде «фактов», то в виде «норм». Как факты они выступали продуктом человеческого своеволия, отражающего субъективно формулируемые запросы, и менялись с изменением ситуации на рынке; нормы же означали, что цена, будучи установленной, способна оказывать влияние на поведение будущих покупателей и продавцов. Так или иначе, впервые идея «основного дуализма» посетила Струве осенью 1910 года, когда он занимался исследованием взаимоотношений между свободными и регулируемыми ценами[26].

Различие, проводимое Струве между двумя областями, не было чуждо экономической теории XIX столетия. Оно отразилось, к примеру, в практикуемом Родбертусом противопоставлении «логических» и «исторических» экономических явлений, а также обозначенном Джоном Стюартом Миллем в предисловии к «Принципам политической экономии» разграничении экономических явлений, зависящих, с одной стороны, от физических или естественных сил, а с другой — от социальных институтов и отношений. Указанная дихотомия проистекала из того, что взаимоотношения человека с его социальным и природным окружением (или, как говорил Струве, «зависимость человека от природы» и «отношения между людьми»[27]) фундаментально различны. Струве воспринял и углубил эту дихотомию, придав ей более важное теоретическое значение, нежели его предшественники.

Согласно Струве, отношения человека с природой можно полностью упорядочить; разумеется, речь идет о рационализации не природы как таковой — возможности человека здесь ограничены, но контактов людей с их природным окружением. В той мере, в какой человек знает, чего хочет и представляет, как добиться желаемого, он способен к планированию собственных действий с целью обеспечения «рациональных» результатов, то есть получения максимальной отдачи от вложенного труда и прочих затрат. Но взаимоотношения между самими экономически ориентированными индивидами, каждый из которых действует, исходя из собственных частных надобностей, не могут быть рационализированы полностью, ибо здесь сталкивается множество человеческих воль. Струве (вероятно, под влиянием Макса Вебера) признавал, что сфера общественной жизни, подверженная рационализации, постепенно расширяется: «Человечество несомненно движется по пути все большей и большей рационализации [общественно-экономического процесса]. В этом смысле можно было бы сказать, что человечество идет к социализму, если бы социализм в сколько-нибудь специализированном смысле не означал лишь одного метода этой рационализации, метода ее принудительно-коллективного осуществления, и даже для этого метода не являлся лишь весьма грубой и слишком общей формулой»[28]. Но в отличие от Вебера, полагавшего, что людям не остается ничего иного, как подчиниться натиску рациональных технологий и стоящей за ними вездесущей бюрократии, Струве был настроен более оптимистично:

«Идея, что всю жизнь можно рационализировать, идея, поддерживаемая обоими крайними враждующими лагерями: и социалистами, требующими полного и всецелого, в принципе, хозяйственного регулирования, и реакционерами, настаивающими на этом основании на уничтожении покровительства слабым и отмене социального законодательства, идея эта объективно неверна. Человеческая жизнь в целом — и в частности социальная и хозяйственная жизнь может развить maximum совершенства и maximum творческих сил лишь при условии совместного действия планомерной и сознательной деятельности человека и действия таких сил, которые по самому существу своему рационализации со стороны человека не поддаются. Эта мысль, конечно, заключает в себе признание некой имманентной границы для разумного творчества человека. Против нее может быть выставлено, и действительно выставляется облеченное в торжественную и чрезвычайно эффектную форму возражение, будто не следует людям внушать идею, что человеческий разум имеет границы, что подобное подчеркивание ограниченности и предельности человеческого разума ведет не вперед, на пути великой борьбы и великих достижений, а назад, к застою, к остановке. Однако это возражение, несмотря на всю свою эффектность и на бесспорное значение тех психических сил, к которым оно апеллирует, опровергается не только объективно, фактами, но и должно быть отвергнуто по соображениям практическим. Ни на одну минуту человек не может допустить мысли, что все поддается его рационализированию: допустить такую силу человеческого разума значит логически неизбежно допустить, что когда-нибудь человеческое творчество прекратится, разум человеческий иссякнет. И символически характерно, что философ, учивший о безграничности человеческого разума, о неиссякаемости его творчества, пришел не более не менее как к отрицанию этого тезиса. А именно Гегель в конце концов вообразил, что философское развитие закончилось его системой»[29].

Дуализм, присущий социоэкономическому процессу, хорошо иллюстрируется природой денег и историей монетаристских теорий. Еще во времена Аристотеля отмечали, что в деньгах есть две не связанных между собой стороны: одна обусловлена общественным консенсусом, другая — решениями власти; первая запечатлена в рыночной стоимости денег, а вторая — в их номинальной стоимости. В данном случае рыночная стоимость (покупательная способность) представляет спонтанные, стихийные силы, в то время как номинальная стоимость денег фиксирует целенаправленные устремления сил, называемых Струве «автогеническими». Римские юристы, пытавшиеся постичь сущность денег, но не сумевшие справиться с их двойственной природой, колебались между двумя интерпретациями. Средневековые мыслители предпочитали «автогеническую» трактовку, полагая, что деньги обладают ценой только потому, что монарх приказал отчеканить на них определенный номинал. Эту идею средневековья усвоили и меркантилисты; по словам английского последователя этого учения Николаса Барбона, «деньги — это ценность, установленная законом». В начале XX века данная теория была реанимирована Г.Ф. Кнаппом и школой, отстаивающей «государственническую» теорию денег.

Последняя, полагал Струве, усматривала лишь половину истины. Ведь на деле в деньгах всегда присутствовали и должны были присутствовать обе составляющие, хотя «гетерогенический» элемент все же преобладал. Это происходило по следующей причине: «Не только ex definitione, но и по существу действия государства суть действия «рациональные» или, выражаясь нашим более общим термином, явления автогенические. Ведь именно в этом и отличие государства от общества, что явления государства приурочены как целесообразные действия к государству, как к их субъекту, и потому суть явления принципиально автогенические. Поскольку государство делает не то, что оно хочет, оно растворяется в обществе, и его действия тонут в системе гетерогенических явлений, из которых складывается то, что мы называем обществом»[30].

Теория «внутреннего дуализма социоэкономического процесса» имела для Струве далеко идущие последствия. Она устанавливала пределы «рационализации» или «социализации» любого общества, то есть степень его подчинения расчетам единой воли. Даже в наиболее эффективно управляемых системах всегда сохраняется элемент спонтанности и, соответственно, те экономические и социальные явления, которые ассоциируются с «гетерогенической» стороной социоэкономического процесса.

Вероятно, страсть Струве к экономической методологии была напрямую обусловлена его разочарованием в марксизме. Столкнувшись в теории Маркса с целым рядом неразрешимых противоречий, Струве решил усовершенствовать собственный метод. От критики Маркса он перешел к критике немецкой исторической школы, а затем — к критике концепции предельной полезности. Подобно многим бывшим марксистам, он постоянно, даже занимаясь чем-то совершенно другим, продолжал полемизировать с Марксом. (Примером тому могут служить, в частности, его лекции в Политехническом институте, где он работал с молодой аудиторией.)

Для того чтобы понять, что именно не устраивало Струве в методологии Маркса, лучше всего обратиться к предложенному последним определению капитала. Капитал, говорит Маркс, «это не вещь, а определенное, общественное, принадлежащее определенной исторической формации общества производственное отношение, которое представлено в вещи и придает этой вещи специфический общественный характер»[31]. Дополняя эту формулу, Маркс заявляет, что существенным признаком подобных взаимоотношений является эксплуатация рабочих капиталистами через присвоение прибавочной стоимости. В приведенном определении есть два момента, которые занимают центральное место в марксизме и признаются последователями Маркса наиболее важным вкладом их учителя в политическую экономию. Первый заключается в том, что капитал представляет собой социальную категорию: выступая экономическим по своей сути явлением, на деле он зависит от тех отношений, в которые вовлечены представители различных классов. Во-вторых, капитал — историческая категория, присущая экономической деятельности далеко не всегда, но формирующаяся лишь на определенном этапе общественной эволюции. Такое смешение экономической и социальной составляющих и формулировка экономических категорий в исторических терминах характеризуют всю систему Маркса: именно это отличает его теорию от классической экономики, несмотря на общность ряда предпосылок. Подобно многим как до, так и после него, Струве поначалу был очарован новизной и замысловатостью марксистского метода, возможности которого казались неисчерпаемыми; даже убедившись в его несостоятельности, он продолжал считать марксизм творением человеческого гения. Именно эти особенности марксистской теории необходимо иметь в виду для того, чтобы понять, как Струве разрабатывал собственную методологию и почему в развенчании теоретических построений Маркса он видел необходимое условие для создания логически последовательной и эмпирически достоверной экономической теории.

Анализируя противоречие между первым и третьим томами «Капитала», Струве пришел к выводу, что главным источником затруднений являются изъяны марксистской методологии. Уместно напомнить, что, согласно Марксу, капиталу присущи две составляющие, одна «постоянная», инвестируемая в сырье, оборудование и так далее, а другая — «переменная», из которой выплачивается заработная плата. Только вторая форма капитала производит «прибавочную стоимость», присваиваемую капиталистом-эксплуататором. Из такой предпосылки следует, что чем выше доля затраченного переменного капитала, тем выше уровень прибыли и интенсивнее капиталистическая эксплуатация. Но данное заключение не согласуется с очевидным фактом, не отрицавшимся и самим Марксом, согласно которому уровень капиталистической прибыли тяготеет к некоторому устойчивому показателю. В посмертно опубликованном третьем томе Маркс устранил это несоответствие, тихо отказавшись от применения трудовой теории стоимости по отношению к индивидуальным предпринимателям и прилагая ее только к «общественному продукту» в целом. Но, как обескураженно отмечал Струве, занимаясь критикой третьего тома Бем-Баверком, «ценность всего общественного продукта не может быть ни с чем сравниваема, как ценность, и не есть, таким образом, ценность»[32]. Действительно, будучи доведенной до логического завершения, марксистская концепция капитала должна была привести к парадоксу: по мере того как в ходе капиталистического производства доля переменного капитала проявляет тенденцию к снижению (в силу растущей механизации производства), уровень прибыли также должен падать[33].

В чем же была ошибка? Во-первых, согласно Струве, Маркс ошибался, когда определял капитал, представляющий собой явно экономическую категорию, в терминах классовых отношений, то есть посредством социальных категорий. Указанные сферы функционируют отдельно друг от друга, несмотря на то, что иногда предстают в единстве: использование капитала стимулируется стремлением к прибыли, которое не имеет отношения к общественному статусу вовлеченных в данный процесс сторон, в то время как в социальных (классовых) отношениях по определению сходятся неравные партнеры. Во-вторых, Маркс заблуждался, толкуя капитал в историческом смысле. Категории экономической науки всегда должны выступать в роли «чистых» категорий, «идеальных типов», не связанных специфическими условиями места и времени. Изложенные воззрения впервые оформились у Струве в 1899–1900 годах; именно на их основе позже был воздвигнут его экономический метод.

Начнем с природы категорий, используемых в экономике: нужно ли привязывать их к историческим ситуациям, или же они более абстрактны? Эта проблема, впервые поставленная в 1880-е годы в дискуссии Менгера — Шмоллера, глубоко интересовала Струве, поскольку он был уверен, что от ее решения зависит развитие экономики как научной дисциплины. Тогда столкнулись две концепции. Лидер исторической школы Густав Шмоллер и его последователи, преобладавшие в академических кругах Германии в середине XIX столетия, отрицали существование абсолютных и вечных экономических принципов, постулируемое экономистами-классиками. Они подчеркивали разницу между объектами, изучаемыми естественными и социальными науками, указывая, что в последних задействовано бесконечное множество переменных, которые делают любую историческую ситуацию уникальной и не позволяют формулировать законы, аналогичные законам естественных наук[34]. В своем крайнем варианте историческая школа пыталась ограничить себя чисто фактуальной стороной дела, что превращало экономику в ответвление истории. Иные последователи исторической школы пытались найти компромиссный путь, выдвигая историко-экономические типологии («меркантилизм», «капитализм», «империализм») или модели типа предложенной Карлом Бюхером (триада «домашнего», «городского» и «народного» хозяйства). В двух книгах, опубликованных в 1883 и 1884 годах, Карл Менгер подверг исторический подход критике как за слабость его теоретических оснований, так и за практическую несостоятельность. Некоторые базовые экономические явления действительно происходят в границах места и времени, но задача экономиста в том, чтобы «очистить» их. Экономические типы или модели должны быть не описательными или историческими, но аналитическими и абстрактными. В центре их внимания должен, в качестве стержня всего экономического процесса, находиться der wirtschaftende Mensch — «человек, занятый экономической деятельностью». «Идеальные типы» Макса Вебера были попыткой синтезировать исторический и антиисторический подходы. Будучи основанными на историческом опыте, последние все же не были связаны с конкретной эпохой и применялись по всему временному спектру. По словам самого Вебера, его «идеальные типы» определяли явления в манере «абстрактно-типической», а не «абстрактно-родовой».

После некоторых колебаний[35] Струве встал на сторону Менгера и Вебера. В 1896 году он все еще настаивал на том, что «исторический» подход к политэкономии должен стать дополнением «философского» подхода[36]. В 1900 году он отверг типологию Бюхера, ранее им разделяемую, и призвал к формулировке экономических категорий, не зависящих от истории[37]. Наиболее обстоятельно он высказался по данному поводу в 1913 году, в ходе защиты своей магистерской диссертации по теме «Теория политической экономии и история хозяйственного быта» (#441). Струве тогда заявил, что главная проблема экономической типологии, «привязанной» к истории, заключается в том, что последняя настаивает на жестком разделении тех явлений, которые в реальных пространственно-временных рамках мирно соседствуют друг с другом. Это верно, к примеру, в отношении трех экономических типов, предложенных Бюхером. Передача товаров непосредственно от производителя к потребителю, которую Бюхер считал отличительной особенностью досовременной («домашней» и «городской») экономики, во множестве случаев наблюдалась и в XX веке. «Но историческую действительность это схематическое наблюдение [Бюхера] не отображает и не изображает, ибо для исторической действительности существенно все качественное и количественное многообразие реальных явлений»[38]. Собственными историческими изысканиями Струве доказал, что тип экономики, названный им «крепостным хозяйством», вполне сопоставим с ранним капитализмом[39]. Все это укрепило его недоверие к историко-экономическим типам и тщетному использованию таких терминов, как «меркантилизм», «капитализм» и тому подобные.

Стараясь избежать просчетов исторического метода, Струве предложил синтетический подход, не слишком отличающийся от веберовский теории «идеальных типов»: «История хозяйственного быта как самостоятельная научная дисциплина есть обработка исторического материала и хозяйственной жизни при помощи систематических категорий политической экономии, которые сами вовсе не суть “исторические” понятия»[40]. В 1913 году, когда это было написано, Струве по-прежнему находил идеи Вебера весьма привлекательными. В целом, заявлял он в своей речи на защите, «чем “утопичнее” идеальный тип или систематичнее схема, тем менее она насилует действительность, ибо тем яснее: 1) что в каждом разрезе действительности сплетаются и переплетаются элементы разных систематических построений, 2) что качественное и количественное многообразие всего исторического заполнения действительности вовсе не может быть уловлено никакими схемами»[41]. Но в неустанной критике и самокритике, с помощью которых он пытался добраться до чисто эмпирических оснований политической экономии, Струве не остановился на «идеальных типах». К 1932 году он решил, что от веберовских категорий нужно и вовсе отказаться. Но его критика Вебера, несмотря на всю свою эмоциональность, не слишком конкретна[42]. По-видимому, он заключил, что теория Вебера осталась непродуманной самим ее создателем. (Струве, в частности, обращал внимание на тот факт, что Вебер сформулировал теорию «идеальных типов» как бы между делом, подготавливая программу научного журнала, который собирался возглавить.) По мнению Струве, Вебер относил к «идеальным типам» довольно разнообразные и логически не связанные явления, такие, как «экономический обмен», «государство» или «раннее христианство». Из сказанного можно заключить, что в своей интеллектуальной эволюции Струве шел к еще более абстрактной и неисторичной системе экономических категорий.

Струве развил довольно всестороннюю теорию «экономической деятельности». Последнюю он именовал одной из фундаментальных «систем» человеческой культуры наряду с религией, этикой, искусством, наукой и правом[43]. В этом понятии он усматривал куда больше, нежели просто аккумуляцию товаров и услуг, производимых для удовлетворения людских нужд. Стандартные ученические определения такого типа он отвергал, поскольку ему претило постулируемое в них упрощенческое понимание человеческих потребностей, сводимых в основном к материальным факторам. Материальные запросы составляют куда меньшую часть совокупных потребностей человека, нежели принято считать; кроме того, их довольно нелегко отделить от остальных желаний, включая и те, которые имеют психическую природу (подобных, например, стремлению опередить ближнего или заслужить похвалу). Человеческие запросы настолько субъективны и настолько иррациональны, что попытка четко определить их и бесполезна, и бессмысленна: «Жизнь состоит из переживания и удовлетворения потребностей. Понятия “потребность” и “удовлетворение” столь же мало нуждаются в определении, как и понятие “жизнь”»[44]. Макс Вебер в своей книге «Протестантская этика и дух капитализма» (эту работу Струве считал выдающейся[45]) продемонстрировал, насколько значительную роль психокультурные и социокультурные факторы способны играть в экономической мотивации. «Экономическая деятельность, прежде всего, обеспечивает жизнь во всем многообразии ее проявлений. Или, выражаясь иначе и более точно: экономическая деятельность складывается из приобретения и использования средств для удовлетворения потребностей, причем всех потребностей. Это не просто пассивное усвоение материи ради поддержания жизни и, следовательно, не просто пропитание. Несводима она и к потреблению в широком смысле слова. Также неправильно отождествлять ее и с самой жизнью в целом, будь то жизнь материальная или духовная»[46].

Осознание потребности и попытки удовлетворить ее, несомненно, относятся к экономической деятельности, но они отнюдь не исчерпывают ее содержания. Определяющей чертой экономической деятельности, позволяющей относить ее к сфере «культуры», является рационализм, который понимается как «стремление к достижению наибольших результатов с наименьшей затратой сил и средств»[47]. Струве обращает внимание на тот факт, что корень слова «рационализм» — латинское ratio — в римской юриспруденции обозначал ведение бухгалтерских книг. И это весьма точное понимание, добавляет он, ибо нацеленность на «рациональные» результаты (присущая любой экономической активности) требует калькуляции, то есть цифровой фиксации соотношения между затратами и приобретенной выгодой. Поскольку экономика в трактовке Струве выступает оперативным понятием, он предпочитал глагол «хозяйствовать» (mrtschaften) существительному «хозяйство» (Wirtschaft).

Всякая целенаправленная деятельность, первейшим примером которой является экономика, предполагает наличие сознательной и автономной воли, способной определять потребности и нужды и прогнозировать расходы, необходимые для их удовлетворения. Струве принял предложенное Менгером понятие «mrtschaftender Mensch» как sine qua non любой экономики. В данной роли может выступать индивид, юридическое лицо или государство. В первом случае мы имеем дело с семейной экономикой или, как довольно нескладно высказался Струве, с «совокупностью рядом стоящих хозяйств», прообразом которой служит экономика феодальной Европы. Там, где экономических субъектов много, причем как индивидуальных, так и корпоративных, формируется «система взаимодействующих хозяйств», подобная экономике современного индустриального Запада. И, наконец, бывают экономические системы, в рамках которых все контролируется государством («общество-хозяйство») — напоминающие, например, режим, созданный иезуитами в Парагвае в XVII столетии, или мечтания социалистов. Подобная классификация казалась ему более логичной и внутренне последовательной, нежели предложенная Бюхером. В связи с тем, что применяемые последним категории «городского хозяйства», «народного хозяйства» и «ойкосного хозяйства» не предполагают автономно действующих субъектов, Струве отказывался пользоваться ими, называя «национальную» и «мировую» экономику «псевдонауками»[48]. Нет нужды говорить, что его уважением по тем же самым основаниям не пользовались и такие понятия современной экономической науки, как «валовой национальный продукт» или «показатели экономического роста». Нетрудно представить и возможную реакцию Струве на открывающее популярный американский учебник утверждение о том, что предметом экономической науки является изучение «функционирования экономики как единого целого»[49]. «Что представляет собой это целое?» — непременно поинтересовался бы он. За исключением жестко централизованных социальных систем типа «общество-хозяйство» экономика никогда не составляет «целого». Напротив, это арена, на которой состязаются индивидуальные и корпоративные экономики, каждая из которых преследует частные цели и стремится при этом обеспечить наиболее «рациональные» результаты. Струве, вне всякого сомнения, усмотрел бы в понятии «экономики как целого» типичный пример «универсалистских» заблуждений.

Здесь уместно повторить, что сам Струве считал свою экономическую типологию не столько дескриптивной или исторической, сколько логической; иными словами, он не предполагал наличия поступательного движения от одного типа к другому. Предложенные им категории не предназначались для описания реальности — они были сугубо аналитическими инструментами. В то же время следует заметить, что они оказались настолько общими, что даже сам их создатель почти не обращался к ним в своей теоретической работе.

Мы, таким образом, можем выделить три элемента, присущих любой экономической деятельности. Среди них: 1) ее содержание, а именно удовлетворение разнообразных человеческих нужд через приобретение товаров и услуг (благ); 2) психологическая составляющая, то есть «рациональное» стремление получить побольше по наименьшей цене; 3) ее субъект, или автономная воля тех, кто испытывает какую-то потребность и рациональным образом пытается удовлетворить ее (Струве называет это «телеологическим» единством). Из всего перечисленного вытекает определение экономики как «субъективного телеологического единства рациональной экономической деятельности»[50].

Во всем разнообразии экономической деятельности — подразумевающей активные взаимоотношения теоретически равных субъектов — Струве различал два фундаментальных типа: деятельность, определяемую взаимоотношениями человека с природой, которую он называл «чистым хозяйствованием» или, иногда, просто «хозяйствованием», и деятельность, определяемую взаимоотношениями автономных экономических субъектов между собой, именуемую «межхозяйственной». Как отмечалось ранее, это различие явно перекликается с воззрениями Родбертуса и Милля.

Категории «чистой экономики» исключительно нормативны: они говорят о том, каким образом должен действовать человек, намеревающийся добиться цели экономической активности, а именно получить максимум прибыли при минимуме затрат. Главными среди них являются три: потребность, субъективная оценка и сам труд. «Межхозяйственные» категории отражают результаты экономического взаимодействия множества субъектов, преследующих частные интересы. На этом уровне принципиальными элементами выступают деньги, обмен, цена, распределение и рынок. «Чистые» и «межхозяйственные» категории формируют континуум. Но категории третьего типа — социальные категории — коренным образом выделяются из двух предшествующих групп. Теоретически вовлеченные в экономическое взаимодействие стороны равны. Предпринимателя, договаривающегося о сделке, никоим образом не волнует богатство или социальный статус его партнера: он заинтересован исключительно в увеличении прибыли «рациональным» путем. Социальные отношения, напротив, сводят друг с другом стороны (общественные группы или классы), которые по определению не равны. В реальности, разумеется, абстрактного равенства, постулируемого теоретической экономикой, не существует: заключающие сделку партнеры вполне могут иметь разный социальный статус или быть в различной степени удачливыми. Одна из опасностей, постоянно подстерегающих исследователей «межхозяйственных» явлений, состоит в том, что подобные феномены зачастую предстают не в экономическом, но в социальном обличье. Ради точности анализа, однако, необходимо четко отделять одно от другого. Ибо, как указывал Струве, идентичные экономические явления совместимы с радикально различными социальными системами: «Всякая социальная или политическая система совместима с хозяйством»[51]. Именно неумение отделить общественные формы от экономических обусловило трудности, с которыми столкнулся Маркс при разработке своей теории капитала. Смешение «капитала», являющегося по сути своей экономической категорией, с «классами» и «классовыми отношениями», представляющими собой социальные феномены, лежало в основе той дилеммы, которую Струве обнаружил в марксизме. Кстати, подобные трудности возникали и в так называемой «теории распределения», разрабатываемой классической экономикой. Если доходы всех социальных групп действительно воплощаются в ценах, из самой теории цен (явно «межхозяйственной» концепции) невозможно вывести теорию распределения, которая относится к области общественных явлений[52].

Для рассмотрения социальных феноменов Струве предложил две принципиальные категории: «единство» и «целое». «Единство» постулирует субъективную волю, способную к целенаправленному усилию; первейшим примером здесь выступает государство. Общество, однако, никогда не бывает «единым», оно способно быть лишь «целым», то есть совокупностью различных воль и устремлений. Есть несколько разновидностей целого. Случайные скопления, такие, как, например, куча камней, части которых пребывают лишь в неопределенных отношениях друг с другом, составляют первый вариант. Это — «реальная совокупность». Очевидно, что общество представляет собой «целое» иного рода. Другим типом является организм. Но общество невозможно уподобить и данному типу, так как в нем отсутствует единое волевое начало, отличающее любой организм. Подбирая термин, наилучшим образом описывающий социальную целостность, Струве обратился к словарю экологии. То, что экологи называют «доминирующим сообществом» — сеть взаимозависимостей между животными, а также между ними и их окружением, наблюдаемую, скажем, в лесу, — Струве назвал «системой». В отношении элементов системы нельзя говорить ни об отсутствии индивидуальных воль (отличающем составные части организма), ни о совершенно раздельном их сосуществовании. Напротив, они пребывают во вполне осмысленных взаимоотношениях, позволяющих им сохранять индивидуальную идентичность и волю. Система — это царство «иррационального», управляемое гегелевской «гетерогонией целей»; единство, напротив, представляет собой сферу рационального, в которой преобладает то, что Струве называл «автогонией» (то есть самозарождением) целей. В системе доминирует бессознательное, в единстве — сознание. «Организм» (категория, для которой Струве не находит места ни в экономике, ни в социологии) представляет собой синтез того и другого[53]. Этому различию Струве придавал принципиальное значение, ибо именно на нем основывалась его концепция «основного дуализма социоэкономического процесса».

В тех случаях, когда «потребность» направлена на ограниченное число объектов или услуг, в дело вступают экономические механизмы. Поскольку экономика означает стремление к максимальной прибыли при минимальных затратах, она требует установления единой системы мер и стандартов. По этой причине количественная измеряемость оказывается неотъемлемой чертой экономических процессов; эта особенность отличает экономику от прочих сфер культуры. Универсальной единицей измерения становятся «деньги», независимо от того, идет ли речь о настоящих деньгах или же об абстрактных единицах калькуляции, которые Робинзон Крузо мог использовать на своем абсолютно изолированном острове. Деньги и их коррелят — цена — неотделимы от экономической деятельности. Там, где власть насильственным путем лишает деньги их естественных функций, происходит не исчезновение денег, но распад рынка[54].

Столь широкое понимание денег заставило Струве отказаться от условного разграничения «натуральной» и «денежной» экономики. Он предпочитал говорить о «первичной» и «вторичной» экономике. Первичная — это та, в которой потребности человека четко не определены, а ресурсы неистощимы. Во вторичной экономике нужды конкретизированы, а ресурсы ограничены, в результате чего количественная фиксация ее процессов делается обязательной. Элементами первичной экономики являются спрос и запас; во вторичной экономике они дополняются третьим измерением — ценой[55].

Объекты, пользующиеся спросом, но не имеющиеся в достаточном количестве, превращаются в блага. Это понятие Струве также определяет предельно широко: помимо материальных вещей, оно распространяется на широкий круг желаемого, наилучшим образом отражаемый немецким словом Leistung или, чуть менее точно, английскими словами service и utility. «Всякое благо есть лишь овеществление услуги»[56]. Формальным атрибутом благ становится цена: любое настоящее благо несет на себе «клеймо цены»[57]; следовательно, всякая вещь или всякая услуга, обладающие ценой, ipso facto превращаются в товары. В 1917 году, опираясь на наблюдения, сделанные во время войны, Струве заключил, что деньги тоже представляют собой разновидность благ, но это «отсылочное» или, по терминологии Кобдена, «посредующее» благо — в отличие от благ производства и потребления. Их отличительная особенность обусловлена тем фактом, что это единственное из благ, которое не потребляется по мере производства, но используется и в дальнейшем. Вместе с тем, обладая ценой, деньги, по собственному определению Струве, также должны рассматриваться в качестве блага[58].

Обращаясь к проблеме взаимоотношений между экономикой и иными формами человеческой активности, Струве постепенно отказался от представлений о том, что экономика — это «базис», а все прочее лишь «надстройка». Более того, отталкиваясь от марксизма, он чуть было не впал в противоположную крайность, рассматривая экономическую деятельность в качестве одной из разновидностей культуры, то есть приписывая ей «надстроечные» характеристики. Он полагал, что с ходом времени значимость экономики будет падать. В подтверждение такого предположения Струве ссылался на тот факт, что в примитивных обществах религия и экономика были неразрывно связаны, поскольку первобытные верования носили «заземленный» характер, а дикарь не отделял себя от окружавших его материальных объектов. В подобных обществах право собственности на те или иные объекты и магия были столь тесно переплетены, что невозможно было понять, где заканчивается экономика и начинается религия. Но постепенно религия становилась все более одухотворенной, отстраняясь от сиюминутных проблем и порождая ценности, свободные от экономических резонов. В процессе этого развития, полагал Струве, появилось христианство, в котором он видел акт отторжения от «мира сего» и уход в царство духа, ставящий своей целью спасение души. Сходную эволюцию прошли наука и искусство. Эти культурные формы тоже эмансипировали себя от материального мира, постепенно составив автономную область культуры: «Суть науки или искусства, их функция в психической жизни человека состоит именно в том, что они выводят человека из среды “хозяйственной” деятельности»[59]. Распространенное убеждение в том, что вся жизнь зависит от экономики, проистекает из точно подмеченного, но неверно интерпретированного факта — из огромной роли денег в развитии любых искусств: «Все мы знаем, что искусство стоит дорого. В этой банальной истине выражается зависимость искусства от хозяйственной жизни. Но эта зависимость не может определять содержание ни науки, ни искусства, так же, как ни физический факт движения, ни физиологический факт затраты энергии не определяют собой содержание хозяйственной деятельности»[60]. Наименее всего эта «надстроечная» трактовка культуры была применима к праву, которое Струве понимал в традиционно немецком смысле — как сферу, включающую все политические и социальные институты. Рудольф Штаммлер вполне справедливо уподоблял взаимоотношения экономики и права отношениям содержания и формы[61].

Будучи разновидностью культуры, экономическая деятельность сама подвержена историческим влияниям. «“Экономическое” объяснение истории потому не может быть всеобъемлющим, что само понятие “экономического” (= “экономически рациональному”) есть, так сказать, историческая категория»[62].

В систематической части своих исследований (противопоставляемой методологической части) Струве в основном занимался уточнением базовых экономических категорий, таких, как «производство», «распределение» и, более всего, «ценность». Все три понятия Струве считал бесполезными. По его убеждению, то были реликты донаучного мышления, глубоко укоренившиеся в античной и средневековой традиции и никогда не подвергавшиеся надлежащей критике. Сначала, по примеру самого Струве, я остановлюсь на теории ценности, а затем кратко охарактеризую его взгляды на производство, распределение и некоторые другие понятия экономической науки.

Как известно, классическая школа экономики придерживалась «объективной» теории ценности, согласно которой цена любого товара, предлагаемого на рынке, определялась затратами на его производство — в первую очередь трудовыми. Подобные взгляды, однако, начали выходить из моды в 70-е годы XIX века, когда сложилась школа «предельной полезности», представленная Карлом Менгером в Австрии, Леоном Вальрасом в Швейцарии и У.С. Джевонсом в Англии. Эта школа выдвинула «субъективную» теорию ценности, в рамках которой цены на товары определялись не масштабами производственных затрат, а их полезностью для потребителя. По словам историка, в то время как старая теория ценности выделяла то, что было вложено в товар производителем, данная концепция делала упор на извлекаемое из него покупателем[63].

Школа «предельной полезности» добилась впечатляющего, но не окончательного триумфа. Оставались скептики, которые, даже будучи неудовлетворенными традиционной трактовкой, не считали новую теорию достаточно убедительной. На рубеже XIX и XX веков наиболее решительные теоретики стали задумываться над тем, удалось ли вообще добиться чего бы то ни было, заменив одно понимание ценности другим, и не пришло ли время поставить вопрос о состоятельности самого этого понятия. В рядах скептиков наиболее заметными фигурами были Фр.-Й. Науманн, Ирвинг Фишер, Густав Кассель и, прежде всего, Вильфредо Парето. Не отказываясь от ценности как от инструмента научного анализа, Парето критиковал распространенное наделение данного термина «метафизическими и мистическими» качествами, лишавшее его смысла. Цитируя предлагаемое в одном из научных трактатов определение цены как «конкретного выражения ценности», Парето говорил, что это напоминает ему о реинкарнациях Будды, добавляя, что с равным успехом можно определять кошку как «конкретное проявление кошачности», а воду — как «воплощение принципа текучести». Именно в таком контексте на свет появился пассаж (взятый в качестве эпиграфа к настоящей главе), в котором Парето убеждает экономистов выяснить, скрывается ли за бесконечными флуктуациями цен хоть что-нибудь постоянное и устойчивое, то есть нужно ли вообще понятие ценности[64].

Струве был знаком с работами Парето и других представителей этой школы. Но, по-видимому, ученым, который напрямую подтолкнул его к критике теории ценности, стал малоизвестный венгр О. фон Гёмёри. В блестящей статье, опубликованной в 1897 году, Гёмёри подверг критике политэкономию своего времени на том основании, что она была обременена метафизическими понятиями, унаследованными от философской традиции естественного права. Современная наука, заявлял он, должна заниматься не таинственными причинами тех или иных феноменов, но их проявлениями — лишь в таком случае она станет по-настоящему «позитивной» наукой. Как только это будет сделано, выяснится, что подлинным объектом экономического исследования должна стать не «ценность», но «цена». А первейшей заботой экономистов станет раскрытие законов, управляющих динамикой цен; спекуляции же об укорененности цены в ценности вообще отойдут на задний план[65].

Еще в университете Струве удивляло, насколько большое значение экономисты приписывают категории ценности. Уже в 1894 году в энциклопедической статье, посвященной трудам Тюнена, он отвергал понятие «справедливой заработной платы» на том основании, что объективное ее определение невозможно, ибо оно всегда зависит от субъективных представлений о справедливости[66]. Два года спустя, вникая в затруднения Маркса, касающиеся уточнения понятия «норма прибыли», он обратился к проблеме стоимости. В большом теоретическом эссе, написанном в 1896 году (#40), была предпринята мужественная попытка найти устраивающее марксистов определение «ценности» («стоимости»). Еще через два года Струве вновь обратился к той же проблеме. На этот раз он решил предпринять исследование, которое продемонстрировало бы состоятельность теоремы Маркса, согласно которой стоимость товаров определяется их «социальной оценкой». Однако по мере погружения в тему он, к своему разочарованию, обнаружил, что во взглядах Маркса на данный предмет царит изрядная путаница. В конце концов молодой Струве пришел к выводу, что во все периоды истории свободное формирование цен на открытом рынке опережало «социальную оценку» и предопределяло ее; или, говоря более конкретно, свободный рынок неизменно предшествовал «указной» или «социально фиксированной» цене[67]. Изучению данного вопроса Струве посвятил большую часть 1899 года. Дрейф его мысли чувствуется в заявлении, опубликованном им в январе 1899 года: критики Маркса, говорил он тогда, в первую очередь должны заниматься понятием ценности[68]. Как уже отмечалось, к концу этого года он завершил набросок «критического исследования», посвященного ценности и цене[69]. Быстрый и радикальный переворот в его мировоззрении характеризуется пассажем, написанным в сентябре 1899 года, в котором понятие цены объявлялось историческим предшественником понятия ценности[70]. В марте 1900 года он назвал «фикцией» представления о том, что понятие ценности обладает какой-либо «субстанциальностью»[71].

Все эти свидетельства, запечатленные в работах Струве, позволяют нам говорить о том, что хотя некоторые элементы критики присутствовали в его мышлении и раньше, целостный подход к понятию ценности сложился между осенью 1898 и осенью 1899 года. Поначалу Струве занимался критикой трудовой теории ценности, но со временем, подметив связь между данной теорией и представлениями о ценности, разделяемыми другими экономическими школами, он расширил диапазон исследования, включив в него все существующие концепции, как субъективистские, так и объективистские. Позже, не останавливаясь на достигнутом, Струве пошел еще дальше, сделав предметами своей критики другие основные понятия экономической науки, такие, как производство и распределение. Иными словами, начав с «точечных» нападок на марксистскую теорию ценности, Струве подверг атаке всю теоретическую структуру экономики. В ходе этой «очистительной» работы он формулировал собственную экономическую концепцию, основанную на понятии цены как квинтэссенции экономического процесса.

Как и обычно, критический метод Струве был двояким, историческим, с одной стороны, и аналитическим — с другой. Прежде всего он стремился продемонстрировать, каким образом ценность заняла столь выдающееся место в экономической мысли, а затем с помощью логического анализа пытался показать, почему от такого подхода необходимо отказаться.

По утверждению Струве, понятие ценности было выдающимся примером предрасположенности человеческого интеллекта на определенном этапе его развития приписывать абстракциям реальное существование. Склонность «субстанциализировать» цены, рассматривая их в качестве проявления какой-то высшей силы, прослеживается на всем протяжении классической античности. Вера Платона в то, что цена товаров определяется «разумом» (а вовсе не спросом и предложением), а также убеждение Аристотеля, согласно которому всякий обмен должен быть «справедливым», уже содержали в себе зачатки поздней теории ценности. Потом эти мотивы были развиты Альбертом Великим и Фомой Аквинским, сформулировавшими теорию «справедливой цены». Далее, будучи переименованной в «объективную ценность», «справедливая цена» обрела псевдонаучную легитимацию, став для экономистов-классиков idée fixe. Кульминацией этого процесса явилась трудовая теория ценности Маркса, которая, несмотря на весь свой научный антураж, была прочно укоренена в схоластической традиции: «Для меня совершенно ясно, что Марксова теория трудовой ценности по своему логическому строению много столетий тому назад имела грандиозную аналогию и прообраз в «реалистически» обоснованном схоластическом учении о первородном грехе. Отдельный товар, с точки зрения Маркса, также необходимо участвует в общественной ценности субстанции, как для схоластики отдельный человек участвует в грехе Адама»[72]. В другом месте Струве уподобляет роль ценности в экономической мысли известнейшей фикции раннего естествознания: «Отношение между метафизически-объективной, субстанциальной теорией цены-ценности и эмпирически-субъективной психологической теорией представляет с точки зрения общего типа научной мысли поразительную аналогию с отношением между объяснением горения при помощи знаменитой теории флогистона, или явлений теплоты при помощи теплорода, и современными воззрениями химии и физики на процесс горения и на явления теплоты»[73].

Этой универсальной традиции противостояло другое, менее заметное течение экономической мысли. Для «психологов», «субъективистов» или «номиналистов» «нет ценности вне отдельных конкретных актов оценки, объективирующихся в цене»[74]. Данная школа также опиралась на авторитет Аристотеля, а виднейшими ее представителями в средние века были схоласты Буридан и Николай Орезмий. Представленная ими тенденция, однако, так и не смогла возобладать в экономической мысли и постепенно была смята натиском универсализма.

Согласно Струве, сущность, называемая «ценностью», представляет собой не что иное, как универсальное толкование цены: это — норма (то есть идеальное соотношение товаров в процессе обмена), в то время как цена — это факт («реализованное меновое отношение»)[75]. Таким образом, если для Маркса главной ценностью был труд, для последующих теоретиков в данной роли выступала приносимая товаром польза, то для Струве таковой являлась цена. Как бы отвечая Парето, он настаивал на том, что помимо цены, ни над ней, ни под ней никаких иных реальных экономических феноменов просто не существует. «Ценность есть либо прямой приказ о цене, то есть назначенная, «уставная» или «указная» цена, либо отверждение некоторого множества свободных цен в оценочную среднюю. Ценность, как нечто отличное от цены, от нее независимое, ее определяющее, есть фантом»[76]. «Ценность» бывает либо директивно, либо статистически вырабатываемой величиной: tertium non datur.

Рассматривая первую составляющую этой альтернативы, Струве предпринял пространный обзор административных попыток ценового регулирования. Он ощущал потребность в подобном исследовании, поскольку намеревался опровергнуть тезис одной из наиболее влиятельных в то время школ истории экономики, полагавшей, будто цены устанавливаются решениями государственных органов[77]. Ему хотелось также показать, что цена является наиболее фундаментальным фактом политической экономии.

В ранних обществах, продолжал Струве, доминировала свободная (или рыночная) цена: в таких социальных системах регулирование цен, если таковое осуществлялось, преследовало своей целью обеспечение свободного обмена. (Он, впрочем, признавал, что свою роль в этом деле могли играть как фискальные, так и социополитические соображения: например, желание защитить слабых.) В подтверждение своей позиции Струве ссылается на положения, касающиеся регулирования цен в вавилонском, древнееврейском, германском и арабском праве. Во всех этих случаях он обнаруживает, что цены, устанавливаемые законом, оказывались всего лишь сложившейся на тот или иной момент времени «усредненной» ценой, которую юристы пытались стабилизировать с помощью официальной санкции. В Риме вплоть до III века н. э. свободные цены оставались преобладающими: раннее римское право вообще не касалось ценообразования и даже допускало коммерческий обман. Идею ценового контроля римляне освоили достаточно поздно. Будучи высказанной в рескриптах Диоклетиана, она ознаменовала уникальную в мировой истории попытку регулировать цены на пространствах громадной империи. После завершения царствования этого императора понятие «справедливой» (или «подлинной») цены прочно вошло в правовой оборот. Струве, однако, утверждает, что римские юристы использовали эти концепции не для того, чтобы ограничивать свободный обмен товарами, но с целью более эффективного разрешения споров с участием частных лиц: в действительности римское iustum (verum) pretio представляло собой то, что на современном языке может быть названо справедливой или разумной оценкой имущества ради урегулирования споров о нанесении ущерба. Лишь в средневековой Европе, под влиянием схоластики, «справедливая цена» стала нормативным понятием и начала использоваться в качестве инструмента вмешательства в процесс свободного обмена.

Завершая свой исторический обзор, Струве делает следующие выводы. Во-первых, свободные цены исторически предшествовали регулируемым; во-вторых, последние, складываясь на основе свободных цен, постепенно превращались в формализованный статистический инструмент. Иными словами, «ценность», выражаемая в директивно устанавливаемой цене, выступала производной от свободной цены. Подобный вывод едва ли удивителен, ибо по мысли Струве цена относится к сфере «межхозяйственных» отношений, то есть к тому ряду гетерогенных феноменов, который не поддается окончательной рационализации: «Социальное (властное, начальственное) регулирование цен сводится к ряду попыток — превратить цену из гетерогенического явления, получающегося в результате столкновения множества человеческих произволов, в явление автогеническое, в заранее учтенное и построенное решение воли какого-либо надиндивидуального социального субъекта, субъекта хозяйствования и властвования. История учит тому, что при самых различных формах политического, социального и хозяйственного строя эти попытки плохо удаются. Цена и в самых примитивных, и в довольно сложных условиях хозяйствования и властвования упорно остается в общем и целом гетерогеническим явлением, сопротивляющимся рациональному социальному построению»[78].

Струве заключал, что в XX столетии с его железнодорожными тарифами, регулированием заработной платы и картелями, область экономической деятельности, подверженная регуляции, постепенно расширяется, но вместе с тем он чувствовал, что данный процесс имеет свои пределы. «Ив наше время цена остается все-таки по преимуществу явлением гетерогеническим — и идея полной рационализации цен и всецелого управления их царством представляется фантастической»[79]. В акционировании современных капиталистических предприятий Струве видел блестящий пример синтеза гетерогенических и автогенических элементов ценообразования, а в фондовой бирже — успешную попытку комбинировать рационализацию и спонтанность.

Главным объектом нападок Струве стала так называемая «теория равновесия», господствовавшая в науке конца XIX века (и сохраняющая свое доминирующее положение до сих пор). Согласно ее базовому постулату, цена формируется на том вполне конкретном рубеже, где спрос соответствует предложению, то есть в том перекрестье («точке равновесия»), где «кривая спроса» и «кривая предложения» пересекаются друг с другом. Если данный эквилибриум нарушен, то цена колеблется до тех пор, пока он не будет восстановлен, либо же сделки вообще не заключаются. Концепция «предельной полезности» — родственная доктрина — пытается объяснить, каким образом покупатель формулирует свои приоритеты на рынке, то есть как он добивается того, чтобы «один и тот же уровень затрат обеспечивал один и тот же уровень удовлетворения потребности»[80]. Соотношение спроса и предложения в рассматриваемой концепции определяется всецело в математических терминах.

Впервые Струве обратился к «теории равновесия» в статье, написанной в 1923 году и задуманной в качестве заключительной главы «Хозяйства и цены»[81]. Затем он вернулся к этому предмету в 1936 году, проведя пол года в Статистическом институте экономических исследований в Софии, в богатой библиотеке которого ему удалось познакомиться с научными трудами, недоступными в Белграде, где Струве проживал с 1928 года. Именно в Болгарии он подробно ознакомился с послевоенной экономической литературой, которая в свое время ускользнула от его внимания в силу занятости политикой. Результатом всех этих изысканий стало детальное эссе о «теории равновесия», в котором в полной мере был развит тезис о том, что, подобно объективистским теориям ценности, последняя также несостоятельна концептуально и неприменима практически[82].

Хотя корни этой экономической идеи, подобно многим другим, лежали в сфере схоластики и классической философии, в первую очередь «теория равновесия» представлялась Струве порождением механистической философии XVII–XVIII веков. Сами понятия «колебание цен» и «эквилибриум» показывают, насколько тесно данная концепция была связана с механистическим мышлением. Эту историческую связь Струве иллюстрирует множеством примеров, включая яркую цитату из письма Тюрго Д. Юму, в котором колебания цен уподобляются движениям механизма и применяется сам термин «эквилибриум»[83].

Такая интеллектуальная «родословная» позволяет понять, в чем именно Струве видел главные изъяны «теории равновесия». Последняя усматривает в цене атрибут вовлеченных в процесс обмена предметов, подобно тому, как механика рассматривает массу в качестве атрибута физических объектов[84]. Именно убеждение в том, что цена — это качество товара, в конечном счете сближает нынешнюю «субъективную» теорию ценности с прежней «объективной», несмотря на их кажущуюся несовместимость. Эти концепции различаются лишь в объяснении того, чем обусловлен тот или иной атрибут.

«Эквилибристы» полагают, что участники обмена выходят на рынок со своими представлениями о цене: «личный интерес» позволяет им завышать ее, если они продавцы, и занижать — если они покупатели. «Утверждение о том, что цена формируется в точке совпадения спроса и предложения, само по себе постулирует существование цены как атрибута или проявления спроса-предложения»[85]. Но реалистична ли подобная предпосылка? Так ли функционирует подлинный рынок? Ответ Струве отрицателен. За пределами самого акта обмена, в котором формируются цены, никакого равенства или «равновесия» спроса и предложения просто не существует. Таким образом, кривые спроса и предложения, на которые ссылается «теория равновесия», просто безосновательны.

Струве воспринимал рынок как нечто динамичное и гетерогенное. В момент встречи покупателей и продавцов рынка еще нет: здесь имеют место лишь индивидуальные акты обмена, итог которых определяется психологическими факторами, лежащими за пределами научного анализа Только после того, как оформится последовательность подобных обменов и откристаллизуется ценовая норма, можно будет говорить о рынке. Рынок — это не «топографическое» и не «юридическое» понятие, то есть не место и не учреждение, не какая-нибудь абстракция, устанавливающая цены: это «система реальных и возможных, осуществляемых и предполагаемых актов обмена, которыми производится измерение и непрерывно поддерживается измеримость хозяйственных благ»[86].

«Теория равновесия» пытается искусственно «заморозить» рынок и процесс ценообразования, хотя ни то, ни другое не является статическим феноменом. Если уж в экономике вообще можно рассуждать о каком-либо равновесии, это будет нечто вроде «кинетического равновесия» современной химии[87]. Струве соглашается с мнением Панлэвэ, который, критикуя «теорию равновесия», говорил о том, что «до сих пор уподобление законов экономического эквилибриума принципам статической механики оставалось лишь фигурой речи»[88]. По убеждению Струве, даже на публичном аукционе, в котором Вальрас видел идеальную модель рынка, покупатели действуют, исходя из предпосылки, что цена весьма эластична. В неафишируемом, но важном постулате «теории равновесия», согласно которому цены являются предустановленными еще до начала самого акта обмена, и заключается главный ее порок. «Единая рыночная цена не есть какой-то “идеальный тип” ли теоретическая “усредненность”; это среднее арифметическое всех ценовых предложений, сделанных покупателями и продавцами. Эта средняя величина почти всегда выводится из последовательности индивидуальных цен, не на основе некой “нормы”, но независимо от нее, еще до того, как последняя установилась. Рыночная цена одновременно представляет собой и “норму”, и “факт”. Она является нормой потому, что на основании ее вершатся отдельные сделки. И она — факт, поскольку при совершении таких сделок норма безусловно учитывается…»[88]

Это смешение формальной и фактической стороны дела Струве рассматривал в качестве одной из особенностей экономической деятельности. В силу прежде всего этого обстоятельства понятия и аналитические методы, разработанные в физических науках, не подходят для экономики. В физическом мире вообще нет аналогов процессу ценообразования:

«Понятие равенства (Gleichkeit) отражает некое соотношение, в то время как понятие цены (или ценности) также есть определенное соотношение. Соотношение, передаваемое термином “равенство” (когда мы говорим о процессе обмена), никаким абстрактным образом невозможно оторвать от соотношения, обозначаемого словом “цена” (или “стоимость”). Подобное положение обусловлено и обосновано тем, что обмениваемые объекты (блага), которые приравниваются друг к другу в цене, не просто отождествляются, но в определенном смысле взаимозаменяют друг друга. Они замещают друг друга не потому, что одинаковы, но, наоборот, воспринимаются в качестве равных именно из-за того, что способны заменять друг друга. В материальном мире ни процесс обмена, ни ценообразование не имеют аналогов. В отношении живой и неживой материи «обмен» есть всего лишь “фигура речи”, родившаяся благодаря достижениям экономики. В явлениях обмена и цены перед нами одномоментно и реально раскрывается совершенно уникальная комбинация идеальных (сугубо математических) взаимоотношений: обмена и равенства. В комбинациях abc, acb, bca, cab мы переставляем три элемента с места на место, не приравнивая их друг к другу. Но в процессе прямого обмена, уступая экономические блага за определенную плату, мы не только “перемещаем”» их, но и уравниваем между собой. “Перемещение” в смысле менового оборота всегда суть уравнивание. Равенство спроса и предложения полностью уничтожает спрос. Если в сочетаниях abc и acb b будет отождествлено с с, то перемещение потеряет смысл, ибо abc перестанет отличаться от acb. Комбинация перемещения и уравнивания (eqautio), которая для математики не имеет смысла, образует саму суть обмена и ценообразования. Цена есть своеобразная категория “реальности”, которая зародилась в сфере хозяйствования и не имеет аналогов в других областях бытия…Измерение веса физических тел также основывается на уравнивании (или отождествлении), производимом в ходе соответствующего акта, при котором искусственно фиксируется равновесие. Однако здесь процедура измерения только подтверждает наличие особой разновидности физического равенства (равенства по весу), которое существовало до начала акта измерения и автономно от него. В обмене же экономическое равенство не только констатируется с помощью равенства цен, но и реально достигается. Подобное соотношение между экономическим равенством и экономическим измерением есть соотношение sui generis', именно оно конституирует самобытность обмена и всякого хозяйствования вообще…Только в мире экономики уравнивание и измерение совершаются в процессе одного и того же акта»[90].

Благодаря специфическим особенностям процесса ценообразования вся статическая концепция, рассматривающая покупателя и продавца в качестве пассивных игроков, действия которых заданы уровнем спроса и предложения, оказывается, как считает Струве, недостоверной. Механистический способ мышления тут просто неприменим. «Когда физические системы или химические соединения взаимодействуют друг с другом, они видоизменяются или на их месте образуются новые системы и соединения. Когда спрос и предложение окончательно «соединяются» в цене или посредством цены, они как таковые перестают существовать. То, что изменяется, но, по сути своей, продолжает существовать, есть хозяйства, участвующие в обмене. «Реализованные» блага по-прежнему относятся к хозяйствам, но уже не как факторы спроса и предложения данного рынка, ибо этот рынок уже состоялся»[91]

Его окончательный вывод сводится к тому, что с точки зрения экономической статики «эквилибриум» — довольно «элегантная» логическая и математическая конструкция, которая, однако, «не соответствует экономической реальности и не выдерживает столкновения с нею»[92].

В конечном счете за «ценностью» закрепляется лишь одна легитимная экономическая функция: она служит статистической абстракцией реальных рыночных цен. За рамками подобного применения это понятие бесполезно и должно быть изгнано из экономического словаря как метафизический пережиток.

В своем анализе «производства» и «распределения» Струве пользовался методом очень похожим на тот, который применялся им к понятию «ценности». Здесь он также исходил из представления о цене как фундаментальном факте экономической жизни.

Он полагал, что термин «производительность» в течение долгого времени способствовал смешению двух совершенно разных явлений: создания материальных благ и установления «ценностей» (в смысле цен). Вершиной этой путаницы стало понятие «прибавочной стоимости» у Маркса, в котором «под ценность просто подставляется продукт»[93].

В каком смысле можно говорить об экономической производительности? Только в том, какой был использован физиократами, для которых указанное понятие означало воспроизводство, то есть создание посредством одного объекта нескольких объектов того же рода. Строго говоря, подобное имеет место только в животном и растительном царстве, прежде всего в сельском хозяйстве: если мы посеяли количество семян, равное х, а в урожай собрали х плюс п, п составляет «прибавочный продукт». Во всех прочих случаях экономические усилия дают лишь «переоценку», то есть приращение «цены» материалов за счет труда, который затрачивается на производство данного товара. За пределами сельского хозяйства никакого прибавочного продукта (Mehrpmdukt) не существует, есть только прибавочная стоимость (Mehrwert).

Как только мы начинаем анализировать «прибавочную стоимость», продолжает Струве, выясняется, что в ней концентрируется весь смысл экономической деятельности, а именно получение максимальной отдачи за минимальную плату. Иными словами, любая деятельность, ведущая к увеличению цены товара, будь то предмет или услуга, представляет собой форму производительности. Это определение охватывает и коммерцию, хотя последняя обычно не воспринимается в качестве производительной деятельности. И, соответственно, любая прибыльная экономическая деятельность ведет к росту «производительности». В силу сказанного единого и всеобъемлющего определения производительности, охватывающего все формы «экономической деятельности», просто не существует. Следовательно, мы вновь имеем дело с фантомом, что незамедлительно обнаруживается, как только мы отказываемся от «наивно-материалистического представления о том, будто бы товарами являются исключительно физические объекты, а производство подразумевает создание подобных объектов».

Таким образом, «производительность» и «доход» представляют собой синонимы, и экономическому словарю нет надобности проводить различие между ними. Производить означает получать прибыль; получать прибыль, в свою очередь, можно только в процессе производства. Единственная причина, оправдывающая использование двух разных терминов в отношении одного и того же феномена, заключается в том, что в «межхозяйственных» системах, в которых оперирует множество активных субъектов, интересующее нас явление как бы раздваивается. «Производство» и «доход» по-прежнему, как и в иных случаях, остаются выражениями экономического прироста, но воспринимаются они с позиций двух различных субъектов, вовлеченных в сделку. Там, где имеется лишь один экономический субъект, как, например, в социалистическом государстве, различие исчезает; «производство» и «доход» бесследно растворяются в «приросте». Данный вывод, отмечает Струве мимоходом, имеет важное практическое значение. Он означает, что в социалистическом обществе совокупный рост «производства» отнюдь не обязательно идет на пользу отдельному гражданину, поскольку в обществах подобного типа «национальный доход» растворяется в «национальном производстве»[94].

Капитал и доход тоже идентичны: «капитал есть учтенный (= капитализированный) доход»[95]. Это, по определению, — все, что порождает доход, будь то деньги, земля или иные материальные блага. В то время как не всякие деньги являются капиталом, любой капитал может быть обращен в деньги. Именно доход определяет капитал, а не наоборот. «Восхождение от услуги к вещи, от дохода к капиталу, характеризует всю нашу систему. В этом восхождении выражается ее последовательно проводимый психоло гический функционализм в отличие от материалистического субстанциализма. Основной функцией хозяйственных благ является их потребляемость, сообщающая им в условиях ограниченного количества благ ценность и превращающая их в цены»[96]. Таких вещей, как «общенациональный» или «социальный» капитал просто не существует, и лишь при социализме государство, как единственный субъект экономической деятельности, рассматривает все национальное богатство в качестве своего капитала. В плюралистической экономике «народно-хозяйственный капитал» — это всего лишь еще одна «универсалистическая фикция»[97].

Желание же использовать заемный капитал говорит вовсе не о том, что люди ценят будущие блага более высоко, нежели блага сегодняшнего дня, как полагал Бем-Баверк; заем — это своеобразная премия, выплачиваемая собственнику капитала за воздержание от потребления. А начисляемый на долг процент объясняется ограниченным количеством всех товаров: «Люди потому уплачивают процент на занимаемый ими капитал, что иначе, без этого условия, ввиду ограниченности хозяйственных благ, никто не стал бы ни в какой форме уступать ни натуральных, ни отсылочных благ, которые по общему правилу находятся в частнохозяйственном обладании»[98].

Сказанное о «производстве» применимо и в отношении «распределения». Традиционные представления экономистов о распределении «общественного продукта» основываются на двух ложных посылках. Согласно первой, доход представляет собой некую конкретную и делимую физическую массу. Струве, как мы уже убедились, отвергает подобный взгляд: в ходе экономической деятельности производятся не материальные объекты, но «стоимости», выражаемые в цене. «Сумма экономической деятельности может быть адекватно выражена в сумме цен, но не в массе продукта»[99]. Отсюда следует, что «процесс сложения доходов не есть распределение, а есть процесс образования цен»[100]. В заимствованном политэкономией у физиократов представлении о том, что «общественный продукт» делим путем распределения, есть что-то мифологическое.

Во-вторых, традиционная концепция распределения постулирует существование общественных классов как чего-то предшествующего (предполагаемому) распределению и тем самым предопределяющего его течение. Струве, однако, полагает, что «классы» складываются в результате формирования дохода — не классовый статус устанавливает принадлежащую индивиду долю «общественного продукта», или, как он предпочитает говорить, дохода, но наоборот: доход человека намечает его общественное положение. Принадлежность к «пролетариату» или «среднему классу» определяется исключительно доходной базой.

Таким образом, как и в случае с понятиями «производительности» и «стоимости», понятием «распределения» экономическая наука может пренебречь.

Обсуждение экономических взглядов Струве будет неполным, если мы не упомянем о его взглядах на роль демографии в экономическом процессе.

Струве всегда полагал, что рост населения оказывает громадное влияние на экономическое развитие. Не случайно, отправившись в 1892 году на учебу в Грац, он из брал одним из своих наставников Хильдебранда, отстаивавшего схожие взгляды. В марксистские годы он считал довольно полезной попытку примирить Маркса с Мальтусом, или, как он тогда говорил, обогатить Мальтуса Марксом[101]. Уже тогда он был удручен неспособностью Маркса выдвинуть собственную теорию народонаселения: по мнению Струве, марксистская концепция «относительной перенаселенности» капиталистического общества была концепцией пауперизации, а не народонаселения как такового. Мальтус, с другой стороны, разработал теории и народонаселения, и пауперизации, хотя сформулировал их довольно абстрактно. Задача, следовательно, заключалась в том, чтобы примирить мальтузианские абстракции с научной теорией пауперизации, выдвинутой Марксом. От этого начинания Струве не могла отвратить даже широко известная неприязнь Маркса к Мальтусу. Он был убежден, что, несмотря на отрицание этого факта, Маркс испытал глубокое влияние Мальтуса, и что Энгельс в своей работе о Л.Г. Моргане фактически попытался соединить взгляды обоих ученых[102]. Со всеми сомнениями на сей счет Струве справился, читая один из ранних демографических трактатов Каутского, написанный под явным мальтузианским воздействием[103]. В 1890-е годы размышления на данную тему имели для Струве принципиальное значение, поскольку, как мы помним, его главный аргумент против народничества заключался в том, что основной проблемой российского сельского хозяйства было перенаселение аграрных областей. Такое затруднение, полагал он, можно преодолеть только за счет роста современной индустрии и рыночной экономики, которые позволят стране поддерживать большую плотность населения[104].

Позже, как считал Струве, ему удалось раскрыть главное противоречие демографических построений Маркса. Анализируя их скрытые предпосылки, он заключил, что, по мнению Маркса, «производительные силы» каким-то образом всегда приспосабливаются к росту населения. Для Струве данный тезис был логически неприемлемым[105]. В конце концов, он сам выступил в роли посредника между Мальтусом и Марксом: отвергая мнение первого о том, что рост народонаселения неизменно опережает рост производства продуктов питания, он одновременно не соглашался с позицией последнего, согласно которой такой дисбаланс вообще невозможен. По мнению Струве, оба фактора постоянно стимулируют и поддерживают друг друга. В целом производство товаров растет вслед за увеличением народонаселения (как и учил Маркс), но такое происходит отнюдь не мгновенно, два процесса могут не совпадать, и тогда сбываются предсказания Мальтуса'[06]. В любом случае Струве рассматривал увеличение численности населения в качестве одного из первейших факторов, стимулирующих экономические процессы. «Поскольку мы становимся на точку зрения экономического объяснения эволюции человеческих обществ, — провозглашал он в первой лекции своего курса политэкономии, — естественно именно этот фактор [демографический рост] положить во главу угла такого объяснения»[107].

С течением времени Струве придавал демографическим факторам все большее значение. Постепенно он пришел к убеждению, что «демографическая трактовка» экономических явлений является вполне законной разновидностью экономической интерпретации истории, параллельной версиям Сен-Симона и Маркса, делавших акцент на развитие производительных сил. С тем же основанием, заключал Струве, можно заявлять, что производительность труда представляет собой способ адаптации экономики к росту народонаселения и что снижение этого роста влечет экономический упадок[108].

Осенью 1913 года Струве вынес первую часть первого тома «Хозяйства и цены» на соискание ученой степени магистра экономических наук. Публичная защита, состоявшаяся в Московском университете, обернулась одним из тех скандалов, которые регулярно сопровождали появление Струве на публике[109]. Работа, опубликованная в августе 1913 года, вызвала много толков, причем не только в академических кругах, ибо повсеместно была воспринята как атака на экономическое учение Маркса, которое в то время доминировало в русских университетах и среди интеллигенции. Приглашения на защиту пользовались огромным спросом: на мероприятие смогла попасть лишь небольшая часть желающих. В назначенный день, в воскресенье 10 ноября 1913 года, зал заседаний ученого совета был наполнен до отказа. О степени общественного интереса говорит тот факт, что на следующий день одна из ведущих российских газет, Речь, вынесла репортаж о диспуте на первую полосу.

Появление соискателя, состоявшееся ровно в 14 часов, было встречено взрывом аплодисментов: в намечающемся столкновении социалистов и их противников аудитория была явно на его стороне. Подобное проявление симпатий разгневало оппонентов Струве, сообщив последующей процедуре дух крайней язвительности, обычно несвойственной русским академическим диспутам. Струве начал защиту со вступительной речи (#441), в которой пояснил задачи диссертации, а также остановился на широком круге методологических проблем.

Университет назначил ему двух официальных оппонентов — известного статистика Н.А. Каблукова и молодого специалиста по римскому праву М.П. Бобина. Поначалу Каблуков мягко отчитал Струве за некоторые неясности в изложении своей позиции. Затем он покритиковал диссертанта за излишнюю суровость по отношению к Марксу и слишком решительный отказ от понятия «ценность». Но в целом вердикт Каблукова был положительным; он заключил, что представленная на защиту диссертация вполне заслуживает присвоения магистерской степени. Скандал вспыхнул после того, как слово взял второй оппонент. Без лишних церемоний Бобин обвинил Струве в искажении центрального пункта марксистской теории ценности: когда Маркс именовал ценность «овеществленным трудом», настаивал оппонент, он делал это исключительно в метафорическом смысле, и именно так, вопреки Струве, его следует понимать. Отвечая Бобину, соискатель рьяно защищал свою репутацию грамотного марксиста. Никогда раньше, заявил Струве, ему не приходилось слышать, чтобы марксистскую теорию ценности называли «метафорой». Заявление было сочтено им столь вызывающим, что он не видел ни малейшего смысла в дискуссии с человеком, столь невежественным в азах марксизма. Аудитория страстно поддержала диссертанта. Бобин, побледнев от гнева, ответил, что если Струве не видит нужды с ним полемизировать, он просто сядет и не произнесет ни слова. Такая угроза, однако, не помешала Бобину разразиться получасовой речью, в которой он старался опираться на хорошо знакомые ему постулаты римского права. Теперь он упрекал Струве в неточной или заведомо ложной интерпретации Дигест, кодекса Юстиниана и других древнеримских документов, на основе которых диссертант прослеживал эволюцию «свободных» и «фиксированных» цен в античности. Струве, по его словам, демонстрировал «поразительное неуважение» к первоисточникам; его ошибки были столь вопиющими, что обнаружить их мог бы «любой образованный человек». Струве, который еще во вступительном слове признал возможные неточности в анализе римских текстов, в ответ заявил, что по целому ряду фрагментов, упомянутых Бобиным, единодушия нет даже среди специалистов по римскому праву. Но Бобин не принял эти аргументы. Полемика ученых часто прерывалась выкриками неодобрения в адрес Бобина и аплодисментами, адресованными Струве. Прежде чем покинуть кафедру, Бобин обратился к присутствующим с вопросом, можно ли так поощрять ученого, допускающего столь грубые методологические ошибки. Источники не зафиксировали реакцию аудитории.

Корреспондент либеральной газеты Русские ведомости заметил, что Бобин нападал на Струве в такой жесткой манере, которая была вовсе не характерна для диспутов в Московском университете. Но худшее было еще впереди. После выступления официальных оппонентов было предложено высказаться другим ученым факультета. Первым оратором оказался другой эксперт по римскому праву — А.К. Митюков. Поддержав Бобина, он решительно осудил Струве за вольное обращение с латинскими текстами. Свою гневную реплику Митюков перемежал ударами кулака по столу. В конце концов, вне себя от ярости, он перевернул стакан с водой. Аудитория, к тому моменту уже как следует «разогревшаяся», неоднократно заглушала его выкрики свистом и гоготом.

После того, как высказались педанты-холерики, подошел черед еще трех ученых: С.А. Котляревского, И.А. Ильина и С.Н. Булгакова. Все они были друзьями Струве, и каждый по-своему хвалил диссертацию за эрудицию и оригинальность. В половине восьмого вечера — через пять с половиной часов после начала защиты! — диспут завершился. Ученый совет объявил, что Струве достоин присуждения магистерской степени по экономике. Зал встретил это решение продолжительной овацией.

Нет ни малейших сомнений в том, что выступление Струве, как и двадцать лет назад, было скорее политическим, чем научным событием. Едва ли многие из присутствующих на самом деле интересовались тем, предшествовали ли свободные рыночные цены в Древнем Риме регулируемым и следует ли сохранять понятие «ценности» в словаре политэкономии. Суть проблемы заключалась в том (и именно это обусловило желчность дебатов), что правота Струве означала неправоту марксистской экономики, а это, в свою очередь, означало, что политэкономия, преподаваемая в то время в ведущих русских университетах, была несостоятельной. В этом столкновении студенческая молодежь, вместо того, чтобы встать на защиту марксизма, приветствовала человека, который, бросив вызов основным постулатам экономической теории Маркса, в то же время слыл либерал-консерватором, националистом и империалистом. Марксизм, совсем недавно служивший жизненным кредо молодых русских, теперь превращался в догму людей средних лет. Именно так описанное выше событие было интерпретировано корреспондентом журнала социалистов-революционеров, который назвал статью о защите Струве «Ученый поход против Маркса». Он отмечал, что аргументы Струве разили марксистскую экономику в самое сердце и усматривал зловещее предзнаменование в том, что интеллектуал, решившийся на подобную авантюру, увлек за собой и аудиторию: «Впервые, может быть, в истории академической жизни России мы встретились в Москве, в центре прогрессивного студенчества, с таким приемом, оказанным нашей учащейся молодежью диспутанту, выступающему с резкими нападками против научного наследия Маркса»[110]. Русская молодежь, с грустью заключал журналист, явно движется вправо.

Парадоксально в данном случае то, что симпатии присутствующих в конечном счете сработали против Струве. Через два дня после защиты Речь поведала о слухах, что некоторые профессора юридического факультета предложили по итогам защиты представить Струве не магистерскую, но сразу докторскую степень. Факультет, однако, отклонил такое предложение, «опасаясь подозрения в симпатиях к диссертанту как политическому деятелю»[111].

После всех неприятностей, пережитых в Москве, Струве решил защищать докторскую диссертацию в другом университете, остановив свой выбор на Киеве. Это событие, состоявшееся накануне Февральской революции (17 февраля), прошло гораздо более достойно[112]. Вновь аудитория была многочисленной и благожелательно настроенной; критика также высказывалась, но на сей раз она оказалась корректной и конструктивной.

Диссертация, которую Струве выдвинул на соискание ученой степени доктора политической экономии и статистики, представляла собой вторую часть первого тома «Хозяйства и цены». После кратких вступительных замечаний, в которых Струве рассказал, как двадцатью годами ранее разочарование в экономических концепциях сначала Рикардо и Маркса, а потом и субъективной школы, подтолкнуло его к формулировке собственной теории (#521), слово было предоставлено официальным оппонентам. А.Д. Билимович ограничился похвалами в адрес диссертанта; в частности, особо он выделял тот вклад, который Струве внес в экономическую теорию, заменив понятие «производство» понятием «приобретение». Второй оппонент, К. Г. Боблый, оказался более критичен. Он считал, что работа плохо структурирована, и сожалел о том, что явная спешка, с которой она компоновалась, снизит ее влияние. Были высказаны также и критические замечания содержательного порядка. Вопреки утверждениям диссертанта, Боблый полагал, что не только доход зависит от цены — между двумя феноменами существуют отношения взаимозависимости. Предложенную Струве классификацию доходов он назвал недостаточно продуманной. Далее, оппонент считал, что Струве преувеличивает значение бухгалтерского учета как инструмента анализа экономических процессов. Но в целом, заключил Боблый, исследование Струве стало заметным вкладом в развитие экономической мысли. После того как высказались еще два специалиста (В.А. Косинский и Е.В. Спекторский), ученый совет единодушно проголосовал за присуждение Струве искомой степени.

Состоявшийся в 1913 году выход первого тома «Хозяйства и цены» широко комментировался в газетах и журналах. Часть первая второго тома, появившаяся накануне революции, удостоилась гораздо меньшего внимания.

Наиболее серьезным критиком этого сочинения выступил давний соперник Струве за звание ведущего экономиста России, его старый друг Туган-Барановский. На публикацию первого тома он откликнулся дважды: сначала в краткой газетной заметке, а затем в большой журнальной статье[113]. Но прежде чем изложить его воззрения на экономическое творчество Струве, необходимо хотя бы коротко остановиться на личных факторах, которые, вероятно, сыграли свою роль в формировании позиции этого ученого. Несмотря на то, что сегодня он известен гораздо шире, с точки зрения просвещенных современников Туган-Барановский не только стоял ниже Струве с интеллектуальной точки зрения, но и был ученым, который напрямую заимствовал большинство своих теоретических идей из разработок Струве. Для характеристики взаимоотношений этих двух ученых, складывавшихся в 1890-е годы, когда оба являлись ведущими пропагандистами марксистской экономики в России, типична следующая оценка: Туган-Барановский, писал один из критиков, «гораздо менее разносторонний и интересный ум, чем П.Б. Струве… и он в идейно-общественных битвах 90-х годов выступал оруженосцем этого последнего»[114]. Суждения такого рода помогают понять, почему в 1917 году именно Струве, экономист по совместительству, а не Туган-Барановский, полноценный профессионал, был отмечен Академией наук как единственный специалист в экономической сфере. Положение Туган- Барановского усугубляло и то, что он оказался мишенью почти неприкрытых обвинений в плагиате. В 1903 году, к примеру, обозреватель одного из его эссе по марксистской экономике без обиняков утверждал, что свои главные идеи автор заимствовал у Струве, просто реализовав исследовательскую программу, намеченную последним несколькими годами ранее [115]. Та же злосчастная судьба постигла и главный труд — magnum opus — Туган-Барановского, книгу «Основы политической экономии», ибо в данном случае комментатор вновь обратил внимание на сходство ее центральных положений с марксистскими статьями Струве (особенно #83 и #90): «эти идеи отзываются чем-то знакомым», «читатель невольно будет поражен сходством, доходящим едва ли не до тождества»[116]. Струве, который до того момента хранил молчание, теперь тоже решил высказаться. В рецензии на «Основы…» он заявил, что не собирается обвинять автора в открытом плагиате, но тем не менее считает нужным заметить, что Туган-Барановский систематически игнорировал его «работы в области политической экономии, которые ему были хорошо известны»; далее Струве поддержал мнение тех комментаторов, которые полагали, что главные теоретические труды этого ученого представляли собой реализацию сформулированной Струве еще в 1899 году «программы критической переработки Маркса»[117]. Естественно, слава далеко не первоклассного интеллектуала и плагиатора не могла не задевать Туган-Барановского и наложила свой отпечаток на оценку, выданную им очередному шедевру Струве.

Туган-Барановский приветствовал выход в свет первого тома «Хозяйства и цены». В этом событии он усмотрел свидетельство того, что русская экономическая мысль, традиционно остававшаяся послушной ученицей западной науки, наконец-то повзрослела. Он отдал должное — хотя, может быть, чуть-чуть иронично — широчайшей эрудиции Струве: «Чего только он не знает и какие только книги не цитирует!» Но вместе с тем работа показалась ему исключительно плохо структурированной: по мнению рецензента, она напоминала беспорядочное скопище научных работ, собранных под одной обложкой, ни одна из которых не доведена до конца, а некоторые противоречат остальным. Он заметил, что Струве присуща дурная привычка отвлекаться от одной научной проблемы ради какой-то другой, только что подвернувшейся под руку, причем в итоге ни одна из проблем не доводится до ума. В качестве образца подобных беспорядочных и беглых изысканий он цитировал презрительные выпады Струве в адрес теории «предельной полезности», не подкреплявшиеся какими бы то ни было основательными аргументами.

Лучшей главой книги, по мнению Туган-Барановского, оказалась первая, в которой определялись разновидности экономических систем и проводилось разграничение социальных и экономических категорий. Более того, он поддержал предложение Струве заменить понятие «натуральной экономики» на то, что было названо «агломерацией параллельных экономик». Глава вторая, посвященная «основному дуализму» общественных наук, понравилась ему значительно меньше. Туган-Барановский полагал, что проводимое автором различие между поддающимися и неподдающимися рационализации феноменами не содержит в себе теоретической новизны, поскольку для современной науки это общее место. Его также раздражали бесконечные выпады автора против Маркса и марксизма. Что же касается центрального тезиса Струве, согласно которому «ценность» — лишь универсальное выражение «цены», то Туган-Барановскому он показался трюизмом, экономистам давно известным, хотя и не всегда артикулируемым. Он отмечал также некоторую непоследовательность при рассмотрении автором соотношения «ценность-цена», когда, с одной стороны, писал он, осуществляется логический переход от ценности к цене, а с другой — наоборот, от цены к ценности. Не соглашался он и с утверждениями Струве о том, что Маркс «субстанциализировал» ценность или рассматривал ее метафизически. В конечном счете Туган-Барановский решил, что построения Струве едва ли могут претендовать на оригинальность. Принципиальный вклад в экономическую науку книга сделала исключительно благодаря историческим разделам, посвященным эволюции цен, но даже здесь анализ оказался слишком несистематичным для того, чтобы быть убедительным. «В области экономической теории, — заключает Туган-Барановский, — новый труд Струве не прибавляет ничего существенно нового сравнительно с его более ранними статьями, появившимися около 15 лет тому назад в журнале «Жизнь»». Самым лучшим из сказанного Туган-Барановским о трактате Струве было то, что он нашел книгу «интересной», в особенности «исторические экскурсы», которые явно превосходят теоретические пассажи[118].

Наиболее основательные материалы по первому тому появились в двух номерах Вестника Европы, вышедших друг за другом. Один из них написал А. Кауфман [119], второй — А. Мануйлов[120]. Оба автора были поражены широтой интеллектуального охвата предпринятых Струве изысканий, простиравшихся далеко за пределы экономики и включавших философию и юриспруденцию. Они единодушно утверждали, что книга представляет собой выдающееся научное достижение и имеет огромное значение для экономической мысли. Однако их отношение к центральному тезису Струве оказалось различным. Мануйлов полагал, что в той части своих рассуждений о «ценности», которая претендовала на новизну, Струве был недостаточно оригинален, а там, где новаторство казалось бесспорным, — не слишком убедителен. Он указывал также, что, несмотря на все свое негодование по поводу понятия «ценности», Струве так и не смог от него избавиться. Кауфман, напротив, считал Струве абсолютно правым и упрекал его лишь в том, что в борьбе с понятием «ценности» он остановился на полпути. Вместе с тем он предсказывал теоретическим построениям Струве крайне неблагоприятную реакцию со стороны профессиональных экономистов, которые слишком привязаны к привычному понятию, чтобы с легкостью от него отказаться.

Если не брать во внимание политически инспирированные отклики, которые довольно бестолковы[121], общее мнение было таково, что «Хозяйство и цена» явилась в высшей степени оригинальной и насыщенной работой, блестящим достижением русской экономической науки, причем наиболее впечатляющим именно в исторической, а не теоретической части. Предпринятое Струве доказательство того, что свободные («рыночные») цены исторически предшествовали фиксированным («указным») ценам — точка зрения, не согласующаяся с господствующими тогда взглядами, — выделялось в качестве его главной заслуги. В то же время критика ценности как экономической категории виделась обозревателям либо не доведенной до конца, либо менее оригинальной, чем представлялось самому Струве.

В настоящее время, учитывая отсутствие серьезных исследований его трудов специалистами, мы едва ли можем объективно оценить научные достижения Струве. Следует, однако, иметь в виду, что его изыскания развивались сразу в двух направлениях — историческом и теоретическом. Как экономист-историк, он внес значительный вклад в изучение русского крепостничества (я уже говорил об этом в первом томе настоящей работы) и эволюции понятия цены. И в том, и в другом случае он решительно выступал против господствующих теорий. Что касается крепостничества, ему удалось показать, что упразднение последнего в 1861 году было мотивировано отнюдь не провалами крепостной экономики. В исследовании цен он продемонстрировал, что на всем протяжении истории свободные цены предшествовали фиксированным. В теоретической экономике он занимал крайне позитивистские или эмпирические позиции, практикуя чисто «идеографический» подход. Такая установка побудила его поставить под сомнение логичность и полезность большинства понятий, применяемых господствующими экономическими школами — классической, марксистской, модернистской, — и в конце концов попытаться сузить область экономической науки до статистических изысканий. Некоторые эксперты считали Струве первейшим экономистом его поколения: среди них были члены Академии наук и прочие ученые светила. В своем обзоре русской экономической теории начала XX века В. Железное, к примеру, оценка которого была уникальной в силу его знакомства как с европейской, так и с русской экономической литературой, утверждал, что «благодаря выдающимся аналитическим и в то же время интуитивнотворческим талантам, благодаря чрезвычайно основательному и многостороннему образованию, Струве с самого начала своего научного пути не имел достойных соперников в рядах русских экономистов»[122]. Но окончательный вердикт, разумеется, остается за будущим.

В годы, предшествующие первой мировой войне, Струве занимался самой разнообразной деятельностью: на постоянной основе преподавал в Санкт-Петербургском политехническом институте, работал над диссертацией, регулярно печатался в газетах и журналах, принимал участие во всевозможных публичных дискуссиях (в частности, в заседаниях Религиозно-философского общества и в так называемых «экономических беседах»). Одному человеку, в особенности такому беспорядочному и недисциплинированному, каким был Струве, этого хватило бы с лихвой, но он, тем не менее, в конце 1906 года взялся за новое начинание — стал соредактором Русской мысли, одного из ведущих русских журналов. Неудивительно, что каждую весну Струве пребывал в состоянии полного физического изнеможения, которое неизбежно выливалось бы в нервные срывы, если бы жена не настаивала на продолжительном летнем отпуске. Резкий и раздраженный тон его писаний того времени во многом объясняется именно этой перегруженностью.

Хотя деятельность Струве разворачивалась в самых различных сферах, ей неизменно была присуща одна и та же внутренняя идея. В те годы (1908–1914) Струве оказался ведущим представителем влиятельного направления русского общественного мнения, которое лучше всего именовать «национал-либеральным». Оно было национальным в том смысле, что его приверженцы ставили благосостояние и могущество России выше любых групповых интересов, будь то интересы идеологические, классовые или этнические. Будучи либеральным, данное направление полагало, что упомянутые благосостояние и могущество обеспечиваются не одной только властью, но проистекают из свободного и творческого сотрудничества последней с обществом. Националистический пафос обособлял это движение от либералов кадетского толка, в то время как преданность свободе противопоставляла его правым «патриотам».

Нарождающееся движение долгое время не имело партийного оформления. Его главными институтами были фракция «мирного обновления», сформированная в I Государственной Думе, и «экономические беседы», начатые в 1908 году по инициативе группы крупных московских предпринимателей. Периодические издания, среди которых были Русская мысль и несколько газет (таких, как Слово, Утро России), популяризировали философию либерального национализма среди широкой публики. В 1912 году движение породило Прогрессивную партию, которой было суждено сыграть заметную роль в русской истории последних лет старого режима.

Над всем этим парил мятущийся дух Струве — «Иоанна Крестителя всех наших возрождений», как называл его Горький[1], — проповедовавшего свободу, культуру и патриотизм.

Русская мысль была основана в 1880 году в качестве славянофильского органа. В 1884 году издание полевело, вобрав в круг своих читателей бывших подписчиков Отечественных записок, видного либерального и социалистического журнала, закрытого цензурой. Через год после этого редактором» стал В.А. Гольцев[2], который преобразовал его в орган умеренного народничества. На его страницах публиковались ведущие сторонники «самобытного пути России», среди которых были Михайловский, Даниельсон и Воронцов, а также романисты, склонные к «реалистическому» описанию современной крестьянской жизни, включая Успенского, Короленко и Горького. В целом издание оставалось довольно эклектичным, но в 1880-1890-е годы, когда цензура была особенно свирепой, оно внесло значительный вклад в интеллектуальную жизнь страны. Данный факт признавал даже Струве, хотя политической и экономической философии Русской мысли той поры он отнюдь не симпатизировал[3]. По меркам того времени тираж журнала был необычайно высоким: в конце 80-х годов он достигал 13–14 тысяч экземпляров[4].

Имя Гольцева настолько прочно ассоциировалось с Русской мыслью, что когда осенью 1906 года он заболел и не смог выполнять редакторские обязанности (в ноябре того же года Гольцев скончался), издатель И.Н. Кушнерев решил закрыть журнал. Однако протесты редакции и авторов оказались столь энергичными, что он сдался и согласился пересмотреть прежнее решение, попросив А.А. Кизеветтера, бывшего тогда членом редколлегии, возглавить редакцию. То был довольно странный выбор. Кизеветтер, крупный специалист по социальной и политической истории России, являлся приват-доцентом Московского университета, где готовился занять профессорскую кафедру. Несмотря на то, что этот человек часто выступал со статьями по политическим вопросам в периодической печати, никакого редакторского опыта у него не было, а судя по мемуарам, изданным в эмиграции, и с литературными талантами дело обстояло неважно. Преподавание и работа над докторской диссертацией почти не оставляли Кизеветтеру свободного времени, а то, что все-таки было, он предпочитал отдавать Конституционно-демократической партии, в ЦК которой входил и которая выдвинула его кандидатом в депутаты II Государственной Думы. Возможно, Кушнерев исходил из того, что после революции 1905 года и утверждения конституционного порядка славянофильский либерализм в духе Русской мысли изжил себя, а будущее — за либерализмом западного типа, который представляли Кизеветтер и его партия. Сам Кизеветтер также не испытывал большого энтузиазма по поводу сделанного ему предложения. Но желание спасти журнал оказалось сильнее; он согласился на предложенный пост с тем условием, что вторым соредактором Русской мысли станет Струве[5].

Сам Струве, по-видимому, воспринял идею с готовностью, ибо уже в ноябре 1906 года журнал поместил уведомление о том, что в будущем году издание будет совместно редактироваться Струве и Кизеветтером, а штаты редакции будут усилены. Соредакторы распределили обязанности следующим образом: Кизеветтер взялся вести рубрики, посвященные общей истории и истории литературы. Он также принял на себя управление самой редакцией, по-прежнему находившейся в Москве. Предполагалось, что в этом деле ему поможет С.В. Лурье, богатый дилетант, интересовавшийся литературой и философией и согласившийся вести финансовые дела Русской мысли. Струве же достались статьи по философии, экономике и политике. Он должен был также пополнять целый ряд других разделов, включая колонку разнообразных комментариев, озаглавленную «На разные темы». (Первоначально он использовал это название в Новом слове, своем социал-демократическом журнале 1890-х годов.) Каждый из двух редакторов имел право вносить предложения, касающиеся любых рубрик, но последнее слово оставалось за тем из них, в чьей «зоне ответственности» находилась та или иная тематика. Литературный раздел, от содержания которого в значительной мере зависели тираж и финансовое благополучие журнала, был закреплен в совместном ведении: на практике, правда, им занимался специально нанятый литературный редактор[6].

Подобное распределение оказалось не слишком эффективным. В эпоху, когда междугородняя телефонная связь отсутствовала, поддерживать постоянный контакт между проживающими в разных городах редакторами было весьма непросто, и поэтому внутриредакционная координация оставляла желать много лучшего. Указания, которые Струве любил отдавать Кизеветтеру, зачастую бывали неясными или же приходили слишком поздно, а это вело к частым недоразумениям и ссорам. Как показывают письма Кизеветтера к Струве, только деликатность первого сдерживала разногласия: и уж конечно этому творческому союзу было далеко до «полной гармонии», о которой Кизеветтер говорит в своих мемуарах[7]. Современный читатель должен был бы с восхищением взирать на двух полноценных редакторов, живущих в разных городах и обрабатывающих, месяц за месяцем, сотни и сотни печатных страниц довольно сложных материалов, опираясь при этом только на незначительную литературную и финансовую поддержку.

Со временем Струве превратил журнал в свою личную трибуну; Кизеветтер, с головой погрузившийся в преподавание и архивные исследования, постепенно уходил в тень. Струве намеревался сделать Русскую мысль главным распространителем появлявшихся на Западе политических и культурных идей. При этом, как и во всех изданиях, редактируемых ранее, он проводил четкое разграничение между политикой и культурой. В политическом разделе, по устоявшемуся русскому обыкновению занимавшем вторую половину журнала, предпочтение отдавалось авторам, которые в основном поддерживали его философию либерального национализма. Но в рубриках, посвященных культурной проблематике — литературе, философии, религии, экономике и так далее, — Струве обнаруживал крайнюю интеллектуальную терпимость, предлагая страницы любым талантливым писателям, невзирая на их политические предпочтения. В редакционной статье, опубликованной в январском номере 1908 года, такой подход обосновывался следующим образом:

«Редакция Русской мысли, отстаивая со всей силой убеждения начала конституции и демократии, о чем достаточно свидетельствует состав постоянных и ближайших сотрудников журнала, — в то же время в вопросах общекультурного характера охотно предоставляет страницы журнала и таким статьям, в которых читатель найдет хотя бы и не совпадающую со взглядами редакторов, но серьезную, оригинальную и свежую постановку выдвигаемых жизнью проблем. Редакция полагает, что свободное, всестороннее обсуждение таких проблем, не имея ничего общего с беспринципностью и индифферентизмом, более ценно для зрелого и сознательного читателя, чем простое повторение готовых, догматически застывших решений».

Те же взгляды Струве подтвердил в письме, адресованном правоведу А.Ф. Кони. Здесь он настойчиво убеждает своего собеседника в том, что при новом руководстве Русская мысль отнюдь не станет выражать взгляды какой-то одной партии или движения (в первую очередь кадетов); это будет «орган мысли»[8]. Аполитичная позиция редакции вполне соответствовала той, которую Струве проводил десятью годами ранее, возглавляя социал-демократический журнал Новое слово. В то время он сознательно отверг традицию русской радикальной журналистики, настаивавшую на единой идейной «линии» по каждому вопросу[9]. В некоторых случаях он позволял высказываться авторам, чья точка зрения заметно отличалась от его собственной — явление, которое западный читатель сочтет вполне нормальным, но которое для России было скорее исключительным. Столь демократичная политика редакции порождала недоумение и гнев в стане радикалов[10]. Но для Струве то было дело принципа. Солидаризируясь с основателем Русской мысли В.М. Лавровым, он подчеркивал: «Непосредственное художественное чувство брало в нем верх над предубеждениями, порождаемыми временными счетами различных журнальных приходов. Он свободно протягивал руку истинному таланту, хотя бы последний и находился под опалой прогрессивных кружков благодаря самобытности некоторых своих воззрений»[11].

И хотя под началом Струве и Кизеветтера Русская мысль зачастую воспринималась в качестве кадетской трибуны, фактические отношения редакции с руководством конституционных демократов всегда были довольно прохладными, а временами и откровенно враждебными. Вожди партии почти не появлялись на страницах журнала; в то же время они регулярно атаковали Русскую мысль в своей ежедневной газете Речь. С политической точки зрения журнал превращался в орган либерально-консервативной интеллигенции и «прогрессивных» элементов делового сообщества. Философские и политические рубрики находились под неослабным контролем «струвистов», в состав которых входили все авторы «Вех». В литературном разделе публиковались поэты-авангардисты; их политические взгляды простирались от консервативного патриотизма до нигилистического анархизма, порой даже без каких бы то ни было промежуточных пунктов между ними — этих «ненавистных полумер» либерализма, как именовал их Брюсов[12].

Благодаря взглядам, которые Струве пропагандировал со страниц Русской мысли и других идеологически родственных изданий, он наладил тесные контакты с кругом молодых и богатых московских предпринимателей, первых за всю русскую историю представителей своего класса, имевших смелость высказываться по политическим вопросам и даже претендовать на управление страной. То была «буржуазия» в классическом марксистском смысле слова — осознающая свои классовые интересы, экономически динамичная и политически амбициозная, — которая, исходя из неразрывной связи своего благополучия с процветанием России, не собиралась более молчаливо сносить господство анахроничной знати и бюрократии.

Традиционно российский средний класс был не только малочисленным, но и политически робким. Его представители из опыта знали, что в стране, где государство веками монопольным образом распоряжалось людскими и природными ресурсами, доминировало в промышленности и торговле и практически не гарантировало частной собственности, приспособленчество и политическая пассивность являли собой наиболее благоразумный курс. По формулировке историка, в России «частное богатство появлялось и рассматривалось как следствие милости правительства, как правительственная награда за благонравие политического поведения», а ценой за доступ к богатству было «полное политическое обезличивание»[13]. Покорность среднего класса, его бессилие в борьбе с автократией принимались русскими интеллектуалами XIX века как должное. В 1898 году Струве лишь выразил общее настроение, вставив в Манифест российской социал-демократии известную фразу: «Чем дальше на восток, тем в политическом отношении слабее, трусливее и подлее становится буржуазия»[14].

В «освобожденческий» период и в годы первой русской революции средний класс придерживался тех же настроений. Купцы и промышленники сторонились Союза освобождения и борьбы, которую тот, при поддержке многих помещиков, вел за гражданские и политические права. Как только сложились политические партии, средний класс потянулся к консервативным октябристам, организации, на словах преданной законности и порядку, но на деле поддерживающей стремление правительства обеспечить порядок за счет законности. Конституционнодемократическая партия привлекала незначительное число деловых людей, оставаясь органом интеллектуалов- профессионалов и землевладельцев.

Но потом, в 1908–1909 годах, буржуазия внезапно пришла в движение. «Купец идет!» — объявил нации миллионер П.П. Рябушинский в 1912 году. Ко всеобщему изумлению, забитые русские капиталисты выбирались из «темного царства», в тиши которого на протяжении целых поколений таились от пристального взора государства и его слуг, на свет общественной жизни, выдвигая требования, отстаивая свои интересы, возражая правительству и в целом ведя себя так, как будто бы они вознамерились править страной.

Столь неожиданному развитию событий способствовали несколько факторов. К 1908 году улеглись последние всполохи революции: два хороших урожая подряд в сочетании с безжалостными полицейскими репрессиями позволили умиротворить деревню, в то время как промышленный подъем, пришедший на смену продолжавшемуся несколько лет спаду, покончил с безработицей и забастовками. Деловое сообщество более не боялось массовых беспорядков, страх перед которыми в былые времена толкал буржуазию в объятия патерналистского государства. Столыпин пребывал в зените власти, и впереди перед Россией, как тогда казалось, простирались бесконечные годы стабильности и процветания. Это ощущение самоуверенности подвигло деловые круги на отстаивание собственных устремлений и интересов страны в целом. Более того, к тому моменту «капиталистическая» экономика России — крупная промышленность и торговля — «повзрослела» до такой степени, что у ее лидеров не оставалось иного выбора, как порвать с тесным мирком купцов и начать мыслить национально — то есть политически. Тресты и картели, активно создаваемые в то время, заставляли предпринимателей пристально следить за налоговым и тарифным курсом правительства; точно также рост промышленного производства, сопровождавшийся беспокойством по поводу рынков, вынуждал их интересоваться качеством государственного управления, внешней политикой страны и ее оборонной мощью. Короче говоря, крупный бизнес России начал отождествлять свои интересы с интересами нации — и ожидал взаимности в данном отношении. Выдающийся представитель крупного капитала А.И. Коновалов кратко сформулировал эту позицию в речи, посвященной столетию своего дела: «Для промышленности, как воздух, необходимы плавный, спокойный ход политической жизни, обеспечение имущественных и личных интересов от произвольного их нарушения, нужны твердое право, законность, широкое просвещение в стране. Таким образом, господа, непосредственные интересы русской промышленности совпадают с заветными стремлениями всего русского общества, и оно должно осознать, что высокое развитие торгово-промышленной деятельности в стране непременно вносит известные оздоровляющие начала во всю атмосферу государственной и общественной жизни»[15].

Рассматривая действительность под таким углом зрения, большой бизнес имел все основания быть недовольным сложившимся положением вещей: ему не нравились ни полуавтократическая, полуконституционная система, принятая Россией после 1905 года, ни люди, ею управлявшие. То общество, о котором мечтали ведущие предприниматели — законопослушное, процветающее и внутренне сильное, — требовало серьезных перемен. Речь шла о подлинном конституционном и парламентском режиме с самым широким избирательным правом; ограничении бюрократического произвола; и, наконец, тесном сотрудничестве между правительством и предпринимателями, которые были единственными носителями знаний и навыков, способных превратить Россию в современную великую державу. Как писал один из принадлежащих к этой группе публицистов в «прогрессистской» газете Утро России, «наш новогодний тост обращен к буржуазии, к третьему сословию современной России. К той крепнущей, мощно развивающейся силе, которая, по заложенным в недрах ее духовным и материальным богатствам, уже и сейчас далеко оставила за собою вырождающееся дворянство и правящую судьбами страны бюрократию»[16].

Наиболее видными представителями этой «новой поросли» политически амбициозных предпринимателей стали Рябушинские. Семейство происходило от крепостного-старовера, основавшего в начале XIX столетия прибыльную стекольную мануфактуру, доходы от которой позволили ему купить членство в купеческой гильдии и благодаря этому преуспеть. В отличие от потомков многих таких же удачливых крепостных-предпринимателей его наследники не промотали оставленное им состояние, но преумножили семейное дело, став к началу XX века богатейшей фамилией России. Они владели хлопковыми плантациями, текстильными фабриками, стекольными мануфактурами, лесозаготовками, недвижимостью, издательствами и банками. Во главе клана стоял старший из братьев, Павел Павлович, который получил образование в Англии и по мировоззрению своему был убежденным западником. Его младшие братья тяготели к наукам и искусствам: С. П. Рябушинский был ведущим специалистом по иконописи; Н.П. Рябушинский издавал и финансировал авангардистские журналы; Д.П. и В.П. Рябушинские интересовались авиацией и основали первый в Европе Российский аэродинамический институт[17]. Помимо управления обширной семейной корпорацией, Павел занимался активной общественной деятельностью, будучи гласным Московской городской Думы, членом правления Московской фондовой биржи и заместителем главы староверческой общины Москвы. Он был уверен, что будущее державы накрепко связано с ее предпринимателями, и неустанно пытался заинтересовать своих коллег общественно-политическими проблемами. С ним были тесно связаны такие капиталисты, как текстильный фабрикант- миллионер А.И. Коновалов, также учившийся в Англии и столь же оптимистично настроенный по поводу будущего русской буржуазии, владелец процветающих овцеводческих ферм в Сибири и на Кавказе С.И. Четвериков, представитель знаменитой семьи меценатов С.Н. Третьяков. По-видимому, в целом «прогрессивное» сообщество московских и сибирских капиталистов насчитывало около пятидесяти — ста членов.

Подобно большинству купцов, все эти предприниматели в 1905–1906 годах поддерживали октябристов. Данная партия, однако, далеко не во всем их устраивала, особенно после того, как ее возглавил Гучков (который сам являлся промышленником), безапелляционно отождествивший ее с фигурой Столыпина. По их мнению, октябристы преувеличивали достоинства русской конституционной системы и были слишком снисходительны по отношению к правящей бюрократической и аристократической элите. Кадеты им нравились еще меньше: последних они считали одной из радикальных интеллигентских организаций. Их симпатии были на стороне партии, которая сумела бы сочетать свойственное консерваторам уважение к законности и порядку (то есть к сильной государственности) с либеральными взглядами по экономическим и социальным вопросам; партии, которая смогла бы взять на себя труд по «модернизации» России, не злоупотребляя при этом насилием. Лишь к 1912 году они нашли предмет своих чаяний в лице Прогрессивной партии, возникшей на основе различных либерально-консервативных течений.

А в описываемый период в наибольшей степени их идеалу соответствовала фракция «мирного обновления», созданная в I Государственной Думе. Как отмечалось в главе 1 данного исследования, еще в июле 1906 года, сразу после роспуска парламента, лидеры фракции решили преобразовать ее в самостоятельную партию. Их программа, как свидетельствовало само название объединения, предполагала прогрессивное развитие общества в законных рамках: они мечтали об автократии, не впадающей в произвол, и о прогрессе без революций. Они отвергали любое насилие, будь то насилие правительства или интеллигенции. Некоторые их заявления как будто бы дословно заимствовались из знаменитого программного манифеста, опубликованного Струве на страницах Полярной звезды, в котором он обличал грубую силу и произвол независимо от того, кто их порождает.

«Мирнообновленцы» надеялись привлечь на свою сторону умеренных кадетов, напуганных «Выборгским воззванием», а также тех октябристов, которые высказывали недовольство безоговорочной поддержкой столыпинского режима со стороны Гучкова. В конце 1906 года несколько видных либерал-консерваторов действительно объединились в группу «мирного обновления»; среди них были Дмитрий Шипов и братья Трубецкие — богослов Евгений и издатель Григорий. К ним присоединился также Павел Рябушинский, приведший с собой ряд крупных предпринимателей. Но массового исхода из кадетско-октябристского лагеря не получилось. Как отмечалось ранее, даже Струве отверг предложение Шипова оставить кадетов и присоединиться к «мирнообновленцам», хотя политическая философия последних, вдохновляемая лозунгом «Свобода и культура», несомненно, пришлась бы ему по вкусу. В свете столь разочаровывающих результатов, а также стремясь не повредить электоральным шансам кадетов и октябристов, которых они предпочитали любым другим альтернативам, «мирнообновленцы» в конечном счете решили воздержаться от создания собственной партии. Им удалось провести нескольких депутатов во II Государственную Думу, но в основном те чувствовали себя там не слишком уютно.

Хотя партия «Мирного обновления» так и не появилась на свет, ее идеи продолжали жить, оказывая весьма заметное влияние на общество. Их ведущими пропагандистами стали ежедневная газета Слово, издаваемая в Санкт- Петербурге бывшим министром торговли М.М. Федоровым, и Московский еженедельник, редактируемый Григорием Трубецким по образцу закрытой властями Полярной звезды. Между 1907 и 1909 годами эти издания активно распространяли философию либерального национализма и империализма, заимствованную из теоретических статей Струве и по звучанию близкую к публикациям Русской мысли. Струве регулярно печатался в Слове, предпочитая эту газету кадетской Речи. Время от времени его имя появлялось также и на страницах Московского еженедельника. Отношения между Русской мыслью и Московским еженедельником были столь тесными, что читателям, оформлявшим подписку на оба издания, предоставлялась скидка. После того как в июле 1910 года перестало выходить Слово, а в августе того же года — Московский еженедельник, их место заняли два других издания: основанная Рябушинским и поддерживаемая группой промышленников газета Утро России, ставшая официальным органом «прогрессистов», и ее петербургский партнер Русская молва. В первой Струве печатался лишь единожды (10/6-1), а для второй подготовил программный манифест, главная идея которого состояла в том, что власть, для того чтобы быть сильной, должна быть прогрессивной и либеральной[18].

Несмотря на пренебрежительное отношение к данной теме со стороны большинства историков, у нас есть убедительные доказательства того, что накануне первой мировой войны в России шел довольно бурный процесс объединения различных либеральных элементов, разочаровавшихся в радикальном либерализме Конституционно-демократической партии и отстаивавших консервативную трактовку либеральной идеи, которая предполагала сочетание сильной власти, социальных реформ, законности и активной внешней политики. Струве, после негативного опыта двух думских созывов решивший уйти от политики, в данном процессе не участвовал. Вместе с тем его публикации играли ключевую роль в формулировке программы нового политического течения; в силу этого, пусть даже сохраняя некоторую дистанцию, он вновь занял привычное место в авангарде российской общественной жизни.

Предприниматели-«прогрессисты» и разделявшие национал-либеральные убеждения интеллектуалы, идейным наставником которых выступал Струве, имели все основания для того, чтобы негодовать по поводу дурного управления государством. Первой причиной была российская внешняя политика, которую Струве и его единомышленники считали хронически слабой и потому пагубной для страны. Следующие один за другим кризисы на Балканах, в которых, несмотря на свое активное вовлечение, Россия неизменно уступала Австрии, стали источником особо острого недовольства.

Струве всегда полагал, что бассейн Черного моря и Балканы представляют для России вполне естественные и законные векторы империалистической экспансии, поскольку страна располагала свободным доступом в этот регион и имела здесь культурное влияние. Эти факторы позволяли рассчитывать на мирное освоение указанных территорий[19]. Далее, Струве был уверен, что активная политика России на Балканах, в отличие от ее устремлений на Дальнем Востоке, будет поддержана Францией и Великобританией. Его взгляды на данный предмет в основном совпадали с воззрениями московских предпринимателей, которым категорически не нравилось, что транзит значительной доли (около половины) российского экспорта зависел от доброй воли недружественного государства, контролирующего черноморские проливы. Эти люди активно поддерживали всевозможные панславянские инициативы, в том числе панславянскую конференцию, организованную газетой Слово в апреле 1908 года[20], в которой Струве принял активное участие.

Учитывая подобный контекст, не стоит удивляться тому, что слабое выступление России в ходе кризиса в Боснии и Герцеговине в 1908–1909 годах произвело на Струве и его единомышленников самое удручающее впечатление. Правительство усматривало в аннексии Австрией спорной территории, на которую претендовала также Сербия, вызов, дискредитирующий Россию в глазах сербских союзников. Но, ослабленная японской войной и стремящаяся избежать нового столкновения, Россия не спешила поддержать Сербию. Столыпин, который был убежден в том, что любое военное вмешательство на стороне сербов подорвет его амбициозную программу внутренних реформ, предпочел остаться в стороне. В конце концов министр иностранных дел Извольский был вынужден поступиться принципами: он предложил австрийцам такой вариант решения, который, удовлетворяя аппетиты Австрии, в то же время позволял России сохранить лицо. Австрийцы, подстрекаемые Германией, отклонили компромисс: в марте 1909 года они выставили Сербии ультиматум с требованием признать аннексию Боснии и Герцеговины, а спустя несколько дней немцы предъявили аналогичное требование России. Не будучи способной противостоять австро-германскому давлению, Россия уступила, не оставив Сербии иного выхода, кроме капитуляции.

Подобная политика повергла сторонников Струве в неистовство. Сам Струве немедленно провел параллель между позорным поведением Извольского в отношении Боснии и Герцеговины и сдачей Горчакова на Берлинском конгрессе сорока годами ранее. Перефразируя кумира своего детства Ивана Аксакова, называвшего Берлинский конгресс «унижением нации», он заклеймил боснийское фиаско как «национальный позор»[21]. Страна, с подобной легкостью уступающая внешнему диктату, серьезно больна, полагал он. Струве опасался того, что Австрия и Германия, неправильно истолковав этот инцидент, могут решиться напасть на Россию. А если такое случится — если России придется столкнуться с Австрией и Германией без какой бы то ни было поддержки со стороны Англии и Франции, — она не только проиграет, но и будет отброшена назад в XVII век[22]. Боснийский кризис представил Струве свежие доказательства того, что режим, не опирающийся на общенациональный консенсус, не способен эффективно противостоять внешним угрозам[23]. Подобная линия аргументации активно поддерживалась Словом и Московским еженедельником.

Именно в этот период (в 1908 и последующие годы) Струве наладил тесные рабочие контакты с московскими предпринимательскими кругами, поддерживающими «мирнообновленцев», особенно с П.П. Рябушинским, который, по-видимому, полностью подчинился его интеллектуальному влиянию. Рябушинский и его соратники понимали, что для обеспечения намеченных ими политических целей они нуждаются в содействии интеллектуалов, в первую очередь специалистов по экономике. Пытаясь создать форум, на котором эксперты могли бы общаться с предпринимателями, Коновалов и Рябушинский организовали в своих роскошных московских особняках встречи, получившие известность как «экономические беседы». Эти собрания начались в апартаментах Коновалова на Поварской улице, а потом переместились в дом Рябушинского на Пречистенском бульваре. Среди ученых, регулярно принимавших участие в подобных мероприятиях, можно отметить экономиста и ректора Московского университета А.А. Мануйлова, историка экономики М.М. Ковалевского, юристов П.И. Новгородцева и С.А. Котляревского, историка П. Г. Виноградова и богослова С.Н. Булгакова (получившего экономическое образование). Струве неизменно присутствовал в тех случаях, когда его визиты в Москву совпадали с датой очередного заседания. По мере того как беседы приобретали все большую славу, на них стали появляться и правительственные чиновники среднего звена. Посиделки, объединявшие профессоров, капитанов промышленности и бюрократов, привлекали пристальное внимание прессы, а это, в свою очередь, заставляло радикальные издания сетовать на то, что столь широкая огласка обеспечивает русской буржуазии ореол респектабельности в глазах молодежи.

Коновалов, которому, вероятно, и принадлежала идея экономических бесед, оценивал их назначение вполне практически. Он надеялся, что эти мероприятия помогут «выяснить условия, необходимые для развития хозяйственной жизни страны, совместными силами людей практического опыта и представителей науки»[24]. По мнению Рябушинского, участники дискуссий составляли нечто вроде политического клуба, из членов которого будут призваны лидеры России. Но, несмотря на политическое значение бесед, их инициаторы в основном избегали открытых политических дебатов, не желая провоцировать внутренние разногласия.

Раз в месяц, а иногда и чаще, под аккомпанемент столового серебра и чайной посуды, ученые представляли доклады по экономической проблематике. Как свидетельствует один из очевидцев, профессора обычно пользовались своими университетскими записями, а предприниматели, ошеломленные эрудицией собеседников, обращались в слух[25]. Трудно сказать, чем конкретно мужи науки обогащали мужей дела. Но вместе с тем очевидно, что в ходе бесед рождался тот дух, который помогал бизнесменам расширить горизонты и осознать себя авангардом прогресса. Подобное чувство, в свою очередь, подталкивало предпринимателей к политическим выступлениям, иногда довольно смелым. В феврале 1911 года, к примеру, в ответ на введение новым министром образования Л.А. Кассо репрессивных мер в отношении Московского университета, Коновалов распространил среди своих друзей адресованную этому чиновнику петицию протеста, под которой подписались 66 предпринимателей[26]. Данная акция стала, пожалуй, первым случаем в российской истории, когда деловое сообщество попыталось защитить интеллигенцию от монархии. Примерно в то же самое время другая группа бизнесменов, объединенная в Общество фабрикантов и заводчиков московского района, вручила министру финансов Коковцову письмо, в котором высказывался протест против дискриминации евреев, — акт, для русской буржуазии столь же беспрецедентный, поскольку она всегда болезненно воспринимала конкуренцию со стороны еврейского бизнеса и была в значительной степени ответственна за введение черты оседлости[27].

Струве тоже участвовал в экономических беседах; более того, он фактически открыл их лекцией «Народное хозяйство и интеллигенция», прочитанной 15 ноября 1908 года[28]. В своем выступлении он упрекал русскую интеллигенцию в недоверии к капиталистам и капитализму, которое приписывал интеллигентской озабоченности «распределением» в ущерб «производству». Он призывал интеллектуалов ценить важность высокой производительности труда, а также стимулирующей ее культуры. Кроме того, Струве предлагал промышленникам и торговцам выйти за узкие рамки классовых интересов и начать мыслить национально. Еще одну лекцию, которая называлась «Развитие производительных сил страны», он произнес 18 апреля 1909 года[29].

Призывы к воссоединению науки и капитала и более активному вовлечению буржуазии в политическую жизнь, которые звучали в салонах Коновалова и Рябушинского, не встречали поддержки ни справа, ни слева. Речь с издевкой писала о «братании миллионов и науки»: «все те же лица ученых и миллионщиков за уставленными сладостями и фруктами столами»[30]. Радикальная пресса в свойственной ей бесшабашной манере раздувала подобные нападки. У правой печати экономические беседы также не пользовались расположением. Привычно усматривая повсюду еврейский заговор, она призывала русских предпринимателей отвергнуть увещевания евреев и их прислужников-интеллектуалов и не ввязываться в политику. Ведущий политический комментатор Нового времени, неподражаемый Меньшиков, для которого жизнь была непрекращающейся борьбой сил света, представляемых автократией, и сил тьмы, олицетворяемых евреями, крещеными евреями и их сторонниками, возмущался «жидокадетским раздражением против власти», вносимым в ряды московских предпринимателей[31].

Важным итогом сотрудничества академиков и бизнесменов стал изданный на деньги Рябушинского (и при тесном содействии Григория Трубецкого) двухтомник «Великая Россия: сборник статей по военным и общественным вопросам». Его авторы анализировали военные проблемы страны в политической и экономической перспективе. Милитаристский и империалистический пафос «Великой России» произвел сильное впечатление на деловое сообщество, не привыкшее к тому, чтобы его воспринимали как фактор российской военной мощи[32].

Струве выступил в сборнике с программной статьей «Экономическая проблема “Великой России”» (#416), в которой анализировались взаимоотношения между богатством страны и ее военным потенциалом. Он утверждал, что в настоящее время способность вести войну должна измеряться не живой силой, которую государство готоЬо выставить на поле боя, а экономической мощью. Последнюю, в свою очередь, вполне в духе своей экономической теории, он предпочитал определять в объемах не столько промышленного производства, сколько капитала и дохода. «Чем выше экономическое развитие страны, тем — при прочих равных условиях — выше ее боевая готовность, и тем значительнее та сила, которую данная страна может развить в военном столкновении»[33]. Сегодня такое заявление кажется до банальности очевидным, но в предвоенной России это было далеко не так. Влиятельное течение военной мысли придерживалось противоположной доктрины: экономически развитые страны, по мнению его сторонников, внутренне настолько зависят от импорта, что военные неурядицы, которые легко смогут преодолеть относительно отсталые и экономически самодостаточные страны типа России, для них окажутся непосильными[34]. Струве новаторски отверг эту распространенную позицию. По его мнению, война влияла на экономику куда меньше, чем экономика на войну, а российская экономическая немощь была источником военного упадка.

«Следует сказать прямо: слабость России при сопоставлении ее с нашими реально возможными противниками, с Германией и Австрией, заключается в недостаточной экономической мощи России, ее хозяйственной неразвитости и вытекающей отсюда финансовой зависимости от других стран. В современных условиях военного столкновения все мнимые преимущества русского натурального или полунатурального хозяйства обратятся в источники нашей милитарной слабости…С точки зрения военной готовности России нет более настоятельной общей задачи, чем укрепление ее экономического состояния или иначе, чем политика, направленная на накопление капиталов в стране…Нет теоретически более превратной и практически более опасной мысли, что в экономической отсталости России могут заключаться какие-либо преимущества в военном отношении»[35].

Практический вывод из данной предпосылки заключался в том, что России необходимо всерьез взяться за экономику, а это, в свою очередь, требовало от правительства гораздо большего, чем прежде, внимания к запросам и нуждам делового сообщества: проблемы, которые выдвигала угроза мировой войны, можно было разрешить только «параллельным и дружным действием частной инициативы и государственной политики»[36].

Вскоре после блистательного старта у Русской мысли начались проблемы. Номера 1907 года дышали свежестью и были переполнены новыми именами. Но потом журнал стал портиться, в основном из-за того, что ни один из соредакторов почти не уделял ему времени. В 1908 году оба приступили к работе над диссертациями. Струве с головой погрузился в исследования, итоги которых пятью годами позже превратились в первый том «Хозяйства и цены», а Кизеветтер вносил последние штрихи в свою докторскую, посвященную Жалованной грамоте городам, изданной Екатериной II. После завершения работы над диссертацией весной 1909 года Кизеветтер по рекомендации Ключевского возглавил кафедру русской истории Московского университета; кроме того, он преподавал в других учебных заведениях, включая Народный университет[37]. По несчастливому стечению обстоятельств (о причинах этого речь пойдет ниже) зимой 1908–1909 годов оставил пост литературный редактор Русской мысли Дмитрий Мережковский. Сразу после его ухода уровень поэзии и беллетристики в журнале немного повысился, но затем вновь упал; постепенно первую часть журнала заполнили переводные работы, подбор которых был не слишком затруднителен и которые, в среднем, стоили на треть дороже, чем отечественные авторские произведения. К осени 1909 года Русская мысль выродилась в мрачное академическое издание. Сентябрьский номер, к примеру, украшали теоретическая статья по химии, высокопарное эссе Бердяева о «философском оправдании христианства» и несколько переводов. Следующий номер был не лучше: тут была статья по статистике, а также материал, в котором рассматривался домашний бюджет простонародья; литературная часть состояла в основном из переводов с польского, немецкого и датского.

Читательская аудитория, с самого начала не слишком обширная, начала сокращаться. К январю 1909 года у журнала осталось всего 2522 подписчика. Струве, мучивший Кизеветтера упреками и критикой, не мог сказать, что конкретно должно быть сделано. Журнал пребывал в постоянном бюджетном кризисе: в 1908 году дефицит составлял 11 тысяч рублей, в 1909 сократился до 4 тысяч, но в 1910 вновь возрос до 10 тысяч[38]. Кизеветтер полагал, что причины упадка издания лежали в «эзотеричности» его содержания: Русская мысль не может и не должна быть журналом для всех, писал он Струве, «но не издается ли она для слишком немногих7»[39]. Он считал также, что Струве уделяет недостаточное внимание выполнению своих редакторских обязанностей, и просил последнего сделать их приоритетными. Он постоянно звал Струве на редакционные совещания в Москву, и особенно настойчиво — в начале 1910 года, когда стало очевидно, что журнал не только не привлекает новых подписчиков, но и теряет прежних.

Между тем Струве медлил. Он был занят другими делами, включая «Вехи», дебаты вокруг которых поглощали большую часть его времени в 1909 году. Наконец, летом 1910-го, во время отпуска, проводимого неподалеку от Твери, он тщательно обдумал ситуацию и решил, что серьезные перемены неизбежны. Редакционное соглашение с Кизеветтером не работало; только единоличное редактирование вновь могло поставить журнал на ноги. Струве полагал также, что в дальнейшем журнал должен более широко освещать текущие события, а его литературный раздел следует решительно обновить.

В августе 1910 года Струве предложил Кизеветтеру полностью передать ему редакционное руководство Русской мыслью. Тот с радостью согласился, и Струве сделался «редактором-издателем», обладающим правом решающего голоса в отношении любого материала, который появлялся на страницах журнала. Он даже подумывал о переезде в Москву[40], чтобы быть поближе к редакции, но, в конце концов, оставил эту идею, поскольку такое перемещение вынудило бы отказаться от преподавания в Санкт- Петербургском политехническом институте. Из-за такого решения в течение последующих двух лет редакционный совет оставался расколотым: шеф-редактор жил в столице, а сама редакция размещалась в Москве. Пока подобное положение вещей сохранялось, Кизеветтер продолжал быть активным членом редакционного совета, но в 1912 году вышел из его состава, полностью посвятив свой журналистский талант либеральной газете Русские ведомости. Финансовые дела журнала, ранее находившиеся в ведении Лурье, теперь, по-видимому, перешли к Нине Струве. Пытаясь одолеть дефицит, Струве решил сократить объем каждого номера до двадцати пяти печатных листов[41] с января 1910 года, но выполнить это решение, вероятно, не смог, ибо уже следующий, февральский номер превышал тридцать листов. Наконец, новый редактор повысил цену годовой подписки с двенадцати до пятнадцати рублей.

Серьезные изменения произошли в содержании Русской мысли. Появился новый раздел «В России и за границей», в котором давались подробные обзоры внутрии внешнеполитических проблем, статьи по экономике, социальной политике, религиозным и церковным вопросам, литературе и искусству. За подготовку этой рубрики отвечали несколько постоянных авторов. К ней также прилагалась колонка некрологов, посвященная видным людям, почившим как в России, так и за рубежом. Еще одной новинкой стала рубрика «Материалы по истории русской литературы и культуры», совместно редактируемая Кизеветтером, Гершензоном и Валерием Брюсовым и публиковавшая многочисленные документальные материалы.

Но самые глубокие перемены коснулись литературной секции. Они достойны упоминания не только в контексте биографии Струве, но и в связи с общей историей русской литературы того времени.

В первые десятилетия XX века наиболее интересные художественные произведения в России создавались поэтами, а самые выдающиеся поэтические таланты принадлежали к символистам. Роман, царивший в русской литературе в предшествующие полвека, переживал упадок, и русские символисты, вдохновляемые примером своих французских собратьев, пытались пробудить в читателе то или иное эмоциональное состояние, искусно манипулируя словесными и звуковыми сочетаниями и создавая тем самым всевозможные ассоциации, в основном бессознательные по своей природе. Как и в искусстве импрессионистов, главной заботой творца оказывалось не само произведение (картина или стихотворение), но отклик, им порождаемый; а это означало, среди прочего, что художник свободен от каких бы то ни было регламентаций и правил. Новая эстетика заметно расширила диапазон творческой свободы. В своем отрицании конвенций и стандартов «модернизм» значительно превзошел романтизм: по мнению его адептов, для получения желаемой реакции зрителя, слушателя или читателя можно было использовать любые средства. Преследуя эту цель, русские символисты, как и их французские наставники, значительно расширили границы поэтического выражения, введя в оборот vers libre (свободный стих), до того русской поэзии совершенно неизвестный. Это подтолкнуло их к более свободному обращению со словом и либо к полному отказу от рифмы, либо к экспериментам с несовершенными рифмами и замене традиционного слогового стиха акцентным. Все эти новации сделали русскую поэзию гораздо более гибким и интимным средством самовыражения, чем прежде. Впервые появившись в России в 1890-е годы, несмотря на ожесточенное сопротивление как консервативных, так и радикальных критиков, новая поэзия завоевывала признание и к 1905 году вышла на первый план; можно сказать, что 1905 год был отмечен не только политической революцией, но и революцией в русской литературе.

Важнейшей трибуной символистской поэзии и прочих модернистских течений в России начала 1900-х годов выступал журнал Весы, издаваемый Валерием Брюсовым и взявший за образцы для подражания такие зарубежные издания, как Mercure de France и The Yellow Book. Помимо публикаций работ русских авторов, он также информировал читателей о новинках современной западноевропейской литературы. Вместе со своим предшественником, журналом Мир искусства, Весы осуществили в России настоящий эстетический переворот. Его итогом стало завершение длительного господства гражданской, утилитарной, националистической эстетики — по крайней мере, среди образованной публики Санкт-Петербурга и Москвы — и утверждение эстетики новой, космополитичной, пропагандировавшей искусство для искусства.

Политические позиции русских символистов были неоднозначны и даже противоречивы. С равным основанием их можно считать литературным авангардом большевистской революции (которую кое-кто из них позже приветствовал) и выразителями интересов «реакционной», «антидемократической», «контрреволюционной» буржуазной интеллигенции (в чем их потом обвиняли критики эпохи Сталина[42]).

Общий настрой, а также эстетические теории символистов заставляли их провозглашать собственную аполитичность. Воспринимая искусство в качестве высшей и самодостаточной цели, они не видели ни малейшей необходимости во вмешательстве художника в низменные материи повседневной жизни. Сама их литературная техника, с ее постоянными обращениями к «символам», коренящимся в личном опыте и представлявшим на деле персональные, а не социальные коды коммуникации, подталкивала к крайностям индивидуализма. По природе своей они являлись элитаристами; многие из них считали общественную жизнь до того отталкивающей, что предпочитали ей полную изоляцию. Они презирали массы за озабоченность материальными проблемами и подозрительное отношение к гению. Дух, запечатленный в характерном высказывании Брюсова — «символист должен больше всего бояться банальности»[43], — делал их естественными противниками социализма и демократии.

В то же время они отнюдь не тяготели к антисоциалистическим, «буржуазным» политическим движениям. В буржуазии они презирали ту же самую ориентированность на материальные блага, которая столь не нравилась им в социализме, а ее стремление к законности и порядку казалось им еще более ненавистным: ведь социалисты, по крайней мере, хотя бы желали перемен. Таким образом, недолюбливая социализм, символисты находили его призывы к революционному насилию весьма привлекательными: последние были интерпретированы ими по-своему — как протест против бессмысленных правил и условностей и утверждение абсолютной духовной свободы. Хаос революции вполне соотносился с их пониманием вселенной как начала беспрерывно текучего и подвижного. Когда Брюсов писал о своей преданности «великому демону перемен», он делал не только философское, но и политическое заявление, неявно поощрявшее революцию.

Так и получилось, что символисты, проповедуя аполитичное мировоззрение и отвергая политическую вовлеченность, в своих социальных установках постоянно колебались: в периоды стабильности они уходили в свой внутренний мир, но при первых признаках революционной смуты немедленно ввязывались в драку и скрывались, разочарованные, как только волнение вновь утихало. Данная особенность помогает понять, каким образом виднейшие писатели большевистской революции — такие, как Блок, Брюсов и Белый — одновременно могли печататься в Русской мысли и выказывать симпатии политическим взглядам ее редактора.

Естественный альянс между символистами и Струве, идеологом национал-либерализма, обеспечивался двумя факторами. Первым выступал их космополитизм. Символисты хорошо знали литературу Западной Европы, которую неустанно пропагандировали в собственных публикациях. Культура в их глазах была явлением интернациональным, и в современной Европе они чувствовали себя как дома. В этом смысле их убеждения вполне соответствовали редакционной программе Русской мысли, которая несла в Россию западную культуру. Вторым фактором стал присущий им дух культурного миссионерства. Замечание историка символистского движения о том, что «недостаток культуры являлся одним из наиболее тяжелых обвинений, на которое только было способно модернистское поколение русских»[44], вполне понятно биографу Струве. Определенные основания имели под собой и те утверждения, согласно которым символистские обличения узости русской культуры и свойственной ей тирании гражданственности, распространявшиеся в начале XX столетия, проложили дорогу сборнику «Вехи»[45].

В разгар кампании по выборам в I Государственную Думу к Струве попал новый сборник стихов Брюсова — «Венок». Книга (для символиста довольно нетипичная) произвела на него сильнейшее впечатление. Он незамедлительно отрецензировал ее в Полярной звезде (#321), назвав уникальным сочинением, в котором красота классического стиха идеально сочетается с современными веяниями. В отличие от прочих образчиков «декадентской» поэзии, писал Струве, это довольно серьезная работа, ибо во многих своих стихотворениях Брюсов затрагивает патриотические темы типа русско-японской войны. И при этом, подчеркивал он, речь отнюдь не шла об искусстве, находящемся на службе у политики: «тут не политика вторгается в поэзию, а поэзия расширяется на все, все захватывает и все преображает». Энтузиазм Струве был столь велик, что он даже написал Брюсову, пригласив того к сотрудничеству со Свободой и культурой, преемником Полярной звезды[46]. Этот журнал прекратил существование еще до того, как Брюсов собрался там печататься, но уже в следующем, 1907 году, поэт опубликовал несколько своих стихотворений в мартовском номере Русской мысли.

Сделавшись в августе 1910 года единоличным руководителем Русской мысли, Струве был озабочен поисками способного литературного редактора. Прежде Мережковский более или менее справлялся с этими обязанностями, но зимой 1908–1909 годов между двумя литераторами вспыхнул острый конфликт. Поводом послужило эссе Александра Блока «Россия и интеллигенция», представлявшее собой сокращенную версию лекции, с которой автор выступил в ноябре 1908 года перед Религиозно-философским обществом. Струве был недоволен этим произведением, которое считал «наивным» и которое на деле, будучи прочитанным сегодня, кажется излишне претенциозным и весьма путаным. Однако Мережковскому статья понравилась; он настаивал на ее публикации, а когда Струве использовал свое право вето, заявил об уходе из журнала[47]. После этого разрыва на посту литературного редактора Русской мысли довольно быстро сменились несколько человек, включая Лурье и Ю. Айхенвальда, но ни один из них не справлялся с обязанностями должным образом[48]. И тогда Струве вновь вспомнил о Брюсове.

К концу 1908 года Брюсов устранился от активного участия в работе редакционного совета Весов. Узнав об этом, Лурье организовал его встречу с сотрудниками Русской мысли. Впечатления от знакомства со Струве поэт кратко описал в своем дневнике: «Знакомство с П.Б. Струве. Человек оригинальный… Меткие слова. А.А. Кизеветтер, — торная, удобная, хорошая дорога. Лурье — талантлив в меру»[49].

В результате всех этих переговоров Брюсов принял приглашение присоединиться к редакции Русской мысли на правах «постоянного автора». Это означало, что его имя было внесено в платежную ведомость. С января 1909 года новые стихотворения Брюсова печатались в основном в Русской мысли.

Во многих отношениях Брюсов казался идеальным кандидатом на пост литературного редактора. Известный поэт и основатель русского символизма, он был также выдающимся литературным импресарио. Работа в Весах, ярко продемонстрировавшая его редакторские способности, позволила ему наладить контакты с ведущими российскими и зарубежными писателями. В то время он был близок к Струве и по политическим взглядам: не случайно наиболее благожелательная рецензия на сборник «Вехи» появилась именно в Весах.

В начале августа 1910 года Струве предложил Брюсову возглавить литературно-критический отдел Русской мысли[50]. Условия соглашения были урегулированы во время приезда Струве в Москву 21–22 августа 1910 года, после чего Брюсов незамедлительно и энергично приступил к работе. Он разослал приглашения выступить на страницах Русской мысли ведущим авторам Весов (в декабре предыдущего года этот журнал прекратил свое существование), а также крупным западным писателям, включая бельгийского поэта Эмиля Верхарна, весьма популярного в России. Брюсову очень хотелось привлечь к делу и Блока, который был в обиде на Струве после истории с его статьей об интеллигенции. Кроме того, Брюсов выполнял и другие редакционные обязанности: в частности, регулярно печатался в разделах «Литература и искусство», «В России и за границей» и совместно с Кизеветтером и Гершензоном помогал готовить «Материалы по истории русской литературы и культуры». Летом и осенью 1910 года он вел активную переписку со Струве, добиваясь (как правило, успешно) одобрения последним своих многочисленных инициатив. Будучи от природы несамостоятельным человеком, Брюсов советовался со Струве по любому поводу.

Сказанное касалось и политики. Позже, переметнувшись к левым (в 1918 году Брюсов стал одним из немногих известных в России писателей, вступивших в коммунистическую партию), Брюсов пытался скрыть свое политическое прошлое, заявляя, что у Струве он был чуть ли не техническим редактором и, следовательно, не нес ни малейшей ответственности за политическую ориентацию Русской мысли. Уже в 1916 году, добиваясь места в редакции Летописи — литературного журнала, издаваемого Максимом Горьким, он говорил, что не разделял «общественно-политических взглядов» Русской мысли, и пытался свести к минимуму свою причастность к журналу, утверждая, что мог лишь «до некоторой степени влиять на художественную часть» этого издания[51]. Даже в период полноценного сотрудничества с Русской мыслью он в частной переписке называл его «странным прибежищем»[52]. И в то же время со Струве он говорил совершенно по-иному. В 1911 году, принимая в подарок экземпляр книги «Patriotica» — собрания политических статей Струве за 1907–1910 годы, пронизанного националистическими и империалистическими мотивами, — он благодарил автора в записке, содержавшей следующий пассаж: «Вы знаете, что я (хотя и не вникаю особенно тщательно в вопросы государственные и политические) стою приблизительно на тех же позициях, какие защищаете Вы. Поэтому меня очень интересует, что будут говорить Ваши критики (“слева”, конечно) и как будут опровергать то, что мне кажется явным и неопровержимым»»[53].

Впрочем, какой бы ни была гражданская порядочность Брюсова, он оставался блестящим литературным редактором. Он привлек в журнал не только известных авторов, но и молодые таланты нового поколения. Среди последних была, в частности, Анна Ахматова. Число подписчиков начало расти. Струве, весьма довольный работой Брюсова, поднял ему жалованье и расширял его полномочия по управлению московской редакцией до тех пор, пока тот фактически не занял пост ответственного секретаря журнала.

Единственное серьезное расхождение между Струве и Брюсовым имело место в 1912 году. Поводом для него оказался новый роман Андрея Белого «Петербург», который Струве принял, но, найдя слишком вызывающим, отказался печатать, вопреки рекомендациям Брюсова.

Белый задумывал «Петербург» в качестве продолжения «Серебряного голубя», впервые опубликованного в Весах и составлявшего вторую часть трилогии «Восток или Запад». В начале 1911 года писатель получил от Струве аванс в тысячу рублей, в котором остро нуждался, но за роман вплоть до осени не садился и завершил его лишь за пару месяцев лихорадочной работы. В январе 1912 года рукопись была передана в Русскую мысль.

В этом романе Белый попытался проделать с прозой то же самое, что символисты делали с поэзией: образы- вспышки и звуки-взрывы были обращены не к интеллекту, но к чувствам читателя, и должны были породить отклик, для классического произведения совсем нетипичный. «Петербург» оказался неоспоримо новаторской работой, в связи с чем его часто сравнивают с «Улиссом» Джойса, появившимся десятью годами позже. Содержание, однако, было весьма эклектичным. Здесь всего понемножку: видения бюрократического Петербурга — от Гоголя, тема отцеубийства — от Достоевского, приближающиеся орды монголов — от Соловьева; время от времени появляется даже Христос, а вслед за ним, как в пушкинском «Медном всаднике», и статуя Петра работы Фальконе. Действие романа приходится на революционный 1905 год. В главную интригу вовлечены видный сенатор, персонифицирующий бездушную бюрократию, и его сын, представляющий революционеров-нигилистов. Агент полиции, скрывающийся под маской революционера, приказывает молодому человеку убить отца бомбой, запаянной в жестянку из-под сардин. Бомба взрывается в пустой комнате, никому не причинив вреда, но породив острый конфликт между отцом и сыном. Мораль повествования выявить довольно сложно. Белый, вероятно, пытался отождествить силы реакции и революции, представив их в равной степени деструктивными и нигилистическими: «Холодом смерти веет и от старого, гибнущего мира и от нового, несущего с собой гибель»[54]. Он стремился создать атмосферу отчаяния и мрачных предчувствий, но это не слишком удалось из-за излишней увлеченности техникой слова и литературными эффектами.

Оценивая негативную реакцию Струве на то, что впоследствии было признано выдающимся литературным произведением, необходимо помнить, что текст, публикуемый сегодня на русском и переведенный на иностранные языки, значительно отличается от того, который Белый вручил редакции Русской мысли в 1912 году. В 20-е годы Белый, неудовлетворенный своим романом, радикально переработал его, в результате чего рукопись сократилась на треть, а повествование стало более «плотным». Внешне не приемля реакцию Струве, писатель вынужден был согласиться с его критикой. В издании 1928 года Белый писал, что сокращенная работа фактически представляет собой новое произведение: «Первое издание — черновик, который судьба (спешность срочной работы) не позволила доработать до чистовика; сухость, краткость, концентрированность изложения (так виделся автору «Петербург» в замысле) черновик превратили в туманную витиеватость»[55].

Но в то время он явно не был готов признать промахи, на которые указывал ему Струве. Последнего роман возмутил; он немедленно информировал автора, что «Петербург» напечатан не будет. В то время он писал Брюсову: «Спешу Вас уведомить, что относительно романа Андрея Белого я пришел к совершенно категорическому отрицательному решению. Вещь эта абсолютно неприемлема, написана претенциозно и небрежно до последней степени. Я уже уведомил Белого о своем решении (телеграммой и письмом)… Мне лично жаль огорчать Белого, но я считаю, что из расположения к нему следует отговорить его от печатания подобной вещи, в которой проблески крупного таланта утоплены в море настоящей белиберды, невообразимо плохо написанной»[56]. Брюсов неуверенно возражал, но Струве стоял на своем: «роман плох до чудовищности», публиковать это «незрелое и прямо уродливое произведение» нельзя[57]. Белый, между тем, направил отвергнутую рукопись в литературный журнал Сирин, где она и была напечатана в 1913–1914 годах.

В воспоминаниях, написанных в 20-е годы, Белый объясняет негативную реакцию Струве личными мотивами. Он полагал, что Струве был задет одним из второстепенных персонажей романа, в котором узнал карикатуру на самого себя: «У меня в романе изображен рассеянный либеральный деятель, на последнем митинге сказавший радикальную речь и тут же переметнувшийся вправо»[58]. Действительно, в переработанной версии книги мельком появляется некий профессор статистики, который участвует в светской вечеринке: «воистину допотопного вида мужчина, с рассеянным ликом, со вздернутой складочкой сюртука, отчего между фалдами — просунулся хлястик», с подбородка которого «висела клочкастая борода, а на плечи, как войлок, свалилися космы». Этот персонаж определяется как завсегдатай собраний, проводимых патриотами и сторонниками умеренных реформ. На приеме он завязывает беседу с земским деятелем; из этого разговора приводится лишь одна фраза: «По статистическим сведениям… Годовое потребление соли нормальным голландцем…»[59] Весьма вероятно, что выписывая эту фигуру, Белый действительно имел в виду Струве, но в то же время в высшей степени сомнительно, чтобы столь незначительный пассаж мог побудить последнего воспрепятствовать публикации. Для Струве было вовсе не характерно переводить личные взаимоотношения в плоскость цензуры.

Белый напал на Кизеветтера и Брюсова, обвиняя последнего в предательстве, а самого Струве — в нарушении ранее подписанного контракта. Его отношения с Брюсовым прервались на многие годы. Этот эпизод, утверждал Белый, «надолго разбил его»[60].

Струве издавал журнал с помощью Брюсова вплоть до августа 1912 года, когда редакция переехала в Санкт- Петербург. Брюсов, отказавшийся переезжать, оставил свой пост в ноябре 1912 года, сохранив дружеские отношения со Струве и продолжая печатать почти все свои новые стихи исключительно в Русской мысли[61]. Позже Струве поручил ведение литературного отдела Л.Я. Гуревич — писательнице, переводчице и критику, которая занимала этот пост вплоть до начала первой мировой войны, когда Струве решил, что более не может себе позволить содержать литературного редактора[62]. Впоследствии он редактировал журнал самостоятельно.

Весной 1914 года Струве принял участие в конкурсе на замещение вакантной должности приват-доцента Санкт-Петербургского университета по специальности «Русская история. Декан исторического факультета Сергей Платонов поддерживал его кандидатуру, и перспективы казались вполне благоприятными[1]. Летом, возможно, в связи с предстоящим назначением, Струве решил отказаться от традиционного отпуска в Германии и вместо этого отправился в поездку по России, позже названную им «научно-исследовательским путешествием». Он вернулся в Санкт-Петербург в середине июля, во время сараевского покушения, и в последующие дни все свое внимание посвятил разгоравшемуся международному кризису[2]. Университетский конкурс был отменен в связи с началом войны.

В своих основных чертах международная обстановка, сложившаяся в результате убийства эрцгерцога Фердинанда, напоминала кризис 1908–1909 годов вокруг Боснии и Герцеговины. Австрия вновь предъявляла Сербии заведомо неприемлемые требования, а Россия, главный союзник и защитник сербов, опять оказывалась перед нелегким выбором. Вопрос, мучивший Струве в июле, заключался в том, не поступит ли Россия так же, как в 1909 году, то есть не бросит ли она сербов на произвол судьбы. Частные контакты с высокопоставленными правительственными чиновниками, организованные с помощью его друга Григория Трубецкого, в то время возглавлявшего ближневосточный департамент министерства иностранных дел, вселяли в него уверенность в том, что на сей раз повторения «национального позора» не будет[3].

Вечером 11 (24) июля Струве из газет узнал об австрийском ультиматуме Сербии. Его возбуждение достигло высшей отметки. Не в силах оставаться в стенах своей квартиры, он вышел в город. Он ожидал увидеть толпы людей, которые, как и он сам, будучи потрясенными историческим смыслом происходящего, не смогли остаться наедине со своими мыслями. Но улицы были пусты, и тогда Струве направился в Летний сад. Здесь, рука об руку, прогуливались влюбленные парочки, не беспокоившиеся ни о чем на свете. Он всматривался в лица прохожих, надеясь хотя бы на проблеск близких ему чувств, хоть на какой-нибудь знак, обнаруживающий родственную душу. «Мне хотелось заговорить с кем-нибудь, проверить свое немое впечатление, но всегдашняя разъединенность культурных людей, привычка не выходить из своего одиночества — остановили меня». Струве вернулся домой[4].

На следующий день (12 (25) июля), когда неизбежность войны между Австрией и Сербией не вызывала больше ни малейших сомнений, он проанализировал ситуацию, назвав свой набросок «Роковые минуты». Отчасти из-за отсутствия расположенных к нему газет, а отчасти в силу убеждения в том, что неофициально полученные данные не дают ему основания «давить» на правительство, Струве спрятал этот материал в стол и опубликовал его лишь через год[5]. По всей вероятности, писал он, австрийский ультиматум означает общеевропейскую войну. Спор с участием Сербии и Австрии — не просто локальная балканская стычка; это побочное проявление международной борьбы за сферы влияния. Выставив ультиматум Сербии, Австрия фактически бросила вызов России, и поступая таким образом, она, скорее всего, действовала с согласия Германии. Тогда, как и впоследствии, Струве был убежден, что причина первой мировой войны заключалась не в немецко-британском соперничестве, как принято было думать, но в стремлении Германии сокрушить Россию: только реализация этой цели позволит немцам претендовать на европейскую и глобальную гегемонию[6]. По этой причине ответ на новый балканский кризис был крайне важен для будущего страны: неспособность помочь Сербии отдавала Россию на милость «центральных держав» и означала ее закат как великого государства. Россия должна была поддержать Сербию, даже если это означало войну. Струве публично заявлял о своих радужных надеждах на исход такого конфликта. «Как ни велики трудности и превратности войны, силы России неисчерпаемы».

15 (28) июля Австрия объявила войну Сербии. На следующий день Россия приступила ко всеобщей мобилизации. В ответ на это 18 (31) июля Германия объявила войну России. Струве безоговорочно поддержал позицию своего государства, хотя, как никто другой, отчетливо видел его военные и экономические слабости. Он был убежден, что выступление Франции и Англии на стороне России обеспечит союзникам победу, а в конечном счете — ликвидацию величайшей угрозы самому существованию страны — Германской империи с ее лозунгом «Drang nach Ostem. Он хорошо понимал, что вернуться к прежнему порядку вещей невозможно. «Начинается новая эпоха всемирной истории»[7], — написал он, получив известие об объявлении Германией войны России.

Теперь, когда стало ясно, что Россия не собирается поддаваться австро-германскому давлению, предметом беспокойства Струве стал иной вопрос: вступит ли Англия в общеевропейский конфликт? Перспектива российского противостояния с «центральными державами» без поддержки со стороны англичан волновала его уже много лет[8]. Вступление в войну Франции, связанной с Россией договором о взаимопомощи, представлялось Струве предрешенным, но этот шаг не был для него главным. Подобно большинству русских генералов и политиков, он, видимо, сравнительно невысоко оценивал военный потенциал французов: перечисляя великие державы — Англию, Россию и Германию, — он даже не вспоминал о Франции[9]. В случае Англии критическое значение принадлежало ее морской и промышленной мощи. Спустя несколько месяцев после начала войны Струве вынужден был написать следующее: «Без Англии борьба России с Германией представлялась очень трудной, почти безнадежной. С другой стороны, конфликт с объединенными Россией и Англией заранее сулил Германии в конечном счете поражение. Англия становилась осью, вокруг которой, как сто лет тому назад, неизбежно должна была вращаться мировая политика»[10]. Летом 1917 года, в разгар революции, когда было модно рассуждать о том, что России незачем продолжать войну, поскольку она выгодна только Англии и Франции, Струве напоминал соотечественникам о «трепетном ожидании тех дней, пока не было известно, выступит Англия, или не выступит»; он был уверен, что если бы Англия заявила о нейтралитете, Россию ждал бы скорый конец[11]. В течение тех пяти дней, пока намерения англичан оставались неясными, его ум был занят исключительно этим вопросом. Только 23 июля (4 августа), когда Англия наконец объявила войну Германии, Струве успокоился. Он полагал, что Россия теперь вне опасности, а окончательный итог сражений предрешен.

Уверенность Струве в неизбежной победе союзников проистекала отнюдь не из эмоционального патриотизма; напротив, она основывалась на взвешенных расчетах соотношения сил, складывавшегося между двумя коалициями. Как он писал в изданном в 1911–1912 годах сборнике «Великая Россия», исход современной войны будет решаться экономической мощью противостоящих держав, а не количеством «живой силы»; экономический фронт выйдет на первый план. Исходя из такой позиции, по своим людским и материальным ресурсам, как наличным, так и потенциальным, союзники настолько превосходили «центральные державы», что у последних не оставалось никаких шансов. Несмотря на признанное совершенство военной машины и искушенность в стратегии, они просто не могли победить. Струве полагал, что германское руководство, бросив вызов всему миру, поступило крайне безответственно. В конечном счете организованность, дисциплина и национальная сплоченность, которыми всегда славилась Германия, не смогут перевесить суровых реалий экономики, обрекающих страну на поражение. Оценка, выносимая им глобальным притязаниям Германии, была весьма схожа с вердиктом Макса Вебера: этот социолог, который оставался немецким националистом в той же степени, в какой Струве был русским, также заключал, что в силу неблагоприятной геополитической ситуации его государство не в состоянии соперничать с Англией и эффективно осуществлять свою Weltpolitik.

Чем же объясняется немецкое безрассудство? Почему страна, которая целенаправленно добивалась места между главными европейскими державами, обеспечивая себе примечательно высокий уровень материальной культуры, решила ради победы в одной-единственной войне поставить на карту труд целых поколений — причем в такой войне, в которой соотношение сил складывалось для нее столь неудачным образом? Ответ, предлагаемый Струве, отражал скорее сожаление, нежели злобу. Ведь в конце концов Германия, ныне сделавшаяся смертельным врагом России, была его второй родиной, как кровной, так и духовной. Он никогда не пытался снять проблему, просто отгородившись от Германии и собственного прошлого. Струве не только отказывался участвовать в шельмовании «гуннов», но даже нашел в себе смелость, невзирая на господство антигерманских настроений, публично выступить против предложений бойкотировать немецкие товары (в первые месяцы войны еще доступные) и свернуть преподавание немецкого в школах. Подобные требования противоречили коренным интересам России; они гипнотизировали народ «общими фразами и общими лозунгами»[12]. Струве не позволял использовать свое имя в антигерманской истерии, которая в годы войны оставалась весьма типичной для союзных стран и к которой люди немецкого происхождения особенно тяготели.

На деле существуют две Германии, говорил Струве, отвечая на вопрос о том, как страна, достигшая столь высокого уровня цивилизации, могла повести себя так иррационально[13]. Первая — это старая Германия, культуру которой олицетворяли Лессинг, Кант и Гёте, а политическим воплощением являлся Бисмарк; для прежней Германии были характерны интеллектуальный гуманизм и общественная терпимость. Но, наряду с этой, существовала и другая, «новая» Германия, рожденная во франко-прусской войне и повзрослевшая в 1890-е. Ее духовность определялась крайним позитивизмом, обрамленным ницшеанской одержимостью «эго». «Новая» Германия пыталась загнать жизнь в предустановленные рамки, она стремилась господствовать везде, где только можно; ее этосом стал крайний рационализм. Политически движущие силы этой Германии персонифицировались в Вильгельме II с его безмерными аппетитами.

«Та трагедия, которую сейчас переживает Германия, есть катастрофическое пожирание этой одной Германии другою. Германия Бисмарка — это Германия, в создание которой вложились одинаково и реализм прусской державы с ее военной дисциплиной, и идеализм германской философии с ее духовным строем. Действующая сейчас Германия Вильгельма II — нельзя достаточно подчеркивать это — совсем другое порождение и другая фигура. Это Германия буржуазии и буржуазной социал-демократии, Германия рафинированной буржуазно-интеллигентской культуры и откровенного культа богатства и экономической силы. В этой Германии милитаризм Фридриха Великого, Блюхера, Гнейзенау и Вильгельма I превратился в бесподобную и бездушную технику 42-сантиметровых “берт”, “цепеллинов” и подводных лодок. В этой Германии лишь по видимости господствует юнкерство; в ней… фигура Бисмарка лишь стильное циклопическое сооружение, украшающее колониально-торговое царство маммонархов — Баллинов и Гельферихов с буржуазным до мозга костей социал-демократическим народом больших городов»[14].

Демон рационализма, в течение веков одолевавший Германию, стал причиной ее фатальной слабости. Поскольку жизни присущ внутренний «дуализм», не позволяющий рационализировать ее полностью (см. главу 3), всякий, пытающийся сделать это, неизменно обречен на поражение. Тем не менее в краткосрочной перспективе превосходная способность немцев к организации и дисциплине могла стать источником впечатляющей мощи. С самого начала войны Струве предостерегал против распространенной в России тенденции недооценивать противника. Германия во всех отношениях была достойным оппонентом. Возможно, цензурные соображения не позволяли Струве высказаться более открыто, но все написанное им в 1914 году о войне пронизано твердым убеждением: начавшийся конфликт будет долгим и изнурительным.

Струве считал, что неминуемое поражение Германии приобретет катастрофические формы: страна утратит все свое могущество и будет сотрясаться в «невообразимых конвульсиях». Ему виделись также затяжные моральные потрясения, вызванные внутренними дебатами об ответственности за проигранную войну.

«Для огромной части немецкого народа это будет целый морально-политический кризис, весь грозный характер которого трудно преувеличить. Вина и ответственность за войну 1914 г., лежащая на тех, кто вверг мир в эту катастрофу, столь громадны, сознание немецкого народа еще так мало освоилось с мыслью о том, что вину эту надо искать на германской стороне, это сознание еще так усыплено перспективой, в которую германское правительство с самого начала старалось вдвинуть процесс возникновения войны, что пробуждение от этого сна будет для Германии прямо ужасно.

Ведь когда война придет к своему неизбежному концу, который не может быть благоприятен для Германии, то для немцев отпадет возможность и смысл — обвинять своих противников в чем-либо. Вопрос будет ставиться так: кто же с германской стороны виновен в том, что не предохранил страну от военного столкновения, которое не могло привести ни к чему, кроме поражения, материального умаления и морального унижения Германии? И тогда для всякого немца станет ясно то, что ясно теперь всем нам, а именно, что преступная инициатива этой войны принадлежит ответственным руководителям германской политики. Тогда немцы поймут, что их не только ввергли в войну, но что в вопросе о смысле и реальных двигателях событий их прямо обманывали.

Есть что-то роковое и зловещее в том упорстве, с которым Германия ведет теперь эту войну. Конечно, упорство это совершенно неизбежное, но чем больше оно будет, тем полнее и бесповоротнее будет крушение германского могущества и тем глубже будет тот морально-политический кризис, которым будет отвечать душа Германии на это крушение»[15].

В сентябре 1914 года, за четыре года до того как Макс Вебер пришел к аналогичному выводу, Струве предрекал: «Немецкая Weltmachtpolitik приходит к концу»[16].

Касаясь Австро-Венгрии, другого оппонента России, Струве был критичен по отношению не столько к австрийцам, сколько к мадьярам, крайний национализм которых не позволял Габсбургам, по его мнению, решить этнические проблемы. В самом начале войны он предсказывал, что сложившаяся ситуация станет проклятием Австро- Венгерской империи: после неизбежного поражения государство Габсбургов подвергнется расчленению. Австрия, как он предполагал, вернется к границам 1526 года, то есть к состоянию, предшествовавшему битве при Мохаче, которая положила начало австрийской имперской экспансии. Данное пророчество оказалось предельно точным. Струве считал также, что урезанная подобным образом Австрия попытается объединиться с Германией. Венгрии, превратившейся в маленькое, этнически однородное мадьярское государство, придется отказаться от попыток доминировать над славянами. На развалинах Австро-Венгрии появятся два новых славянских образования: одно, южное, объединит Боснию и Герцеговину, Хорватию, Далмацию и Словению (фактически именно эти территории в совокупности с Сербией в 1918 году составили Югославию), в то время как другое, северное, включит в свой состав Богемию, Моравию и Силезию (за вычетом последней, из упомянутых территорий образовалась Чехословакия)[17].

В целом ему удалось (причем это было сделано спустя всего несколько недель после начала войны) с удивительной точностью предсказать участь противников России: поражение «центральных держав» после упорной борьбы; крушение великой Германии и последующие «конвульсии» немецкой нации; распад Австро-Венгрии на четыре самостоятельных государства, два из которых действительно оказались славянскими.

Правда, в отношении союзников пророческий дар Струве оказался куда менее убедительным. Здесь его разум затмевали чувства. Он решительно недооценивал роль Франции в войне и влияние последней на мораль и экономику французского общества; он полностью игнорировал Соединенные Штаты как фактор мировой политики; он, наконец, полагал, что Англия после победы окрепнет и утвердит во всем мире свой демократический империализм, который вытеснит «казарменный империализм» немецкого типа[18]. Но что хуже всего, он совершенно не предвидел тех испытаний, на которые война обречет экономически отсталую, социально и национально разобщенную, дурно управляемую Россию.

Для всякого, столь же осведомленного в политических и экономических проблемах страны, забвение Струве тех опасностей, которым подвергает себя Россия, схватившаяся в продолжительной и масштабной борьбе с таким мощным противником, как Германия, показалось бы по меньшей мере странным. Главную причину этого фундаментального просчета следует искать в его ошибочных взглядах на природу национализма и империализма. Ранее (в главе 2) уже отмечалось, что за несколько лет до начала мировой войны Струве уверился в том, что энергичная внешняя экспансия способна сгладить внутрироссийские противоречия и, следовательно, укрепить страну политически. В лекции, прочитанной им в ноябре 1914 года, явно звучали мотивы Сили: «Процесс расширения Англии гораздо важнее в ее истории, чем борьба короля с парламентом»[19]. Из подобных высказываний следовало, что под влиянием успешного зарубежного опыта Россия способна искупить неудачу своего эксперимента с парламентской монархией. И поэтому, в наихудшей доктринерской манере, он предпочитал не замечать реалии, очевидные даже для людей куда меньшего интеллектуального калибра, и продолжал настаивать, что Россия выйдет из войны еще более великой и сильной: «Война 1914 года призвана довести до конца внешнее расширение Российской империи, осуществить ее имперские задачи и славянское призвание»[20]. При этом, словно полагая, будто сказанного недостаточно, Струве заявлял, что пробуждаемый войной патриотический порыв морально оздоровит нацию. Первые признаки этого процесса он усмотрел в императорском декрете, запрещавшем на время войны продажу алкогольных напитков. Это странное начинание, на потреблении спиртного практически не отразившееся, но заметно ударившее по доходам казны, показалось ему важным «нравственным актом»[21]. Струве предсказывал, что война породит не просто реформы, но «глубокое возрождение и преобразование человеческого духа»: мы стоим, писал он в 1915 году, «на повороте истории нравственного сознания человечества»[22].

Цели, стоявшие перед Россией в ходе первой мировой войны, он определял исключительно в панславистских терминах, высказывая при этом удовлетворение, что западные политики, среди которых был и Уинстон Черчилль, готовы иметь дело с панславизмом[23]. Вступление Турции в войну на стороне Германии Струве приветствовал, поскольку данный акт, по его мнению, в конечном счете гарантировал России контроль над черноморскими проливами (после неминуемого поражения турок)[24]. В восторженной статье (#479), опубликованной в декабре 1914 года в разгар ошеломляющих побед русских над австрийцами, Струве совсем потерял голову. Он предсказывал, что Россия аннексирует Галицию, воссоздаст Польшу в виде «единого национального организма» (по-видимому, воссоединив под своей эгидой немецкий и австрийский сегменты польской территории) и возьмет под опеку проливы, выполнив тем самым свою панславянскую миссию. И во всем этом ликовании ни слова не было сказано о российском провале в Восточной Пруссии, который гораздо лучше любых триумфов на австрийском фронте показал, насколько зыбки упования России на имперское величие.

Украина всегда оставалась для Струве слабым местом. Он вполне признавал обоснованность национальных протестов в Польше и Финляндии и даже готов был смириться с наделением поляков и финнов самой широкой внутренней автономией. Задолго до начала войны он высказывался в пользу возвращения этим народам конституций, дарованных им Александром I [25]. Его также ужасали ограничения, наложенные имперскими властями на еврейское население. Но при этом он не только наотрез отказывался признавать наличие украинской (как, впрочем, и белорусской) нации, обладающей правом на политическое самоопределение, но и отрицал даже существование отдельной украинской культуры. Нетерпимость Струве в данном отношении заходила столь далеко и настолько контрастировала с его политическим либерализмом, что источники его воззрений на упомянутый предмет надо искать за пределами просто невежества или предубеждения.

Струве полагал, что глубокое чувство национальной идентичности, преодолевающее социальные, этнические и политические барьеры, является исключительно важным для выживания России. По его мнению, русские того времени еще не оформились в качестве полноценной нации, представляя собой нацию in statu nascendi; используя американское выражение, он говорил о «творимой нации»[26]. Подобно Соединенным Штатам, утверждал он, Российская империя объединяла различные этнические группы и скреплялась в единое целое прежде всего культурными узами, причем русская культура выполняла здесь ту же роль, что и английская в Америке. Продолжающийся процесс культурной интеграции подталкивал Струве к выводу о том, что Россия, несмотря на свое этническое разнообразие, была не многонациональной империей, как Австро-Венгрия, с которой ее часто сравнивали, но по-настоящему национальным государством (или «национальной империей»), подобным Великобритании или Соединенным Штатам[27]. Поскольку, с его точки зрения, национальное единство России предопределялось не этнически, но культурно, а процесс культурного слияния был далек от завершения, Струве выказывал горячую заинтересованность в поддержании единства русской культуры. В этом единстве он усматривал важнейшее условие политического и морального возрождения России и ее дальнейшего превращения в великую державу. Общая культура казалась ему более важной для будущего страны, чем единая государственность; следовательно, политический сепаратизм представлялся не столь пагубным, как сепаратизм культурный. Украинское национальное движение бросало вызов этой стройной концепции. Признание того, что, наряду с русской, существует отдельная украинская культура или же сведение общероссийской культуры к ее «великорусской составляющей разрушало саму основу его воззрений на будущее Великой России. «Если вопрос о сепаратизме нерусских народностей имеет почти исключительно государственный интерес, то, наоборот, украинское движение предстает перед нами как сепаратизм культурный»[28], а это — гораздо более серьезная угроза. «Если интеллигентская “украинская” мысль ударит в народную почву и зажжет ее своим “украинством”…. [это обернется] величайшим и неслыханным расколом в русской нации, который явится, по моему глубочайшему убеждению, подлинным государственным и народным бедствием. Все наши «окраинные» вопросы окажутся совершенными пустяками в сравнении с такой перспективой “раздвоения” и — если за “малороссами” потянутся и “белорусы” — “растроения” русской культуры», — заявлял Струве[29].

Подобные взгляды вовлекли Струве в один из самых острых интеллектуальных диспутов его жизни. Начало дискуссии положило появление на страницах январского номера Русской мысли за 1911 год статьи еврейского националиста Владимира Жаботинского. Автор оспаривал утверждения Струве, согласно которым Россия являлась национальным государством, а не многонациональной империей, указывая на тот статистический факт, что русские («великороссы») составляли всего 43 процента населения страны. Струве ответил Жаботинскому в том же номере журнала[30]. Для российской государственности, писал он, определяющее значение имеет не этнический, но культурный фактор: существование в Российской империи одной доминирующей культуры — культуры не просто «великорусской» (этот термин Струве с презрением отвергал), но всероссийской. Населяющие страну этнические группы, включая те из них, которые в повседневной жизни пользуются «диалектами» типа украинского или белорусского, обеспечивают себе доступ к культуре в широком, космополитическом смысле лишь при посредничестве русского языка. По мысли Струве, гегемония русского языка, русской литературы и русского образования на всей территории страны гарантирует существование единой нации и позволяет говорить о многонациональной России как о подлинно национальном государстве.

Столь неортодоксальные (для либерала) воззрения вызвали бурные протесты, особенно в среде украинских интеллектуалов. В майском номере 1911 года Русская мысль опубликовала один из таких откликов, анонимный автор которого настаивал на признании самобытности украинской культуры, отвергая вместе с тем какие бы то ни было сепаратистские устремления. Полгода спустя Струве отозвался на эту публикацию обширной статьей «Общерусская культура и украинский партикуляризм» (#420), где наиболее полно сформулировал свои взгляды по национальному вопросу.

Защищая положение о том, что общерусская культура составляет основу политического единства России, Струве обратился к историческим аналогиям. Несмотря на разнообразие региональных диалектов (ионического, дорического, аттического и так далее) к III веку до н. э. классическая Греция, указывал он, сумела выработать так называемый koine, основанный на афинской разновидности местного языка. Именно эта версия была принята в качестве средства общения образованных людей эллинистического мира и послужила основой для объединения последнего. В более позднее время «высокий немецкий», выросший из языка саксонских канцелярий и популяризованный Лютером при переводе Библии, постепенно завоевал превосходство и получил статус языка образованных классов и средства коммуникации, связавшего между собой различные регионы Германии. При этом, продолжал Струве, ни koine, ни Hochdeutsch не уничтожили местные диалекты, которые продолжали сосуществовать бок о бок с ними: посредническую роль они выполняли исключительно в литературе, образовании, управлении, формировании общественного мнения. Струве был убежден, что в России аналогичный процесс сплочения нации вокруг единого языка шел с XVIII столетия, когда русский получил статус koine. Незнание языка Пушкина, Гоголя и Толстого, языка Свода законов Российской империи, Манифеста об освобождении крестьян и октябрьского Манифеста обрекало жителей страны на исключение из общественной жизни.

Выдвинув данный тезис, Струве приступил к анализу перспектив, ожидавших, по его мнению, украинский язык. Прежде всего он подтвердил неприятие любых полицейских мер в отношении украинского, назвав их аморальными и непродуктивными (хотя, как представляется, сделано это было недостаточно твердо, поскольку впоследствии оппоненты обвиняли его в апологии насильственного подавления украинской культуры). Перед «украинством», полагал Струве, открывались два пути. Первый отводил украинскому (как и белорусскому) языку «скромную региональную роль», сводившуюся к стимулированию начального образования и местной литературы. Второй предполагал обеспечиваемое национальной интеллигенцией искусственное «подтягивание» украинской и белорусской культур до равноправия с общероссийской культурой. Принятие последней альтернативы влекло за собой два практических вывода. Во-первых, украинскую и белорусскую культуры предстояло создать, ибо прежде, как считал Струве, ни той, ни другой просто не было. Во-вторых, попытка это сделать не могла не вызвать глубочайшие политические последствия. Струве не уточняет, что конкретно имеется в виду, но, по всей видимости, речь шла о разрушении российского национального единства и конце России как великой державы. Последний вариант он считал маловероятным на том основании, что в ходе своей исторической эволюции Россия всегда стремилась искоренять региональные культуры. Вместе с тем полностью исключать возможность того, что украинская и белорусская интеллигенция сумеет навязать народу именно такой курс, Струве не мог; последствия подобного выбора представлялись ему катастрофическими, и это весьма его беспокоило.

Позиция Струве по украинскому вопросу, высказанная с присущей ему жесткостью, доставила кадетской партии немало хлопот. Конституционные демократы пользовались на Украине большим влиянием и получали заметную поддержку от украинских депутатов в Государственной Думе. Поскольку Струве состоял членом ЦК, возникала угроза того, что его воззрения будут ошибочно приписаны всей партии. Действительно, по меньшей мере одна украинская газета, выходящая в Киеве, ссылаясь на высказывания Струве, обвинила кадетов в «недостатке демократизма». В ответ партийная конференция кадетов, состоявшаяся весной 1912 года, заявила, что взгляды Струве по украинскому вопросу представляют собой его частное мнение и не отражают позицию партии в целом[31].

После этого страсти улеглись, но мировая война сообщила украинскому вопросу новую остроту. Немцы и австрийцы, ранее действовавшие тайком, теперь открыто поддерживали украинский сепаратизм, намереваясь с его помощью ослабить противника и в конечном счете развалить Российскую империю. В то же время успешное наступление русских войск в Галиции открыло возможность аннексии этой территории, которую многие русские считали частью исторического наследия Киевской Руси, тем более что значительную долю ее населения составляли православные славяне.

В то время когда сражения за Галицию еще продолжались, некий украинский депутат австрийского парламента опубликовал в газете Berliner Tagblatt статью с призывом создать «буферное» украинское государство, которое изолировало бы «московитскую Россию» от Черного моря и Балкан. С некоторым опозданием этот материал попал к Струве; статья подтвердила его худшие опасения касательно тех угроз, которые сулило России украинское национальное движение. Свой комментарий он дал в газетной статье «Австро-Германское “украинство” и русское общественное мнение»[32], которая вновь, причем в более резкой манере, открыла дебаты по поводу Украины. На этот раз Струве решил устроить выволочку не только украинским националистам и их австро-германским сторонникам, но и тем представителям русской общественности, которые своей готовностью признать притязания украинцев на самостоятельную культуру играли на руку неприятелю. «“Украинская” опасность не есть выдумка, но она существует и будет существовать лишь постольку, поскольку притязания так называемых “украинцев” на какую-то особую государственную и национальную культуру рядом с культурой общерусской не будут в русском образованном обществе встречать надлежащего отпора», — писал он.

Статья, обличавшая русских либералов, вызвала бурную реакцию. Она побудила Центральный комитет кадетской партии провести 5 октября 1914 года специальное заседание, посвященное национальному вопросу3[3]. Члены ЦК были практически единодушны в том, что для партии пришло время более внятно высказаться по данной теме, особенно в отношении Украины. Милюков полагал, что перед тем как сформулировать партийную позицию, неплохо было бы посоветоваться с украинскими кадетами. Петрункевич поднял вопрос о том, должна ли партия и до какой степени брать на себя ответственность за мнения, публично высказываемые отдельными членами ЦК; касаясь нашумевших статей Струве, он выразился в том духе, что Центральному комитету в подобных случаях не стоит принимать на себя роль цензора. Тыркова-Вильямс, называвшая Струве «вольным стрелком» (Freischütz), поддержала Петрункевича: партия не должна нести ответственность за «безусловно вредные» статьи Струве.

Струве, присутствовавший на заседании, затронул оба пункта. Прежде всего он дал понять, что намерен и впредь высказываться по украинскому вопросу как считает нужным. Кроме того, он не видел ничего плохого в том, чтобы неформально консультироваться со сторонниками партии на Украине, но решительно возражал против привлечения «кадетоподобных» украинцев к выработке решений ЦК.

Поскольку Центральный комитет последовал совету Петрункевича и не стал занимать какой-либо формальной позиции по статьям Струве, его члены чувствовали себя обязанными отмежеваться от Струве в индивидуальном порядке. В ноябре — декабре 1914 года Речь опубликовала на своих страницах несколько статей (среди них были и передовицы без подписи), в которых такие партийные знаменитости, как Милюков, Кокошкин и Гродескул полемизировали с воззрениями Струве по украинскому вопросу, причем иной раз довольно резко[34]. Дебаты разгорелись еще жарче, когда Струве в своем ответном слове заявил, что, вопреки всем заявленным протестам, большинство образованных русских — к которым он, несомненно, относил и своих товарищей-кадетов, — абсолютно презирает украинское национальное движение[35]. Это обвинение привело к открытой словесной войне между газетой Биржевые ведомости, в которой Струве регулярно печатался с сентября 1914 года, и Речью, чьи атаки подкреплялись со страниц более радикального Дня. Любое заявление Струве, касавшееся Украины, немедленно получало отповедь, зачастую личного свойства.

Струве считал, что главная причина его разногласий с оппонентами заключалась в нежелании либералов воспринять русский национализм: «Русский либерализм будет всегда осужден на слабость до тех пор, пока он не осознает себя именно русским и национальным»[36]. Он решительно не соглашался с утверждением Кокошкина, отражавшим, вероятно, мнение кадетского руководства, что либерализм несовместим с национализмом[37]. Совсем на против, возражал Струве, повсеместно, включая Западную Европу, либерализм (как и его социалистическая разновидность) был смешан с национализмом. В России национализм также перестал быть исключительной собственностью, или «монополией», правых[38].

Таким образом, к кануну рождества 1914 года, когда Струве в компании товарища по партии С.А. Котляревского отбыл в Галицию для изучения ситуации на территориях, отбитых русской армией у австрийцев, линии размежевания в данном вопросе были проведены предельно четко, а страсти — накалены до предела. В течение трехнедельного пребывания во Львове в качестве представителя Всероссийского земского союза Струве общался с местными политиками, которых расспрашивал об отношении здешнего населения к России и русской культуре. Учитывая его настрой, мы не должны удивляться: он без труда нашел то, что искал. Полученные впечатления были обобщены в трех газетных публикациях[39], а также в устном отчете, представленном Центральному комитету кадетской партии 31 января 1915 года. Оценки Струве оказались вполне однозначными. Явление, известное в качестве «украинской культуры», заключал он, в Галиции представляло собой не что иное как «суррогатную культуру», первоначально рожденную православным населением данной местности для противодействия польскому давлению. То было секуляризованное дополнение униатства, сопротивлявшегося натиску католицизма. Без этой суррогатной украинской культуры местные жители уже давно подверглись бы полонизации. Главный вывод предпринятого Струве анализа состоял в следующем: поскольку Россия завоевала Галицию, а польское господство подошло к концу, выполнившая свою роль «украинская культура» более не нужна; постепенно она будет низведена до сугубо регионального феномена. «Необходимо и неизбежно глубокое и широкое обрусение Галиции»[40]. На галицийских землях он обнаружил явные симпатии к объединению с Россией как среди униатского духовенства, так и в рядах пророссийски настроенных местных политиков. Со временем, предсказывал Струве, украинская культура в Галиции обратится в «региональную», соседствующую с преобладающей русской культурой. Аннексия Галиции Россией казалась ему предрешенной.

Эти идеи, обнародованные в январе 1915 года на страницах газеты Биржевые ведомости, настолько противоречили либеральным и либерально-демократическим установкам ее читателей, что издатели посчитали необходимым снять с себя какую бы то ни было ответственность за высказывания Струве. Речь, со своей стороны, разразилась целой серией статей, направленных против его эссе о Галиции: эта акция была призвана продемонстрировать, что кадетская партия окончательно изгнала их автора из своих рядов[41].

Расхождения Струве с собственной партией по украинскому вопросу вышли наружу в ходе заседания ЦК 31 января 1915 года, на котором он докладывал о результатах своей поездки. Струве прибыл на встречу с опозданием, после чего выступил с сумбурной речью, в которой в очередной раз воспроизвел свою позицию. После того как оратор закончил, председатель цожурил его за уклонение от предмета обсуждения и попросил других выступающих не следовать подобному примеру. Затем Кизеветтер заявил, что из сообщения Струве он не узнал ничего нового. Ему вторил Милюков. Винавер полагал, что Струве полностью исказил отношение русской публики к украинско- галицийскому вопросу. Неназванный в протоколе украинский депутат Государственной Думы, присутствовавший в качестве гостя, попросил ЦК не придавать отчету Струве особенного значения, поскольку столь эксцентричные оценки были якобы «схвачены на лету». Столкнувшись с единодушным осуждением, Струве попытался расставить акценты более четко, но его второе выступление оказалось еще резче первого.

Изоляция, в которую он попал в связи с украинской проблемой, теперь оказалась полной: никто из видных кадетов, включая его друзей и единомышленников по консервативному крылу, не сказал в его поддержку ни слова. А поэтому решение Струве о том, что в партии, которую он основывал, для него больше нет места, оставалось лишь вопросом времени. Поводом для ухода стало постановление, принятое состоявшейся в Петербурге 6–8 июня 1915 года конференцией Конституционно-демократической партии, которая формально осудила воззрения Струве по украинской проблеме[42]. Буквально на другой день, 8 июня, он направил князю Павлу Долгорукову следующее письмо о выходе из партийных рядов:

«Многоуважаемый князь Павел Дмитриевич! Я давно собирался сложить с себя звание члена Центр. Комитета, так как разногласия между большинством Комитета и большинством партии, с одной стороны, и мною, с другой, настолько глубоки, что дальнейшее мое пребывание в ЦК может лишь стеснять и связывать как Комитет, так и меня, не принося делу никакой пользы. Доводя о своем решении до сведения Центр. Ком., я прошу товарищей моих по Ком[итету] верить неизменности моих добрых чувств к ним. С моим пребыванием в составе ЦК для меня связано много драгоценных воспоминаний. Искренно преданный Вам П. Струве».

Получив заявление Струве, Долгоруков набросал ответ, который с незначительными стилистическими изменениями был одобрен Центральным комитетом:

«Вполне понимая мотивы П.Б. Струве, передаю его письмо в ЦК, который, не сомневаюсь, весь без исключения разделяет со мной чувство глубочайшего уважения и самое хорошее теплое отношение к дорогому нашему товарищу по Союзу Освобождения и по к.-д. партии П.Б. Струве. Какое бы то ни было наше партийное взаимоотношение с П.Б., уверен и надеюсь, что даже в ближайшем будущем нам неизбежно придется вместе с ним работать на общественно-политическом поприще. П. Долгоруков»[43].

Однако в лаконичном извещении о выходе Струве из состава ЦК, опубликованном в Речи три дня спустя, никакой теплоты не чувствовалось. Газета лишь уведомляла читателей, что отставка Струве положила конец «недоразумениям»[44]. Струве, в свою очередь, полагал, что его выход из Центрального комитета равносилен разрыву с партией в целом[45].

В годы войны Струве был вовлечен в важную консультационную работу, касавшуюся экономической разведки и продовольственного снабжения. Спустя несколько месяцев после начала боевых действий, зимой 1914–1915 годов, когда союзникам стало ясно, что война будет затяжной и потребует систематических усилий по подрыву экономической мощи противника, британское правительство учредило министерство военной торговли, которое располагало собственным разведывательным департаментом. В задачи последнего входили сбор данных о вражеских операциях по блокированию Англии, а также отслеживание грузопотоков, осуществляемых между союзными державами. В феврале 1915 года новое ведомство было переименовано в министерство по делам блокады, которое возглавил сэр Роберт Сесил.

Следуя британскому примеру и, возможно, по прямой просьбе англичан, русское правительство в 1915 году образовало Комитет по ограничению снабжения и торговли неприятеля (КОС). О работе этого важного учреждения мало что известно. Его операции были секретными, а публикации — закрытыми. Советские историки не уделяли ему ни малейшего внимания, а Струве никогда не раскрывал информацию о комитете или о своей работе в нем[46].

КОС напрямую подчинялся министерству торговли и промышленности. Глава последнего, В.Н. Шаховской, воспользовавшись рекомендацией министра сельского хозяйства А. В. Кривошеина, пригласил Струве на должность председателя комитета. В помощники Струве выбрал двух своих студентов-«политехников» — Н.Н. Нордманна и В.Ф. Гефдинга. Именно эта группа разрабатывала для русского генерального штаба рекомендации, касающиеся экономических аспектов войны[47]. Хотя в комитете были представлены профильные министерства, его рекомендации не являлись обязывающими: комитет лишь предлагал русским ведомствам, в особенности министерству торговли и промышленности, те или иные меры по ужесточению блокады противника и облегчению грузопотока внутри России. Кроме того, комитет следил за экономической активностью «центральных держав»: Гефдинг, как говорят, готовил весьма ценные записки о состоянии немецкой экономики, опираясь на статистические данные, которые извлекал из германской страховой программы. Его разработки, а также ежемесячные бюллетени КОС о попытках Германии прорвать блокаду регулярно передавались в Лондон Самюэлем Хором, британским представителем в КОС. Благодаря информации, получаемой комитетом, Струве прекрасно разбирался в проблемах германской и австрийской экономики; эта осведомленность окончательно убедила его в том, что в экономическом смысле и Австрия, и Германия дошли до крайности и поражение их неизбежно[48].

С практической точки зрения Струве как председателя КОС более всего интересовала нейтральная Швеция. Ему хотелось быть полностью уверенным в том, что поставки союзников, направляемые через Швецию, доходят по назначению, а не передаются неприятелю. Он должен был также предпринимать меры к тому, чтобы свести к минимуму (а если удастся, то и свернуть вообще) шведский экспорт в Германию стратегического сырья — в первую очередь высококачественной железной руды. В 1916 году Струве при содействии Нордманна разрабатывал проект соглашения с шведским правительством, которое, будь оно подписано до выхода России из войны, устранило бы самую заметную брешь в блокадной системе союзников[49]. По утверждению Хора, Струве, пытаясь пресечь доступ немцев к богатым рыбным запасам Северного моря, организовал также довольно успешное давление на Норвегию[50]. Обобщая опыт своей работы в России, Хор дает исключительно высокую оценку работе комитета, возглавляемого Струве: «Если бы не эта группка русских интеллектуалов, кольцо блокады распалось бы, а «центральные державы», несмотря на засовы, крепко запертые с юга и запада, смогли бы поддерживать себя через бреши на севере и востоке»[51]. Хор полагал, что его работа в КОС в качестве британского представителя была самой важной службой из всех, выполняемых им в России военной поры.

Вторым учреждением, с которым сотрудничал Струве, стало Особое совещание по продовольственному делу, одно из четырех «особых совещаний», сформированных правительством в середине 1915 года с целью перевода экономики на военные рельсы. Задача этого органа заключалась в том, чтобы наладить бесперебойное снабжение продовольствием тех регионов страны — прежде всего крупных городов и промышленных районов, — которые ко второму году войны начали испытывать трудности с продовольственным обеспечением. Струве имел собственные рецепты преодоления кризисной ситуации, но, как оказалось впоследствии, не смог убедить в своей правоте власти, включая собственного друга и почитателя, министра сельского хозяйства Кривошеина[52].

На заседании Особого совещания, состоявшемся в марте 1916 года, Струве поднял вопрос о том, почему, несмотря на два урожайных года подряд и почти полное прекращение экспорта зерна, зимой 1915–1916 годов в России обострилась продовольственная проблема[53]. По его мнению, тому способствовали две различные, но взаимосвязанные причины. Во-первых — и этот фактор был наиболее очевидным, — не хватало транспорта для доставки продовольствия из районов его избытка (с юга и юго-востока) в районы дефицита (на север и северо-запад). Российские сложности с транспортом не были, однако, уникальными, поскольку в военное время с ними сталкивались все воюющие страны. Крайняя ситуация в России, по мнению Струве, объяснялась отсутствием планирования и четкой организации.

Вторая причина была не столь явной. Если в срыве поставок хлеба был виноват только плохой транспорт, то тогда следовало ожидать, что в регионах, располагавших излишками хлеба, цены на него должны были бы снизиться. На деле, однако, уровни цен в регионах перепроизводства и недопроизводства почти не различались. Струве предположил, что крестьяне повсеместно укрывают продукты, не допуская их на рынок, отчасти из-за отсутствия минимальных фиксированных цен, а отчасти потому, что война породила острый дефицит промышленных товаров, на покупку которых крестьянство могло бы тратить вырученные деньги. По мнению Струве, правительство, руководствуясь «узкими фискально-административными соображениями», совершало грубейшую ошибку, фактически вводя в России две шкалы цен на продукты питания: одну, фиксированную, для армии, а другую — для гражданского населения, устанавливающего цены самостоятельно. Позже Струве отмечал, что русское правительство «приняло систему, которую США, вступив в войну, немедленно отвергли»[54]. Он настоятельно просил власти немедленно установить максимальные и минимальные пределы цен на продукты, продаваемые гражданскому населению. Подобный механизм, по его мнению, мог предотвратить спекуляцию и побудил бы крестьян открыть амбары для рынка.

Говоря вкратце, Струве предлагал двойственную политику: государство «должно отказаться от безразличного отношения к ценообразованию в продовольственной сфере, предложив фиксированные цены всем участникам рынка и содействуя организации доставки и распределения продуктов»[55]. В феврале 1917 года он полагал, что до тех пор, пока перечисленные меры не будут должным образом реализованы, ситуация с продовольственным снабжением останется критической, тем более что к тому времени, вдобавок к упомянутым факторам, Россия стояла перед угрозой резкого падения сельскохозяйственного производства, вызванного непрекращающимися призывами на военную службу[56].

В 1930 году, оглядываясь на трудности с продовольствием в воюющей России, Струве заключал, что проблема состояла не в дефиците продуктов, как то было в «центральных державах», но в проводимой русским правительством политике laissez faire, не позволявшей доставлять зерно от производителя потребителю. По его мнению, «речь здесь шла не об анемии, но скорее о патологической закупорке кровеносной системы»; в подтверждение такой оценки Струве ссылался на тот факт, что продовольственные резервы, накопленные на окраинах России в первую мировую войну, использовались затем в течение всей гражданской[57].

После провальных кампаний 1915 года, стоивших России всех с таким трудом отвоеванных у Австро-Венгрии территорий, а также центральной Польши и Литвы, Струве начал всерьез сомневаться в способности имперской бюрократии управлять страной в военное время. Перед Россией стояли проблемы, типичные для всех воюющих стран, — инфляция, разруха, нехватка рабочих рук, постоянный дефицит оружия, амуниции и прочих ресурсов, необходимых для ведения боевых действий, — преодоление которых требовало эффективного взаимодействия власти с народом. Политика «все как обычно», проводимая бюрократией, просто не работала. Размышляя над тем кровавым тупиком, в котором застыл Западный фронт, Струве приходил к выводу, что мир втянут в войну совершенно нового типа, решающим фактором которой является способность «национальных организмов» приспосабливаться к экстремальным ситуациям:

«Война неизбежно превращается из непосредственного состязания вооруженных живых сил в систематическое истощение самих источников этих живых сил, в настоящую guerre d'usure. Великая европейская война 1914 и последующих годов вообще как-то незаметно устранила старые представления о войне, в основе которых лежат технические и экономические условия, характеризовавшие прежние войны. Аксиомой военного дела считалось прежде — и в условиях прежних войн это было верно — во-первых, что решающее значение на войне имеет уничтожение живой силы противника и что занятие территории противника, наоборот, значения не имеет. Опыт настоящей войны показывает, что непосредственное, милитарное уничтожение противника, достаточное для окончания войны, в современных условиях неосуществимо, и что, наоборот, занятие территорий противника в условиях окопного закрепления их за тем, кому удалось их занять, есть факт и фактор первостепенной важности. Отсюда именно и вытекает тот основной вывод, который теперь должен быть внедряем в общественное сознание и превращаем в общественное действие, а именно, что эта война решится не столкновением вооруженных живых сил как таковых, а состязанием целгях народных организмов во взаимной осаде, или блокаде.

Если так, то проблема войны и ее продолжения ставится иначе, чем она ставилась до сих пор, и я бы сказал — с большей серьезностью и остротой. Первые, кто сделал этот вывод из действительных условий войны, были германцы. Но не только им, — и нам, их противникам, необходимо сделать тот же вывод и приложить его ко всем решительно областям и проблемам. Необходима стройная, до конца продуманная организация всех сторон жизни применительно к целям неопределенно длительной войны, направленной на полное истощение противника путем планомерной осады с суши и моря. Если все сказанное верно, то совершенно ясно, что проблема войны носит не только милитарный в точном смысле характер; она в такой же мере проблема всесторонней организации народа — хозяйственной, политической и, быть может, всего более духовной»[58].

Самая настоятельная задача заключалась в том, чтобы «организовать страну к победе»,[59] — во второй половине 1915 года этот лозунг часто звучал со страниц газеты Биржевые ведомости, в которой Струве вел постоянную колонку. Ход войны требовал коренных преобразований в военном командовании, экономической организации и, самое важное, — политическом руководстве.

10 июня 1915 года в частной записке министру иностранных дел С.Д. Сазонову, регулярные контакты с которым он поддерживал с помощью Григория Трубецкого, Струве настаивал на немедленном смещении военного министра В.А. Сухомлинова. На последнего возлагалась основная ответственность за неудачи русской армии в 1915 году. Его дальнейшее пребывание на своем посту, писал Струве, приведет к катастрофе, поскольку появились угрожающие свидетельства того, что недовольство министром зашло слишком далеко и может приобрести опасные «политические» формы. На место главы военного ведомства Струве предлагал генерала А.А. Поливанова, исключительно способного управленца, который гораздо лучше большинства русских военных понимал суть современной войны и поддерживал самые теплые отношения с лидерами русского делового сообщества, включая Гучкова[60]. Получилось так, что через два дня (12 июня) царь Николай действительно сменил Сухомлинова на Поливанова. И хотя это было сделано по настоянию верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича, данный факт говорит о политической проницательности Струве.

Со страниц Биржевых ведомостей Струве открыто призывал правительство предпринять самые решительные меры по организации производства сырья, оживлению промышленности и транспорта, упорядочению трудовых ресурсов. О его рекомендациях, касавшихся продовольственного снабжения, говорилось выше. Во втором письме Сазонову, написанном 3 июля по настоянию Трубецкого, Струве наметил программу неотложных экономических реформ. Среди предлагаемых шагов перечислялись упрощение правил, которые регламентировали создание частных предприятий, участие правительства в оборонном производстве, создание условий для оперативного перемещения трудовых ресурсов, организация системы социальной защиты, допуск к земским и городским выборам групп, лишенных избирательных прав из-за высокого имущественного ценза[61]. В июле 1915 года он писал о своей уверенности в том, что если тыл России будет мобилизован, перелом в ходе войны станет делом ближайших месяцев[62].

Но возможны ли столь глубокие перемены при действующей администрации? Струве сомневался в этом. Отчуждение от народа, консерватизм и медлительность, ревнивое отношение к собственному господству не позволяли короне и ее слугам по-настоящему возглавить страну. Следовательно, требовались радикальные политические реформы. Струве полностью поддержал деятельность Прогрессивной партии и созданного ею в 1915 году «Прогрессивного блока», настаивавших на передаче политической власти правительству, формируемому парламентом. Подобно «прогрессистам», он призывал к конституционным реформам в самый разгар войны, когда все воюющие страны тяготели к централизации власти. При этом он исходил не из абстрактных размышлений, но из убеждения в том, что без активного участия общества в принятии политических решений Россия не вынесет трудностей войны. Политические реформы как sine qua поп эффективного ведения войны стали главной темой его газетных статей лета 1915 года. В одной из публикаций Струве писал, что русскому правительству необходимо расширить официальное понимание легальности, что позволило бы гражданам свободно делать все, не запрещенное законом; в другой — призывал к установлению свободы печати, которая, по его мнению, помогла бы правительству вести войну[63]. В июне 1915 года, в связи с предстоящим созывом Государственной Думы, Струве требовал от правительства представить депутатам широкую мобилизационную программу, рассчитанную на сотрудничество с Думой, а от самих думцев — сосредоточиться исключительно на оборонных вопросах[64]. Наконец, в конце июля 1915 года он призвал пополнить кабинет министров представителями «общества»: говоря конкретно, он рекомендовал на министерские посты Г.Е. Львова, председателя Всероссийского земского союза, и А.И. Гучкова, возглавлявшего Центральный военно-промышленный комитет, — в будущем двух лидеров первого состава Временного правительства[65].

Если перечисленные меры не будут приняты, предсказывал Струве, Россию ждут еще более тяжкие поражения на фронте, которые, в свою очередь, повлекут за собой внутреннюю смуту. Страна, писал он в июле 1915 года, пребывает в состоянии небывалого кризиса: «Послепетровская Россия не переживала никогда исторического момента более значительного и серьезного. Можно смело сказать, что со времен событий начала XVII века Россия не была еще в таком положении, а как с той критической эпохи изменились все масштабы и усложнились все отношения!»[66]

Когда в августе 1915 года сложился думский «Прогрессивный блок», нацеленный на конституционные реформы, Струве объявил его последней надеждой страны.

В статье «Спасительный выход» он приветствовал создание нового объединения, усматривая в нем факт необычайной важности. Он полагал, что благодаря «прогрессистам» динамизм Думы возобладает над пассивностью правительства. Блок, по словам Струве, должен был послужить основой для нового управленческого аппарата. Он обвинял власть в «старческом бессилии» и «пассивном следовании в хвосте событий». Лишь опираясь на «Прогрессивный блок» и стоящие за ним общественные силы, кабинет сможет выправить ситуацию. Русская власть «должна быть и национальна, и прогрессивна и таким образом смело осуществить то сочетание, которого так давно и тщетно искала наша политическая мысль и которое в тяжкую годину войны обозначается как единственный спасительный выход из трудных поворотов и переворотов русской государственной жизни»[67].

Как известно, подобные призывы не были услышаны. Царь Николай, подстрекаемый супругой, отвергал любые предложения о политических реформах. 3 сентября 1915 года деятельность Думы была приостановлена. После этих событий Струве в очередной раз отошел от политики. Он продолжал выполнять обязанности председателя КОС, но в публичных политических дискуссиях больше не участвовал. Его статьи в Биржевых ведомостях становились все более редкими и мрачными. В этих материалах осталась единственная тема, повторявшаяся ad nauseam: в ведении войны колебания недопустимы. В феврале 1916 года сотрудничество Струве с Биржевыми ведомостями закончилось: либо газета прервала контракт с ним, либо ему просто надоело все время повторять одно и то же.

Летом 1916 года в компании историка И. Лаппо-Данилевского и своего старшего сына Глеба Струве через Швецию и Норвегию отправился в Англию. Целью путешествия было получение степени почетного доктора права Кембриджского университета. Церемония состоялась И августа[68]. В Англии он выступил с лекцией «Прошлое и настоящее русской экономики», которая позже была опубликована в сборнике статей о современной России, подготовленном Джеймсом Даффом. Он также провел консультации с министром по делам блокады Робертом Сесилом и встретился с живущими там славянскими политиками, среди которых были Масарик, Бенеш и Дмовский[69]. Затем Струве проследовал во Францию, где обсуждал блокадную тему с Дени Кочином. Французы возили его на передовую; он инспектировал позиции союзников под Верденом и в Аргоннском лесу. В сентябре 1916 года, вернувшись в Англию, Струве сел в Абердине на корабль, отправлявшийся в Петроград через Берген и Стокгольм.

В последние предреволюционные месяцы он усердно работал над докторской диссертацией. Насколько мрачно — и реалистично — Струве представлял себе ситуацию в России, можно понять, ознакомившись с двумя записками, подготовленными им по просьбе Самюэля Хора для лорда Милнера, главы британской делегации на конференции союзников, которая состоялась в Петрограде. Первый из этих документов, более концептуальный, назывался «О положении дел в России» и датирован 7 февраля 1917 года; второй, написанный четыре дня спустя, перед самыми беспорядками, положившими начало революции, назван «О продовольственной проблеме в России»[70]. Ниже приводится полный текст первого меморандума, подготовленного, по словам Хора, «в духе трезвости, порой доходящей до крайности».

«7 февраля 1917

Внутриполитическая обстановка в России в настоящее время характеризуется двумя особенностями:

1) экономическими трудностями, связанными с войной;

2) все более углубляющимся противостоянием между царской властью и народом.

Серьезность первого из этих факторов не требует пояснений, но его нельзя рассматривать в отрыве от второго фактора — массового разочарования населения. Недовольство положением дел в стране стало предельно острым и ясно ощутимым. Вполне очевидно, что доведение войны до победного конца требует национального согласия, основанного на компромиссе между различными интересами и подчинении этих интересов единой, высшей цели. В принципе нация готова к подобному уровню согласия, о чем не раз заявляли представители различных социальных групп и слоев. Корона, однако, не только не сделала из складывающегося положения вещей необходимые выводы, не только не сформировала новое правительство с четко поставленными новыми политическими задачами, но, напротив, продолжает систематически игнорировать общественное мнение, теряет драгоценное время, подавляет настоящих патриотов и поддерживает надежды тех, кто желает ослабления России как великой державы. Едва ли стоит говорить, что своей реакционной политикой царизм ослабляет наиболее умеренную и культурную часть общества, выбивает почву из-под ног патриотически мыслящих элементов и способствует распространению нигилизма.

Именно отсюда проистекает то повсеместное для нынешней России ощущение, затронувшее также и армейские круги, что конфликт царской власти с народом угрожает России полномасштабной революцией. Патриотически мыслящие элементы армии и общества полностью осознают, какую громадную ответственность влечет разжигание внутренней смуты в военное время, и только этим можно объяснить относительное спокойствие в стране, где все мыслящие люди непрестанно обдумывают и обсуждают трагическую сложность создавшегося положения. Дело еще более усугубляется тем обстоятельством, что общественное мнение склонно видеть в ближайших сподвижниках царя германских агентов. Переубедить публику одними лишь словами нельзя; только реорганизованное правительство, располагающее всеми рычагами управления и пользующееся доверием народа, сможет развеять тот тлетворный дух подозрительности и страха, который в настоящее время понапрасну изнуряет нацию.

Свидетельствовать о подобном состоянии умов перед иностранцами, пусть даже союзниками, в высшей степени неприятно, но в то же время исключительно важно, чтобы такое свидетельство прозвучало. Ибо мы всеми силами должны поддерживать солидарность в рядах союзных держав, перед лицом которой отходят на второй план все более или менее второстепенные соображения, возможно, полностью учитываемые в мирное время.

Сегодня все здравомыслящие и политически образованные граждане вдохновляемы единственным желанием: корона не должна позволить себе необратимый и совершенно неоправданный шаг — роспуск Государственной Думы под тем предлогом, что ее полномочия истекли и срочно требуются новые выборы.

Подобные действия окончательно скомпрометируют царизм и ослабят консервативно-государственнические силы, объединившиеся ради продолжения войны и ведения ее до победы. Совершенно очевидно, что крайне негативную роль в нынешних событиях играет министр внутренних дел, полностью утративший доверие соотечественников (причем независимо от того, какие политические взгляды они разделяют) и едва ли способный рассматриваться в качестве психически нормального человека.

Следует заметить, что в настоящее время старый лозунг «борьбы с бюрократией» исчерпал себя. В сегодняшнем противостоянии лучшие представители бюрократии — на стороне народа.

Таково нынешнее положение дел в России»[71].

Хор, который считал, что записка Струве «от начала и до конца предельно точно описывает ситуацию», добавляет: «Хотя я всячески подчеркивал важность этих документов, практически никто не обратил на них внимания. Миссия [Милнера] вместе с Ноевым ковчегом союзников отбыла из России на Запад, а Струве и его комитет остались продолжать свою работу, зная при этом, что делегаты, вернувшись домой, по-прежнему будут верить тому, во что верить нельзя, и не верить тому, во что верить просто необходимо»[72].

В отличие от прочих представителей так называемой «русской оппозиции» Струве встретил Февральскую революцию без малейшего восторга. Впечатления, которые на него произвели в свое время события 1905–1907 годов, гасили какую бы то ни было радость от долгожданного падения имперского режима. С самого начала уличных беспорядков, отметивших революцию 1917 года, его одолевали мрачные предчувствия.

Беспокойство Струве проистекало из убеждения, уже не раз высказывавшегося им в прошлом: без легитимной передачи власти из рук бюрократии в руки представителей «общества» Россия рухнет. Он опасался, что утопические надежды интеллигенции, облеченные в лозунги «классовой борьбы», взывавшие к наиболее примитивным пластам массовой культуры и подхватываемые людьми, которые с готовностью отождествляли «классового врага» с образованными слоями, ввергнут страну в анархический бунт. Кроме того, он считал, что как только маховик анархии начнет раскручиваться, в России не найдется политической, экономической или социальной силы, способной его остановить. Смута будет терзать страну до тех пор, пока сами основы государства и общества не окажутся в руинах. Здесь вновь, как и прежде, единственное средство, которое способно справиться с деструктивными веяниями, Струве видел в идеологии национализма, преодолевающей любые проявления социального эгоизма. Но, как свидетельствовал печальный опыт 1905 года, в условиях разгула революционных страстей взывать к патриотизму было бесполезно. А потому, признавался Струве много лет спустя, с первых дней антимонархической революции он чувствовал, что она принесет с собой «поток нового разрушительного варварства» — варварства, в котором «западная отрава интернационального коммунизма сочетается с архирусским ядом родной сивухи»[1]. Игнорируя революцию, он устремлял свой взор в следующую историческую эпоху, когда разрушительные порывы исчерпают себя и начнется труд созидания. С революцией он не связывал никаких надежд: в его глазах она оставалась исключительно регрессивным процессом, перечеркивающим два столетия творческой работы нации, начало которой положил Петр Великий (подробнее об этом ниже, в главе 8).

Впервые в те роковые дни мы видим Струве в воскресенье 26 февраля 1917 года, в самый канун падения старого режима. Щрь Николай, полагавший, что все еще управляет страной, продолжал отдавать суровые приказы о подавлении уличных беспорядков, но его уже никто не слушал: взбунтовавшиеся толпы подожгли штаб-квартиру полиции, и даже гвардия вышла из повиновения. Утром этого дня Струве неожиданно приехал к В. В. Шульгину, консервативному депутату Думы и редактору одной из киевских газет, с предложением вместе отправиться к Маклакову и из первых рук узнать, что же происходит. Водители трамваев и извозчики бастовали, поэтому им пришлось пешком пройти несколько верст по заснеженным улицам. Шульгин вспоминает, что Струве казался крайне возбужденным и полубольным; ему приходилось поддерживать своего товарища, который с трудом передвигал ноги. Из дома Маклакова они втроем проследовали в Таврический дворец, в одном из залов которого заседал «Прогрессивный блок», намеревавшийся в союзе с основными думскими партиями взять на себя управление страной. В Думе им повстречался неистовый Керенский, метавшийся взад и вперед и отдававший распоряжения с видом человека, контролирующего ситуацию. В конце концов, им удалось более обстоятельно поговорить со спокойным, рассудительным Маклаковым. В целом им показалось, что там было слишком много болтунов и слишком мало людей, готовых принять на себя реальную ответственность[2].

Тремя годами ранее, оказавшись в сходной ситуации, Струве был бы в самой гуще событий, занимаясь стратегией высшего порядка и выступая на митингах. Теперь же, поскольку он не состоял в партии, в первое Временное правительство его не пригласили. Вместе с тем через несколько дней после формирования этого органа Милюков, новый министр иностранных дел, попросил его возглавить экономический департамент МИДа. Хотя предложение было принято, Струве, по свидетельству Гефдинга, также перешедшего вместе с ним на новую работу из КОС, сделал на этом посту немного[3]. В то время его интересовали не столько внешняя политика или экономика, сколько армия. Он по-прежнему считал, что победа союзников исключительно важна для политической стабилизации и последующего подъема России. Успех казался ему несомненным, но лишь в том случае, если русской армии удастся сохранить дисциплину и волю к победе. Более того, лояльные и боеспособные вооруженные силы были нужны и для поддержания внутреннего мира. Знаменитый приказ № 1, изданный Петроградским советом в первые дни революции и призывавший солдат взять управление войсками в свои руки, дезорганизовал армию; складывающееся положение беспокоило Струве более всего. 17 апреля он вместе с Григорием Трубецким посетил премьер-министра Г.Е. Львова. В ходе беседы они убеждали главу правительства предпринять самые энергичные меры по восстановлению порядка на фронте[4]. Через месяц, 16 июня, как сообщает Гефдинг, Струве и Трубецкой изложили свою позицию в ставке верховного главнокомандующего в Могилеве. Разумеется, подобные усилия не приносили результатов. Они обнаружили, однако, главный предмет волнений Струве и обусловили безоговорочную поддержку им в будущем так называемых «белых» армий.

В 1917 году Струве продолжал много писать. Он по- прежнему редактировал Русскую мысль, на страницах которой время от времени публиковал комментарии к текущим событиям. Но поскольку ежемесячник не поспевал за стремительным их ходом, со второй половины апреля Струве начал издавать новый малоформатный политический еженедельник, Русская свобода, бесплатно рассылавшийся подписчикам Русской мысли и распространявшийся в розницу. Подобно Полярной звезде в 1906 году, Русская свобода была призвана оперативно анализировать политическую обстановку. В редактировании журнала Струве помогали Маклаков и Н.Н. Львов, однако основную редакторскую нагрузку нес, видимо, Франк. На страницах Русской свободы публиковались «веховцы» и авторы Русской мысли. Но растущие затраты и трудности с печатанием не позволили Струве выпускать журнал регулярно: поначалу он выходил более или менее еженедельно, но к концу года — лишь раз в три или четыре недели. В конечном счете в свет вышли семнадцать номеров. После большевистского переворота журнал был закрыт.

В опубликованной в первом номере Русской свободы статье «Наша задача» (#519) Струве изложил собственную политическую платформу. Он начинает с беглых похвал в адрес революции: она была «историческим чудом», событием мирового значения, уникальной возможностью, но, добавляет тут же с предостережением, — и событием, которое влечет за собой колоссальную ответственность.

Уже в этой работе, написанной всего через месяц после отречения царя, Струве подметил опасности, рождаемые революцией. Он сделал это раньше и глубже кого-либо из современников. Главную угрозу, полагал он, представляла собой социальная разобщенность. Прежний режим утвердил в народе традиции ненависти. В былые времена это чувство служило благой цели; но теперь, когда царизм пал, дух ненависти должен уступить духу любви. Струве не поясняет, что имел в виду, но его критические выпады явно направлены против социалистов и проповедуемой ими «классовой войны». Он говорил, что разрушительные чувства, вдохновлявшие русское общество в период борьбы с имперским режимом, не должны выливаться в классовую ненависть, настраивающую одну часть народа против другой. Между тем «силы тьмы» вышли на поверхность: «Эти злые силы будут покушаться, обольщая нас, возвести, вместо разрушенного, новое здание насилия, основанное на ненависти и разобщении людей». То была не столько конкретная политическая программа, сколько политическая проповедь, вполне в духе Достоевского. И действительно, до конца 1917 года Струве почти не уделял внимания преобразованиям политических институтов, аграрной политике или национальному вопросу, столь беспокоившим его современников. По сравнению с фундаментальными темами духа и воли все перечисленные проблемы казались ему вторичными.

Для того чтобы подкрепить свои идеи организационно, в мае 1917 года Струве учредил ассоциацию, предназначенную для пропаганды русских национальных ценностей и названную Лигой русской культуры[5]. Занятия сугубо культурной деятельностью в самый разгул революционных баталий можно рассматривать в качестве еще одного доказательства безнадежного отрыва Струве от реальной жизни. Но в то же время допустима и другая интерпретация данного факта: не исключено, что он гораздо лучше своих современников — социалистов и либералов — понимал суть происходящего и тщетность попыток одолеть события с помощью традиционных политических, экономических или социальных средств. Основную проблему России следовало искать в области национальной культуры; именно здесь лежали главные задачи, стоявшие перед страной. Требования того или другого, а также составление всевозможных программ просто не отражали сути момента: русским предстояло научиться быть выше партийных пристрастий. «Впервые в русской истории, — писал Струве в манифесте Лиги, — чисто культурная проблема национальности отчетливо отделяется от политических требований и программ»[6]. Сохранение национальной культуры выступало важнейшей из целей. Как говорил Струве позже, «материальная сторона жизни… гораздо легче восстановима, т. е. может быть создана наново, чем жизнь духовная. “Духовный” же “капитал” в известных условиях и в известном смысле вечен, но зато он и невосстановим, поскольку утрачен. Последнее возможно потому, что духовный капитал, оставаясь вечным в смысле объективного бытия, может для живых людей перестать существовать как их собственная живая сила и стать “музейным” предлогом или “памятником”»[7].

Непосредственная цель Лиги заключалась в том, чтобы внедрять в сознание русской интеллигенции чувство общей национальной судьбы; ее усилия вдохновлялись надеждой, что обновленная таким образом интеллигенция понесет в массы патриотические чувства — подобно тому, как в прошлом она сеяла в народе семена анархизма и социализма. Это было исключительно важно: без ощущения национального единства России не выжить. Как известно из довоенных работ Струве, под «русской национальной культурой» он имел в виду не только культуру великороссов в узком смысле слова, но всероссийскую культуру, включающую субкультуры (ассимилированных) русских евреев, украинцев, прочих этнических групп. Будущим членам Лиги надлежало соответствовать двум критериям: «Во-первых, их должно объединять сознание, что без известных основ общественно-правовой культуры общество распадается на бессвязные толпы озверелых людей, прослоенные группами исступленных фанатиков, не сознающих никакой ответственности, не ощущающих прошлого, не презирающих в будущее. Во- вторых, эти люди должны чувствовать себя русскими, любить свою национальную культуру во всем ее историческом богатстве и во всем ее своеобразии»[8]. Членство было открыто для всех, готовых подписаться под этими широкими требованиями, причем независимо от партийной, религиозной или этнической принадлежности.

Формальное учреждение Лиги состоялось 7 июня 1917 года. Ее контора обосновалась в редакции Русской мысли. Руководящим органом был Временный комитет в составе Струве, М.В. Родзянко (председателя Государственной Думы), А.В. Карташева (заместителя прокуратора Святейшего синода), В.В. Шульгина (депутата Думы и редактора газеты Киевлянин) и Н.В. Савича (депутата Думы). Ему подчинялся Совет из пятнадцати членов. Среди основателей были друзья Струве по сборнику «Вехи» (Бердяев, Булгаков, Изгоев и Франк), видные ученые (С.Ф. Платонов, С.Ф. Ольденбург и С.А. Котляревский), депутаты Думы (в том числе — В.А. Маклаков), религиозные деятели (Андрей, архиепископ Уфимский)[9]. В июле Струве вовлек в свое начинание и А. Блока (сообщая об этом своей матери, поэт писал: «Как видишь, и я “правею”»)[10]. Прокламации и заявления Лиги, взывавшие к патриотическим чувствам, нашли довольно широкий отклик среди армейских офицеров и простых граждан. Струве рассказывает, что в 1917 году он получал письма поддержки с фронта, а Франк вспоминает, как «в приемной П. Б. толпились десятки людей, желавших записаться в Лигу». Но руководство, способное объединить все эти силы, отсутствовало, и потому они рассыпались, так и не сумев создать ничего стоящего[11]. Предполагалось перенести деятельность Лиги в провинцию, учредив там ее отделения[12], но никаких свидетельств об осуществлении этих планов у нас нет.

В статьях 1917 года Струве неустанно нападал на социализм à la Russe. Теперь, когда былые враги — царизм и бюрократия — были повержены, социализм сделался в его глазах главным противником.

В эссе, написанном в июне 1917 года («Иллюзии русских социалистов», #526), он рассматривает распространенное в левых кругах мнение о том, что в России началась социалистическая революция, которая со временем выйдет за ее границы и захлестнет Западную Европу. По утверждению Струве, и базовая предпосылка, и заключительный вывод здесь были ложными. Процессы, идущие в стране с февраля 1917 года, означали не торжество социализма, но его «попрание и крушение». В его понимании социализм представлял собой особый вид взаимоотношений между государством и национальной экономикой (введение плановости), предполагающий подчинение частных экономических интересов запросам национального целого. В своих экономических работах Струве называл подобную систему «общество — хозяйство». В России 1917 года не происходило ничего, даже отдаленно напоминавшего такие процессы. Русский «социализм» означал «полную свободу и самоопределение в преследовании групповых и личных интересов», в результате чего хрупкое экономическое единство, присущее рыночной экономике до 1917 года, разрушалось. В России утверждался не социализм, а экономическая анархия, деградация к низшим стадиям экономической жизни. Струве подчеркивал, что его критика не направлена против социализма как такового. Социализм в его «абстрактном значении» «не представляет ровно никакой опасности для нормальной политической и экономической эволюции»; все дело в том, что русская революция не имеет с социализмом ничего общего. Далее, считал Струве, абсурдно думать, будто бы русский анархизм в социалистическом обличье способен найти хоть какой-то отклик на Западе. Вера в «неминуемое» утверждение русского социализма в Европе, столь типичная для России, казалась ему «национализмом дураков». За ней стояло то же самое невежество, которое вдохновляло традиционных правых националистов с их лозунгом «шапками закидаем».

В середине мая 1917 года Временное правительство пережило первый внутренний кризис. Дело закончилось отставкой министров-кадетов, включая Милюкова, и формированием коалиционного кабинета. Но эйфорическая стадия революции, когда единство нации поддерживалось отчасти силой привычки, а отчасти — преходящим ощущением общности целей, подходила к концу. Отныне и до самого окончания гражданской войны, продолжавшейся три с половиной года, России суждено было идти от одного кризиса власти к другому. Общественное мнение страны становилось все более поляризованным. Левые, откликаясь на то, что казалось им наиболее насущными требованиями народа, занимали все более крайние позиции в политике и экономике. Их экстремизм, в свою очередь, способствовал консолидации противоположного лагеря, объединявшего предпринимателей, либеральных и правоцентристских политиков, а также высшее офицерство, и превратившегося со временем в «белое движение». Именно эти силы безоговорочно поддержал Струве, ставший интеллектуальным лидером и идейным вдохновителем «белых». Будучи ведущим теоретиком нарождающегося антибольшевистского фронта, он внес заметный вклад в его становление.

Майский кризис убедил Струве в том, что дальнейшие призывы к сплочению нации бесполезны: трудно было представить политическую платформу, способную объединить утопистов-интернационалистов и патриотов- прагматиков. Куда более разумными казались попытки отделить по-прежнему здоровые части национального целого от зараженных тканей. Эта мысль получила развитие в очередной программной статье «России нужно организовать патриотическое движение» (#529), опубликованной Струве в середине июня 1917 года. Трагедия левых русских политиков, писал он, проистекает из того факта, что все они поднялись на антипатриотической волне революции. Оставаясь на гребне этой волны, они совершают государственную измену, но противиться ходу вещей у них не хватает сил. Пока Временное правительство сохраняет верность своему первоначальному мандату, ему приходится подрывать собственную власть. Иными словами, перед Временным правительством стоит неразрешимая проблема: для того чтобы оставаться у руля, оно вынуждено разрушать страну и самое себя. В выражениях, свидетельствующих о том, что теперь он не питает по отношению к этому правительству никаких иллюзий и, подобно Ленину, сосредотачивается на следующей фазе борьбы за власть, Струве предсказывал неминуемое рождение военно-патриотического движения, которое будет призвано восстановить национальное единство. «Какова бы ни была судьба отдельных деятелей, вынесенных на гребне революционной волны, — столкновение между патриотической и антипатриотической стихиями революции неизбежно… К этому моменту патриотические элементы должны сознательно готовиться во всех отношениях, должны организоваться по тому единственному признаку, который существен в настоящий момент. Вопрос ставится о бытии и достоинстве Державы Российской. В России только два устремления: патриотическое и антипатриотическое и соответственно этому только две большие партии» (с. 28). В качестве постскриптума к этой пессимистичной статье Струве печатает текст речи, с которой незадолго до этого генерал Деникин выступил перед офицерами-фронтовиками. Речь названа «исключительным по силе и выразительности документом».

Надежды, возлагаемые Струве на военно-патриотическое движение, в отличие от упований на единение нации, отнюдь не были просто благими пожеланиями. К лету 1917 года была заложена организационная основа пропагандируемого Струве национального фронта. В июле группа видных предпринимателей (среди которых были многие «прогрессивные» промышленники), политиков и военных, объединенных общим беспокойством по поводу сползания страны в анархию, образовала в Москве новое общественное объединение — «Организационную группу московских общественных деятелей». Их замысел — открыто не провозглашаемый, но явно присутствовавший, — заключался в том, чтобы предоставить противникам радикальных движений институциональный эквивалент Петроградского совета, то есть создать орган, способный уравновесить советское давление на Временное правительство. Деловое сообщество в новом объединении было представлено Торгово-промышленным союзом, вдохновителем которого выступал П.П. Рябушинский. Политиков представляли в основном кадеты, включая Милюкова и Маклакова, то есть как правые, так и левые. Присутствовали также известные земские деятели (М.М. Щепкин и М.Н. Новиков) и думские лидеры (М.В. Родзянко). Из интеллектуалов наиболее заметным был Струве. От военных участвовали видные генералы (некоторые из них позже возглавили военное сопротивление большевикам): бывшие главнокомандующие М.В. Алексеев и А.А. Брусилов, Н.Н. Юденич и недавно избранный атаман Донского казачества А.М. Каледин.

Подобно многим политическим организациям, создаваемым русским «обществом», «Организационная группа» не имела ни твердого руководства, ни четкого плана действий. О ее создании стало известно после конференции, проведенной ее членами 8-10 августа в Москве для разработки программы, которую можно было бы представить Государственному совещанию, запланированному правительством Керенского на сентябрь. В работе конференции участвовали только специально приглашенные лица. Присутствовали около четырехсот человек, среди них и Струве, хотя зал вместил далеко не всех пришедших.

В ходе заседания, состоявшегося в богословской аудитории Московского университета, ораторы один за другим сокрушались по поводу развала страны. Отношение к Временному правительству было единодушно негативным; в особенности это касалось задуманной властями радикальной земельной реформы, разработанной социалистом-революционером В.М. Черновым, новым министром сельского хозяйства. Под занавес первого дня работы генерал Алексеев рассказал собравшимся о бедственном положении армии. В перерывах участники горячо чествовали его и других высших офицеров. У наблюдателей не возникало ни малейших сомнений, что присутствующие на конференции бизнесмены и интеллектуалы ставят престиж вооруженных сил исключительно высоко, а в генералах склонны видеть грядущих спасителей России[13].

Струве выступал на следующий день, в ходе сессии, посвященной обсуждению экономических и финансовых проблем. Он критиковал рабочих, настаивавших на реализации социалистической программы, которая, по его убеждению, не могла поднять производительность труда или утвердить социалистические порядки, но зато привела бы к крушению экономики. Пока экономические ресурсы страны, за три года войны серьезно истощившиеся, не исчерпаны полностью, предостерегал Струве, нужно немедленно принять меры по подъему производства. Кроме того, он советовал Временному правительству смириться с неизбежным и девальвировать рубль[14].

Выступление Струве было прервано председательствующим, который зачитал резолюцию, принятую Советом казачьих войск России. Главное требование этого документа заключалось в том, чтобы Корнилов и впредь оставался главнокомандующим вооруженными силами страны; если Керенский будет упорствовать в попытках сместить его, говорилось в резолюции, Совет не сможет поручиться за лояльность казачьих армий. Ознакомившись с данной резолюцией, конференция направила Корнилову телеграмму поддержки. «В грозный час тяжкого испытания, — говорилось в телеграмме, — вся мыслящая Россия смотрит на вас с надеждой»[15]. Неудивительно, что Керенский усматривал в конференции средоточие «реакции»[16].

Собственные резолюции конференции, обсужденные и принятые на третий день заседаний, оказались гораздо более взвешенными. В них многократно повторялись вполне благозвучные фразы о необходимости организации, дисциплины и жесткости, но ничего не говорилось о том, как добиться всего перечисленного. Некоторые формулировки как будто бы вышли из-под пера Струве: так, в качестве причины ухудшающегося положения России одна из резолюций указывала на то, что «в настоящее время великие общенародные задачи затемнены утопическими мечтаниями социалистических партий».

Перед закрытием конференции на ней неожиданно появился сам Корнилов. Оказанный ему восторженный прием, несомненно, укрепил Керенского в убеждении, что за генералом стоят мощные консервативные силы, намеревающиеся уничтожить Временное правительство.

Перед тем как разойтись, делегаты избрали совет, который позже вел беспорядочные переговоры с Керенским; этот орган, однако, не оказал влияния ни на главу кабинета, ни — по причине отсутствия собственного печатного издания — на общественное мнение[17].

Нам ничего неизвестно о размышлениях Струве в критические дни конца августа — начала сентября 1917 года. Не вызывает сомнений то, что в безуспешной схватке Корнилова с премьер-министром он симпатизировал генералу, но, если верить Франку, поражение и последующая отставка главнокомандующего не были восприняты им трагически. Франк вспоминает, что в сентябре в ходе доверительной беседы Струве сказал ему, что поражение Корнилова стало «Нарвой русской контрреволюции, за которой вскоре последует ее Полтава»[18].

По мере того как 1917 подходил к концу, Струве охватывало все более глубокое чувство безнадежности. В октябре он принял участие в еще одном форуме, на этот раз организованном в Петрограде Керенским. Формально он назывался Временным Советом Российской Республики (а неформально — «предпарламентом») и задумывался находящимся в изоляции премьер-министром в качестве замены бездействующей Думы в разработке неотложных законодательных инициатив. Мероприятие, ставшее по следней попыткой гибнущего режима заручиться общественной поддержкой, открылось 7 октября в Мариинском дворце в атмосфере, близкой к истерической. Большая часть делегатов представляла консервативные и либеральные партии, хотя социалисты тоже присутствовали. Делегация большевиков, возглавляемая Троцким, в самом начале объявила о своем намерении покинуть заседание и немедленно удалилась. Дело в том, что к моменту созыва «предпарламента» большевистские планы по захвату власти уже были запущены: до переворота оставалась всего неделя.

Струве поднялся на трибуну в первый же день. Его выступление, в котором защищались позиции кадетов, было посвящено в основном вопросам внешней политики, хотя в данной связи затрагивались и некоторые внутриполитические темы, в частности ведение войны[19]. Речь была адресована левым, не связанным с большевиками. Оратора часто прерывали выкрики слева и аплодисменты справа. Струве начал с обличения демагогов, обещавших стране абсолютно несбыточные блага. «Мы недаром живем в сумасшедшем доме, — говорил он. — Россия в настоящее время представляет собой аукцион, на котором русская душа продается предлагающему наивысшую цену. У нас влиянием пользуются люди бесстыжие, люди зычные, люди, выдающие какие угодно векселя в твердом намерении не платить по этим векселям». Эти слова, как сообщает стенограмма, были встречены «большим волнением слева».

Подхватывая вопрос радикалов о том, ради чего Россия ведет войну, Струве говорил: на него уже ответили немцы, стоящие под стенами Петрограда. Кадетов часто обвиняли в неспособности четко сформулировать цели этой войны; «но на каком расстоянии от этого зала должен находиться враг для того, чтобы вы поняли кадетские цели войны? Враг идет на нашу страну все глубже, а пустословие развивается все шире и шире». Так ради чего кадеты добиваются продолжения войны? Разумеется, это делается для блага самой России, а не ради ее союзников, как утверждают демагоги.

«Кадеты борются за неприкосновенность русской территории и за свободу нашего экономического развития. (Аплодисменты справа.) Кадеты борются еще со всякой программой, противоречащей этим принципам, как с изменой родине. (Аплодисменты справа.) Только тупоумие может утверждать, что мы сейчас сражаемся не за наши интересы, а за интересы наших союзников. И это — в тот момент, когда речь идет об эвакуации столицы. (Голос слева: за Дарданеллы!) Дарданеллы не взяты, а Рига нами уже потеряна. Верным является как раз обратный тезис: теперешняя война является прежде всего войной Германии с Россией. Германия напала на Россию, учитывая наш подготовлявшийся государственный распад. Вспомните, в каком трепетном ожидании мы находились в течение тех дней, пока нам не было известно, выступит ли Англия, или не выступит. (Бурные аплодисменты справа.) Если бы Англия не выступила, то, поверьте, мы сейчас с вами здесь не заседали бы. Чем страшна Россия Германии? Это давно раскрыто германской литературой. При здоровом развитии России мы можем представить для немцев такую опасность, с которой они не будут в состоянии справиться».

Затем, воздав должное победам русских армий в первые месяцы войны, Струве обратился к генералу Алексееву, присутствовавшему в зале. Алексеев приветствовал собравшихся; правые вскочили с мест. Слева кто-то спросил: «Это Корнилов?» В ответ Струве гневно воскликнул: «Корнилов, после почти смертельных ран, бежал из германского плена. Его честное имя мы здесь считаем честным». Эта реплика вызвала настоящую бурю в стане большевиков: возгласы «измена», дикие вопли и свист не утихали целые пять минут. Несмотря на это, дождавшись восстановления порядка, Струве продолжил выступление. Настоящими изменниками, говорил он, следует считать украинцев, которые, вынуждая Временное правительство принять их требования, угрожают сепаратным миром с Германией.

И не стоит рассчитывать на то, что немецкие социалисты способны затеять революцию в ответ на события в России. Для Струве германские социал-демократы — «не имена, вычитанные из газет, а живые люди». «Вот что я вам про них скажу: они прежде всего немцы, а кроме того, они добрые буржуа. {Смехсправа.) Именно как немцы, как буржуа, они совершенно неспособны делать революцию. Поверьте, что самый смирный русский кадет более революционен, чем самый свирепый социал-революционер в Германии». И поэтому едва ли стоит полагаться на то, что антивоенные настроения будут расширяться отсюда.

Струве закончил свою речь, критикуя Керенского за недооценку большевистской опасности, которую описывал в следующих выражениях: «Большевизм — это смесь интернационалистического яда со старой русской сивухой. {Аплодисменты справа, смех, шум слева.) Этим ужасным пойлом опаивают русский народ несколько неисправимых изуверов, старых и молодых, подкрепляемых тучей германских агентов. Давно пора этот ядовитый напиток заключить в банку и по всем правилам фармацевтического искусства поместить на ней мертвую голову и надпись “яд”».

23 ноября 1917 года, спустя месяц после большевистского переворота, Струве написал статью «В чем революция и контрреволюция?», напечатанную в номере Русской мысли за ноябрь-декабрь того же года (#352). Здесь он обратился к своей излюбленной мысли: к одновременному развертыванию в России двух взаимоисключающих процессов. Оба процесса «революционны» в том смысле, что каждый влечет за собой разрыв со status quo; но если первый представляет собой настоящую революцию, второй оказывается революцией лишь внешне. Подлинная русская революция началась в 1902 году, когда вышел первый номер Освобождения и был основан Союз освобождения. Это движение пыталось активно созидать в России совершенно новые формы политического и экономического быта — обеспечить гарантии политических и гражданских свобод и доступ всех граждан к собственности. Грубо говоря, двуединой целью настоящей революции выступали свобода и собственность. Ее бесспорными достижениями стали конституция 1906 года и аграрная реформа Столыпина.

Иная тенденция, тоже изображавшая из себя революцию, на деле была контрреволюционной. В ней стремление народных масс к собственности приобретало уродливые и жестокие формы: «Если рассматривать события 1917 года независимо от всей предшествующей эпохи, то им, конечно, нельзя дать почетного титула революции. Это солдатский бунт, “из политики” принятый интеллигенцией страны за революцию в надежде превратить бунт в революцию. Надежда эта не оправдалась, и бунт превратился не в славную революцию, а в грандиозный и позорный всероссийский погром» (с. 57).

И все же Струве считал, что под сенью насилия и погрома разворачивается другая, настоящая, «буржуазная» революция, ибо крестьянская масса жаждет и добивается отнюдь не социализма, а собственности. Рано или поздно русское общество успокоится и встанет на естественный путь развития.

Но до той поры необходимо действовать. Как же изжить «погромный яд»? Учредительное Собрание, на которое левые демократы возлагают столь большие надежды, не сумеет умиротворить страну. Созыв подобного органа в разгар войны, под вопли «опьяневших “революционеров” и обезумевших солдат», ничего не даст: «ни острые, ни хронические погромы не врачуются парламентскими речами и постановлениями». Не является панацеей и немедленный мир с «центральными державами»: «Война не породила революции, и мир сам по себе отнюдь не приведет к ее завершению и переходу к новым основам политического и социально-экономического бытия России». Что действительно требуется стране, так это «большая вооруженная сила в руках твердой государственной власти», ибо только она способна восстановить порядок и вновь двинуть общество вперед. «Под каким наименованием погромная зараза будет раздавлена, совершенно неважно. Раздавлена же и выжжена из русской жизни она должна быть во что бы то ни стало» (с. 61).

Когда номер Русской мысли, содержащий все эти рассуждения, появился на прилавках, Струве уже был в пути. Он отправился на юг, на Дон, с тем, чтобы присоединиться к генералам, пытавшимся организовать вооруженные силы страны для восстановления порядка.

Захват власти большевиками и установление советского режима вовсе не казались столь необратимыми событиями, в какие они впоследствии превратились под руками историков. С марта 1917 года российские правительства часто сменяли друг друга; ни одно из них не могло обеспечить эффективную власть. В последний месяц своего существования Временное правительство представляло собой «декоративный» режим, не имевший нормально функционирующего кабинета и руководимый слабым диктатором. Власть, в той степени, в которой таковая вообще существовала, была сосредоточена в Петроградском совете. По этой причине большевистский переворот 26 октября, проходивший под лозунгом «Вся власть Советам!», казался своеобразной легализацией status quo, при котором советы управляли на деле, не обладая при этом формальной властью. За исключением небольшой группы современников, большинство русских даже не подозревало, что данный лозунг специально был придуман Троцким с целью замаскировать установление долгосрочной диктатуры большевиков, для которой советы станут лишь верным прислужником единственной партии. По всей стране шли выборы в Учредительное Собрание, и многие, включая рядовых коммунистов, полагали, что как только новый орган приступит к работе, ленинский Совет народных комиссаров мирно прекратит свое существование.

Подобная картина помогает понять, почему в течение нескольких месяцев после октябрьского переворота в Петрограде видные противники большевиков (такие, как Струве) могли свободно передвигаться по стране и даже вести легальную политическую работу.

Непосредственно после переворота Струве отошел от общественной деятельности. 15 ноября он выступил в Академии наук с докладом о торговой политике (#537), две недели спустя — с еще одним докладом, посвященным классификации доходов (#534). Затем, где-то в середине декабря, он покинул Петроград и отправился на юг[20]. Инициатором поездки выступил Григорий Трубецкой, который, опасаясь ареста, предложил Струве отправиться на территорию Войска Донского, где Алексеев, Каледин и другие военные и политические деятели занимались организацией вооруженного сопротивления немцам и большевикам[21]. Трубецкой добыл целый железнодорожный вагон, который позволил беглецам путешествовать с дореволюционным комфортом. Помимо самого Трубецкого и Струве, в группу входили три молодых человека: сын Струве Глеб, сын Трубецкого Петр и сын В.Н. Львова. Струве ехал по документам, выданным Земским союзом (членом которого он оставался в годы войны), якобы командировавшим его на Кавказ. У молодых людей имелись свидетельства о том, что они поправляют здоровье после боевых ранений. (Петр Трубецкой в то время действительно приходил в себя после скарлатины.) Путешествие шло без приключений, но на границе казачьих земель в вагон поднялся большевистский патруль, проверявший у пассажиров документы.

Бумаги старших удовлетворили солдат, но с молодым Струве и Львовым вышла заминка: обоим предложили покинуть поезд. На помощь пришел Трубецкой. «Даю вам слово князя Трубецкого, — сказал он, — что молодые люди следуют к месту назначения, указанному в их документах». Командир стражи щелкнул каблуками, взял под козырек и со словами «слушаюсь, Ваше превосходительство» вышел из купе.

Приехав в Новочеркасск — столицу Войска Донского — в середине декабря, Струве и его спутники застали нарождающееся национальное движение в состоянии разброда[22]. В середине ноября генерал Алексеев, прибывший на Дон с намерением создать совместно с казаками дисциплинированные и патриотично настроенные вооруженные формирования, основал Добровольческую армию. «Организационная группа московских общественных деятелей» обещала поддержать его людьми и деньгами. Алексеев являлся блестящим штабным офицером, одним из лучших в то время, но лидером он явно не был: ему не хватало личных качеств, необходимых боевому командиру. К счастью для него, в декабре в Новочеркасске объявился Корнилов. Прославившийся своей импульсивностью и безрассудностью («лев с овечьими мозгами»), этот генерал пользовался огромной популярностью в войсках. Алексеев предложил разделить командование: он был готов принять на себя финансовые и административные вопросы, уступив Корнилову непосредственно военное руководство. Но последний, настаивая на безраздельной власти над армией, отверг эту идею, а когда Алексеев сумел заручиться поддержкой политиков, продолжавших прибывать в Новочеркасск из центральной России, Корнилов пригрозил отставкой и отъездом в родную ему Сибирь.

Преимущества каждого из генералов обсуждались на нескольких бурных заседаниях, состоявшихся в Новочеркасске в декабре и январе. Струве, принимавший участие в этих встречах, изо всех сил пытался смягчить противоречия между оппонентами. Присутствовал он и на решающей сессии 29 января 1918 года, на которой конфликт был наконец разрешен. Отчасти силой логики, но в основном угрозами лишить московских денег гражданские сторонники Алексеева убедили Корнилова согласиться с разделением командования. Раздосадованный поражением, тот немедленно перевел свою ставку из Новочеркасска в Ростов; там, полагал он, политики не смогут ему надоедать.

Струве считал Добровольческую армию ядром, вокруг которого со временем объединятся все патриотические силы России и которое положит конец анархии. Подобно прочим политическим деятелям, он прибыл на Дон с намерением предоставить свои знания и опыт генералам, стремящимся восстановить российскую государственность. К несчастью для него и его коллег, сами генералы воспринимали данную проблему несколько иначе. Именно на политиков они возлагали ответственность за горести, обрушившиеся на Россию. Причем в тонкости различий между социалистами, коммунистами и либералами военные не вдавались: для них все в равной степени были виновны. Генералы полагали, что чем меньше политики будет в стране, тем лучше. Возмущение Корнилова «политиканами, сующими нос не в свое дело», оказалось лишь крайним выражением чувств, разделяемых значительной долей офицеров Добровольческой армии.

В январе 1918 года с генералами договорились о том, что гражданские общественные деятели образуют совещательный политический орган — Донской гражданский совет. Струве стал постоянным членом этой структуры. Ее функции были определены не слишком четко (характерное качество всех политических институтов, дававших рекомендации военным в годы гражданской войны); в то же время предполагалось, что совет будет представлять генералам свои предложения по тем или иным вопросам, поддерживать контакты с деловыми и общественными кругами центральной России и служить каналом для передачи денежных средств, поступающих из Москвы.

К тому времени положение дел казалось достаточно обнадеживающим, но очень скоро ситуация изменилась к худшему. Предводители Добровольческой армии решили базироваться на территории Войска Донского, поскольку думали, что могут положиться на местное казачество; кроме того, их поддерживал атаман Каледин, который был ярым русским националистом. Но в январе 1918 года на Дон пришла революционная смута, поставившая перед армией вопрос о том, насколько долго она сможет полагаться на гостеприимство казаков. Беспорядки были порождены конфликтом между местными малоземельными крестьянами, в большинстве своем переселенцами из других регионов России (так называемыми «иногородними»), и коренными зажиточными казаками. Среди первых оказалось также множество дезертиров, которые, пробираясь зимой 1917–1918 годов с развалившегося Кавказского фронта домой, будоражили молодых казаков. Старшее поколение, всеми силами старавшееся отстоять свою собственность от посягательств «пришлых», столкнулось с бунтом собственной молодежи и не желало добавлять к своим заботам проблемы Добровольческой армии. Некоторые даже считали, что присутствие добровольцев на их территории провоцирует «красных», и призывали армию убраться как можно скорее. Каледин, неспособный далее управлять собственными людьми, впал в депрессию; 11 февраля он оставил свой пост и в тот же день застрелился. С его гибелью Добровольческая армия лишилась самого верного сторонника в рядах донского казачества. Отношение к ней повсеместно было враждебным. Рядовые казаки отказывались от сотрудничества; иногородние, дезертиры и городские рабочие были откровенно недружелюбны; в довершение ко всему, с севера на Новочеркасск и Ростов надвигалась большевистская армия, посланная Лениным на подавление зарождающейся «Вандеи».

В таких условиях Корнилов пришел к выводу о неизбежности эвакуации. После некоторых колебаний он решил перебросить свои войска на земли кубанских казаков, которые считались непреклонными противниками коммунистов. 22 февраля он повел свою небольшую армию — от 4 до 5 тысяч человек, в основном молодых офицеров и студентов — из Новочеркасска на юг. Так начался легендарный «ледяной поход» Добровольческой армии — бросок, совершенный по враждебной территории и в тяжелейших погодных условиях. По всей видимости, Струве и прочие члены Донского совета собирались сопровождать добровольцев в этой степной эпопее, но их планы были отвергнуты генералами, не желавшими обременять войска стариками-гражданскими[23]. Для Струве, скорее всего, такое решение оказалось благом, поскольку ему едва ли удалось бы пережить страшный, сопровождавшийся почти непрерывными боями восьмидесятидневный переход через тысячу километров снежной пустоши.

После ухода армии Струве на некоторое время задержался в городе. Но время подгоняло: дальше откладывать отъезд было нельзя, так как захватившая Ростов большевистская армия неумолимо приближалась к Новочеркасску. Он выехал 23 февраля, незадолго до прихода «красных», сопровождаемый Трубецким и его сыном. С ними отправился также молодой писатель Николай Арсеньев, заменивший Глеба Струве, который был арестован и в качестве заложника брошен в тюрьму. Хотя нам довольно трудно представить Струве в седле, не вызывает ни малейших сомнений то, что он и его спутники покинули Новочеркасск верхом[24]. Они намеревались как можно скорее пересечь территорию Войска Донского, направляясь к Царицыну, а там сесть на московский поезд. Это путешествие стало одним из самых злополучных эпизодов в жизни Струве и едва не завершилось трагедией[25].

Выехав из Новочеркасска, путники сменили лошадей на сани, которыми правил надежный казак. Первым пунктом назначения была Константиновка, большое казачье село, до которого добрались беспрепятственно. Там вся группа расположилась на ночлег в избе, принадлежавшей родственнику их провожатого. Кто-то, однако, выследил пришельцев и сообщил местным властям о пребывании в селе незнакомцев. Вечером в избу для проверки документов явился патруль. Как ни странно, путешественники были не готовы к столь предсказуемой встрече. Трубецкой имел бумаги, удостоверявшие, что он — московский торговец, прибывший на юг для закупки продовольствия, но при этом его паспорт был выписан в Новочеркасске, бастионе «контрреволюции», а не в Москве, и разъяснить это несоответствие он не мог. Дело оборачивалось весьма скверно. Струве и Арсеньев, слушая запинавшегося Трубецкого, уже думали, что все пропало. Если бы патрульные тщательно обыскали их вещи, то нашли бы пачку писем офицеров Добровольческой армии родственникам, оставшимся в советской России. В каблуках башмаков, брошенных Трубецким перед входом в избу, были спрятаны золотые монеты. Он не потрудился даже спороть со своих вещей золотые вензеля, свидетельствующие о его княжеском происхождении.

Патруль, однако, ушел, не сделав обыска. Снаружи был поставлен охранник. Все четверо оказались под домашним арестом, имея все основания опасаться того, что довольно скоро их выведут из избы и расстреляют. В то время казни подозрительно выглядевших «буржуев» были довольно незамысловатой процедурой, поскольку палачам не приходилось отчитываться перед кем-либо, а собственные труды они всегда могли возместить, «национализируя» вещи казненных.

В течение двух лет после бегства из России Струве полностью и безоговорочно отдавал себя «белому делу». Едва ли кто-нибудь из русских интеллектуалов его поколения был более предан вооруженному сопротивлению большевикам или же более усердно работал ради этой цели. Как и в 1890-х, посвятив себя идеалам социал-демократии, или в начале 1900-х, поддержав либерализм, — каждый раз с убеждением, что делает это ради освобождения России, — Струве солидаризировался теперь с «белым» движением, причем по той же самой причине.

Несколько дней Струве и его спутники оставались в карантине в Териоки, после чего финские власти разрешили им проследовать в Хельсинки. В столице Финляндии проживала внушительная русская колония, которая к тому моменту заметно разрослась за счет беженцев, спасавшихся от ЧК, а также холода и голода той кошмарной зимы. Члены русского сообщества, преуспевающие торговцы и землевладельцы, занимались в основном собственными делами, почти не заботясь о том, что происходит на родине; подобная установка, кстати, возобладала и в других центрах русской эмиграции. Только русский гарнизон, состоявший из нескольких тысяч офицеров, которые остались на своих постах после того, как солдаты разбежались, всерьез интересовался политикой. Им командовал генерал Н.Н. Юденич, типичный штабной офицер старой выучки. Его политическим советником был кадет А. В. Карташев, возглавлявший министерство по делам религий во Временном правительстве[1]. Оба деятеля пользовались расположением Маннергейма, правителя Финской республики, ярого противника большевиков, который до революции сам служил в русской императорской армии. В Хельсинки находилась также постоянная английская миссия, прибывшая туда вскоре после перемирия; она поддерживала Юденича в его стремлении собрать силы для военного удара по большевикам. Через курьеров Юденич осуществлял контакт с Национальным центром в Петрограде.

Вскоре после прибытия в Хельсинки Струве опубликовал в местной русской газете рассказ о том, что происходит дома. Это первое за целый год политическое заявление свидетельствовало, что его основные взгляды на русский кризис, впервые сформулированные в 1907 году, по-прежнему не изменились. Коммунистический режим, писал он, необходимо свергнуть любой ценой, хотя нельзя исключать и возможность его саморазрушения. Но само по себе крушение коммунизма, спровоцированное извне или изнутри, ничего не решит: контрреволюция, непрерывно меняющая одних лидеров на других, не сможет покончить с кризисом, а сформированное ею правительство «повиснет в воздухе». Куда более важно восстановить стабильность и создать условия, способствующие прогрессу. Россия нуждается в культурном возрождении, с помощью которого можно будет искоренить причины, приведшие коммунистов к власти: политическую незрелость масс, приверженность образованных классов абстрактным формулам, повсеместное неуважение частной собственности. Большевизм, по его мнению, был не просто преходящей хворью здорового организма, как полагали противники большевиков справа и слева; это хроническое заболевание нации. «Большевизм нездоров — и как народная дикость, и как интеллигентская этикетка. Но и в том и в другом своем качестве он глубоко национален, он подготовлен всем историческим развитием народа и интеллигенции. Это — глубокая и в известной мере органическая болезнь, от которой нельзя излечиться одними лишь хирургическими средствами»[2]. До тех пор пока население России не приобщится к культуре, уважающей достоинство личности, индивидуальную ответственность и частную собственность, кризис будет углубляться — несмотря на то, в чьих руках находится власть.

В Хельсинки Струве установил контакты с Юденичем и Карташевым, которые обращались к нему за консультациями по политическим вопросам. Но финские задворки были ему не по душе. Молодому русскому офицеру, в январе 1919 года приставленному к нему петроградским Национальным центром в качестве секретаря, Струве говорил, что намеревается отправиться в Западную Европу. Там, опираясь на остатки русской дипломатической службы, он хотел наладить постоянную связь с подпольем, действующим в советской России (предположительно Национальным центром), и склонить европейское общественное мнение в его пользу[3].

В середине января 1919 года Струве, в сопровождении Бормана и Глеба (прибывшего в Финляндию тем же путем, что и отец), уехал в Лондон. 18 января шведская газета Dagens Nyheter сообщила о его транзитной остановке в Стокгольме. Она также опубликовала фотографию, на которой по-прежнему безбородый Струве, болезненно щурясь, напоминает узника, только что выбравшегося из темного застенка на дневной свет. Гарольд Вильямс, встречавший его на вокзале в Лондоне, был поражен тем, насколько изменился его друг: «Эти роковые месяцы тяжело отразились на д-ре Струве. Он изнурен и измучен, сутулится более, чем обычно, а во взоре появилось какое- то новое, отсутствующее выражение, и я пока не знаю, как его интерпретировать». Пока журналист искал багаж Струве, тот разразился страстным монологом: он с ходу отверг предложенную русскими идею мирной конференции, предостерегал от распространения прокоммунистических настроений в Англии и остальной Европе в том случае, если западные государства все же пойдут на дипломатическое признание советской России, и презрительно отзывался о «красной» армии, состоявшей, по его словам, «из латышей, немногочисленных китайцев и множества хулиганов, которые служат за деньги»[4].

Струве провел в Лондоне шесть недель, в основном в компании четы Вильямсов и русского посла К.Д. Набокова. Он присутствовал на гостевой галерее парламента во время дебатов, касавшихся взаимоотношений Британии и России[5]. Он также дал интервью о ситуации в своей стране газете The Times, в котором попытался опровергнуть наиболее распространенные заблуждения о большевизме. Струве просил Англию «не заигрывать с большевиками», поскольку английские рабочие, будучи менее образованными, нежели германские, подвержены их пропаганде. Профсоюзы, предостерегал он, не смогут противостоять проникновению большевизма. «Умеренного большевизма не существует», — говорил Струве.

В начале марта он отбыл в Париж, центр политической жизни русской эмиграции.

Сформировавшиеся у него в ходе этих поездок представления об отношении Запада к русской революции оказались в высшей степени негативными. Струве показалось, что европейцы плохо информированы о происходящем в России, причем не только из-за нехватки достоверной информации, но и потому, что склонны воспринимать события в искаженном свете. Более всего Струве возмущало то, что западное общественное мнение не проявляло особого беспокойства по поводу распада России как суверенного государства и многонациональной империи: на деле он обнаруживал некоторые признаки злорадства на этот счет. Даже былые союзники России разделяли то, что он называл «Брест-Литовской точкой зрения», то есть в целом позитивно относились к развалу Российской империи[6]. Повсюду он ощущал удовлетворение от того, что имперского режима больше нет, и связанное с этим беспокойство, не приведет ли свержение большевиков с помощью военной силы к его реставрации. В письме, направленном из Парижа Н.В. Устрялову, кадету, работавшему на Колчака и позже получившему дурную славу теоретика «национал-большевизма», он следующим образом изложил свои впечатления:

«Общественное мнение союзных стран чрезвычайно нервно относится к мысли, что подавление большевиков может привести к политической и социальной реакции… Победила в мировой войне западная демократия, и борьба с большевизмом может сейчас иметь поддержку у Запада, лишь если она ведется во имя принципов демократии.

Вот истинная разгадка той осторожности, с которой относятся союзники к правительствам противобольшевистской России и какая подчас удручает русское общественное мнение.

Нашей реакции на Западе опасаются едва ли не в той же мере, как нашего большевизма. Если последний угрожает мировому порядку и праву и несет с собою своеобразный модернизированный «империализм», то первая представляется существенною угрозой мировой свободе и тоже означает торжество империалистических стремлений.

Тем более что планы русских реакционных кругов нередко связываются в заграничном сознании с возможным будто бы воссозданием германофильских путей русской внешней политики»[7].

Чего ему не удалось обнаружить на Западе, так это понимания, что исход разворачивающегося в России противостояния «белых» и «красных» самым серьезным образом скажется на судьбах самой Европы.

Практический вывод из предпринятого им анализа заключался в следующем: русские, пытающиеся свергнуть большевизм, должны апеллировать к Западу на его условиях. Иными словами, им необходимо убеждать партнеров в том, что они сражаются не за реставрацию прежнего режима, но за новую Россию — не царскую и не коммунистическую, а Россию, с которой Запад будет чувствовать духовное родство и которую, следовательно, сможет поддерживать без колебаний и страха.

В марте 1919 года, к моменту прибытия Струве в Париж, ведущей эмигрантской организацией здесь было «Совещание русских дипломатических представителей». Эту коалицию возглавляли: первый премьер-министр Временного правительства Г.Е. Львов, ныне служивший представителем адмирала Колчака; бывший министр иностранных дел С.Д. Сазонов, выполнявший сходные функции при генерале Деникине; герой-народник 1870-х годов Н.В. Чайковский, связанный с русским правительством в Архангельске. На заметных ролях находились также Маклаков и Савинков. Принципиальная задача Совещания заключалась в том, чтобы добиться от союзных держав признания антибольшевистских сил, действующих на территории России, в качестве законных представителей российского государства и обеспечить им западную финансовую и военную помощь. Совещание считало себя официальным зарубежным представителем российского государства, временно захваченного мятежниками, и в течение некоторого времени именно так воспринималось французским правительством. Совещание исходило из того, что намеченные им цели требуют объединения всех «белых» армий под единым командованием, которое станет легитимным носителем российского суверенитета. Кроме того, Совещание хотело, чтобы объединенное «белое движение» выдвинуло политическую и социальную программу, приемлемую для западного общественного мнения. 5 марта 1919 года Совещание выступило с программным заявлением, в котором на освобожденных территориях России гарантировались демократические выборы, равенство всех граждан перед законом, децентрализация управления (включая автономию или федеративный статус для меньшинств), социальная защита трудящихся, а также юридическое признание последствий аграрной революции, совершившейся в стране[8]. Для большей представительности участники Совещания приглашали к сотрудничеству и некоммунистические социалистические партии, хотя подобные начинания не увенчались успехом. Русские левые политики относились к «белому делу» и всему, что с ним связано, с неодолимым подозрением и потому в годы гражданской войны предпочитали отсиживаться в стороне — в соответствии с принципом «ни Ленина, ни Деникина».

Обосновавшись в Париже, Струве присоединился к Совещанию в качестве уполномоченного Национального центра. Как уже говорилось, весной 1919 года наиболее острой задачей коалиции было объединение всех «белых» армий под единым началом. Подобный шаг казался желательным по соображениям как внешнего, так и внутреннего порядка. Западные политики, симпатизировавшие «белому делу» (в особенности Уинстон Черчилль), пытались объяснить русским эмигрантам, что им было бы гораздо легче обеспечивать военное и дипломатическое признание «белых» европейскими правительствами, если бы вместо нескольких региональных командующих в стране утвердился один общенациональный лидер. Внутри самой России объединение также сулило немалые выгоды — прежде всего, более четкую координацию военных усилий и появление фигуры, способной стать альтернативой Ленину.

Однако, несмотря на всю свою актуальность, консолидация была делом довольно трудным. Весной 1919 года «белые» командиры пребывали на гребне успеха: Деникин, завоевавший большую часть Украины, собирал силы для «решающего похода» на Москву; войска Юденича наступали на Петроград; Колчак готовился развернуть наступление в центральной России. Предполагалось, что человек, избранный в качестве верховного главнокомандующего всеми антибольшевистскими силами, вскоре станет правителем всей России, подобно Пилсудскому в Польше или Хорти в Венгрии. Очевидными кандидатами на данный пост были Деникин и Колчак. В некоторых отношениях притязания Деникина казались более весомыми: Добровольческая армия первая бросила вызов большевикам и по-прежнему оставалась наиболее боеспособной составляющей «белого» войска. Но Деникину явно вредила репутация консерватора и русского националиста, не привлекавшая (по причинам, подмеченным Струве) Запад. В данном смысле более предпочтительным кандидатом оставался Колчак. Бесспорно, присвоение им диктаторских полномочий в ноябре 1918 года вызвало ненависть социалистов-революционеров, рассчитывавших утвердить в восточной России социалистический режим, который стал бы альтернативой большевизму. Но политические и общественные ориентиры Колчака носили явно либеральный характер. Он принес торжественную клятву уважать волю русского народа, выраженную на свободных выборах. Он также отстаивал прогрессивную социальную политику и пользовался серьезной поддержкой крестьян и рабочих Сибири, чего нельзя сказать о непопулярном Деникине. В пользу Колчака говорили и стратегические соображения: действуя в центре России, его армии представляли большую угрозу для «красных», нежели деникинские добровольцы.

Учитывая все перечисленные обстоятельства, Совещание решило встать на сторону Колчака. Теперь нужно было убедить Деникина и его окружение в правильности выбранного курка, а также в том, что ему следует подчиниться адмиралу. Этому вопросу была посвящена обширная переписка между Парижем и штабом Добровольческой армии в Екатеринодаре. В конце мая в южную Россию для переговоров с Деникиным прибыла целая делегация из французской столицы. Она привезла с собой дополнительную корреспонденцию, в том числе два письма Струве, датированные 10 мая 1919 года и оказавшие, как потом выяснилось, заметное влияние на колеблющегося генерала. Первое письмо было адресовано М.М. Федорову, руководителю Национального центра в Екатеринодаре; второе — П.И. Новгородцеву, председателю местного отделения кадетской партии. (В плане членства две организации пересекались между собой.) В своих посланиях Струве энергично высказывался в пользу верховенства Колчака и переподчинения ему деникинских формирований. Касаясь Совещания русских дипломатических представителей, Струве писал Федорову, что «его главная задача и роль — привести к признанию на западе русского антибольшевистского правительства, каковым является правительство Колчака в Омске. Значение и шансы Колчака очень возросли здесь за последнее время, и вопрос о его признании стал на реальную почву. Содействие русским силам Колчака и Деникина путем привлечения к ним реальной и моральной союзнической поддержки должно завершиться признанием русского Правительства, силы которого охватывают большевиков»[9].

В письме Новгородцеву речь шла о том, что принятие Деникиным такого решения разом поможет улучшить как внутреннее, так и внешнее положение «белого движения»: «С признанием Колчака тем самым отвергается советская власть и становится силой, бунтующей против законной всероссийской власти. Это приобретение весьма существенное, имеющее большое практическое значение. Ждать соединения обеих армий — значит терять время»[10].

Екатеринодарские отделения Национального центра и кадетской партии прислушались к аргументам Струве; в итоге действовавший при Деникине гражданский совещательный орган — Особое совещание, в котором преобладали представители этих двух организаций, решительно высказался в пользу признания Колчака верховным правителем России. На заседании Особого совещания, состоявшемся 11 июня, один из выступавших, Нератов, подкреплял эту позицию ссылками на «уважаемое имя Струве».

Деникину пришлось подчиниться давлению. На следующий день, 12 июня 1919 года, на прощальном обеде в честь отбывающего английского генерала, он, к изумлению присутствовавших, объявил о готовности признать Колчака верховным правителем России. Рассказывая об этом Струве, Федоров говорит, что «момент объявления этого акта имел такое захватывающее драматическое значение, которое не поддается описанию»; письмо к Новгородцеву, добавляет корреспондент, «сделало Вас живым и высоко ценимым участником нашей общей работы»[11].

Казалось бы, все складывается нормально, но Струве, будучи в Париже, за тысячи верст от решающих битв, по-прежнему не находил себе места. Именно по этой причине в середине сентября 1919 года, когда армии Деникина широким фронтом приближались к Москве, он принял предложение возглавить выходящую на юге России ежедневную газету Великая Россия — самое крупное издание на деникинской территории. В последующие несколько месяцев Струве регулярно печатал на ее страницах краткие и не всегда последовательные статьи, изобиловавшие восхвалениями храбрости и решительности, подобные тем, которые он публиковал в Биржевых ведомостях во время мировой войны. Наиболее значительной работой Струве того периода стал анализ причин и значения русской революции, сначала послуживший основой для лекции, прочитанной в ноябре 1919 года в Ростове, а потом вышедший в свет в качестве отдельной брошюры (#541; см. ниже, главу 8). О его пребывании на юге в последние месяцы 1919 года нам неизвестно практически ничего, за исключением единственного факта: он все более разочаровывался в Деникине и, в конце концов, поддержал оппозицию, объединившуюся вокруг генерала Врангеля.

Струве по-прежнему находился на юге, когда Добровольческая армия, дошедшая до Орла и уже видевшая золотые купола Москвы, была сначала остановлена контрнаступлением «красных», а потом беспорядочно покатилась назад. Он наблюдал эту одичавшую толпу людей, одетых в военную форму, ужасной зимой 1920 года в Новороссийске, когда они со всех сторон текли в порт, отчаянно сражаясь друг с другом за места на русских, английских и французских кораблях под круглосуточным обстрелом, который обрушила на город «красная» артиллерия. Он видел тифозные опустошения, унесшие его новороссийских друзей, среди которых были Богдан Кистяковский и Евгений Трубецкой. Некоторых из них Струве хоронил сам, не зная, удастся ли уцелеть в следующую волну эпидемии. Те кошмарные дни навсегда запечатлелись в памяти выживших.

В разгар всех этих напастей он нашел в себе силы написать некролог деникинскому режиму, оказавший впоследствии значительное влияние на преемника Деникина, генерала Врангеля, а также на ведущего оппонента «белого движения» в эмигрантских кругах Милюкова[12]. В этом любопытном эссе ответственность за поражение возлагается в основном на ошибки военных, в то время как политические и социальные факторы, в которых обычно усматривают причины краха, полностью игнорируются. И тогда, и позже Струве был убежден, что борьбу за Россию ведут между собой два меньшинства, тогда как основная масса населения остается равнодушной к происходящему и склоняется на сторону тех, кто берет верх в данный момент. По его мнению, большевикам в 1917 году удалось захватить власть только потому, что они были лучше организованы; отсюда следовало, что одолеть их сумеет сила, столь же (или даже лучше) организованная. Решающим фактором здесь выступало не количество, а качество живой силы. Размышляя над тем, как развивалась Добровольческая армия в 1918–1919 годах, он отмечал неуклонную тенденцию жертвовать качеством ради количества. Именно такая политика, по мнению Струве, привела к катастрофе. Первоначально Добровольческая армия, рождение которой он лично наблюдал двумя годами ранее, была вдохновляемым общей идеей элитным подразделением, которое, благодаря своему качественному превосходству, могло снова и снова побеждать численно превосходящего неприятеля. Но по мере расширения отвоеванной у большевиков территории Деникин приступил к созданию большой армии, основанной на призыве. В результате численность его вооруженных сил заметно увеличилась, но при этом они утратили былую дисциплину и мораль. Некогда элитные корпуса превратились в обмундированных бандитов, готовых грабить и насиловать, но мгновенно терявшихся при малейших признаках опасности. (Нечто подобное, полагал Струве, происходило и в «красной» армии: по его словам, в октябре 1919 года Деникин говорил ему, что исход гражданской войны будет решен тем, какая армия — «красная» или «белая» — развалится быстрее.) Допускались и другие ошибки — например, наделение военнослужащих земельными участками, резко обострившее отношения с крестьянством, или излишняя доверчивость по отношению к ненадежным казакам, — но в целом средоточием проблем оказались мораль и дисциплина добровольцев.

Исходя из этих предпосылок, Струве наметил план военной реформы. На данном этапе, полагал он, политические программы и лозунги не имеют первостепенного значения — их следует отложить до той поры, пока не будут проведены насущные преобразования в военной сфере. «Белые» должны незамедлительно улучшить качество своих воинских формирований, что означает восстановление порядка и дисциплины. В Новороссийске и в Крыму необходимо основать новые, компактные и более подготовленные к обороне базы. Зависимость от казачества следует сократить. Только после этого армии можно будет заняться политическими и экономическими проблемами, заявив о своей приверженности восстановлению монархии и признав итоги аграрных преобразований 1917 года.

Несмотря на поражения, свидетелем которых ему довелось быть зимой 1919–1920 и которые вскоре поколебали даже самых преданных приверженцев «белого дела», Струве не впал в уныние. Предпринятый им анализ краха Деникина убеждал в том, что причины неприятностей вполне определимы, а следовательно, и исправимы. Кроме того, мировая война и дальнейшие события демонстрировали категорическую непредсказуемость жизни: нередко победитель и побежденный менялись местами за одну- единственную ночь. С возрастом, став более искушенным, Струве больше не верил в «непреодолимые силы истории», столь завораживающие его в юности: «Наше время мало пригодно для прорицаний. Человечество, все видимые руководители его судеб, живут в коротких отрезках времени. Людей окружают необозримые развязавшиеся стихийные силы, то вырастающие высоким валом, то пропадающие в политическом океане и уступающие другим силам, меняющим направление событий»[13]. Недовольство, тлеющее под монолитной скорлупой коммунистической России, в любой момент могло выплеснуться наружу и поглотить советское государство. Поэтому нужно было сосредоточиться на самом принципиальном из насущных вопросов — на реконструкции побежденной армии.

Решение этой задачи требовало нового лидера. Колчак, на которого Струве и его единомышленники возлагали такие надежды, сошел со сцены: в январе 1920 года он оказался в руках большевиков и через месяц расстрелян[14]. Деникин по-прежнему командовал на юге, но он был полностью дискредитирован и не мог сохранить свой пост. В его предстоящем уходе Струве не усматривал особой потери. Он не считал Деникина настоящим вождем, поскольку тот не интересовался своими подчиненными. Из-за своего безразличия — он жил «как улитка в своей скорлупе»[15] — Деникин закрывал глаза на коррупцию и разложение, в конце концов погубившие армию. Человеку, шедшему ему на смену, кто бы он ни был, предстояло внимательнее относиться к людям и проявлять лидерские наклонности. По возможности ему следовало бы также разбираться в политике и экономике, чего Деникин, как почти все офицеры старой школы, совсем не умел делать.

Данным требованиям соответствовала единственная фигура — барон П.Н. Врангель, с которым Струве связывал теперь все свои упования. Врангель, которому не было еще и сорока, проявил выдающиеся способности, командуя кавказскими частями Добровольческой армии. Его стратегическое чутье было подтверждено настоятельными (и отвергнутыми) рекомендациями, которые представлялись Деникину летом 1919 года: Врангель тогда предлагал пожертвовать наступлением на Москву ради укрепления слабого тыла и соединения с Колчаком. Амбициозный и даже резкий по своим манерам, высокомерно аристократичный по внешности, Врангель производил порой неблагоприятное впечатление, но при этом пользовался уважением офицеров за личную порядочность и храбрость. Деникин его терпеть не мог. Острая критика, с которой Врангель обрушивался на военную и административную практику Деникина, раздражала командующего до такой степени, что в определенный момент он решил вовсе разорвать отношения с мятежным бароном. В феврале 1920 года, убежденный, что Врангель злоумышляет против него, он отобрал у барона и его ближайших сподвижников воинские части и приказал им покинуть территорию Добровольческой армии. Врангель решил обосноваться в Константинополе[16].

Нам неизвестно, каким образом Струве удалось покинуть Новороссийск до захвата города «красными». Скорее всего, он отплыл на одном из тех судов, которые англичане прислали из Константинополя для эвакуации русских беженцев. Как бы то ни было, в марте 1920 года он был в Турции. В течение нескольких недель он часто встречался с Врангелем; они подолгу беседовали в кофейнях[17]. Струве, как уже говорилось, стал почитателем барона еще в России. (Зимой 1919–1920 в Новороссийске оба некоторое время даже жили в одном железнодорожном вагоне.) Теперь, сойдясь с Врангелем поближе, Струве стал еще сильнее восхищаться его характером и умом. Он полагал, что барон превосходит прочих русских офицеров благодаря «чрезвычайной эластичности, высокой культурности и сильной личной восприимчивости»[18]. (Позже, после кончины Врангеля, Струве называл его одним из самых одаренных лидеров «белого движения», в личности которого сочетались выдающиеся воинские и политические таланты, ставившие его в один ряд с такими видными сынами России, как Н.С. Мордвинов, П.Д. Киселев, Н.Н. Муравьев-Амурский, С.Г. Строганов, Я.И. Ростовцев и М.Т. Лорис-Меликов.[19]) Но тогда, в Турции, ни тот, ни другой даже не предполагали той будущности, которую судьба уготовила Врангелю; в те дни барон всерьез считал, что его воинская карьера закончена, и готовился навсегда поселиться в Югославии[20].

Пока Струве и Врангель вели разговоры за турецким кофе, в Крыму, куда перебрались остатки Добровольческой армии, разворачивался последний акт деникинской драмы. 2 апреля 1920 года, будучи неспособным и дальше отбиваться от своих подчиненных, Деникин ушел в отставку. Опрос генералов показал, что они единодушно желают возвращения Врангеля в качестве его преемника. Об этом волеизъявлении узнали в Константинополе: со ответствующую телеграмму Врангелю передал глава британской дипломатической миссии. Врангель немедленно сел на корабль, предоставленный в его распоряжение англичанами, и на следующий день, 3 апреля, прибыл в Севастополь. 4 апреля он принял командование Добровольческой армией.

Положение нового командующего было незавидным. В Крыму скопилось от 100 до 150 тысяч солдат, причем пять шестых из них были ранены или больны; здесь же находились 400 тысяч гражданских беженцев. Маленький полуостров не мог выдержать такой нагрузки. Будущее армии всецело зависело от поддержки союзников, а она становилась все менее ощутимой. В день отплытия из Константинополя Врангелю передали полученный из Лондона жесткий ультиматум, требовавший от Добровольческой армии прекратить «неравную борьбу» (то есть капитулировать); в случае подчинения британское правительство обещало предоставить политическое убежище верхушке «белых» и договориться с советскими властями об амнистии в отношении их подчиненных. Отказ, говорилось в документе, будет означать полное прекращение английской помощи. Французы, которые были заинтересованы в свержении большевистского режима гораздо больше англичан, ультиматум не поддерживали, но, учитывая состояние французской экономики и общественные настроения, на их содействие тоже не стоило полагаться. Мужественно приняв создавшееся положение, Врангель потребовал (и добился) от своих генералов права начать с союзниками переговоры об эвакуации армии. Затем, действуя энергично и решительно, он восстановил на полуострове военную дисциплину и гражданский правопорядок.

Струве оказался настолько неготовым к внезапным переменам в жизни Врангеля, что когда последнего призвали к командованию, отсутствовал в Константинополе. Узнав об этой новости, Струве поспешил в Крым. Прибыв на место 11 апреля, он успел как раз к формированию нового правительства. Врангель предложил Струве пост начальника управления иностранных дел — это оказался единственный министерский пост, который Струве когда- либо занимал. (В октябре 1920 года, с тем чтобы дать ему возможность вести полноценные переговоры с французским правительством, Струве наделили также полномочиями министра финансов[21].) В его распоряжении находилась сильно урезанная, но вполне работоспособная сеть русских посольств в основных мировых столицах, которая продолжала функционировать, ибо к тому моменту ни одна великая держава не признала советское правительство. На пост своего заместителя Струве пригласил Григория Трубецкого, опытного дипломата и, по-видимому, самого близкого политического единомышленника. Струве участвовал также в гражданском управлении Крымом, хотя, судя по имеющимся записям, довольно редко посещал сессии созданного Врангелем Совета[22]. Врангелевское правительство испытывало острую нехватку квалифицированного гражданского персонала: лишь немногие из десятков тысяч интеллектуалов, бывших чиновников и предпринимателей, нашедших приют в Берлине, Париже или Белграде, были готовы выносить лишения и опасности прифронтовой жизни, защищая дело, которое тогда казалось безнадежным. Так и получилось, что последняя попытка спасти остатки России, созданной Петром Великим, легла на плечи двух потомков прибалтийских немцев[23].

Оценка ситуации в Крыму самим Струве, выраженная в его письмах русскому послу в Париже Маклакову, которые были датированы апрелем 1920 года, сводилась к следующему. Международная обстановка настолько нестабильна, а внешнеполитическое положение советской России шатко, что коренные перемены могут произойти в любой момент. Удерживая за собой даже маленький кусочек исторической России, Добровольческая армия сможет задействовать преимущества будущих кризисов в стане большевиков и использовать этот анклав в качестве трамплина для возвращения себе всей страны. Но для реализации подобной перспективы следует предпринять несколько конкретных шагов. Во-первых, необходимо превратить Крым в несокрушимую крепость. Во-вторых, с помощью социальных и экономических реформ нужно сделать полуостров оазисом стабильности, а его лидера — действенной альтернативой Ленину. Данная задача требовала серьезных уступок русскому крестьянству и национальным меньшинствам (в особенности — казакам), представлявшим собой ключевые и наиболее разочарованные слои советского населения[24]. Общая концепция, вдохновлявшая Струве, напоминала схему, реализованную Чан Кайши в 1949 году, после эвакуации его армии на Тайвань. Принципиальное отличие, однако, заключалось в том, что Крым был не островом, но всего лишь полуостровом, уязвимым перед нападением с суши. В сфере внешней политики, полагал Струве, правительству Врангеля следовало сосредоточиться на попытках предотвратить примирение между союзниками и большевиками. Западные державы, налаживающие отношения с Москвой, надо убеждать в том, что диалог с Лениным не принесет им никакой пользы: ни международной стабильности, которая Москву явно не интересовала, ни продовольственных и сырьевых ресурсов, которых отчаянно не хватало самой России. В итоге он высказывал умеренный оптимизм. «Сейчас люди осторожные говорят: “появилась надежда”, — писал он Маклакову, — тогда как они же еще недавно говорили о полной безнадежности»[25].

Ожидания Струве, которые в апреле 1920 года показались бы не слишком реалистичными всем, за исключением самых неисправимых оптимистов, уже через месяц выглядели совсем иначе. Произошло это благодаря войне между Польшей и советской Россией. Отношения двух стран начали ухудшаться с начала года, а к весне маршал Пилсудский, в свое время отказавшийся координировать военные операции с Деникиным, заключил союз с украинскими националистами. В апреле 1920 года вооруженные стычки, происходившие по всей протяженности границы вот уже полгода, вылились в полномасштабную войну. Польско-украинские войска энергично продвигались вглубь советской территории: 9-10 мая они выбили «красную» армию из Киева и начали наступление на Одессу. Перед лицом возникшей опасности Троцкий был вынужден вывести с подступов к Крыму и бросить в бой войска, подготавливаемые для наступления на Врангеля. Оставшиеся у полуострова части коммунистов перешли к обороне.

Неожиданное развитие событий, вполне укладывавшееся, впрочем, в прогнозы Струве, предоставило Врангелю возможности, которые казались недосягаемыми еще месяц назад, когда барон вступал в должность главнокомандующего. Вместо того чтобы вести арьергардные бои с превосходящими силами противника, готовясь при этом к эвакуации, он мог теперь перейти в наступление. В первую очередь его привлекала Северная Таврия — примыкавший к Крыму богатый сельскохозяйственный регион, зерновые запасы которого позволяли Врангелю прокормить вверенное ему население. Интерес представляли также казачьи территории. Война между большевистской Россией и Польшей давала ему и дипломатические преимущества. На стороне поляков выступила Франция, а способность Врангеля оттянуть на себя часть «красных» дивизий повысила его значение в глазах Парижа и, соответственно, позволяла надеяться на получение военной и экономической помощи. Стремясь воспользоваться предоставленным шансом, Врангель начал подготовку к широкомасштабному наступлению. Задачей-минимум было объявлено завоевание Северной Таврии и некоторых казачьих земель, задачей-максимум — освобождение всей России от коммунистов. Об идее эвакуации Крыма тихо забыли.

В связи с описанными планами Врангель отправил Струве с дипломатической миссией в Западную Европу, где в пользу барона в течение уже нескольких недель активно работал А.В. Кривошеин. Перед Струве были поставлены следующие цели: добиться от французов существенной помощи оружием и деньгами; не допустить, чтобы англичане сорвали предстоящее наступление; договориться о взаимодействии с поляками; воздействовать на западное общественное мнение в пользу «белого дела».

Струве отплыл из Севастополя в середине мая и после краткой остановки в Константинополе пересел на французский военный корабль, доставивший его в итальянский порт Бриндизи. Отсюда он через Рим проследовал в Париж[26]. Оказавшись во французской столице, Струве незамедлительно взялся за дело. С помощью газетных интервью и публичных выступлений он пытался развенчать предубеждения и иллюзии Запада в отношении ситуации в России. Особый упор он делал на два обстоятельства. Прежде всего Запад не должен обманываться, полагая, будто признание советской России принесет какие-то политические или экономические выгоды. По самой своей природе большевистский режим является дестабилизирующей силой: идеология и неразрешимые внутренние проблемы будут подталкивать его к экспансионистской поли тике. Кроме того, советское правительство не располагает излишками сырья или продовольствия, которые можно было бы предложить западным странам. Если же западные державы все-таки признают легитимным режим, отказавшийся от внешних обязательств российского государства и конфисковавший иностранную собственность, то правительство, которое придет на смену большевикам, столкнется с «огромными психологическими проблемами». Второй темой, которую активно развивал Струве, была прогрессивная сущность врангелевского правительства. Он заверял свою аудиторию, что Врангель согласился с итогами произошедшей в России земельной революции, что он является приверженцем демократической формы правления и признает права национальных меньшинств, которым собирается предложить федерацию, основанную не на силе, но на экономической выгоде. Врангель, по его словам, полностью осознавал нужды и потребности русского крестьянства, удовлетворение которых считал своей первейшей заботой[27].

В своей публичной деятельности Струве тесно взаимодействовал с Владимиром Бурцевым, прославленным разоблачителем провокатора Азефа и одним из немногих русских социалистов, с началом гражданской войны безоговорочно поддержавших генералов против большевиков. Бурцев издавал в Париже еженедельник Общее дело, который теперь превратился в ежедневную газету, фактически ставшую органом — правда, весьма критичным, — врангелевского правительства[28]. С помощью Бурцева Струве расширил деятельность Русского пропагандистского бюро, открыв несколько филиалов этой организации в различных европейских столицах. Позже Врангель высказывал удовлетворение достижениями Струве в данной сфере, тем более знаменательными, что информация из России, принимаемая на Западе в годы гражданской войны, исходила в основном из большевистских источников[29].

В своих менее заметных дипломатических делах Струве полагался на помощь Маклакова и двух видных французских политиков: Мориса Палеолога, бывшего французского посла в Санкт-Петербурге, и Эжена Пети, руководителя канцелярии премьер-министра Мильерана, которого Струве знал еще с 1890-х годов[30]. Эти люди организовали для Струве аудиенцию у Мильерана. Встреча состоялась 8 июня 1920 года, в тот самый день, когда врангелевские части начали успешное наступление на позиции «красной» армии. Премьер-министр заверил Струве, что Франция по-прежнему верна «белому делу». Что касается британского правительства, то последнее, по его мнению, отнюдь не является столь враждебным, как можно предположить на основании некоторых его шагов: это, как высказался Мильеран, просто «дружеские советы, которыми нельзя воспользоваться». Он предложил русским не отвергать британские рекомендации о переговорах с большевиками, по крайней мере до тех пор, пока территориальная целостность Крыма и казачьих земель не будет обеспечена, а Кавказ не будет «очищен» — по-видимому, от местных националистических правительств. Мильеран старался убедить Струве в том, что Врангель с большей легкостью получит западную помощь, если на подконтрольных ему территориях будет проводиться «ясная и твердая политика» и если он договорится с поляками[31]. Вовремя пребывания в Париже в июне 1920 года Струве сотрудничал также с Борисом Савинковым, который комплектовал из русских эмигрантов добровольческие группы, отправлявшиеся воевать против «красных» на стороне поляков и украинцев[32].

В ответ на пожелания французского премьера Струве передал ему ноту, в которой разъяснялась аграрная, национальная и конституционная политика Врангеля. В документе затрагивались также вопросы внешней политики. В нем принимался принцип достигаемого через посредников перемирия с советской Россией на условиях территориальной целостности Крыма, казачьих территорий и Кавказа[33]. Предполагалось, что нота Струве подготовит французов, а возможно и англичан, к признанию правительства Врангеля в качестве легитимной власти «Южной России».

Если во Франции миссия Струве была относительно успешной (даже несмотря на то, что ему не удалось получить от французов твердые гарантии военной и финансовой поддержки), в Англии она завершилась полным провалом. Наступление Врангеля, которое грозило прервать деликатные торговые переговоры с Москвой, настолько разозлило англичан, что они немедленно отозвали из Крыма свою военную миссию и поручили своему представительству в Константинополе задерживать все британские и русские суда, доставляющие грузы в Крым[34]. Струве, прибывшего в Лондон в середине июля, ждал исключительно холодный прием. Ему отказали в статусе дипломатического представителя[35], и ни один чиновник не согласился принять его. Если не считать публикации его интервью о политике Врангеля в The Times за 10 июля, его просто проигнорировали.

Пока Струве находился в Лондоне, ход войны в Восточной Европе внезапно изменился к худшему. Генерал Брусилов, некогда командовавший русскими армиями, а теперь служивший у большевиков, сумел остановить польско-украинское наступление, а затем контратаковать и отбросить наступавших. К середине июля казалось, что «красным» удастся не только вытеснить силы вторжения с русской земли, но и оккупировать Польшу, по территории которой они стремительно продвигались. Это обеспокоило англичан, заставив их занять более жесткую позицию в отношении Москвы. 11 июля британское правительство направило советской России ноту, в которой, среди прочих пунктов, содержалось предложение начать в Лондоне мирные переговоры между Польшей и большевиками. Мимоходом затрагивалась и крымская проблема: о судьбе полуострова также предлагалось начать переговоры. По замыслу англичан, после отвода войск Врангеля в Крым в этих переговорах примет участие и представитель барона, правда, не в качестве дипломата, а как частное лицо, озабоченное гуманитарным аспектом ситуации — судьбой военных и гражданских беженцев[36].

Если бы Москва приняла британское предложение, все надежды на утверждение в Крыму альтернативного русского правительства погибли бы. Чтобы не допустить этого, Струве отправился в Спа, бельгийский городок, где Высший Совет союзных держав собрался для обсуждения международной обстановки, включая советскую угрозу Польше. Очевидно, он надеялся, используя поддержку Мильерана, добиться для представителя Врангеля полноценного дипломатического признания на предстоящей лондонской конференции. В Спа он выступил в нотой, в которой утверждалось, что правительство генерала Врангеля имеет такое же право на признание союзниками, как и любое другое политическое образование, возникшее на территории бывшей Российской империи, и по этой причине оно также должно быть приглашено в Лондон. Далее, предвосхищая британское давление, Струве заявлял о том, что было бы нереалистично требовать от Врангеля отказа от недавно им завоеванной Северной Таврии, поскольку без этого региона и его хлебных запасов прокормить растущее население Крыма невозможно[37]. Вероятно, Струве встречался здесь с Мильераном, который рекомендовал вывести войска из Северной Таврии в обмен на приглашение на лондонскую конференцию. В докладной записке, направленной в Крым 17 июля, за день до окончания форума в Спа, Струве писал Врангелю, что разгром польских войск очень скоро заставит крымские части принять на себя удар всей «красной» армады и что в свете складывающейся ситуации настаивать на сохранении захваченных территорий просто неразумно[38].

Положение дел действительно представлялось весьма мрачным. Единственным утешением, которое принесла советская агрессия в Польше (где к концу июля Москва сформировала Революционный комитет Польской советской республики во главе с небезызвестным Феликсом Дзержинским, претендующий на роль временного правительства Польши), стал тупик в торговых переговорах между Россией и Англией. Несговорчивость «красных» немного отсрочила неминуемое примирение Запада с Москвой. Именно политика большевиков заставила французов открыто выступить на стороне Врангеля. 20 июля, через несколько дней после того, как Советы отвергли британские инициативы, Мильеран информировал Струве о готовности Франции признать правительство Врангеля в качестве фактической власти на юге России. Подобное признание влекло за собой принятие принципа «двух Россий», который отстаивал Струве. При этом, однако, французы выдвигали несколько условий: Врангель должен взять на себя ответственность за долю государственного долга прежней России, пропорциональную территории, которую занимали его армии; он должен признать собственностью крестьян землю, захваченную ими во время революции; его правительству надлежит учредить демократические институты[39]. Нам не совсем ясно, как правительство, управлявшее небольшим кусочком бывшей России, населенным татарами, солдатами и беженцами, могло возложить на себя столь серьезные обязательства, но Мильерану явно требовались гарантии, которые необходимо было предъявить французскому общественному мнению. Струве немедленно известил Врангеля о французских условиях и через три дня получил телеграмму, подтверждающую их принятие. Тем не менее французское признание было отложено еще на три недели, очевидно, из-за нежелания мешать британско-советским торговым переговорам. Как только переговоры провалились, руки у французов оказались развязаны, и 10–12 августа 1920 года они признали правительство Врангеля de facto. Этот шаг, предпринятый, вероятно, без консультаций с Лондоном, стал мировой сенсацией[40].

Завершив свою работу, Струве 6 августа покинул Париж и после двухнедельного путешествия через Белград, Софию, Варну и Константинополь добрался до Севастополя. Его первая дипломатическая миссия оказалась успешной лишь наполовину: ему не удалось склонить англичан на сторону Врангеля и добиться от французов твердых гарантий помощи, но в то же время он обеспечил частичное французское признание и помог созданию в Западной Европе более выгодного для Врангеля информационного климата.

Ситуация в Крыму показалась ему обнадеживающей. В письме Маклакову от 9 августа 1920 года он восторженно описывал достижения Врангеля и выражал уверенность в будущем. Вероятнее всего, источником его оптимизма был расчет на то, что упрямство Советов предотвратит сближение союзников с Москвой и заставит Запад задуматься об альтернативном русском правительстве. Подобно Черчиллю, он полагал, что политические деятели и общественное мнение европейских стран рано или поздно поймут, насколько смертельную угрозу ценностям и интересам Европы представляет коммунизм. Мир, в его понимании, втягивался в беспощадную борьбу, в которой «национальный принцип противостоял интернационализму, собственность — коммунизму, а законность — беззаконию, возведенному в рамки закона».

«Этот конфликт неизбежен: покончить с ним может только ниспровержение противокультурной силы международного коммунизма. Ибо если даже кто-то рассуждает о “завершении гражданской войны”, говорить об этом можно лишь в смысле прекращения или приостановки военных операций, которые ведутся организованными вооруженными формированиями, но ни в коем случае не об окончании борьбы между интернациональным коммунизмом и национальной государственностью, основывающейся на праве и собственности. Эта борьба не прекратится ни при каких обстоятельствах, и первое поколение борцов завещает ее своим детям и внукам — до самой победы. Отстаиванием идей и идеалов не пренебрегают ради удобства. В таких делах всегда идут до конца»[41].

Безусловно, Струве чувствовал удовлетворение от того, что ему довелось лично участвовать в возрождении «белого движения» после казавшихся фатальными потрясений. Правительство Врангеля, в котором он играл видную роль, за короткое время не только восстановило законность и порядок на подконтрольной территории, но и всерьез занялось двумя основными проблемами русской революции — аграрной и национальной, — которые намеревалось решить рационально и реалистично. Режим Врангеля, вне всякого сомнения, оказался единственным из появлявшихся в ходе гражданской войны «белых» режимов, которому удалось сочетать эффективное управление с готовностью заниматься долгосрочными нуждами страны. И это правительство нисколько не виновато в том, что его политика уже не могла повлиять на окончательный итог противостояния; общее поражение «белых» ничуть не преуменьшает заслуг людей, в этом правительстве работавших.

В начале октября 1920 года Струве вновь упаковал чемоданы и отправился в Париж. На этот раз ему предстояло вести переговоры о военных поставках. С собой он взял генерала Я.Д. Юзефовича, который должен был занять пост военного представителя Врангеля в Варшаве. Миссия Струве рассчитывалась на несколько недель, но, как оказалось, ему больше никогда не довелось ступить на русскую землю. Отъезд из Севастополя 6 октября 1920 года стал началом пожизненного изгнания[42].

Переговоры с французами, происходившие в октябре-ноябре, не принесли практических результатов, но они интересны в том плане, что позволяют пролить свет на отношения французов, самых стойких союзников «белых», к своим русским друзьям. По прибытии в Париж Струве узнал, что французское правительство готово предоставить Врангелю значительные объемы вооружения и амуниции на общую сумму 100 миллионов франков (по курсу того времени это составляло 2,5 миллиона долларов США). Данная сумма, однако, немедленно сокращалась на 29 миллионов франков, ранее предоставленных в долг Деникину, и еще на 11 миллионов, которые Врангель в начале года получил в качестве аванса. Для того чтобы погасить производимые французами поставки, Врангелю нужно было продать, исходя из мировых цен, половину крымского экспорта пшеницы, угля, шерсти, табака и прочих товаров; причем половина этих затрат ушла бы на погашение предыдущих долгов Деникина и самого Врангеля. Взамен он получил бы на 60 миллионов франков залежавшееся на складах французское оружие, а также вооружение, захваченное союзниками у турок и болгар[43]. По словам историка, речь здесь шла не о помощи, но о механизме возврата (под видом помощи и в обмен на ненужное оружие) тех денег, которые ранее были одолжены «белым»[44]. К сказанному можно добавить, что французы не отказывались и от ценных сырьевых ресурсов. Такой была «безграничная», как говорят некоторые, помощь, оказанная французской «буржуазией» русским антибольшевистским силам.

Несмотря на абсурдность предъявленных условий, Струве передал их Врангелю, ожидая дальнейших указаний[45]. Чтобы позволить правительству Врангеля продержаться до прибытия французской помощи, русский Торгово-промышленный союз в Париже намеревался выдать ему ссуду в 20 миллионов франков (500 тысяч долларов), но эти деньги так и не были выделены.

12 октября 1920 года в Риге поляки и советское правительство подписали соглашение о перемирии, которое положило конец войне, временно оживившей антибольшевистские силы в Крыму. Теперь положение Врангеля стало безнадежным. Позже в беседах со Струве барон говорил, что сразу же после заключения рижского соглашения он понял, что партия проиграна, и начал лихорадочно готовиться к эвакуации[46]. В начале ноябре он вывел свои войска из Северной Таврии, а 14 ноября в Севастополе лично координировал погрузку 130 тысяч военных и гражданских лиц на французские суда, в тот же день отбывшие в Константинополь. Сложнейшая эвакуация, блестяще проведенная в разгар непрерывных боев с наступающими «красными», вновь подтвердила военные таланты Врангеля. Сам он взошел на борт корабля последним.

Гражданская война в России завершилась, но на многие вопросы она так и не дала ответа. Наиболее сложным был вопрос о дальнейшей участи 70 тысяч солдат «белой» армии, которых Врангель превратил в идейную и дисциплинированную силу. Многие из этих людей непрерывно воевали с 1914 года. Организованно эвакуировавшись из Крыма, они, с помощью французов, были расселены в Турции, Греции и Северной Африке. Первый русский корпус, размещенный в Галлиполи и составлявший основу Добровольческой армии, сумел сохранить высокий моральный дух, несмотря на исключительно неблагоприятную обстановку[47]. Врангель хотел сберечь армию в неприкосновенности: она была нужна и как символ национального единства, и как инструмент, с помощью которого когда-нибудь удастся возобновить борьбу с коммунизмом. Но в этом деле он не встретил понимания французов, которые после крымской эвакуации утратили всякий интерес к «белым» и желали как можно скорее избавиться от надоевших союзников[48].

23 декабря 1920 года Струве прибыл в Константинополь для консультаций с Врангелем и Кривошеиным[49]. По-видимому, он вместе с Кривошеиным пытался убедить Врангеля сохранить за собой как военные, так и политические функции. Врангель же, заявляя, что ему было вверено управление Южной Россией, ныне прекратившей свое существование в качестве политического целого, настаивал на сложении всех политических полномочий. Он согласился, однако, остаться главнокомандующим вооруженными силами и впоследствии отчаянно сопротивлялся усилиям французов раздробить его формирования и рассеять его людей. В Константинополе, вероятно, была достигнута договоренность и о дальнейшей поддержке Общего дела, а также возобновлении издания Русской мысли как органа национального движения. Позже Врангель перебрался в Югославию, где с небольшой группой генералов основал штаб русской армии в изгнании. Но в эмигрантской политике он участвовать отказался; в этом деле ведущая роль осталась за Струве.

Для Струве поражение Врангеля было тяжелым ударом. Но, исходя из своего представления о глобальном характере борьбы между свободой и коммунизмом, он считал этот провал лишь проигранной битвой, и не более. Спустя три дня после отплытия врангелевских войск из Крыма он опубликовал в Общем деле статью под названием «La séance continue»:

«Как старый борец против самовластия, я говорю сознательно и уверенно: борьба не только не сократится, она станет, наоборот, более напряженной и более глубокой, ничем не связанной в своих методах, наоборот, более гибкой и всесторонней… Обрушившийся на нас тяжкий удар отнюдь не лишает нас бодрости и веры в окончательную и даже весьма близкую победу. Сейчас, с поражением последней значительной антибольшевистской военной силы, еще резче, чем прежде, выступит мировой смысл большевизма. С исчезновением крымской цитадели сцена борьбы между большевизмом и культурой расширяется. Большевизм есть мировое явление, и судьба его будет решена только на мировой сцене»[50].

Русская революция, понимаемая в самом широком смысле, интересовала Струве всю жизнь. В юности он размышлял о том, как не допустить ее, в зрелом возрасте — как направить ее в созидательное русло, в старости — как с ней справиться. Поэтому едва ли удивительно, что он не только активно занимался русской политикой как до, так и после 1917 года, но и постоянно анализировал причины и следствия русской катастрофы. Летом 1918 года, нелегально живя в Москве, он нашел время для редактирования сборника «Из глубины», посвященного исследованию революции и содержащего его собственную большую статью. В ноябре 1919-го, когда деникинские армии шли на Москву, развивая свое последнее и в конце концов провалившееся наступление, он выступил в Ростове-на-Дону с лекцией на ту же самую тему. А позже, в Западной Европе, во время двадцатипятилетнего изгнания, он вновь и вновь обращался к данному предмету в многочисленных статьях, многие из которых носили полемический характер. Его представления о революции, как и о прочих предметах, не были систематическими или последовательными[1]. Обычно Струве рассматривал интересующие его явления под разными углами зрения (как социолог, историк, политик и так далее). В результате в одном месте выделялся один аспект проблемы, а в другом — совершенно иной. Иногда, к примеру, он обвинял в событиях 1917 года германских «режиссеров»[2], а иногда — исключительно русских интеллигентов[3]. В большинстве случаев он настаивал на том, что корни революции уходили в глубь русской истории, но порой утверждал, что ее источник следует искать на Западе, ибо у нее не было «почвенных» основ[4]. Иногда Струве заходил столь далеко, что превозносил административные качества имперской бюрократии[5]. Но то были скорее аберрации; они не отражали основополагающей идеи, которую он пронес через всю жизнь и согласно которой революция была подготовлена всем ходом послепетровской истории и в особенности политикой, проводимой русской монархией после 1730 года.

Русские трактовки революции 1917 года делятся на две большие школы. Исследователи левоцентристского толка склонны рассматривать это явление как вторую постановку французской революции. По их мнению, в дореволюционной России существовала «феодальная» монархия, в конце концов изжившая себя. Власть, за которую она изо всех сил цеплялась, подрывалась новыми силами, нарождавшимися в экономике и социальной сфере. Анархия 1917 года и последовавшая за ней большевистская диктатура уподоблялись аналогичным событиям во Франции после 1789 года. Следовательно, и завершиться русской смуте предстоит в той же манере — через установление синтетического режима, который откажется от крайностей революции, но одновременно упрочит ее позитивные достижения типа участия граждан в государственном управлении или массового передела земельной собственности. Подобную точку зрения отстаивал, к примеру, Павел Милюков, который в 20-е годы стал ведущим представителем социалистического и леволиберального крыла русской эмиграции. В ходе лекционного турне по Соединенным Штатам в 1921 году он представил плачевные итоги коммунистического правления в России, но в то же время просил американскую аудиторию не упускать из вида «созидательные процессы революции». «Мы являемся свидетелями рождения российской демократии на руинах прошлого, — утверждал Милюков. — Я уверен, что развитие завтрашней России не обманет тех ожиданий, которые наша великая революция пробудила в стране»[6]. Столь оптимистичное вйдение, основанное скорее на исторических аналогиях, а не на фактах, пользовалось в то время весьма широкой популярностью — не в последнюю очередь благодаря тому, что оно предлагало желанное оправдание многим русским эмигрантам, посвятившим себя сугубо личным делам и бросившим свою страну на произвол слепых сил истории. Практически полное неприятие русскими левыми «белого движения» основывалось на убеждении, что триумф «белых» уничтожит не только зло, но и благо революции; между тем, если вещи будут предоставлены сами себе, то разбуженные революцией здоровые демократические тенденции постепенно возьмут верх.

Русские консерваторы, со своей стороны, отвергали аналогии как с французской революцией, так и с другими событиями зарубежной истории. Они считали русскую революцию огромным несчастьем, полным крахом всей организованной жизни, за которым стояли иностранцы (в основном немцы) или изменившие России национальные меньшинства (евреи, латыши, украинцы). Для них единственную здравую аналогию тому, что произошло со страной в 1917 и последующие годы, представляло «смутное время». Теперь, как и в начале XVII столетия, внезапный уход со сцены монархической власти породил политический кризис и развязал многочисленные конфликты, которые (как они надеялись) неизбежно повлекут за собой подъем и мобилизацию нации. Именно такую схему сформулировал историк Сергей Платонов в своих известных исследованиях «смутного времени». Сейчас, как и тогда, писал он, силы анархии подстрекались и поддерживались иностранными державами, заинтересованными в распаде России: в 1600-х годах это были поляки, а ныне — немцы. Следовательно, сегодня, как и в то время, порядок смогут восстановить только вожди- патриоты, которые возглавят народное восстание против иностранных захватчиков и их прихвостней. Генерал Деникин отнюдь не случайно назвал свои мемуары о гражданской войне «Очерками русской смуты»: он, подобно другим «белым» генералам, считал себя новым Дмитрием Пожарским, который в 1613 году возглавил народное ополчение и изгнал поляков и их марионеточного царя. Обращение к «смутному времени» было характерно для трудов всех, кто поддерживал «белое движение» словом или делом.

Из этих двух направлений Струве, несомненно, симпатизировал последнему. Но хотя он принимал аналогию со «смутным временем» и отвергал параллели с французской революцией, едва ли можно утверждать, что господствующая консервативная трактовка разделялась им безоговорочно, целиком и полностью. В частности, Струве не одобрял присущее ей преувеличение роли заговоров или исторических случайностей; кроме того, в поведении русского народа в 1613 и 1917 годах было слишком много различий, делавших сопоставление не слишком продуктивным.

Что касается параллели между 1917 и 1789 годами, то ее он считал явно ошибочной. Русская и французская революции были принципиально разными феноменами, поскольку общества, в которых они совершались, самым серьезным образом отличались друг от друга[7]. Для Франции эпохи Бурбонов были характерны три особенности: (1) раздробленность права и порядка управления в национально и культурно объединенной среде; (2) связанность торговли и промышленности многочисленными ограничениями и (3) крайнее развитие сословных привилегий, в особенности проявляющееся в податном неравенстве сословий. В России ничего подобного не было. Россия при старом режиме всегда отличалась значительной цельностью и согласованностью административных и правовых норм. Свобода внутренней торговли восторжествовала здесь в XVIII веке, еще до начала революции во Франции. Что же касается сословных привилегий, включая различия в налогообложении, то они были упразднены до 1917 года. Таким образом, заключал Струве, «хозяйственное и административно-правовое содержание французской революции в большей его части было осуществлено в России так называемым “старым порядком”»[8]. Для того чтобы выполнить «историческую миссию» французской революции, России вовсе не требовалось переворачивать все вверх дном. Еще одно отличие заключалось в том, что во Франции философский радикализм, добившийся триумфа в 1789 году, не имел конкурентов и господствовал безраздельно, в то время как в дореволюционной России сформировалось мощное религиозное направление общественной мысли, представленное Пушкиным, Гоголем, славянофилами, Достоевским, Леонтьевым, Соловьевым и Розановым, которое активно противостояло восторжествовавшему в 1917 революционному духу[9]. В целом аналогия с Францией оказывается несостоятельной. Позже Струве отвергнет модную в эмигрантских кругах интерпретацию, согласно которой России приписывался «коммунистический термидор», а Сталин объявлялся «советским Бонапартом». Несмотря на то, что параллели со «смутным временем» проводились Струве неоднократно[10], он обращался к подобным сопоставлениям не столько с эвристической целью, сколько желая пробудить в соотечественниках стремление подражать героям 1613 года.

В конечном счете Струве полагал, что русская революция была событием sui generis, не имеющим прецедентов ни в отечественной, ни в мировой истории, — за исключением, вероятно, падения Римской империи. «Мы пережили несравненные ни с чем испытания и катастрофы, — писал он в 1935 году, когда масштабы сталинского террора еще не прояснились, — мы находимся в совершенно несравнимых ни с чем положениях»[11]. Уникальным качеством русской революции стал ее беспредельно разрушительный характер. «Вообще созидательных потенций нет и не видно в русской революции»; то было «государственное самоубийство государственного народа», «самое истребительное событие в мировой истории»[12]. Вопреки Милюкову и прочим левым, он не усматривал в коммунистической системе возможностей для эволюции. Русскую революцию нельзя изменить, ее можно только преодолеть. По этой причине Струве даже сомневался в том, можно ли называть «революцией» столь катастрофическое событие. В частности, в одной из статей он объявлял ее исторической аналогией того процесса, который в биологической науке называют «регрессивной метаморфозой»[13].

Но как подобная абсолютно нигилистическая революция стала возможной? И почему она произошла именно в России, а не где-либо еще? Обычно, отвечая на этот вопрос, исключительную жестокость русской революции объясняют низкой культурой населения, одичавшего от столетий крепостного рабства и, как саркастически говорил Троцкий, не обученного правителями хорошим манерам. Струве подобное объяснение не устраивало. Культурную отсталость русского народа он не отрицал — ведь именно для борьбы с нею в разгар революционных событий им была основана Лига русской культуры. Но в то же время такой ответ казался ему недостаточным по двум причинам. Во-первых, в XVII–XVIII веках, когда случились восстания Разина и Пугачева, русские люди были еще более некультурны, но все же разрушить государство тогда не удалось. Во-вторых, во времена английской и французской революций 1688 и 1789 годов простые англичане и французы были ненамного культурнее русских мужиков 1917 года: «У нас как-то очень легко забывают, что «культурность» народных масс там, где она налицо, и поскольку она действительно наблюдается, есть приобретение почти исключительно XIX в. и что для XVII и XVIII вв. о культурности этих масс даже у самых передовых народов Запада речи быть не может»[14].

Решающим фактором, обусловившим особо деструктивный характер русской революции, Струве считал неучастие в политическом процессе двух ключевых групп российского населения — образованной элиты и крестьянства. В самом сжатом виде его диагноз звучит так: «Несчастье России и главная причина катастрофического характера русской революции состоит именно в том, что народ, население, общество (назовите, как хотите) не было в надлежащей постепенности привлечено и привлекаемо к активному и ответственному участию в государственной жизни и государственной власти»[15]. Этот ключевой пассаж, написанный Струве еще в 1919 году и в различных вариациях воспроизводимый в работах последующих двадцати пяти лет, хорошо показывает преемственность его мысли. С самых первых студенческих публикаций он настаивал на том, что единственным способом преодоления всеобъемлющего кризиса, в котором находилась Российская империя, является более широкое вовлечение населения в политический процесс и соответствующее «образование» масс. Уже в «Открытом письме Николаю II», написанном в 1895 году, он предсказывал, что если режим и дальше будет настаивать на бюрократическом управлении страной в условиях абсолютного молчания общества, его ждет печальный конец[16]. Впоследствии, несмотря на свои идейные перемещения слева направо, он не менял взгляды на данный предмет. Таким образом, посмертный приговор, вынесенный Струве имперскому режиму, возник не на пустом месте; это было лишь подтверждение оценок, выставленных империи в период, когда последняя была еще жива и способна к переменам.

Такой диагноз, однако, требовал ответа на следующий вопрос: почему именно Россия не смогла породить такие формы центральной и местной власти, которые позволили бы гражданам участвовать в принятии политических решений и тем самым защитили бы страну от революции, подобно тому как оказались гарантированы от не политически грамотные граждане Западной Европы?[17] Иными словами, какие особенности национального характера или исторического опыта обрекли Россию на этот путь? Оставаясь непреклонным западником, Струве не принимал ссылки Бердяева и евразийцев на то, что «особая» революция произошла в России из-за «уникальности» самой страны. Но если Россия принципиально не отличалась от других стран, что же сделало ее революцию непохожей на остальные?

Размышляя над данным вопросом, Струве обращался к русской истории, хотя до конца разобраться с проблемой ему так и не удалось. Аномальный путь России, по его мнению, объяснялся конкретными решениями конкретных деятелей, принимаемыми в «узловых точках» русской истории. В ряду подобных событий он особо выделял конституционный кризис 1730 года, когда только взошедшая на престол императрица Анна Иоанновна, опираясь на поддержку рядового дворянства, не позволила Дмитрию Голицыну и старой знати связать корону конституционными ограничениями. Струве усматривал здесь поворотный пункт в истории России:

«Владимир Ильич Ленин-Ульянов мог окончательно разрушить великую державу Российскую и возвести на месте ее развалин кроваво-призрачную Совдепию потому, что в 1730 г. отпрыск династии Романовых, племянница Петра Великого, герцогиня курляндская Анна Иоанновна победила князя Дмитрия Михайловича Голицына с его товарищами-верховниками и добивавшееся вольностей, но боявшееся «сильных персон» шляхетство, и тем самым окончательно заложила традицию утверждения русской монархии на политической покорности культурных классов пред независимой от них верховной властью. Своим основным содержанием и характером события 1730 г. имели для политических судеб России роковой предопределяющий характер»[18].

Разрешение кризиса 1730 года в пользу самодержавия означало, среди прочего, что освобождение крестьян было отложено до 1861 года, а учреждение парламентских институтов — до 1905–1906. Эти отсрочки самым пагубным образом отразились на развитии в России как частной собственности, так и демократии, а также усугубили отчуждение граждан от государства и закона. Впрочем, подобная теория, представляясь вполне убедительной, не была достаточно глубокой. Она не разъясняла, к примеру, почему за провалившейся в начале XVIII века попыткой внедрить конституционные начала не последовали другие попытки того же рода. Не задавался Струве и вопросом о том, что события 1730 года говорят о живучести сил, которые выступали против самодержавия.

Как бы то ни было, 1730 год, по убеждению Струве, проявил себя двумя неприятными и взаимосвязанными последствиями: во-первых, русская монархия научилась отвлекать дворянство от политики, удовлетворяя все материальные (экономические) нужды этого сословия; во- вторых, ради умиротворения дворян монархии пришлось пожертвовать интересами значительной части крестьянского населения. Настойчивое стремление короны сохранить монополию на власть привело к отчуждению высших слоев общества (из которых впоследствии вышла интеллигенция) от политического управления, а крестьянской массы — от собственности и закона. Таковы были исторические предпосылки катастрофы. «Теперь для нас должно быть совершенно ясно, — писал Струве в 1918 году, — что русская монархия рушилась в 1917 г. оттого, что она слишком долго опиралась на политическое бесправие дворянства и гражданское бесправие крестьянства»[19]. Таким образом, вина за случившееся лежит прежде всего на царизме. Подобная точка зрения явно противоречила позициям русских консерваторов. Тот факт, что Струве разделял ее как до, так и после 1917 года, позволяет нам утверждать: несмотря на приверженность правым идеям, его подлинное место в русской традиции — среди либералов.

Но вернемся к предпринятому им анализу. Полностью отстранив имущие и образованные классы от рычагов политического управления, монархия лишила их ответственности.

«Извращенное идейное воспитание интеллигенции восходит к тому, что близоруко-ревнивое отстаивание нераздельного обладания властью со стороны монархии и узкого круга близких к ней элементов отчудило от государства широкий круг образованных людей, ослепило его ненавистью к исторической власти, в то же время сделав эту интеллигенцию бесчувственной и слепой по отношению к противокультурным и зверским силам, дремавшим в народных массах. Старый режим самодержавия опирался в течение веков на социальную власть и политическую покорность того класса, который творил русскую культуру и без творческой работы которого не существовало бы и самой нации, класса земельного дворянства. Систематически отказывая сперва этому классу, а потом развившейся на его стволе интеллигенции во властном участии в деле устроения и управления государством, самодержавие создало в душе, помыслах и навыках русских образованных людей психологию и традицию государственного отщепенства. Это отщепенство и есть та разрушительная сила, которая, разлившись по всему народу и сопрягшись с материальными его похотями и вожделениями, сокрушила великое и многосоставное государство»[20].

Подчинившись воле государства в абстрактном ее понимании, русская интеллигенция все более отстранялась от «реального» государства со всеми его чиновниками и институтами. (Струве уже говорил об этом в 1909 году в статье, опубликованной в сборнике «Вехи».) Она превозносила всевозможные абстракции, а в особенности социализм — течение, которое, по воле обстоятельств, распространилось на Западе как раз в то время, когда русские интеллигенты стали восприимчивыми к западным идейным веяниям[21]. Таким образом, русская интеллигенция оказалась не только обвиняемым, но и жертвой: она встала на пагубный путь потому, что монархия, ревниво оберегающая свои властные прерогативы, пресекла для нее пути, на которых можно было усвоить иные политические привычки. Политическая и духовная беспочвенность дворянства и его интеллигентской поросли стала той искрой, которая разожгла пожар революции: «Россию погубила безнациональность интеллигенции, единственный в мировой истории случай забвения национальной идеи мозгом нации»[22]. Именно это обстоятельство позволяет понять, почему в 1917–1920 годах высшие классы России вели себя совершенно иначе, нежели их предки в «смутное время», и в итоге так и не сумели отстоять национальные интересы.

Сами по себе эти асоциальные и аполитичные склонности русского образованного меньшинства не повлекли бы столь разрушительных последствий, если бы в стране имелись силы, способные их уравновесить. Так было, в частности, во Франции, где консерватизм деревни неизменно нейтрализовал утопические мечтания городской интеллигенции. В России же подобный консервативный противовес отсутствовал: в основном безграмотная сельская масса была подвержена деструктивным чувствам в той же мере, что и образованный класс. Если верхи шли в анархисты от недостаточной причастности к политической жизни общества, то низы поступали так же из-за того, что не имели возможности укреплять чувство частной собственности, института, который, по мнению Струве, повсюду выступал в роли главной школы политического и правового образования масс. Частная собственность пришла в Россию слишком поздно и не смогла укорениться в народном сознании: «Чувство и идея собственности чрезвычайно слабо развиты в широких массах русского народа. Это вовсе не делает русский народ социалистическим в культурном западноевропейском смысле слова, в этом выражается лишь известная его хозяйственная незрелость, связанная со слабым развитием в нем правосознания. Ибо несомненно, что факт и идея собственности есть тот главный стержень, на котором развивалось, опиралось и упражнялось человеческое правосознание вообще»[23].

Главная причина такого положения вещей заключалась, несомненно, в крепостничестве, сохранение которого в XIX веке стало своеобразной платой короны за политическую пассивность дворянства: «Крепостным правом русская монархия откупалась от политической реформы»[24]. Крепостная зависимость не позволяла большинству русских крестьян приобщиться к собственности и законности, делая их восприимчивыми к интеллигентской проповеди классовой войны и анархизма. Хуже того, крестьяне выхватывали из этих поучений лишь те моменты, которые касались разрушения и грабежа; конструктивные идеалы социальной справедливости и демократии, заложенные в социализме, полностью ускользали от их внимания.

«Отвлеченное социологическое начало классовой борьбы, брошенное в русские массы, было ими воспринято, с одной стороны, чисто психологически, как вражда к “буржуям”, к “господам”, к “интеллигенции”, к “кадетам”, “юнкарям”, к “дамам в шляпах” и к т. п. категориям, не имеющим никакого производственно-экономического смысла; с другой стороны, оно как директива социально- политических действий было воспринято чисто погромно-механически, как лозунг истребления, заушения и ограбления “буржуев”. Поэтому организующее значение идеи классовой борьбы в русской революции было и продолжает быть ничтожно; ее разрушительное значение было и продолжает быть безмерно»[25].

Таким образом, Струве удалось выявить силы, ответственные за катастрофу 1917 года. Здесь были две ключевых составляющих, причем каждая явилась порождением монархии, слишком долго и слишком ревностно настаивающей на своих самодержавных прерогативах. Это — интеллигенция и крестьянство, одинаково отчужденные от государства, собственности и права. В 1917 году обе эти силы объединились: «Из политического бесправия дворянства и других культурных классов родилось государственное отщепенство интеллигенции. А это государственное отщепенство выработало те духовные яды, которые, проникнув в крестьянство, до 1861 г. жившее без права и прав, не развившее в себе ни сознания, ни инстинкта собственности, подвинули крестьянскую массу, одетую в серые шинели, на ниспровержение государства и экономической культуры»[26]. В России XX века основы цивилизации подверглись атаке сразу с двух сторон: они оказались под перекрестным огнем со стороны элиты и народных масс, объединивших усилия ради разрушения государства, правопорядка и собственности. Столь пагубного альянса не знала прежде ни одна революция. В конечном счете ответственность за эту трагедию ложится на монархию, не сумевшую своевременно осуществить политические и социальные преобразования. Конституционную реформу и освобождение крестьян, писал Струве, необходимо было провести не позже начала XIX столетия. «Слишком поздно свершилась в России политическая реформа; слишком поздно произошла отмена крепостного права»[27].

Но таковы были лишь долгосрочные исторические предпосылки 1917 года. Сам ход событий после февраля 1917 года — падение династии, бессилие Временного правительства, триумф большевиков — отнюдь не был предрешен или неизбежен. «Конечно, кто “сделал” февральские дни (если кто-нибудь их сделал), тот совершил, с моей точки зрения, огромную историческую ошибку. Но если 27-го февраля — 5-го марта были сделаны ошибки, то это вовсе не значит, что позже, после 5-го марта, до самого большевистского переворота, эти ошибки не могли быть исправлены. Никакая историческая ошибка, своя или чужая, не может наперед почитаться неисправимой. Утверждать противоположное значит именно впадать в фатализм»[28].

Со временем Струве начал более терпимо относиться к Николаю II, которого в молодые годы считал воплощением зла. И дело заключалось не в том, что он был готов простить последнему царю его политику. Напротив, именно на Николая он возлагал тяжкую ответственность за неумение наладить эффективное партнерство между государством и обществом, а также за недостойное обращение с верными слугами России, такими как Витте и Столыпин[29]. Но отречение, совершенное в «буддийском духе» и вверившее царя и его семейство судьбе, а также отказ монарха бежать за границу, вознесли последнего самодержца до того уровня, на котором, по мнению Струве, чисто политические критерии уже не работали[30]. Смерть Николая стала чем-то вроде религиозного мученичества. Струве полагал, что поведение царя наилучшим образом можно объяснить в религиозных терминах.

«В политическом мировоззрении Николая II просматривалась какая-то религиозная твердость. В основе ее лежал пиетет перед отцом и его наследием, напоминавший поклонение предкам и глубоко запечатленный в понимании царем призвания самодержца. Николай II был талантливым человеком, способным быстро схватывать суть вещей, но обладавшим слишком слабой волей для того, чтобы действовать. Эта слабая воля, на которую легла величайшая политическая ответственность, была напрочь отстранена от всех живительных веяний внешнего мира исключительно потому, что ее носитель обладал статусом неограниченного монарха. Это отчуждение Николая от мира питалось политико-религиозным настроем, который уже давно перестал соответствовать политической реальности»[31].

В трактовке колебаний, явленных Николаем в критические моменты русской истории, ссылки на политику «поклонения предкам» и связанное с последним обожествление принципов самодержавия казались Струве наиболее удовлетворительным аргументом.

По отношению к Керенскому он был гораздо непреклоннее: в глазах Струве немощь последнего вообще не имела никаких оправданий. Психологически Керенский был укоренен в старом режиме, он так и не сумел приспособиться к новым условиям, созданным революцией. Наиболее пагубно это сказалось в истории с Корниловым, которой Струве приписывал решающее значение в последующей победе большевиков. Вместо того чтобы обвинять Корнилова и его сторонников в измене и арестовывать их (что было не только «ни с чем не сравнимой низостью», но и «величайшей политической глупостью»[32]), Керенскому следовало объединиться с Корниловым против крайне левых. Во взаимоотношениях с генералом Керенский повел себя не как революционер, а как демократический аналог А.Д. Протопопова, последнего царского министра внутренних дел[33]. Прояви он храбрость типа той, которую немецкие социал-демократы Эберт и Носке продемонстрировали в 1918 году, когда их родине угрожала коммунистическая опасность, «большевики не уселись бы на двенадцать лет в России»[34].

Вспоминая об «окаянных днях» октября 1917, очевидцем которых он был, Струве говорит, что более всего он тогда поразился тому, как мало людей проявили готовность встать на защиту свободы и патриотизма против немногочисленной банды узурпаторов. Таковы были горькие плоды традиции политической пассивности русской элиты, которую он считал центральным фактом революции. В речи, посвященной десятой годовщине большевистского переворота, он особо отмечал жалкие масштабы сопротивления. Временное правительство, вспоминает он, было дезорганизовано и разобщено. Военный министр Керенского, полковник А.И. Верховский, уже продался коммунистам, в правительство которых позже вошел. Сразу же после выступления большевиков стало ясно, что в самом Петрограде всякое сопротивление бесполезно. Оставалось надеяться лишь на то, что верным генералам типа Алексеева удастся организовать оппозицию где-нибудь за пределами столицы. Если не считать разрозненных группок молодежи, среди которой было много школьников, сердце России оказалось не способным встретить вызов большевизма — напротив, город впал в смиренное ожидание. «Это было не жертвенное дерзание, а жертвенное претерпение»[35].

По мнению Струве, исход революции и гражданской войны также решался при полной пассивности народных масс. Противостояние «белых» и «красных» в 1918–1920 годах было борьбой одного меньшинства с другим. Победителям удалось выиграть исключительно благодаря тому, что они были лучше организованы и готовы к условиям революционной войны, а отнюдь не из-за большей поддержки со стороны народа.

«Неудачи “белого” движения везде и всюду сводились к недостаткам военной или, общее, боевой организации и к характеру ведения военных или, общее, боевых операций. Победила в конечном счете военная, или боевая организация большевиков, как более крепкая.

Возможно, что “политика” белого движения бывала часто или даже была сплошь плоха. Но это не имело того значения, которое приписывается этому обстоятельству. Во-первых, как бы ни был плох “белый” режим, он всегда, в каждый данный момент, с точки зрения населения, могшего сравнивать два режима, не мог не быть лучше красного. Поскольку же население не знало большевизма и не могло сравнивать два режима (это было как раз в Сибири, где белое движение не было предварено достаточно глубоким проникновением большевизма), постольку процесс большевизации населения был совершенно неизбежен.

Но и не это самое главное. Я утверждаю, что ни в одном случае столкновения белых с красными вопрос не решался отношением населения к той или другой стороне. Вопрос всегда решался только одним — качественным и количественным соотношением сил, которое одна сторона могла противопоставить другой.

Можно сказать, конечно, что это качественное и количественное соотношение сил зависело от отношения населения. Но как раз это утверждение неверно; оно есть тот публицистический трафарет, который не дает возможности видеть суть дела. Население всегда составляло либо совершенно пассивный элемент, либо, в лице зеленых и иных банд, элемент одинаково враждебный обеим сторонам. Гражданская война между красными и белыми велась всегда относительно ничтожным меньшинством при изумительной пассивности огромного большинства населения. Большевизм был популярен в населении, когда он призывал к прекращению войны, то есть к уходу с фронта, когда он разнуздывал в массах грабительские инстинкты, но когда он стал тащить на фронт, когда он стал обирать население в пользу красной армии, вообще, когда он формально стал вести себя как государство, он стал ненавистен массам. Мобилизации большевистские были даже еще более непопулярны, чем мобилизации царские и белые.

Я не хочу, чтобы моя мысль, которая сложилась на основе наблюдений за гражданской войной, начиная с конца 1917 г. до конца 1920 г., была понимаема в грубой форме. Я весьма хорошо, а в некоторых случаях и довольно близко, по собственному опыту, знаю недостатки разных “белых” режимов и не желаю вовсе ни затушевывать, ни оправдывать этих недостатков. Но я все-таки утверждаю, что дело было вовсе не в них….

Неудача “белого” движения… коренится в том, что в нем никогда не была достаточно хорошо организована боевая сила, приспособленная к гражданской войне. Она не была организована ни как военная, ни как революционная сила. По своей психологии большевики оказались более приспособленными к гражданской войне, чем белые. Поэтому боевое, ударное ядро красной армии оказалось сильнее такого же ядра белой армии. В этом нет ничего удивительного. Мне, как человеку, имевшему несколько другое прошлое, чем большинство “белых”, всегда бросались в глаза революционная наивность и неподготовленность белых деятелей.

Конец декабря 1917 г., январь и начало февраля 1918 г., то есть первую эпоху существования Добровольческой армии, я провел в Новочеркасске и Ростове. Когда я бывал в Парамоновском особняке в Ростове, где размещалась, после переезда из Новочеркасска, ставка Корнилова и Алексеева, меня всегда поражало сходство, внешнее и внутреннее, этой новой ставки с прежней, Могилевской. В распоряжении последней ставки было около десяти миллионов солдат, в распоряжении первой едва ли состояло даже три тысячи бойцов. По объективному положению одна ставка была абсолютной противоположностью другой. Но на отношении к внешнему врагу и к врагу, с которым приходилось бороться, и вообще, на психологии участников борьбы это различие в объективном положении отражалось очень мало. Психологически белые держали себя так, как будто ничего не случилось, а между тем целый мир рушился вокруг них, и для того, чтобы одолеть врага, им самим в известном смысле нужно было переродиться. Вот этого перерождения и не произошло. Тогда же я своими размышлениями и практическими соображениями на эту тему поделился с покойным Л.Г. Корниловым, который со свойственным ему боевым темпераментом очень быстро и живо уловил практическую суть моих мыслей….

Дело тут, конечно, не только или даже не столько в практических приемах и методах борьбы, сколько в ее психологии…Ничто не было столь вредно для «белого» движения, как именно состояние психологического пребывания в прежних условиях, которые перестали существовать, эта не программная, а психологическая “старорежимность”. В России в 1917 г. началась длительная революционная борьба, в которую руководящие “красные” вошли с революционными навыками, а руководящие “белые” с навыками “старорежимными”, соответствующими старому общественному укладу и прочному государственному порядку. Между тем ни того, ни другого уже не существовало. Люди с этой “старорежимной” психологией были погружены в бушующее море революционной анархии, и в нем они психологически не могли ориентироваться. Я нарочно подчеркиваю, что “старорежимность” я понимаю в данном случае вовсе не в программном, а в чисто психологическом смысле. В революционной буре, которая налетела на Россию в 1917 г., даже чистые реставраторы должны бы были стать революционерами в психологическом смысле. Ибо в революции найтись могут только революционеры»[36].

Иной раз в пылу споров по поводу «белой» армии и ее будущего Струве впадал в крайности. К примеру, в одной из газетных статей, написанных в начале 1921 года, когда эмигрантские политики разделились на сторонников «активизма» и «неактивизма», он зашел столь далеко, что приписал провал деникинского наступления 1919 года нехватке лошадей в белогвардейской кавалерии[37].

Впрочем, подобные полемические эксцессы никак не отражались на качестве аналитических выкладок, вырабатываемых им в минуты трезвого размышления.

Его оценки большевизма — причин, практики и перспектив последнего — коренились в общем восприятии им социализма. Разумеется, иногда Струве вообще отрицал какую бы то ни было связь между социализмом и большевизмом, называя, скажем, учение Ленина «пугачевщиной», развернутой во имя социализма, разновидностью «популизма» или «нелепостью» с марксистской точки зрения[38]. В данном вопросе он был особенно непоследователен. И на то имелись веские причины: признание социалистических, марксистских корней большевизма делало Струве уязвимым перед обвинениями в том, что, являясь одним из основоположников русского марксизма, он несет личную ответственность за деяния Ленина и Сталина. И все же в своих исследовательских работах Струве был склонен признать, что большевизм представлял собой законное дитя социализма. «Экономическая политика советской власти всецело подчинена социалистической идее и программе, — писал он в 1921 году. — Отрицать социалистический характер советского законодательства значит отрицать нечто логически очевидное»[39]. Хотя во многих своих проявлениях и особенно в присущей ему жестокости большевизм отошел от социалистических принципов, тем не менее в основном эта доктрина остается разновидностью социализма.

Что же показал опыт большевизма? Он продемонстрировал недостижимость социалистического идеала. 26 октября 1917 года навсегда осталось для Струве «проклятым днем», убившим подлинную идею социализма, которая вдохновляла целые поколения русской интеллигенции[40]. Большевизм исполнил пророчество Чаадаева, согласно которому русские существуют как будто только для того, чтобы преподать миру какой-то великий урок[41], и суть этого урока заключается в том, что социализм — невозможен.

«Социализм требует, во-1-х, равенства людей… Социализм требует, во-2-х, организации всего народного хозяйства и, в частности, процесса производства. Социализм требует и того, и другого, и одного — во имя другого. Но оба эти начала в своем полном или конечном осуществлении противоречат человеческой природе и оба они, что, быть может, еще несомненнее и еще важнее, противоречат друг другу. На основе равенства людей вы не можете организовать производства….

Социализм — учит марксизм — требует роста производительных сил. Социализм — учит опыт русской революции — несовместим с ростом производительных сил, более того, он означает их упадок.

Русская революция потому имеет всемирно-историческое значение, что она есть практическое опровержение социализма, в его подлинном смысле учения об организации производства на основе равенства людей, есть опровержение эгалитарного социализма»[42].

Опыт русской революции полностью излечил Струве от иллюзий, которые он сохранял даже после того, как порвал с социализмом лично: от убеждения в том, что на социалистических принципах, по крайней мере теоретически, можно построить свободное и справедливое общество. Свобода и справедливость, учила его революция, достижимы только на основе рыночной экономики, краеугольным камнем которой является частная собственность и которая предполагает ту или иную степень неравенства.

Струве довольно быстро понял, что большевистский режим никогда не сможет трансформироваться в более демократичную систему. Это убеждение, горячо отстаиваемое им в 20-е — 30-е годы, поссорило его со многими русскими эмигрантами, а также иностранными наблюдателями, которые, опираясь на опыт французской революции, утверждали, что рано или поздно «советский термидор» станет неизбежным. Подобное едва ли возможно, заявлял Струве, по целому ряду причин и прежде всего потому, что альянс между радикальной интеллигенцией и крестьянскими массами, ниспровергший русское государство, по сути своей фундаментально негативен: это союз против, а не за. Летом 1918 года он излагал следующие мысли:

«В том, что произошло, характерно и существенно своеобразное сочетание, с одной стороны, безмерной рационалистической гордыни ничтожной кучки вожаков, с другой — разнузданных инстинктов и вожделений неопределенного множества людей, масс.

Таково реальное воплощение в жизни проповеди революционного социализма, опирающегося на идею классовой борьбы. Вожаки мыслят себе организацию общества согласно идеалам коммунизма, как цель, разрыв существующих духовных связей и разрушение унаследованных общественных отношений и учреждений — как средство. Массы же не приемлют, не понимают и не могут понять конструктивной цели социализма, но зато жадно воспринимают и с увлечением применяют разрушительное средство.

Поэтому идея социализма как организации хозяйственной жизни, — безразлично, правильна или неправильна эта идея, — вовсе не воспринимается русскими массами; социализм (или коммунизм) мыслится ими только либо как раздел наличного имущества, либо как получение достаточного и равного пайка с наименьшей затратой труда, с минимумом обязательств. Раздел наличного имущества, равномерный или неравномерный, с признанием или непризнанием права собственности, во всяком случае ничего общего с социализмом как идеей организации хозяйственной жизни не имеет и есть не конструктивно-социалистическая, а отрицательно-индивидуалистическая манипуляция, простое перераспределение или перемещение благ или собственности из одних рук в другие.

“Справедливое распределение” в смысле получения каждым гражданином достаточного и равного пайка с наименьшими жертвами есть в лучшем случае заключительный потребительный результат социализма. Без социалистической организации народного хозяйства этот результат безжизнен и висит в воздухе, есть чистейшее “проедание” без производства.

Таким образом, социализм как идея строительства планомерной организации хозяйства явился в русской жизни рационалистическим построением ничтожной кучки доктринеров-вожаков, поднятых волной народных страстей и вожделений, но бессильных ею управлять. Социализм же как идея раздела, или передела имуществ, означая конкретно уничтожение множества капитальных ценностей, упирается в пассивное потребление, или расточение, “проедание” благ, за которым не видится ничего, кроме голода и борьбы голодных людей из-за скудного и непрерывно скудеющего запаса благ»[43].

Описанная здесь внутренняя несовместимость созидательных устремлений большевистских лидеров с низменными инстинктами масс препятствовала позитивной эволюции советского государства. Система была поражена неразрешимым внутренним противоречием: ее вождям оставалось либо изо всех сил держаться за власть и в таком случае оставить всякие надежды на экономический подъем, без которого социализм невозможен, либо же предпринять меры по оживлению народного хозяйства, что означало возвращение частного предпринимательства, способного покончить как с социализмом, так и с их собственным владычеством. «Своей собственной эволюцией, и, в частности и в особенности, эволюцией своей экономической политики большевистская власть создаст только, так сказать, технические предпосылки своего собственного низвержения и физического истребления»[44]. Как утверждал Струве в мае 1921 года, в то самое время, когда внедрение «новой экономической политики» повсеместно породило большие надежды, в коммунистической системе конфликт между политическими и экономическими задачами категорически неразрешим. Из-за него советская Россия «застыла» подобно ледяной скульптуре:

«Хозяйственное и социальное задание есть цель, политический режим есть средство. Таково исходное соотношение между экономикой и политикой в большевистском перевороте и большевистском режиме. Но это только исходная точка. Разрушив хозяйственную жизнь и создав вместо нее экономическую пустоту, советская власть перевернула соотношение между своей экономикой и своей политикой. Хозяйство советской России влачит призрачное существование, реальностью же является могущественная политическая организация, опирающаяся на армию и на господство в ней скованной железной дисциплиной партии. И в то же время — и в этом заключается парадоксальность того явления, которое представляет советская власть, — от призрачной коммунистической экономики эта, казалось бы, могущественная политическая власть и организация не может отказаться, ибо на ней и ею она только и держится. В самом деле, предположим, что советская власть, разом или постепенно, отказывается от своей экономической системы, что она, как принято теперь говорить, эволюционирует. Тогда она лишается кадров своих приверженцев, каковыми являются непосредственно зависящие от нее привилегированные и «коммунистические» элементы и, что еще важнее, открывает путь для образования, сплочения и работы в стране кадров абсолютно враждебных. Полное удушение как экономической свободы, так личной и имущественной безопасности городского населения есть одно из основных условий экономического упадка и регресса советской России. Но в то же время именно это удушение есть безусловно необходимое условие политического господства коммунистической партии; вне этого условия оно не может чисто полицейски продержаться и несколько дней. Вся сложная система экономических ограничений, свободы передвижения, собственности, хозяйственного оборота теперь уже существует не столько ради экономических и социальных целей данной системы, сколько в силу политической и полицейской необходимости этих ограничений для самой власти»[45].

Изучая советское государство, Струве уже в 1921 году был поражен тем, насколько политика в нем довлеет над экономикой. Его анализ в неявном виде учитывал возможность насильственной централизации советской экономики, то есть ее упорядочение в соответствии с социалистическим каноном, действительно состоявшееся в 1928–1932 годах. Но, как полагал Струве, даже столь решительный шаг не избавит большевиков от стоявшей перед ними дилеммы. Выбор, перед которым оказались коммунисты, содержал лишь два варианта: экономическая неэффективность или крах политического режима. «Препоны и шиканы экономические, из которых соткан весь коммунистический строй, выполняют сейчас, главнее всего, задачи в узком смысле полицейские. В силу этого соотношения между экономикой и политикой большевизма эволюция большевизма будет условием и сигналом для революции против большевизма. Это не значит, что такая эволюция невозможна, но это определяет политический и социальный характер этой эволюции и ее неизбежный и скорый исход»[46]. «Даже той степе ни свободы, которую мог в свое время допустить Иван Грозный, — писал Струве в 1920 году, — Ленин допустить не может, просто потому, что в таком случае он и ему подобные будут безошибочно и очень быстро истреблены… Вот почему формула “эволюция большевизма” вызывает только улыбку у тех, кто знает историю России, кто, как пишущий эти строки, с ранней юности своей боролся за свободу и значительную часть своих духовных сил потратил на эту борьбу»[47].

Поскольку Струве был убежден, что Ленин и его соратники руководствуются прежде всего жаждой власти[48], исследования с неизбежностью подводили его к следующему выводу: режим не рискнет всерьез заниматься экономикой, а это в свою очередь означало, что Россию ждет длительный период нищеты и культурной деградации. Новации «новой экономической политики» с ее уступками частному предпринимательству, которые побудили милюковскую газету к восторженным разговорам о полной трансформации советской экономики, не произвели на Струве ни малейшего впечатления[49]. Он признавал, что нэп представляет некоторую опасность для советского режима, но не усматривал в нем никаких признаков разрыва с большевистским прошлым.

«Кажется очевидным, что “новая экономическая политика”, то есть частичный возврат к капиталистическому порядку, есть не что иное, как механизм политического самосохранения для той части коммунистов, которые действительно ждут лучших времен. Но по убеждению самих советских властей, новые ориентиры экономической политики являются лишь временными: согласно статье 9 советской конституции, долгосрочной целью большевиков остается всемирная революция. Поэтому, несмотря на провозглашение нэпа, советский режим сохраняет в неприкосновенности четыре фундаментальных принципа своей политики: национализацию земли, транспорта, тяжелой промышленности и внешней торговли. Иными словами, нэп вовсе не означает сколько-нибудь радикальных и глубоких перемен»[50].

Приведенный выше анализ случившегося в 1917 и последующие годы вдохновлял всю политическую деятельность Струве в эмиграции. Не веря в эволюционное преобразование советской России, он считал, что необходимо продолжать борьбу с утвердившимся в ней режимом, если возможно — вооруженную, если невозможно — политическую. А когда и то, и другое окажется бесполезным, нужно хотя бы поддерживать зарубежные очаги русской культуры — самой основы национальной жизни.

Поражение врангелевских армий в ноябре 1920 года оказало глубочайшее воздействие на русскую эмиграцию. Пока шла гражданская война, еще теплилась надежда, что большевистское господство над Россией так или иначе ослабнет и падет. Лишь немногие из эмигрантов готовы были примириться с мыслью, что банда никому не известных революционеров-заговорщиков, с помощью немцев подхватившая власть в хаосе 1917 года, а затем приступившая к осуществлению невиданного социального эксперимента, задержится у руля надолго. Одной из причин, весьма затруднявших стяжание «белыми» общественной поддержки, стало распространенное среди правых и левых противников большевизма убеждение в том, что коммунистическая диктатура неизбежно рухнет под собственной тяжестью. Пессимистические оценки Струве, обобщенные в предыдущей главе, были скорее исключением. Крах Деникина и Колчака, дополненный крымской катастрофой, заставил эмигрантов взглянуть фактам в лицо. К концу 1920 года выяснилось, что советский режим не только отбил все посягательства на свое господство в России, но и вот-вот приобретет статус легитимного правительства в глазах великих держав. Подобный поворот событий самым решительным образом поколебал моральный дух эмиграции и по родил острые дебаты о смысле революции и судьбе тех, кого она выбросила из России.

Русская эмиграция 1917–1922 годов не имела исторических аналогов: как теперь известно, то была первая волна масштабного переселения, которое в XX столетии сняло с насиженных мест десятки миллионов людей[1]. Сравнения русской послереволюционной эмиграции с европейскими миграциями предшествующего столетия не слишком продуктивны. Европу покидали представители экономически уязвимых слоев населения, по доброй воле отправлявшиеся искать счастье за границей. Русская эмиграция, напротив, состояла из привилегированных, имущих, образованных, отправлявшихся в чужие края не за удачей, но ради выживания; для подавляющего большинства из них отъезд с родины означал резкое понижение жизненного уровня. Этих скитальцев нельзя сравнивать и с эмигрантами, которые покидали Европу из-за политических или религиозных преследований. Русских изгнанников преследовали дома не за то, во что они верили (и что, in extremis, способны были отстаивать), но за принадлежность к социальным группам, которые новый режим, стремившийся полностью переделать человека и общество, обрекал на уничтожение. Особо пагубны аналогии между эмиграцией из России после 1917 и из Франции после 1789-го. Большинство из 150 тысяч французов, покинувших родные места в годы революции, осели в близлежащих странах и вернулись сразу же после прекращения террора; со временем домой вернулись практически все[2]. Русская эмиграция, в семь — десять раз более многочисленная, рассеялась по всему свету, и почти никто из эмигрантов не вернулся назад. Вероятно, единственной основательной аналогией с эмиграцией из послереволюционной России остается еврейская эмиграция из нацистской Германии. В обоих случаях в процесс были втянуты представители образованной элиты общества, изгоняемые по соображениям «классовой» либо «расовой» войны. И в той, и в другой ситуации отъезд наносил их странам тяжелый, а иногда и невосполнимый урон.

В русской эмиграции можно выделить три большие волны. Первые беженцы шли из западных и юго-западных губерний империи (Украины, Белоруссии и Крыма), которые в 1918 году были оккупированы германской армией. Эти люди, пожившие под властью коммунистов зимой 1917-1918ине желавшие повторять подобный опыт, покинули Россию в конце 1918 года вместе с отступающими немцами. В основном они обосновались в Польше, балтийских республиках и Германии. То был самый большой исход, захвативший, вероятно, около миллиона человек. Следующую волну составили беженцы из Поволжья и Сибири, причем среди них было немало тех, кто ранее перебрался из центральной России. После краха Колчака многие противники большевиков ушли в Китай. В третьей волне оказались ветераны Добровольческой армии и ее гражданские сторонники, в ноябре 1920 года эвакуированные из Крыма в Турцию или Грецию и осевшие потом по всей Европе, прежде всего на Балканах. Кроме того, было несколько малых миграционных потоков — беженцы, в 1919 году покинувшие Одессу вместе с отступающими французами, а также группа видных интеллектуалов, высланных за рубеж советским правительством в 1922 году.

Сразу после гражданской войны русские изгнанники были склонны сильно преувеличивать свою численность. Данный факт способствовал значительной переоценке ими (в том числе и Струве) своей будущей роли. В начале 20-х годов считалось, что общее число русских эмигрантов составляло три миллиона человек или даже больше. Более тщательные подсчеты, произведенные позже, сократили эту цифру наполовину. Наиболее трезвые цифры говорят о том, что в ходе русской революции страну покинули от одного до полутора миллионов человек[3]. Самые многочисленные колонии образовались во Франции и Германии: в 20-е годы в каждой из этих стран проживало по 400 тысяч русских. Более 60 тысяч поселились в Польше, примерно по 30 тысяч в Югославии, Латвии, Чехословакии и Болгарии. Еще 76 тысяч эмигрантов нашли приют в Китае, в основном в Манчжурии. Незначительные общины беженцев можно было найти по всему миру.

Масштабы русской эмиграции казались весьма внушительными, особенно в начале 20-х, но еще более впечатляющим было ее качество. Среди бежавших от большевиков были выдающиеся писатели, ученые, политики, военные, предприниматели. Одного перечисления имен видных деятелей литературы и искусства, оказавшихся в изгнании, уже достаточно, чтобы оценить общий уровень русских беженцев; при этом не следует забывать, что рядом с прославленными именами стояли другие, менее известные за границей, но столь же значительные. (В приведенном ниже списке звездочкой отмечены имена деятелей, впоследствии вернувшихся в советскую Россию.)

Музыка: Стравинский, Рахманинов, Прокофьев*, Шаляпин, Кусевицкий, Гречанинов, Глазунов (после 1928).

Живопись: Репин, Шагал, Кандинский, Бакст, Бенуа.

Литература: Бунин, Алексей Толстой*, Набоков, Цветаева*, Мережковский, Зинаида Гиппиус, Белый*, Горький*, Ходасевич, Замятин, Куприн*, Ремизов, Бальмонт, Вячеслав Иванов.

Среди ученых-эмигрантов оказались пять членов Академии наук (из сорока, назначенных до 1917 года) и сто сорок профессоров высших учебных заведений — в целом около тысячи ученых и исследователей, и это из страны, относительно небогатой квалифицированными специалистами. Интенсивность интеллектуальной жизни русской эмиграции в ранний послереволюционный период можно подтвердить и статистическими данными. Так, только в 1920 году за рубежом начали выходить 138 новых русских газет, а в 1924 году 142 русских заграничных издательства опубликовали 4 тысячи книг[4].

Учитывая подобный уровень эмиграции и стимулируемый им подъем творческой жизни, резко контрастировавший с усилением ее регламентации в советской России, вполне можно было предположить, что в период коммунистического господства русскому национальному организму предстоит жить в состоянии раздвоенности: тело нации будет под ярмом коммунистов, в то время как разум и сердце останутся в изгнании. Когда-нибудь обе составляющие снова объединятся, и Россия вернется к нормальной жизни. Без этой концепции нам трудно понять, почему Струве придавал эмиграции столь серьезное значение.

По своей социальной структуре и политическим установкам русская диаспора являлась отражением дореволюционной России, с более заметным, правда, уклоном в пользу «старого порядка» и консервативных партий.

Ганс фон Римша, видный исследователь русской эмиграции, выделяет в ней две главных составляющих: «старый режим» и «интеллигенцию». К первой он относит представителей царской династии, имперскую бюрократию, иерархов церкви, профессиональных военных — иными словами, те сословия, на которые русская монархия традиционно опиралась и которые исчезли в 1917 с ее крушением. В разряд «интеллигенции» он зачисляет писателей, художников и прочих профессионалов, то есть традиционную оппозицию. Русское деловое сообщество в эмиграции, оказавшееся под контролем бывших московских «прогрессистов», предпочитало оставаться в стороне от обеих групп: хотя по своему социальному происхождению оно тяготело к «старому режиму», либеральные и оппозиционные пристрастия подталкивали его к умеренной интеллигенции.

Неудивительно, что политические размежевания в эмигрантских кругах вполне соответствовали социальным. Среди сторонников «старого режима» преобладали консерваторы и монархисты, хотя здесь было много интеллигентов, которых опыт революции толкнул вправо. Консервативное крыло эмиграции, видным представителем которого являлся и Струве, не признавало февральскую революцию и ее последствия. Это, правда, отнюдь не значило, что оно желает восстановления монархии. За исключением небольшой группки ярых монархистов, сплотившихся вокруг живущего в Германии великого князя Кирилла Владимировича и желавших, невзирая на настроения народа, вернуть к жизни царскую Россию образца до 1905 года, верхушка консервативной эмиграции считала «старый режим» не подлежащим восстановлению. Струве выразил эти настроения следующим образом: «В России произошло настоящее социальное землетрясение и, в частности, в области земельной реставрировать то, что было до революции и сметено ею, никакой власти, никакой полиции, никакой партии не по силам»[5]. Их идеалом была новая Россия с крепкой и демократически избираемой государственной властью, основывающаяся на законе и собственноста. Испытывая личные симпатии к конституционной монархии, эта группа не собиралась навязывать свои предпочтения русскому народу, вкусившему плоды свободы.

Эмигрантская «интеллигенция» также не была политически единой. Как уже отмечалось, после 1917 года многие интеллектуалы заметно поправели, а большинство либералов и даже некоторые социалисты теперь были готовы поддержать восстановление монархии. Но, помимо этого, в рядах «интеллигенции» сформировалось влиятельное направление, хранившее верность старым идеям и лозунгам. По мнению этой группы, русская революция, несмотря на все ее отталкивающие аспекты, представляла собой конструктивный и прогрессивный феномен, значение которого лишь временно искажалось большевиками. Свои надежды на лучшее будущее она связывала с мирной эволюцией страны в соответствии с предначертаниями февральской революции, то есть с социалистической и демократической республикой.

Различное восприятие минувших событий обусловило разницу в политических стратегиях. Преобладавшее консервативное течение желало продолжать активную борьбу с советским режимом, с помощью иностранных держав (или без таковой) возобновив гражданскую войну и осуществляя террористические акты. Либерально-социалистическое меньшинство считало новую гражданскую войну донкихотством, иностранную интервенцию непродуктивной, а терроризм, питаемый из-за границы, — бесполезным. Это крыло ориентировалось на поддержку и стимулирование, в основном морального свойства, массового недовольства внутри самой России, которое должно было спонтанно зародиться в массах крестьян, рабочих и военных.

Положение дел еще более осложнялось тем, что внутри эмиграции складывалась третья тенденция, вбиравшая в себя элементы двух предыдущих. С консерваторами ее объединяло неприятие революции, а с социалистами — нежелание активно действовать. Отрицая революцию, эта группа считала всякую борьбу с ней бессмысленной, обосновывая подобное мнение тем, что неизбежные исторические процессы должны идти своим чередом.

Так называемые «демократические» силы возглавлял Милюков, в то время как Струве выступал от имени консервативных («патриотических») элементов. Третье течение, распадавшееся на несколько ответвлений, опиралось на группу идеологов, наиболее заметными из которых были Н.А. Бердяев, Н.В. Устрялов, а также евразийцы Н.С. Трубецкой и П.Н. Савицкий. Для Струве ранний период эмиграции стал последней страницей долгой политической карьеры. В 1921–1927 годах он выступал непререкаемым интеллектуальным наставником тех эмигрантов, которые отказывались примириться с ленинизмом и боролись с ним ради законности, собственности и демократии. Никто не питал больших иллюзий в то время, чем он, по поводу эмиграции и меньших — по поводу советского режима. Никто не выступал более рьяно против надежд на коммунистический «термидор» и не пытался с таким же упорством поддерживать жизнестойкость русской эмиграции, от которой, как он полагал, зависело выживание самой России.

Во время гражданской войны Милюков занимал крайне оппортунистическую позицию, поддерживая ту из противоборствующих сторон, которая на данный момент казалась ему наиболее близкой к победе. Очередную смену курса он всегда производил трезво и расчетливо. Струве заметил как-то, что будь политика игрой в шахматы, а люди — деревянными фигурками, Милюков стал бы политическим гением; но для того чтобы сделаться настоящим политиком, ему не достает важнейшего качества — сочувствия живым людям[6]. Летом 1918 года, находясь в оккупированном германскими войсками Киеве, Милюков, еще недавно в качестве министра иностранных дел Временного правительства энергично поддерживавший союзников, внезапно решил, что немцы вот-вот одолеют Антанту на Западном фронте и выступил в поддержку «центральных держав». Такое решение настолько противоречило преобладавшим в рядах кадетов настроениям, что стоило ему партийного руководства. Через несколько месяцев, после капитуляции Германии, он перебрался в Болгарию, где все годы гражданской войны тихо работал над историей русской революции. И хотя Милюков не ассоциировал себя с «белым движением» — эпизодическое германофильство не позволяло объединиться с ориентировавшимися на Антанту генералами, — он все же поддерживал Колчака и Деникина и просил западные правительства об их признании и оказании помощи[7]. Однажды он заметил Деникину, что порой испытывал желание открыто встать на сторону «белых», но воздерживался от подобного шага сугубо из-за того, что не хотел дискредитировать их своим присутствием[8].

В начале 1920 года, когда деникинские армии уже перешли к обороне, Милюков жил в Лондоне. В то время он еще поддерживал «белых», но по мере того, как удача им изменяла, позиции Милюкова корректировались. По его собственным свидетельствам, первые сомнения зародились в нем после знакомства с подготовленным в январе 1920 года меморандумом Струве, в котором анализировалось поражение Деникина (см. главу 7). Милюков истолковал данный документ так, будто бы причины обрушившихся на «белых» несчастий были укоренены столь глубоко, что справиться с ними просто невозможно.

Это, кстати, полностью противоречило выводам самого Струве[9]. Скорее Bdero, Милюков сменил ориентиры, осознав, что с «белым движением» покончено и поддержка проигравших не принесет никаких политических выгод. Зимой 1919–1920 разочарование в «белой идее» захватило и те круги левоцентристской эмиграции, которые в прошлом относились к ней довольно терпимо. Социалисты, в 1918–1919 годах сохранявшие по отношению к «белым» враждебный нейтралитет, теперь заявляли, что царские генералы и чиновники в принципе неспособны вести борьбу за освобождение России. Подобные взгляды активно поощрялись эсерами, которых ожесточил предпринятый Колчаком разгон Комитета Учредительного Собрания, лишивший Россию, как они считали, солидной демократической альтернативы коммунизму[10].

Милюков между тем еще немного потянул время; очевидно, прежде чем открыто выступить против «белых», он дожидался их окончательной дискредитации. Подходящий момент настал в ноябре 1920 года, когда Врангель эвакуировался из Крыма. Уже через месяц Милюков выступил с заявлением, в котором провозглашалась так называемая «новая тактика» — программа действий, которая, по его мнению, могла получить всеобщую поддержку в качестве альтернативы вооруженной борьбе. «Новая тактика» основывалась на уже известной нам предпосылке, согласно которой Россия в свое время пережила прогрессивный революционный процесс, достигший своего апогея в марте 1917 года, а все последующие события стали временным его искажением. За фасадом большевистской диктатуры скрываются здоровые демократические силы, которые рано или поздно утвердят себя и сметут большевизм. Доказательства этого тезиса Милюков усматривал в крестьянских беспорядках, захлестнувших Россию в 1919 и 1920 годах, а в Тамбовской губернии даже вылившихся в массовое народное восстание. Вспыхнувший в марте 1921 года кронштадтский мятеж стал для Милюкова и его последователей неопровержимым подтверждением того, что крестьянам, рабочим, солдатам и матросам советская власть надоела и скоро они от нее избавятся. Но процесс демократизации советской России должен созреть: любая попытка «реставрации», осуществляемая «белыми» генералами путем открытой интервенции или террористических актов, вновь толкнет напуганные массы в объятия большевиков и тем самым реанимирует режим.

Подобные предположения, в которых без труда усматриваются провозвестники политики, полвека спустя получившей на Западе название «разрядки», позволяли Милюкову настаивать на том, что эмиграция должна посвятить себя поддержке демократических сил, действующих внутри России. Его стратегия призывала к сотрудничеству между русским зарубежьем и демократическими партиями, которые в 1920–1921 годах все еще существовали (правда, полулегально) в Советском Союзе. Целью такого взаимодействия должно было стать нагнетание массового недовольства среди населения. Но справиться с этой задачей в одиночку или в союзе с генералами и консерваторами кадеты не могли. У кадетской партии, которая была запрещена Лениным одной из первых, не осталось в России никакой организации; особо тяжелый удар был нанесен конституционным демократам в сентябре 1919 года, когда ЧК раскрыла штаб-квартиры Национального центра и расстреляла его лидеров. Кроме того, объединение с политиками, которых в советской России считали представителями «старого режима», могло дискредитировать партию в глазах народа. С учетом данных обстоятельств, говорил Милюков, идеальными союзника ми кадетов в проведении «новой тактики» стали бы социалисты-революционеры. Выборы в Учредительное Собрание продемонстрировали популярность этой партии в сельских районах, а аграрная политика большевиков и в особенности принудительное изъятие продуктов усилили поддержку эсеров крестьянством. В 1920 году, несмотря на многочисленные ограничения, большевики еще позволяли социалистам-революционерам иметь собственный центральный комитет и партийные организации. Их эмиссары часто выезжали в Европу. Все это побудило Милюкова призвать кадетов к сотрудничеству с эсерами и поддержке провозглашенной последними политики противодействия большевизму".

Таковы были главные постулаты «новой тактики», в конце 1920 года представленные Милюковым своим сбитым с толку коллегам. Сначала он изложил эту программу на конференции бывших депутатов Государственной Думы, состоявшейся в Париже в декабре 1920. На данном форуме он объявил о кончине «белой» армии: по словам Милюкова, у белогвардейцев не было шансов выиграть гражданскую войну и в российском будущем для них нет места. Столь презрительное отношение к борьбе, в которой пали тысячи патриотов, вызвало скандал среди делегатов; Струве, как говорят, был настолько взбешен новейшим volte face Милюкова, что просто ушел[12]. Так началась вражда двух политиков, которая длилась всю жизнь. Она была настолько острой, что в 1929 году, когда Милюков праздновал свое семидесятилетие, Струве посвятил ему критическую статью, в которой, вместо поздравлений, обвинил его в манипулировании людьми и идеями[13].

Не обращая внимания на враждебную реакцию консервативного крыла эмиграции, Милюков приступил к созданию коалиции «демократических» сил. В январе 1921 года он организовал в Париже совещание депутатов распущенного Учредительного Собрания. Разумеется, тон на этой встрече задавали его новые союзники — социалисты-революционеры. Он также заручился поддержкой парижского комитета кадетской партии, состоявшего в основном из кадетов, всегда сторонившихся «белых». Далее, он привлек на свою сторону кое-кого из левых политиков — в частности, Керенского, Мельгунова (на короткое время) и (после ее эмиграции) Кускову. К тому моменту Милюков уже возглавлял парижскую ежедневную газету Последние новости, которую по его просьбе поддерживал Эдуард Бенеш, чешский министр иностранных дел, и которая довольно быстро стала ведущей газетой русской эмиграции. Кроме того, Милюков тесно сотрудничал с Современными записками, престижным политико-литературным ежемесячником, в конце 1920 года основанным группой эсеров, причем также при финансовой поддержке со стороны чехов[14].

Все перечисленные достижения, однако, в конце концов были сведены на нет неспособностью Милюкова убедить в своей правоте большинство кадетов-эмигрантов. Вопреки милюковским увещеваниям, теснейшая связь этой партии с «белым движением» не позволяла ей отторгнуть разгромленных белогвардейцев как бесполезный балласт. Политика кадетов слишком часто совпадала с политикой «белых»; в открытых и подпольных сражениях с коммунистами именно Национальный центр, ответвление кадетской партии, проявил себя наиболее эффективной политической организацией. Конечно, лишь немногие кадеты всерьез надеялись на то, что остатки «белой» армии, 70 тысяч человек, многие из которых были безработными и инвалидами, разбросанные по лагерям в Турции и Греции и лишенные поддержки союзников, вновь способны бросить вызов «красным». Но вместе с тем конституционные демократы не готовы были принять бестактное предложение Милюкова об объявлении всей гражданской войны ошибкой. Кадеты не могли отвернуться от бездомных ветеранов, которые многие годы и в сложнейших условиях сражались за родину, сначала с немцами и австрийцами, а потом с большевиками, причем в то самое время, когда Милюков и его друзья-эсеры спорили друг с другом или писали мемуары. Для многих из них армия, даже побежденная, оставалась последней нитью, связывающей их с исторической Россией, символом русского национального духа. Наконец, конституционные демократы в большинстве своем не разделяли высоких оценок, которые Милюков выставлял эсерам: по мнению кадетов, в 1917–1918 годах эта партия безнадежно дискредитировала себя глупостью и оппортунизмом. Они полагали, что три года большевистского правления отбили у русского народа всякую тягу к социализму, а Учредительное Собрание, игравшее столь заметную роль в расчетах Милюкова и его последователей, казалось им мертворожденным[15]. Да, действительно, правые кадеты, подавленные крахом «белых», пока не могли выдвинуть собственную стратегию, но они знали, что «новая тактика», предлагаемая Милюковым, была столь же аморальной, сколь и нереалистичной.

Милюковская программа была вынесена на обсуждение недельного заседания кадетского ЦК, открывшегося в Париже 26 мая 1921 года, накануне общего съезда русской эмиграции[16]. Милюков, который председательствовал на заседании, изложил собравшимся свою позицию, закончив предложением порвать с генералами и политическими группировками «правее кадетов» и вступить в альянс с эсерами. Разгоревшаяся дискуссия напоминала обсуждение кадетским руководством в годы первого и второго созывов Государственной Думы вопроса о том, с какими партиями — левыми или правыми — следует заключать предвыборные союзы. Тогда победили сторонники левой ориентации; но на сей раз все складывалось иначе. В ходе голосования окрепшие правые, возглавляемые Владимиром Набоковым, решительно отвергли инициативы Милюкова[17]. В результате Набоков встал во главе всей партии и занял пост председателя Русского национального союза (созданной кадетами межпартийной организации), в то время как Милюков с горсткой последователей присоединились к эсерам и прочим социалистам, учредившим Демократический альянс. В последующие годы Милюков сохранил за собой репутацию абсолютно непредсказуемого человека, сначала поддержав Сталина в его борьбе с Троцким, а потом оправдывая сталинский пакт с Гитлером[18].

Организационно порвав с кадетской партией в 1915 году, Струве не участвовал в этих дебатах. Тем не менее он поддерживал тесные отношения с кадетским большинством и неформально сохранял за собой привычную роль идейного лидера консерваторов и правых либералов в борьбе с социалистами и левыми либералами[19].

В январе 1921 года его главной заботой стала подготовка к изданию Русской мысли, возрождение которой было оговорено на январской встрече с Врангелем в Константинополе. Эта работа была завершена довольно быстро; в феврале того же года в Софии вышел первый номер журнала, как две капли воды похожий на своих предшественников. Сначала финансовая поддержка данной затеи исходила из практически пустой казны Врангеля. В следующем году Струве перевел редакцию в Прагу, где проживал в то время. Здесь он получил финансовую помощь от Карела Крамаржа, богатого чеха, интересовавшегося русскими проблемами и не разделявшего присущих Бенешу симпатий к левому крылу эмигрантов[20]. Руководство журналом Струве доверил Кириллу Зайцеву, бывшему студенту Санкт-Петербургского политехнического института. Зайцев не был учеником Струве, но отношения между ними завязались именно в институте и упрочились позже, во время работы последнего в министерстве сельского хозяйства и в деникинской администрации. Заметную роль в редактировании журнала, особенно в берлинский период его издания, играл также Глеб Струве. Русская мысль выходила в свет с разными перерывами до зимы 1923–1924 годов, когда издание было прекращено из-за недостатка средств. Отдельный и последний номер вышел в Париже в 1927 году.

С января 1921 по май 1922 семейство Струве проживало во Франции. Вместе с женой и четырьмя сыновьями (старший, Глеб, продолжал учебу в Англии) Струве поселился в одном из фешенебельных пригородов Парижа. Нам неизвестно, откуда он брал средства на поддержание себя и своей семьи.

Здесь он немедленно включился в политические споры, расколовшие эмиграцию. Начиная со знаменитого цикла статей «Историко-политические заметки о современности» (#548), появившегося в берлинской газете Руль весной и летом 1921 года, Струве на протяжении нескольких лет вел жесткую полемику со всеми — будь то левые или правые, — кто отстаивал «примиренчество» с положением вещей, сложившимся в России. Его собственный курс наилучшим образом можно определить как «революционную контрреволюцию»: он предлагал активную борьбу с коммунистическим режимом и всем наследием революции 1917 года любыми доступными средствами, целью которой должно было стать восстановление основ западнической России, заложенных Петром Великим. Присущее Струве восприятие новейшей российской истории не позволяло ему предаваться бездействию в надежде на то, что советский режим либо эволюционирует к демократии естественным порядком, либо рухнет под давлением масс. Как мы уже отмечали, Струве считал коммунистическую систему «застывшей» и неспособной к спонтанной эволюции, а русский народ — слишком инертным, чтобы восставать. Трудно судить, насколько высоко он оценивал шансы собственной борьбы (тем более что такие оценки год от года менялись), но совершенно очевидно, что успех не был для него первостепенным фактором. Непреклонное сопротивление он считал нравственной обязанностью. Струве презирал позицию, которую называл «фактопоклонством», и был убежден, что готовность погибнуть за идею сама по себе является ее оправданием. Иными словами, стремление к цели, моральная обоснованность которой не вызывала у него ни малейших сомнений, оказывалось для него самодостаточным.

Он придавал огромное значение русской эмиграции, которую предпочитал называть «зарубежьем» или, более идиоматически, «диаспорой».

«Я не люблю слова “эмиграция”. Это слово, по усвоенному ему и им историко-культурному смыслу и значению, неприложимо к нашему положению и нашим задачам. Эмиграция означает либо постепенное выселение больших масс с умыслом окончательной экспатриации, и притом исключительно или преимущественно по экономическим побуждениям. Либо это слово означает оставление небольшими группами или кучками своей родной страны по мотивам очередных политических разногласий. Ни в том, ни в другом смысле русское Зарубежье не есть эмиграция. Она есть явление количественно массовое и качественно весьма внушительное. Зарубежье — есть великий и беспримерный исход — Exodus, вытекший из величайшего исторического катаклизма, не приведшего или не пришедшего еще ни к какому, хотя бы относительному, хотя бы временному равновесию. Поэтому Зарубежье не есть вовсе отрезанный от Внутренней России ломоть, и исторические судьбы Внутренней России не только интересны для Зарубежья, они суть и его судьба»[21]

Таким образом, Струве как бы перефразировал Эдмунда Бёрка, для которого Франция в нравственном смысле не совпадала с Францией географической; подобно этому автору он также утверждал, что подлинная России — как раз в эмиграции[22].

Русская диаспора оказалась уникальной, поскольку русская революция была уникальна. Ее изгнанники не просто спасались от гибели; они вывезли с собой преемственность политики и культуры, которую коммунистический режим решительно истреблял внутри страны, но без которой возродить Россию было нельзя. Диаспора, таким образом, — это «представительница и выразительница не только старой России, но и России грядущей, не только прошлого, но и будущего»[23]. «Мы здесь блюдем национальную культуру, там растаптываемую и уродуемую. Мы здесь отстаиваем там пока скрывшееся национальное лицо России»[24]. И хотя сам Струве эту аналогию не использовал, трудно избавиться от впечатления, что для него захват власти большевиками был подобен разрушению храма Соломона, а сама русская эмиграция похожа на иудейское изгнание. Он упорно и безжалостно боролся с любыми проявлениями усталости и примиренчества в эмигрантской среде. К несчастью для Струве, параллель оказывалась не совсем точной; тому было множество причин и важнейшая заключалась в том, что культура, в которой он видел связующее начало русской диаспоры, была лишена универсальных качеств, позволивших изгнанным евреям сохранять национальную идентичность на протяжении двух тысячелетий. Ведь Петр Великий — это не Моисей, сочинения Пушкина — не Тора, а Москва — не гора Сион.

Вслушиваясь в аргументы Милюкова в пользу «новой тактики» и внимательно читая его передовицы в Последних новостях, Струве испытывал болезненное ощущение déjà vu. Русские интеллигенты не умели учиться на собственном опыте: здесь, в Париже 20-х, они говорили и действовали так же, как в дореволюционной России. Они сражались друг с другом «как правоверные русские радикалы всех оттенков боролись с “Вехами”, точно угаданная “Вехами” русская революция не осуществилась и не опустошила, в буквальном смысле, русскую землю! Словом, идеология Последних новостей есть идеология чистейшей интеллигентской реставрации — полный идейный pendant к той soi-disant “монархической” идеологии, которая пишущего эти строки трактует как подозрительного социалиста»[25]. В противовес Милюкову, который целена правленно пытался расколоть эмиграцию, — в глазах Струве подобный грех был непростительным, — он сам отстаивал единство в рядах эмигрантов, невзирая на внутренние различия во взглядах и мнениях. Лишь один вопрос имел значение — Россия. Как и в годы Освобождения, когда он стремился, и довольно успешно, сплотить все противостоящие самодержавию группы вокруг лозунга свободы, ныне он добивался единения против советской диктатуры под знаменем патриотизма.

«Идеологически и политически дело большевиков состояло в разложении национально-государственного состояния и политически в разрушении национального государства. Пред этим идейным содержанием и политическим смыслом т. н. большевизма должны смолкать и исчезать все другие разногласия. Черта проходит не только четко, — но и разительно: она проведена в сердцах и написана кровью в истории. Национализм против интернационализма. Поскольку эта черта разительно проведена в сердцах, — остальные черты блекнут и пропадают»[26].

Таким образом, главной задачей выступало объединение, а не размежевание: взаимные обвинения в прошлых ошибках необходимо оставить, старые партийные разногласия забыть, ибо без этого невозможно будет сформировать программу на будущее.

Однако в 20-е годы создание объединенного фронта оказалось неизмеримо сложнее, нежели в начале века, в дни Освобождения. Советское правительство возглавлялось ветеранами борьбы с самодержавием, которые знали все тонкости подпольной работы. В то же время, в отличие от своего имперского предшественника, в борьбе за власть этот режим не признавал никаких моральных или правовых ограничений. В феврале 1918 года ЧК получила право по собственному усмотрению расстреливать подозреваемых в антигосударственной деятельности; подобную власть можно было использовать не только для ликвидации тысяч людей, но и для принуждения многих в обмен на жизнь стать тайными агентами и провокаторами. Политические настроения ныне также были иными. Союз освобождения сложился после двух десятилетий «малых дел», в эпоху, когда образованное русское общество рвалось в бой с самодержавной системой. В 20-е годы, после долгого кровопролития, русские отчаянно нуждались в мире и спокойствии. Между 1901 и 1921 имелись и другие отличия, причем все они были не в пользу последней даты.

Тем не менее, несмотря на то, что старые революционеры привыкли называть «неблагоприятными объективными условиями», серьезные усилия реанимировать «освобожденческую» борьбу — на сей раз с коммунистической автократией — действительно имели место. С завершения гражданской войны и вплоть до 1927 года предпринимались неоднократные попытки преобразовать широкий альянс русской диаспоры в организованную силу, которая позволила бы изгнанникам вести активную борьбу с коммунистическим режимом. Эти инициативы, в которых Струве суждено было сыграть ведущую организационную и теоретическую роль, не достигли поставленных целей, а подчас напоминали даже комическое представление. Но при этом нельзя забывать, что советские власти не только относились к подобным устремлениям крайне серьезно, пытаясь расстроить их с помощью органов контрразведки, но под давлением этого вызова даже корректировали собственную внутреннюю политику, все более терпимо относясь к русскому национализму.

Первая попытка организовать русскую эмиграцию была предпринята в 1919–1920 годы. Ее вдохновителем выступал Владимир Бурцев, чья активная деятельность в рядах социалистов-революционеров до 1917 года и сотрудничество с «белыми» впоследствии делали его идеальным посредником между радикальным и консервативным лагерем эмигрантов. В июне 1920 года Бурцев попытался созвать в Париже конференцию с участием всех ведущих эмигрантских политиков за исключением крайних монархистов — последователей великого князя Кирилла. Идея не увенчалась успехом, но Бурцев не сдался и зимой 1920–1921, сразу после крымской эвакуации, попробовал еще раз. Теперь он оказался более удачлив: форум, проведенный под эгидой газеты Общее дело, учредил организационный комитет по подготовке представительного общенационального съезда русской диаспоры. Этот комитет, в котором участвовал и Струве, в феврале и марте 1921 года провел несколько заседаний. Сам съезд был назначен на июнь. По словам А. В. Карташева, который активно помогал Бурцеву в подготовке этого мероприятия, организаторы съезда сторонились как левых (поскольку не ждали от советского режима никакой спонтанной эволюции), так и правых (ибо не желали предвосхищать форму правления, которая должна будет утвердиться после краха коммунизма)[27]. Их философия представляла собой сочетание «непримиренчества» и «непредрешенства».

Весной 1921 года оргкомитет разослал широкому кругу политических, профессиональных и общественных объединений, а также видным политикам приглашения принять участие в предстоящем съезде. Две группы были исключены из списка: первой оказалась черновская фракция эсеров, которую, вероятно, посчитали слишком скомпрометированной прежним сотрудничеством с большевистским режимом, а второй — ориентировавшиеся на Кирилла монархисты. (Великий князь Кирилл учредил в начале 1921 года в Берлине Временный русский монархический союз, который в мае того же года провел в баварском городке Рейхенхалле свой собственный съезд[28].) Однако многие из приглашенных инициативу не поддержали. Социалистические партии и их леволиберальные союзники, то есть весь Демократический альянс, возглавляемый Милюковым, решили бойкотировать мероприятие: по их мнению, Национальный союз, который спонсировал съезд, являлся фашистской организацией[29]. Русское деловое сообщество в лице парижского отделения Торгово-промышленного союза тоже отказалось прислать своих делегатов. В то время его лидеры (среди которых был и П.П. Рябушинский) занимали по отношению к советскому режиму весьма двойственную позицию. На собрании предпринимателей, состоявшемся в Париже накануне общенационального съезда, Рябушинский выступил с «покаянной» речью, фактически призвав к примирению с Москвой[30]. Очевидно, во введении в марте 1921 года «новой экономической политики» бизнесмены-эмигранты усмотрели предвестие лучших дней и в связи с этим решили воздерживаться от каких-либо шагов, способных подорвать их шансы на репатриацию и возвращение утраченной собственности. В съезде по разным причинам не участвовали и другие организации.

Первый общенациональный съезд русской эмиграции открылся 5 июня 1921 года в отеле «Majestic» на авеню Клебер[31]. Наиболее широко представленной оказалась кадетская партия. Владимир Набоков, возглавивший кадетов после ухода сторонников милюковской «новой тактики», обеспечивал политическое руководство, в то время как Струве выступал в роли идейного лидера. Открывая съезд, председательствующий Карташев заявил, что его целью является сплочение всех антибольшевистских организаций и партий и создание органа, который сможет выступать от имени подлинной России, отстаивать ее интересы и честь, а также координировать борьбу с коммунистическим режимом[32]. В ходе недельных заседаний зачитывались документы, затрагивающие различные аспекты жизни в Советском Союзе и проблемы, с которыми страна может столкнуться в будущем. В выступлениях преобладал конституционный и демократический настрой, не мешавший, впрочем, некоторым ораторам высказывать более консервативные или более радикальные взгляды. Струве зачитал доклад об экономической ситуации в советской России, в котором доказывал, что в экономическом смысле коммунистический режим является настолько отсталым, что его выживание проблематично[33]. Он также не удержался от резких выпадов в адрес Милюкова и социалистов в связи с их решением бойкотировать съезд. На пятый день Струве выступил вновь, на сей раз обрушившись на левую интеллигенцию за ее нетерпимость; дело дошло до того, говорил он с негодованием, что несколько месяцев назад, когда потребовалось организовать гуманитарную помощь для десятков тысяч беженцев из Крыма, социалисты отказались участвовать в этой акции. Нежелание социалистов пересмотреть прежние позиции или возвысить интересы России над узкими партийными или личными чувствами казалось ему непостижимым. Струве заявил, что может прямо на съезде признаться в том, насколько далеко он сам готов идти ради блага родины: «Если бы я верил и поверил, что большевизм, хотя бы самым уродливым образом, осуществляет какое-то национальное призвание, как-то подымает и блюдет национальное лицо России, я вот таков, каков я есть, индивидуалист, человек религиозный и фанатически любящий подлинный исторический образ России Петра Великого и Пушкина, этих мужественных выразителей русского национального духа, я бы ни одну минуту не призывал бы к гражданской войне»[34]. Так почему же Милюкову и социалистам не хватает великодушия и патриотизма для того, чтобы взяться за руки с теми русскими, с которыми они расходятся лишь в стратегии и тактике, но не в конечной цели?

В принятых резолюциях съезд высказывался в пользу конституционной монархии, гарантирующей равные права всем гражданам. Резолюция по национальному вопросу оказалась, как считал Струве, недостаточно радикальной: в то время как он призывал к безоговорочному признанию суверенного статуса всех государств, образовавшихся на месте Российской империи, съезд не решился пойти столь далеко. Касаясь экономических и социальных проблем, съезд поддерживал восстановление частной собственности и свободного предпринимательства, но одновременно признавал, что земля, захваченная крестьянами в 1917 году, отныне принадлежит им по праву и не может быть возвращена бывшим владельцам[35]. По мнению русской эмигрантской печати, документы съезда в основном отражали влияние Струве.

Важнейшим практическим достижением эмигрантского съезда 1921 года стало образование Национального комитета, который позже выполнял функции главного исполнительного органа несоциалистической и немонархической части эмиграции. Избранный в составе 74 человек, данный орган получил право кооптировать в свои ряды новых членов, общим числом до 111. У нас нет уверенности в том, что декларации и заявления, впоследствии принимаемые Национальным комитетом по таким вопросам, как голод в Поволжье или выделение советской России западных кредитов, имели сколько-нибудь заметное влияние. Вместе с тем комитет мог записать в свой актив одно совершенно бесспорное достижение. Один из его подкомитетов, возглавляемый М.М. Федоровым, без лишнего шума развернул широкую программу филантропической и образовательной помощи эмигрантам. В межвоенный период около 8 тысяч молодых русских с помощью федоровского подкомитета получили университетское образование за границей[36]. Кроме того, Национальный комитет ежегодно занимался «Днями русской культуры» — любимым детищем Струве, призванным поддерживать в эмигрантах высокий национальный дух и препятствовать их ассимиляции. В этой деятельности Струве усматривал продолжение работы, начатой Лигой русской культуры, основанной им в 1917 году[37].

Возможно, Русский национальный союз и образованный им Национальный комитет добились бы более впечатляющих результатов, если бы не понесенная ими тяжелая утрата. В марте 1922 года кадетская партия, составлявшая основу союза, проводила в Берлине собрание, на которое был приглашен Милюков. Крайние монархисты решили воспользоваться этой возможностью для устранения человека, которого считали ответственным за беды России. Когда Милюков начал выступать, с места вскочил неизвестный и с криками «За царя и Россию!» открыл беспорядочную стрельбу. Несколько делегатов, сидевших неподалеку (среди них оказался и Набоков), бросились к преступнику и попытались обезоружить его. В это мгновение второй бандит, остававшийся до той поры незамеченным, сразил Набокова. С его гибелью кадеты лишились лидера, а Русский национальный союз — одного из самых решительных сторонников. Для конституционных демократов и прочих «умеренных» эмигрантов эта потеря оказалась невосполнимой[38].

Второй съезд Русского национального союза прошел в Париже 11–15 сентября 1924 года, накануне ожидаемого признания СССР со стороны Франции. То было не слишком представительное и довольно унылое мероприятие. Подготовленный Струве краткий анализ основных идейных течений русской эмиграции (#597) стал единственным заметным следствием этого серого события[39].

Струве задержался в Париже на полтора года. Время от времени печатался в Руле и Русской мысли. Весной 1921 года он принял участие в парижской конференции торговцев и промышленников[40], а в октябре того же года ездил в Прагу на съезд русских ученых, на котором выступил с речью о роли науки в русской культуре[41]. Тогда же были подготовлены к публикации во французском журнале две ключевые главы «Хозяйства и цены» (#449 и #450). Но, тем не менее, Струве так и не обзавелся постоянной работой, а следовательно, и стабильным заработком; именно поэтому он с готовностью принял предложение занять профессорскую должность в Чехословакии.

В начале 20-х годов чешское правительство активно поддерживало так называемую «демократическую» русскую эмиграцию; проводя подобную линию, оно рассчитывало на то, что советская власть долго не продержится и скорее рано, чем поздно, уступит левоцентристскому режиму, в котором эмигранты будут играть значительную роль. Выше уже упоминалось о финансовой поддержке, оказываемой чехами Последним новостям и Современным запискам. В дополнение к субсидиям, выделяемым этим эмигрантским изданиям, правительство Чехословакии учредило при Пражском университете Русский юридический факультет, который должен был готовить адвокатов и гражданских служащих для будущей демократической России. Его директор П.И. Новгородцев, бывший председатель кадетской партии и видный теоретик права, пригласил Струве, своего давнего друга, занять должность на факультетской кафедре политической экономии. Сюда же были приглашены В.А. Косинский, ранее преподававший в университетах Одессы и Киева, и В.Ф. Тотомянц, специалист по кооперативному движению[42]. Струве данное приглашение показалось привлекательным не только потому, что сулило щедрое жалованье (как член Академии наук он мог претендовать на самую высокую зарплату). Он полагал, что открытие за границей полноценного русского факультета поддержит русскую культуру в эмиграции[43].

Открытие юридического факультета было запланировано на середину мая, и в конце апреля семейство Струве перебралось в Прагу. Здесь они прожили до середины 1925 года. Как потом выяснилось, за три десятилетия, прошедших с начала первой мировой войны и до самой смерти Струве, этот период был для него самым безмятежным. Внешне его пражская жизнь 1922–1925 годов очень напоминала ту, которую он вел в довоенном Петербурге. Он читал русским студентам лекционные курсы на русском языке, очень похожие на ранее читанные в Санкт-Петербургском политехническом институте — в частности, по политической экономии и экономической истории. Он возобновил экономические исследования, прерванные революцией. Работа в данной сфере шла в нескольких направлениях. Струве уточнял собственную концепцию, базирующуюся на понятии цены, и всесторонне критиковал конкурирующие теории, в особенности так называемую «теорию равновесия» (#579, #585, #596). Он намеревался пересмотреть русское издание «Хозяйства и цены» и подготовить немецкий перевод этой книги[44]. Струве приступил также к написанию фундаментального труда по политической экономии («Основы политической экономии»), набросок которого был, видимо, завершен еще в 1923 году, но о дальнейшей судьбе этой рукописи ничего неизвестно[45]. И, как и до 1917 года, он продолжал редактировать Русскую мысль. Семья тогда довольно комфортно проживала в Смихове, пригороде Праги. Струве почти никуда не отлучался: за три пражских года он ездил за границу лишь однажды, когда весной и летом 1924 года посетил Берлин, Лондон и Париж, встречаясь с друзьями, работая в библиотеке Британского музея и участвуя в заседаниях второго съезда Русского национального союза.

Как и в петербургский период, Струве неустанно полемизировал со своими интеллектуальными и политическими противниками. Он беспощадно нападал на каждого, включая своих старых друзей, у кого усматривал малейшее намерение «принять» революцию, приписать ей рациональный смысл, приукрасить ее. Он отвергал коммунизм с той же бескомпромиссностью, с какой Ленин отрицал капитализм и «буржуазию», хотя в его случае, в отличие от ленинского, теоретический радикализм отнюдь не подкреплялся совершенно жутким вйдением политической реальности. В своем антикоммунистическом неистовстве Струве иногда впадал в крайности, раздражавшие даже его друзей. В 1922 году Семен Франк, вероятно, самый близкий личный друг Струве, прибыл из советской России в Германию. Он не виделся со Струве пять лет. И хотя сам Франк не питал ни малейших симпатий ни к революции, ни к взращенному ею режиму, фанатизм Струве неприятно удивил его:

«П.Б. был прежде всего действенной натурой, моральным борцом; моральное отвержение большевизма, сознание необходимости активной борьбы с ним охватило все его существо с такой силой, он испытывал такой огромный моральный “шок”, что именно этим было всецело определено его отношение к совершившемуся в России; не только чисто теоретическое, познавательное восприятие действительности — к которому он, вообще говоря, обладал таким выдающимся дарованием — должно было в нем стушеваться, отойдя на задний план перед моральной оценкой, но под влиянием испытанного им горестного удара, он, как мне кажется, на время — я готов сказать — потерял душевное равновесие, в значительной мере утратил присущую ему широту и свободу мысли»[46].

Главная проблема Струве заключалась в том, что в 1920–1921 годах в советской России действительно происходили перемены, в которых при известном желании можно было усмотреть симптомы превращения режима во что-то более «нормальное» и приемлемое. Террор прекратился; крестьяне вновь обрели право продавать свою продукцию на рынке; было легализовано мелкое предпринимательство. Власть терпела и даже поощряла русский патриотизм. На деле за всеми перечисленными тенденциями стояла новая тактика коммунистического правительства, сознававшего, что борьба за власть выиграна и теперь измученному народу следует дать возможность восстановить силы для новых испытаний, которые для него готовились. Но русские эмигранты, отчаянно искавшие хотя бы проблеск надежды, едва ли годились на роль непредвзятых наблюдателей. События в России убеждали многих из них, что худшее уже позади, а режим меняет свою природу. Левая эмиграция видела в происходящем возобновление прерванного пути к демократии, в то время как правая — возврат к традиционным русским ценностям. Обе группы, однако, объединяло то, что они руководствовались политическими мнимостями, то есть заявлениями и тактическими шагами советского правительства, забывая о его сущности. Из-за недостатка исторического образования или же в силу всепоглощающего желания во что бы то ни стало выявить знаки перемен они были неспособны к более глубокому проникновению в структуру советской власти или, говоря конкретнее, в диалектику взаимоотношений между политическим господством и контролем над ресурсами страны. Если бы это было сделано, эмигранты поняли бы, что несмотря на внешние новации 1920–1921 годов, органических подвижек не происходило; природа системы оставалась прежней. Советский режим теперь не просто заявлял о монопольных притязаниях на власть, но подкреплял эту монополию делом, подавляя социалистические партии, которые свободно действовали во время гражданской войны. Что касается монополии на ресурсы, то «новая экономическая политика», допустив возрождение небольших частных предприятий, сделала это лишь временно, чтобы оживить почти рухнувший потребительский рынок. Крупные предприятия вообще не были затронуты новшествами. Таким образом, механизм тоталитарного государства, созданный в 1917–1918 годах, остался в неприкосновенности. Благодаря глубоким познаниям в политической и экономической истории Струве, в отличие от своих оппонентов, правильно интерпретировал эти факты. То был первый, но далеко не последний раз, когда поспешные и тенденциозные суждения убеждали людей в том, что советская Россия «меняется».

Мы уже излагали аргументы левых, анализируя воззрения Милюкова. Его позиции поддерживались и укреплялись Екатериной Кусковой, покинувшей Россию в 1922 году. То была смелая и благородная женщина, которую уважали даже оппоненты, но ее политические идеалы всегда оставались довольно расплывчатыми, а оценки — весьма неточными. Вместе с мужем, экономистом С.Н. Прокоповичем, она выехала на Запад под давлением советских властей, используя эту возможность для пополнения собственного благотворительного фонда, известного, благодаря фамилиям его учредителей (Прокопович, Кускова и Кишкин), как «Прокукиш». Вскоре супруги решили остаться за рубежом. Едва ступив на немецкую землю, Кускова включилась в кипевшую в эмигрантских кругах дискуссию, отстаивая крайние «эволюционистские» взгляды. В последующие несколько лет она заявляла, что несмотря на политический режим — достижения которого, по ее мнению, недооценивались эмиграцией, — страна идет вперед. Созидается «прекрасная новая Россия», уверяла она эмигрантов. Не существует ни малейшей возможности того, что советский режим навяжет стране плановую экономику, утверждала она в 1926 году, всего за два года до начала первой пятилетки. Россия вынашивает собственный термидор. У эмиграции, по словам Кусковой, была лишь одна миссия — помогать родине в движении вперед. Более точно это означало воздействие на западные правительства с целью дипломатического признания советской России и предоставления ей кредитов, а потом — возвращение домой[47].

Вопреки собственным рекомендациям, ни Кускова, ни ее муж в Россию не собирались, но другой «благой шаг» они все же сделали: в Берлине был открыт «научный кабинет» для изучения СССР и в особенности его экономических успехов. Многим эмигрантам это учреждение казалось «слишком красным», однако Струве, несмотря на многочисленные разногласия с Кусковой, бойкот не поддержал. Он передал в издаваемый Прокоповичем Экономический вестник три научные статьи и одну рецензию[48] — еще одно доказательство того, что он никогда не позволял политическим расхождениям вмешиваться в вопросы образования и культуры. Точно так же его неистовая газетная полемика с предлагаемым Кусковой розовым вйдением советской действительности[49] не затрагивала личных отношений с этой семьей, которые всегда оставались самыми дружескими. Навещая их в Праге, Струве неизменно разыгрывал один и тот же шуточный ритуал. Он звонил в дверь и, как только Кускова или Прокопович открывали, кричал: «В этом доме принимают контрреволюционеров?»[50]

Как бы то ни было, споры с Милюковым и Кусковой оставались для него делом вполне привычным, продолжением в изгнании тех битв, которые он вел с левой интеллигенцией с 1905 года. Куда большее беспокойство доставлял ему новый вариант «примирения» с революцией и коммунизмом, зародившийся в начале 20-х годов среди национально мыслящих, консервативных эмигрантов. Противодействие этой тенденции оказалось для Струве в высшей степени сложным. Ее отстаивали люди его собственного круга, друзья и ученики, разделявшие его ценности, также считавшие славу и величие России высшим благом — и в то же время приходившие к заключениям, диаметрально противоположным выводам самого Струве.

Доктрины национал-большевизма, неославянофильства и евразийства, распространившиеся в 20-е годы среди патриотически настроенных эмигрантов, объединяло с теориями Милюкова, Кусковой и прочих «демократических» левых то, что они тоже настаивали на поиске некоего положительного содержания большевистской революции. Правда, представители новых течений усматривали этот позитивный смысл отнюдь не в поступательном развитии демократии, которую недолюбливали и которой не доверяли. В их глазах несчастья России были симптомом эпохальных исторических перемен, муками становления новой эры человеческой истории. С точки зрения неославянофилов и евразийцев (национал- большевики в данном вопросе держались особняком), «отрицать» русскую революцию и порожденный ею большевизм было столь же бессмысленно, как, скажем, не признавать наступление ледникового периода или крушение Римской империи. Отказавшись от аналогий с французской революцией или «смутным временем», они опирались на современную философию истории и прежде всего — на сочинения славянофилов прошлого века, а также работы Освальда Шпенглера и немецких геополитиков. Они «принимали» революцию в качестве неизбежного результата исторического процесса: поскольку повлиять на ход вещей абсолютно невозможно, люди, с их точки зрения, не могли «любить» или «не любить» это явление.

Национал-большевизм (известный также как «сменовеховство» — по названию его манифеста, «Смена вех», нарочито отсылавшему к «Вехам») стал первой серьезной примиренческой инициативой, зародившейся в правом лагере[51]. Его основатель и ведущий теоретик Н.В. Устрялов в годы гражданской войны был руководителем информационной службы в правительстве Колчака и одновременно возглавлял восточное (сибирское) отделение кадетской партии. Он являлся большим почитателем Струве, которого называл «давнишним властителем своих политических дум»[52]. После падения колчаковского режима он перебрался в Манчжурию, где с января 1920 года начал публиковать в русской прессе статьи, наметившие основные постулаты национал-большевизма[53]. С точки зрения Устрялова, поражение «белых» армий (которое он, в отличие от Струве, считал бесповоротным) не означало конец России как великой державы. Он был уверен (в особенности после начала в апреле 1920 года советско-польской войны), что несмотря на всю свою интернационалистскую риторику и формальное наделение этнических меньшинств правом на самоопределение, большевизм вдохновляется традиционными для России националистическими и империалистическими импульсами. Возвращение Советами отпавших национальных окраин, а также агрессивная внешняя политика Ленина, сопровождаемые подъемом нового, «советского» патриотизма, убеждали Устрялова в том, что традиционная Россия вновь утверждает себя. На деле советская власть выполняет великую миссию исторической России. Следовательно, патриотам не нужно тратить силы на борьбу с коммунистическим режимом; вместо этого следует всячески поддерживать его централизаторские и имперские начинания. «Первое и главное — собирание, восстановление России как великого и единого государства. Все остальное приложится»[54]. Еще до введения нэпа Устрялов предсказывал, что большевики примут капитализм с той же неизбежностью, с какой они приняли империализм. Для него большевизм оставался лишь маской, за которой скрывалось возрождение русского национального духа.

Устрялов переписывался со Струве по поводу всех упомянутых вопросов, причем в этой переписке он более откровенно, нежели в публичных выступлениях, раскрывал политические следствия своих воззрений. По мнению Струве, устряловская концепция исходила из двух главных предпосылок: 1) воссоединение отколовшихся территорий, входивших ранее в состав империи, а также отбитое польское вторжение продемонстрировали, что какой бы ни была идеология советского режима, на деле он выполняет национальную миссию; 2) любая вооруженная борьба с этим режимом, в особенности опирающаяся на зарубежную помощь, даже в случае успешного завершения будет иметь для России разрушительные последствия[55]. Особое значение Устрялов придавал подъему националистических настроений, наблюдавшемуся в «красной» армии во время польской войны. Он полагал, что, поощряя эти чувства, можно будет преодолеть коммунизм; Струве позже охарактеризовал такую стратегию как попытку предложить Советам «картонного троянского коня»[56]. Поскольку Устрялов намеревался действовать изнутри, для него было важно как можно скорее покончить с эмиграцией. «Мы должны пресечь эмигрантские потоки и помирить эмиграцию с советским правительством», — писал он одному из друзей в 1922 году[57]. На практике его программа концентрировалась на репатриации русской диаспоры.

Взгляды Устрялова оказали заметное влияние на националистическое крыло эмиграции, в особенности после того, как в июле 1921 года в Праге вышел сборник «Смена вех», подготовленный им в сотрудничестве с несколькими единомышленниками. Из названия сборника следовало, что пришло время установить новые вехи, отличные от обозначенных в 1909 году. Тогда русских патриотов призывали уйти от политики к самосовершенствованию; теперь им предлагалось покончить с эмигрантской жизнью и вернуться домой.

Большевики без труда разглядели в подобных начинаниях идеологическую диверсию; вместе с тем они смогли оценить ее выгоду и решили использовать национал- большевизм в собственных целях. Совершенно очевидно, что Ленину было удобно представлять свой режим в качестве защитника традиционных российских интересов. Создание подобного имиджа помогало ему сеять раздоры среди националистов как в эмиграции, так и в самой России, которые считали его режим порождением международного заговора. Вслед за выходом «Смены вех» в Праге Москва разрешила публикацию книги в Советском Союзе. Кроме того, она выделила щедрые субсидии для финансирования деятельности «сменовеховцев» на Западе, благодаря чему лидеры движения издавали огромное количество брошюр и периодических изданий, а также учредили сеть репатриационных комитетов со штаб-квартирой в Софии. Наибольшую популярность «сменовеховство» завоевало среди патриотически настроенных эмигрантов, которые боролись с коммунизмом в первую очередь из-за того, что видели в нем «интернациональный режим», навязанный России немцами и евреями, но при этом не слишком разбирались в основополагающих принципах и целях ленинизма. Многие из этих людей считали, что Запад их предал, отказавшись поддерживать «белое движение» и сурово обойдясь с его осколками; они испытывали злобное удовлетворение от того факта, что «их» Россия сумела выстоять и даже посрамить западные державы так же, как в свое время унизили их самих. За деятельностью «сменовеховцев» стояли советские спецслужбы, которые мгновенно взяли под контроль все их организации. Всероссийская конференция партии большевиков, состоявшаяся в августе 1922 года, описывала «Смену вех» как течение, которое «до сих пор играло и еще будет играть объективно-прогрессивную роль»[58]. В том же году Ленин восхвалял «сменовеховство» как «очень полезную вещь», как выразителя «настроений тысяч и десятков тысяч всяких буржуев или советских служащих, участников нашей новой экономической политики»[59]. Покровительственный тон, публично взятый большевистскими лидерами, должен был бы подтолкнуть устряловцев к мысли о том, что из манипуляторов они превратились в объект манипуляций. Но этого не случилось, хотя сам Устрялов, по всей видимости, отмечал подобные тенденции. Позже, когда движение выполнило свою задачу, его без лишнего шума «прикрыли». Многие откликнувшиеся на его призывы по возвращению в Россию были расстреляны; среди них оказался и Устрялов, который, став репатриантом в 1935 году, через три года сгинул в сталинских «чистках».

Струве с самого начала уделял национал-большевизму серьезнейшее внимание. Весной 1921 года, комментируя устряловские статьи, только что вышедшие отдельной книгой («В борьбе за Россию»), он называл движение одним из наиболее интересных феноменов, появившихся в эмиграции — в отличие от идеологии Милюкова, которая, будучи порождением интеллигенции, привыкшей противопоставлять себя ancien régime, была наименее интересной[60]. Ему нравился общий подход Устрялова, стремившегося оценивать большевизм по национальному критерию, то есть по тому, что данный режим сделал для России. Но в то же время Струве считал устряловскую идеологию порочной. Не собираясь спорить с тем, что «красные» одолели «белых» (хотя вопрос о необратимости поражения виделся ему открытым), Струве сознавал, что победа досталась коммунистам ценой полнейшего истощения национальной экономики и культурного упадка — иными словами, за счет подлинных национальных интересов России. Следовательно, представление о том, что большевизм служит национальным интересам, можно было считать поверхностным. Что же касается будущего, то, по мнению Струве, полагаться на то, что такое интернационалистское учение, как большевизм, внезапно проникнется национализмом, ни в коему случае не стоило.

Когда сборник «Смена вех» вышел в свет, Струве сразу же распознал за его высокопарными патриотическими рассуждениями коллаборационистские мотивы. Он незамедлительно развернул атаку на «сменовеховцев». В его глазах этот сборник, с его оскорбительными аллюзиями в отношении «Вех», был пропитан трусливым почтением к большевистской революции. То было проявление «рабской» ментальности; по своей идейной сути книга была просто «смрадной». Но даже подобная терминология казалась Струве недостаточно сильной; в определенном смысле, продолжал он, «Смена вех» представляет собой «самое чудовищное явление в истории духовного развития России»[61]. Последующее подчинение «сменовеховства» советскими спецслужбами укрепило Струве в его негативных оценках. Но все-таки, как оказалось впоследствии, он решительно недооценивал важнейший факт, подмеченный национал-большевиками. Речь идет о том, что со временем советский режим действительно преуспел в сокрытии своей «интернационалистской» сущности, трансформировавшись в силу, готовую действовать в национальных интересах России и эксплуатировать русский патриотизм в собственных целях.

Неославянофильство, также родившееся после гражданской войны, в интеллектуальном плане заметно превосходило национал-большевизм. В начале 1920-х под обаяние этой доктрины попали даже лучшие представители молодых интеллектуалов-эмигрантов. Это движение породило не столько стратегию разрушения советского режима изнутри, сколько философскую систему, попытавшуюся вписать русскую революцию в контекст мировой истории.

Неославянофилы воскресили, усилили, а в некоторых аспектах радикально переосмыслили идеологию русского славянофильства. Для евразийцев, как и для последователей Бердяева (во многих других отношениях эти группы различались), русская революция представляла собой одно из проявлений общего кризиса западной цивилизации. Обе школы испытали заметное влияние работы Шпенглера «Закат Европы», опубликованной в 1918–1922 годах и завоевавшей широчайшую популярность среди русских интеллектуалов как в России, так и в эмиграции — в значительной степени потому, что ее аргументы давно были знакомы русской читающей публике. Проводимое Шпенглером разграничение «культуры» и «цивилизации», свойственное ему восприятие культур как «органически структурированных» сущностей, не подверженных внешним влияниям, а также убеждение в том, что рационалистически-материалистическая цивилизация Запада стоит на пороге гибели, уже обсуждались в России в книгах Алексея Хомякова, Николая Данилевского и Константина Леонтьева[62].

Подобно своим предшественникам, неославянофилы придавали фундаментальное значение различию между Западом и Востоком или, говоря более точно, между славянской (славяно-туранской) и романо-германской культурами. Русская революция, рассматриваемая в подобном свете, представала не событием национальной истории, которое было обусловлено прошлым России и предопределяло только ее индивидуальное будущее, но эпизодом распада романо-германской цивилизации, затрагивающим в числе прочих и Россию из-за пережитой ею насильственной вестернизации. Иными словами, революция явилась кризисом русского западничества, а не русским национальным кризисом. Появление большевизма стало естественным следствием мировой войны. Оба события обозначили важный рубеж в истории человечества, причем за ними неизбежно последуют и другие катаклизмы. Писания неославянофилов буквально пронизаны апокалиптическими предчувствиями и духом смирения. Они не сомневались, что в конечном счете из всех этих потрясений родится что-то совершенно новое. А возвращение в прошлое невозможно; по их мнению, только в этом смысле следует «принимать» революцию и большевизм или же «примиряться» с ними.

Евразийство, одно из двух основных направлений неославянофильства, представляло собой сугубо академическое течение, главными теоретиками которого выступали профессиональные историки, филологи и теологи[63]. Все они претендовали на оригинальность собственных построений, но, вопреки подобным заявкам, пристальный исследователь обнаруживает в их произведениях эклектичную смесь позднего славянофильства (в особенности мотивов Данилевского и Леонтьева) и популярных для того времени немецких веяний — геополитики и учения Шпенглера. Движение зародилось в 1920 году среди эмигрантов, обосновавшихся в Болгарии. Его основателями стали Н.С. Трубецкой и П.Н. Савицкий, ученик Струве, ранее сотрудничавший с ним в Русской мысли. Главный тезис евразийства заключался в том, что Россия — это не Европа и не Азия, но «Евразия», то есть синтетический сплав культур обоих континентов. «Евразия» определялась как географическое целое, простирающееся от Галиции до границ Китая, которое с течением веков произвело на свет общую культуру. Русские лишь во вторую очередь славяне; прежде всего они — евразийский народ, умственный и культурный склад которого формировался в условиях длительного сосуществования с прочими обитателями этой обширной территории, главным образом туранцами (тюрками). В приложении к средневековой Руси данная концепция продемонстрировала довольно интересные результаты; но в других областях, в частности в лингвистике, ее открытия зачастую оказывались абсурдными.

Евразийцы видели в революции естественную реакцию евразийского элемента, присущего русской культуре, на западничество, которое было навязано стране Петром Великим и его последователями. В конце концов, этот кризис завершится возвращением России к своим сокровенным евразийским истокам. Евразийцы не защищали советский режим, хотя и не слишком возражали против его политики, поскольку усматривали в нем «прогрессивное» начало, способствовавшее окончательному возвышению Евразии. Среди тех шагов коммунистов, которые оправдывались ими, были удаление слова «Россия» из принятого в 1924 году наименования государства («Советский Союз») и вовлечение в политику «демократических» сил, не испорченных западными влияниями. Политические идеалы евразийцев были по-детски наивны (некоторые из них усматривали свое призвание в том, чтобы принять Россию из рук коммунистов) и потому оказали гораздо меньшее влияние, нежели их исторические и культурологические концепции.

Поначалу Струве отнесся к построениям евразийцев вполне терпимо: он считал, что в них запечатлен дух подлинного патриотизма[64]. Но по мере того как движение оформлялось, прилагая свои концепции к различным аспектам российской жизни, в том числе и к политике, он испытывал разочарование. По мнению Струве, в евразийстве были своя правда и своя ложь, но в любом случае это учение оказывалось настолько пронизанным «мифологией», что никак не могло претендовать на истинно научную аналитику[65]. Струве нигде не подвергал данную доктрину серьезной и систематической критике, полагая, вероятно, что журналистских выпадов в ее адрес вполне достаточно[66]. Со временем, после того как организационные структуры евразийцев также оказались под контролем советских спецслужб, он энергично выступал против этого течения, обвиняя его в пропаганде «примиренчества» среди эмигрантов. В 1932 году он называл евразийство «вторым изданием» «Смены вех» и полностью коррумпированным течением[67]. В другом случае он высказывался о нем как о «разновидности большевистского ревизионизма, как бы самом правом крыле большевистской оппозиции, практически приемлющем советский строй, но желающем по- новому обосновать, так сказать, подвергнуть “капитальному ремонту” и выкрасить на новую краску»[68]. Особенно неприятное впечатление на него производили личное тщеславие евразийских мыслителей, их безудержное самолюбование и «политическая предприимчивость». Струве казалось, что в евразийском движении жизнь и смерть сплелись воедино; «Читая новый сборник “евразийцев”, я испытывал явственнее, чем когда-либо раньше, духовное, но доходящее у меня до физической яркости и непререкаемости не впечатление, а ощущение. Сколько раз такое же физическое ощущение испытывалось, с тех пор как впервые еще ребенком, страшно боявшимся смерти и всего даже лишь намекающего на нее, меня привели к отпеванию, и я ощутил смесь физического тлена — заглушенного или еще рождающегося трупного зловония — с запахом благовоний и ароматом цветов»[69]. Евразийство несло в себе ту же комбинацию запахов; гниение революции сливалось в нем с ароматами патриотизма и религиозной веры.

Но самые большие сложности для Струве создавал Бердяев. Обоих мыслителей связывала старая дружба; кроме того, Бердяева можно считать учеником Струве, добившимся литературной славы именно под покровительством последнего. Во время революции 1905 года они разошлись, отчасти из-за проповедуемой Бердяевым разновидности славянофильства, интерпретировавшей революционное движение в терминах «подавленной» религиозности. Такая точка зрения, в свою очередь, заставляла Бердяева усомниться в ценности конституционализма, парламентаризма и многих других вещей, столь дорогих сердцу Струве. Как я отмечал выше (в главе 2), принятие Бердяевым теологии Соловьева углубило разногласия между былыми единомышленниками. И все же до 1918 года они продолжали сотрудничать: Бердяев считал Струве интеллектуальным гигантом, которому не удалось понять подлинного пафоса русской революции, в то время как сам Струве со свойственной ему идейной терпимостью был готов вообще закрыть глаза на их расхождения. Бердяевское «примиренчество», таким образом, стало для Струве особенно болезненным ударом, усугубляемым еще и тем, что Бердяев, опиравшийся на поддержку своих зарубежных почитателей, имел возможность заниматься популяризацией своих взглядов среди западной публики.

Во время гражданской войны Бердяев жил в Москве. Вопреки своей обычной практике коммунисты его не трогали, поскольку провозглашаемый Бердяевым нейтралитет был им на руку. Ему даже разрешили выступать с публичными лекциями и основать Вольную академию духовной культуры. В 1920 году Московский университет предложил ему должность на кафедре философии[70]. В те годы Бердяев испытывал сильное влияние Шпенглера, идеи которого комбинировал со славянофильством и теологией Соловьева. Его философию истории начала 20-х годов можно обобщить следующим образом[71]. Человечество переживает масштабный кризис, свидетельствующий о конце одной исторической эпохи и начале другой. За грандиозными потрясениями XX века стоит углубляющееся разложение западной цивилизации, подтачиваемой рационализмом и материализмом. Люди на пороге «нового средневековья» — эры, в которой будет господствовать не машина, но дух. Религиозное сознание вновь возьмет верх, а самые вопиющие проявления безбожия, возникшие в последнее время, предстанут собственной противоположностью: нынешнее неверие скрывает глубочайшие религиозные чувства современного человечества.

В этих величайших исторических катаклизмах русская революция и русский народ выполняют особую миссию: «В душе русского народа, быть может, сохранилась большая способность обнаруживать волю к чуду религиозного преображения жизни. Мы нуждаемся в культуре, как и все народы мира, и нам придется пройти путь цивилизации. Но мы никогда не будем так скованы символикой культуры и прагматизмом цивилизации, как народы Запада. Воля русского народа нуждается в очищении и укреплении, и народ наш должен пройти через великое покаяние. Только тогда воля его к преображению жизни даст ему право определить свое призвание в мире»[72].

Бердяев считал революцию отталкивающей и величественной одновременно. Ее подлинный смысл не был воспринят ни революционерами, ни их противниками; он открывался лишь религиозным натурам и умиротворял только их. Каждая революция — это «апокалипсис в миниатюре», «некий трибунал внутри истории»[73].

Революцию нужно пережить, различая в ней знаки грядущего.

В ноябре 1922 года в ходе продолжающейся чистки небольшевистских партий советское правительство приказало семидесяти ведущим интеллектуалам, среди которых были «веховцы» Бердяев, Франк и Изгоев, покинуть страну. Группу выслали в Германию. Здесь в контакт с Бердяевым вступила Христианская молодежная ассоциация — YMCA (YoungMen’s Christian Association). При финансовой поддержке этой организации Бердяев учредил в Берлине Религиозно-философскую академию, «наследницу» закрытой в Москве. YMCA помогла также запустить масштабную издательскую программу, позволившую Бердяеву познакомить со своими воззрениями не только русских эмигрантов, но и западного читателя. Близость его идей со шпенглеровскими и личные знакомства с такими известными немецкими мыслителями, как Кайзерлинг и Макс Шелер в сочетании с особой восприимчивостью западной публики к теориям «русской души» и «славянской миссии» обеспечили Бердяеву широкую аудиторию. Со временем он стал наиболее известным из русских философов-эмигрантов и единственным, чьи работы были доступны на основных европейских языках.

Как только московские друзья Струве оказались в Германии, он захотел увидеться с ними. Проведя несколько дней в обществе Франка в Гейдельберге, Струве вместе с ним отправился в Берлин. Франк следующим образом описывает встречу:

«В эти же дни П.Б. устроил — в квартире Н.А. Бердяева — совещание между приехавшими из России лицами и его единомышленниками по Белому движению. В числе участников совещания были, кроме П.Б., Бердяева и меня — еще В. В. Шульгин, И. М. Биккерман, Г.А. Ландау, И.А. Ильин, А.С. Изгоев. П.Б. открыл совещание характерными для его умонастроения словами: узнав, что прибывшие только что из Советской России друзья не понимают значения Белого движения, он счел необходимым свести их с деятелями этого движения, чтобы постараться устранить возникшее недоразумение. Я сразу же заметил ему, что считаю искусственным и нецелесообразным такое сужение нашей беседы; Белое движение, как бы к нему ни относиться, есть только средство, а не цель; встретившись после долгой разлуки, в течение которой мы имели разный опыт этих бурных лет, мы, естественно, должны были поделиться мнениями на основную тему о судьбе России и смысле совершившегося в ней. Фактически разговор пошел все же по руслу оценки Белого движения. И.А. Ильин — один из немногих прибывших из России безусловных приверженцев Белого движения — произнес, по своему обыкновению, красивую патетическую речь; он восхвалял моральную красоту Белого движения, как борьбу за право “умирать за родину” (имея в виду борьбу против пораженчества большевизма в немецко-русской войне). П.Б. сразу загорелся от этих слов; он признал себя “потрясенным ими”, и этим признанием и указанием на моральную правоту защищаемого им дела исчерпывалось то, что он имел нам сказать. А.С. Изгоев и я снова развили наши соображения о более глубоких причинах обнаружившейся неудачи Белого движения. Разговор принял драматический характер с бурного вмешательства в него Н.А. Бердяева, который с страстным возбуждением и в очень резкой форме начал упрекать сторонников Белого движения в “безбожии” и “материализме” — именно в том, что они возлагают все свои надежды на внешнее, насильственное ниспровержение большевизма, не учитывая его духовных источников и не понимая, что он может быть преодолен только медленным внутренним процессом религиозного покаяния и духовного возрождения русского народа. Меня поразила реакция П.Б. на это выступление Бердяева. Оно его, конечно, тоже не переубедило, и он даже пренебрежительно отозвался об одном московском “старце”, мнение которого Бердяев привел в подтверждение своих мыслей. Но вместо того, чтобы поднять брошенный ему вызов и отвечать на него, как это было бы для него естественно, столь же стра стной полемикой, он вдруг подошел к расхаживавшему в возбуждении по комнате Бердяеву, обнял его и стал его успокаивать. В этом сказалась обычная, знакомая мне широта и любовная мягкость его натуры, так трогательно-прекрасно сочетавшаяся в нем с необычайной твердостью и фанатизмом морального направления воли»[74].

После этой встречи Струве и Бердяев отправились на прогулку вместе, проговорив на берлинских улицах всю ночь. Но ни тогда, ни позже взаимопонимания между ними уже не было. Корень разногласий лежал в принципиально различной религиозной философии. Бердяев, как ученик Соловьева, верил в теоцентричный космос, в котором небесное и земное постоянно взаимодействуют. Струве, напротив, рассматривал религию в узком смысле, в качестве трансцендентного царства, которое не укоренено в мире эмпирии и не зависит от него. Свою концепцию он проводил весьма жестко. Мы помним горькие упреки, в 1908 году адресованные им Соловьеву и его адептам в связи с попытками «продавать» религию на каждом углу точно так же, как «одоль или помаду от выпадения волос». Для него религиозный опыт был сугубо личным переживанием, индивидуальным поиском самосовершенствования, не имеющим ни малейшего отношения к политике. Как он писал в 1909 году, «религия как признание и переживание трансцендентных ценностей начинается там, где человек улавливает трансцендентное как таковое и неспособен смешивать его с имманентным или эмпирическим»[75].

В этой связи стоит упомянуть еще один характерный эпизод. В 1925 году в Прагу с визитом прибыл из Советского Союза генерал А.А. Брусилов. Когда-то он был одним из самых ярких офицеров царской армии, командовал большим наступлением 1916 года, а в 1917 году возглавлял вооруженные силы Временного правительства. После большевистского переворота он стал служить новому режиму и летом 1920 года, во время польского вторжения, фактически принял на себя командование «красной» армией. В тот момент Брусилов призвал бывшее офицерство поддержать «красных». Позже он работал в советском министерстве обороны. Понятно, что человека с подобной биографией многие эмигранты считали ренегатом. Струве также был не слишком расположен к нему, но при этом он не считал возможным осуждать Брусилова (и вообще кого бы то ни было) за политическую деятельность с религиозных позиций:

«Мне припоминается нечто, пережитое мною не так давно в Праге. В русскую церковь Св. Николая пришел… генерал Брусилов. К его поведению за последние годы я относился и отношусь совершенно отрицательно. Но я религиозно и церковно не понимал и не понимаю тех, кто возмущались присутствием генерала Брусилова в нашей церкви и доходили даже до желания его оттуда удалить. Церковь от себя не прогоняет ни обыкновенных, ни политических преступников…В этом смысле в церкви нет и не должно быть места политике»[76].

Бердяевская трактовка революции как суррогатной религии, его философские сальто и апокалиптические видения отталкивали Струве. По его мнению, Бердяев постоянно переходил от какой-то общей философской или религиозной предпосылки, в принципе не поддающейся верификации, к конкретным политическим рекомендациям. Струве был готов признать, что «конечный» смысл истории может оказаться абсолютно отличным от того, что усматривали в ней современники: возможно, рассматриваемые sub specie aetemitatis, все эти смертоубийства, гибель людей от холода и голода, удушение свободы, сопровождавшие революцию, на самом деле обретут смысл. Но для тех, кому суждено было жить в гуще событий, он недоступен, и поэтому призывать их действовать исходя из этого смысла попросту нелогично. Человеку остается лишь следовать моральному императиву, следовать здесь и теперь, предоставив право последнего суда будущему. Люди неспособны в одно и то же время служить пешками на шахматной доске и вникать в логику тех, кто эти пешки передвигает. Думать иначе — значит совершать логическую ошибку, которую Струве называл «коротким замыканием». В ее основе лежало перескакивание с общей философской предпосылки к практическому политическому выводу, минуя все промежуточные звенья: «заключение из посылки получается с быстротой, простотой, ослепительностью и разрушительностью “короткого замыкания”»[77]. Он считал, что Бердяев и другие ему подобные, пережившие кошмарные годы в революционной России, перестали отличать собственные страхи от реальности:

«В писаниях Н.А. Бердяева несостоятельна и соблазнительна та искусственная и нездоровая напряженность и выспренность, которые характеризуют, в особенности — в Зарубежье, писания этого талантливого публициста-философа.

В чем же эта несостоятельность и соблазнительность? В двух прямо противоположных пороках. В отрешенности от живой жизни, с одной стороны, и, с другой стороны, в горделивой мании — от каких-то общих положений философского или богословского характера прямо переходить к жизненным выводам конкретного свойства. Это — та ошибка, о которой я в свое время как о специфической слабости многих русских философствующих умов, и в частности и в особенности самого Бердяева, уже писал — ошибка короткого замыкания.

В этом отношении советская власть оказала воистину медвежью услугу таким людям, как Н.А.Бердяев, выслав их. Удаленные из той обстановки, в которой они были поставлены лбом к стене, а спиной — к стенке, — эти люди, попав после этого на вольную волю пусть убогого, но свободного “эмигрантского” существования, свое собственное кошмарное стояние на коротком расстоянии между стеной и стенкой превратили в какую-то историческую перспективу, и эту воображаемую историческую перспективу одни стали для себя еще укорачивать, а другие наполнять мистическими туманами.

Вот почему случилось то, что они ясные и простые при всей их трудности и запутанности, проблемы конкретной человеческой политики возжелали подменить апокалиптическими вещаниями, ненужными и соблазнительными, ибо никому не дано конкретно-исторически истолковывать апокалипсис, а тем менее его исторически- действенно “применить”»[78].

В построениях Бердяева, этой «причудливой смеси апокалиптики с марксизмом»[79], Струве был готов критиковать и многие другие моменты. Его глубоко уязвляло то, что перед бердяевским очарованием не устояли многие близкие друзья, среди которых были Франк, Карташев и Зайцев. В 30-е годы, когда русская трагедия превзошла все пределы вообразимого, а миллионы людей были отправлены в лагеря, ничуть не поколебав философскую невозмутимость Бердяева, Струве стал относиться к этому мыслителю с нескрываемым отвращением. Говорят, каждая встреча с Бердяевым в Париже (где последний проживал с 1923 года) вызывала у него физическое недомогание, и он изо всех сил старался избегать подобных случайностей — вплоть до того, что, заметив Бердяева на улице, переходил на другую сторону тротуара. Примирение состоялось лишь в годы нацистской оккупации, незадолго до кончины Струве[80].

В своем собственном отношении к советскому режиму Струве оставался верным предписанию Герцена: «По моему убеждению, исключительный смысл эмиграции составляет лубочная, сектантская, фанатичная ненависть»[81]. В своей пражской квартире он повесил такое предупреждение для гостей: «Здесь о примирении с революцией разговаривать воспрещается».

Хотя непримиримость Струве имела нравственное обоснование, у нее обнаруживалась и практическая сторона. В 20-е годы борьба эмиграции с советским режимом не была сплошным донкихотством: порой возникали столь яркие моменты, что даже скептики начинали задумываться о возможном успехе.

В 1921 году 70 тысяч белогвардейцев, первоначально вывезенных в Галлиполи и Лемнос, были эвакуированы и расселены по разным странам, в основном по Югославии и Болгарии. Операция состоялась по требованию французского правительства, которое опасалось, что дисциплинированная и целеустремленная антибольшевистская армия помешает сближению Франции с советской Россией. Для того чтобы раздробить подразделения, связанные годами боевого товарищества, применялись различные уловки: французы даже пытались вывезти «белые» формирования в советскую Россию[82]. Однако и после роспуска «белая» армия сохранила внутреннюю целостность. Основная масса ее солдат и офицеров была вынуждена тяжким трудом зарабатывать свой хлеб на новой родине, строя дороги, работая в каменоломнях и на лесоповалах, возделывая землю или неся воинскую службу. Но даже в таких условиях они сохраняли esprit de corps и облик военной организации, которой командовал генерал Врангель, обосновавшийся в югославском городке Сремски Карловцы. Нет ни малейших сомнений, что при удобном случае Врангель смог бы за короткое время восстановить несколько сильных и боеспособных дивизий. Сам генерал не особенно рассчитывал на то, что ему вновь доведется вести своих людей в бой: он полагал, что России предстоит длительный период выздоровления, в течение которого вмешиваться в ее внутренние дела извне не стоит. Как и в 1920 году, когда он принял на себя командование потрепанными деникинскими войсками, Врангеля более заботила судьба самой армии.

Но его правая рука, генерал А.П. Кутепов, думал иначе. Этот офицер отличился в кампаниях гражданской войны и еще более — в трудные времена, наступившие после крымской эвакуации, когда он практически в одиночку сумел восстановить порядок и дисциплину среди деморализованных «белых», стоявших лагерем в Галлиполи. В отличие от Врангеля он был убежден в необходимости продолжать борьбу: если пока нельзя воевать по-настоящему, надо действовать по-партизански, используя террористические и подрывные методы, которые применялись революционерами в борьбе с царизмом. По его мнению, армия являлась не только резервом, который следует беречь на случай грядущих потрясений (типа революции в России); из ее рядов можно было бы рекрутировать революционеров-антикоммунистов, чтобы нелегально перебрасывать их через границу для налаживания контактов с подпольем и противодействия режиму.

Реализация подобной схемы требовала заметного и активного руководства. В свете нежелания Врангеля заниматься политикой Кутепов, с согласия самого барона, в начале 1923 года установил контакт с великим князем Николаем Николаевичем, который уединенно проживал на юге Франции. Он намеревался убедить великого князя принять на себя титул «вождя», впервые присвоенный Лениным и впоследствии использовавшийся многими европейскими политиками межвоенного периода. В основном именно по инициативе Кутепова начала раскручиваться та цепочка событий, которые в течение двух лет поглощали всю энергию Струве.

Николай Николаевич был наиболее выдающимся представителем царской династии в последние десятилетия ее существования. Это был единственный из поздних Романовых, пользовавшийся уважением и даже восхищением рядовых русских. Внук Николая I и двоюродный брат Николая II, он был видным кадровым офицером. Закончив академию Генерального штаба, он служил в армии, показав себя способным и популярным командиром. Но что более удивительно, несмотря на свою родословную, он демонстрировал заметный интерес к политике. В октябре 1905 года, к примеру, именно Николай Николаевич убедил царя не назначать его военным диктатором, но вместо этого принять предложение Витте о предоставлении народу политических и гражданских прав — совет, завершившийся обнародованием октябрьского Манифеста. Когда началась первая мировая война, он был назначен верховным главнокомандующим русской армией. На этом посту он также обнаружил политическое чутье, выступив с известным обращением к польскому народу, к разработке которого приложил руку и Струве (см. главу 5). Императрица Александра, ревновавшая к популярности великого князя, недолюбливала его и отчасти именно поэтому заставила своего супруга отправить того в отставку. Уйдя с поста главнокомандующего в августе 1915 года, Николай Николаевич провел остаток войны на Кавказском фронте. В феврале 1917 он поддержал тех, кто настаивал на отречении Николая И. Оставаясь в душе монархистом, он на протяжении всей жизни выказывал, когда это было необходимо, ту же способность договариваться с либеральными силами, какой отличался его дядя Александр II. Перед самым отречением царь восстановил Николая Николаевича в должности верховного главнокомандующего, но тот так и не смог занять пост из-за возражений Петроградского совета; вместо этого великий князь удалился в крымское имение своего брата[83].

Николаю Николаевичу было шестьдесят девять, когда к нему обратился Кутепов. Во многих отношениях великий князь казался идеальным лидером как для эмиграции, так и для освобожденной России. Он был широко известен и незапятнан скандалами; среди бывших военных он заслужил славу способного офицера, а многие политики считали его трезвым государственным деятелем. В немалой степени в его пользу говорило и отсутствие сколько-нибудь заметной жажды власти; данное обстоятельство имело значение, поскольку армия и поддерживающие ее политические группировки придерживались принципа «непредрешенности» будущего устройства России и не желали, чтобы их возглавлял претендент на престол. В 1918 году, реагируя на запрос Григория Трубецкого о своей готовности возглавить Добровольческую армию, Николай Николаевич дал довольно уклончивый ответ, напомнивший Трубецкому о признании, сделанном князем ранее: «Я родился вскоре после смерти императора Николая Павловича, и все мое воспитание прошло в его традициях. Я солдат, который привык повиноваться и повелевать. Теперь мне некому повиноваться. Я сам должен в известных случаях решать, что должен кому-нибудь повиноваться, — например, Патриарху, если бы он мне сказал, что я то-то должен сделать»[84]. Иными словами, речь шла не о том тесте, из которого делаются властолюбцы. Великий князь покинул Крым вместе с германскими войсками, прибыл во Францию и поселился на Лазурном берегу. Подобно прочим выжившим членам императорской фамилии, он не принимал участия в эмигрантской политике.

Кутепов навестил Николая Николаевича в Антибе в марте 1923 года. О том, как происходила их встреча, ничего неизвестно, но некоторое время спустя великий князь согласился именоваться «лидером» эмиграции. Через два месяца он перебрался в небольшое поместье Шуани в двадцати пяти километрах от Парижа, откуда мог поддерживать непосредственный контакт с эмигрантскими политиками. За связь с эмиграцией отвечал Григорий Трубецкой, сделавшийся его личным секретарем.

Первым ощутимым результатом деятельности Кутепова стало учреждение в сентябре 1923 года Российского общевоинского союза (РОВС), объединившего ветеранов «белых» армий. Формально его возглавлял Врангель, но фактическим руководителем был сам Кутепов. То была весьма любопытная организация, члены которой, занимаясь самой разнообразной мирной деятельностью, рассматривали себя в качестве резервистов русской армии в изгнании. «Впоследствии, где бы ни селились бывшие “белогвардейцы”, там обязательно появлялись организованные ветеранские группы, поддерживавшие тесный контакт друг с другом и со штаб-квартирой Врангеля в Югославии. Со временем “белые” ветераны, днем работающие на угольных шахтах и фабриках Бельгии, Болгарии или Югославии, сидящие за баранкой такси в Париже, Лондоне или Берлине, а по вечерам, переодевшись в старую, но тщательно заштопанную, выстиранную и отглаженную военную форму, отправлявшиеся на дежурство в свою ветеранскую ячейку, сделались столь же характерной приметой русской эмигрантской жизни, как, скажем, цыганские ночные кабаки для Монмартра, Сохо или Курфюрстендамм»[85].

Внешне все это могло показаться глупой игрой в солдатики: «бывшие», неспособные примириться с тем, что их армии больше нет, никому ненужные и всеми гонимые, пытаются забыться, облачаясь в старую униформу. Но подобное суждение было бы несправедливым. В середине 20-х годов будущее коммунистического режима все еще было под большим вопросом. Ленин не оставил официального преемника, а соперничество между Сталиным и Троцким грозило расколоть большевистскую партию на две враждующие фракции и даже смести сам режим. Частное предпринимательство, казалось, вернулось навсегда, а за углом уже маячил полноценный капитализм. Из России сообщали, что национализм и монархизм здесь переживают новый подъем, и это еще более обнадеживало. Исходя из всех перечисленных фактов, вполне можно было рассчитывать, что в советской России вот-вот вспыхнет политическая и социальная революция; как только это произойдет, энергичное вмешательство эмигрантских военных организаций может решить исход дела.

Подобные надежды поддерживались также слухами о том, что в России действует мощная подпольная организация монархистов. Осенью 1921 года советский чиновник, находящийся проездом в Эстонии, признался русскому эмигранту, что принадлежит к нелегальной партии под названием «Монархическое объединение Центральной России»[86]. Другие советские путешественники сообщали дополнительные детали, из которых следовало, что этой организации удалось просочиться в советские институты, широко использовавшие «буржуазных специалистов», — в особенности в армию и экономические структуры, появившиеся в годы нэпа. Информация немедленно дошла до русских монархистов в Берлине. К концу 1922 года последние наладили постоянный контакт с единомышленниками из «Монархического объединения», используя для этого экспертов советских предприятий, выезжавших на Запад по заданиям правительства. Поскольку в период нэпа многие из таких предприятий назывались «трестами», в эмигрантских кругах, посвященных в эту историю, «Монархическое объединение Центральной России» стали именовать «Трестом». Первоначально посланцы «Треста» просили лишь о финансовой поддержке их подрывной деятельности, но позже стали настаивать на более тесной связи с эмигрантскими организациями, в частности, с Врангелем и возглавляемым им «Российским общевоинским союзом». Агенты «Треста» привозили из России хорошие новости: страна пресытилась коммунизмом, возрождаются старые традиции, падение советской власти — вопрос времени. Легкость, с которой они пересекали границу, лишь подтверждала заявления об огромном числе сторонников «Треста» в спецслужбах и пограничной страже.

В 1923 году представители «Треста» вышли на Кутепова. Врангель не доверял «Тресту» и отказывался иметь с ним дело, но Кутепов, тоже отчасти сомневавшийся, все же пошел навстречу. Решающую роль сыграл тот факт, что во главе «Треста» стоял известный генерал царской армии А. М. Зайончковский, который в то время являлся профессором советской военной академии. В марте 1924 года, через два месяца после смерти Ленина, Кутепов переехал из Югославии во Францию, чтобы находиться поближе к великому князю Николаю Николаевичу, выполняя при нем роль начальника канцелярии. В этом качестве он курировал всю подпольную работу в Советском Союзе, тесно сотрудничая с «Трестом», хотя у него имелись и независимые источники информации. На протяжении 1924–1925 годов Кутепов и некоторые эмигрантские организации (в частности, монархисты и «евразийцы») поддерживали постоянный контакт с антисоветским подпольем. Масштабы подпольной сети, высокое положение ее членов, ее способность воздействовать на советский аппарат, подтверждаемые многочисленными фактами, говорили о том, что Советский Союз стоит на пороге знаменательных событий.

Весной 1925 года академическая безмятежность Струве была нарушена получением двух приглашений.

В одном ему предлагалось возглавить кафедру политической экономии Софийского университета[87]. При этом учебном заведении действовал известный научно-исследовательский институт экономического профиля (который Струве также должен был возглавить), где работало много русских, и в любое другое время Струве обязательно прельстился бы такой идеей. Но второе предложение, поступившее 30 апреля из Парижа по телеграфу, затмило предыдущее. На сей раз Струве просили возглавить новую русскую газету «патриотического» направления, которая, как задумывалось, сможет конкурировать с милюковскими Последними новостями. Проект являлся составной частью политического плана великого князя Николая Николаевича и Кутепова.

Спонсором будущей газеты выступал богатый русский промышленник армянского происхождения А.О. Гукасов, некогда занимавшийся нефтью на Кавказе. В апреле 1920 года, после захвата Азербайджана коммунистами, его месторождения были утрачены. Но часть гукасовских капиталов находилась за границей — средства были вложены в нефтяные танкеры, арендуемые английским правительством во время войны. Когда Гукасов в 1920-м бежал на Запад, британское правительство выдало ему компенсацию, и с помощью этих денег он возродил былое богатство. Гукасов родился в 1872 году и вырос в атмосфере консервативного национализма, отличавшей царствование Александра III: он был монархистом и русским националистом до мозга костей. Но причины, заставившие его субсидировать новое издание, до конца неясны. В интервью, состоявшемся много лет спустя, он утверждал, что прежде всего намеревался противостоять разлагающему влиянию Милюкова на эмигрантов. Однако Зайцеву, позже работавшему в этой газете под началом Струве, казалось, что Гукасовым двигали личные амбиции и жажда наживы, которые тот надеялся удовлетворить, прибрав к рукам эмигрантскую печать[88]. Как бы то ни было, Гукасов определенно хотел бросить вызов Последним новостям, а для этого ему требовался редактор масштаба Милюкова. Благодаря своей репутации интеллектуала, редакторскому опыту и связям среди эмигрантских литераторов и политиков, Струве казался наиболее очевидным претендентом на этот пост.

Струве прибыл в Париж для консультаций в мае 1925 года. Он связался с Кутеповым и Трубецким, а через них вышел на Николая Николаевича, весьма заинтересованного в гукасовской инициативе. Таким образом, его редакторские обязанности с самого начала были связаны с успехом всего предприятия, разработанного Кутеповым ради сплочения эмигрантов для активной борьбы с советским режимом. «Мое согласие взять на себя редакторство “Возрождения” в свое время было не просто единоличным решением с моей стороны, а результатом настоящего политического уговора между мною и А.П. Кутеповым и Г.Н. Трубецким, как лицами, пользовавшимися особым доверием великого князя Николая Николаевича», — отмечал сам Струве[89]. Или, как он писал Ивану Бунину, он принял редакторские обязанности «не как литературно-публицистический режиссер, а как политический деятель, по мотивам политическим, для действия политического»[90]. Точное содержание этого политического соглашения неизвестно, но оно, несомненно, предполагало координацию редакторской деятельности Струве с политическими и военными планами Кутепова и Николая Николаевича.

Одновременно Струве вел переговоры с Гукасовым. Учитывая политические задачи всего начинания, он стремился обеспечить себе ту степень независимости, которой до революции традиционно пользовались русские редакторы в отношениях с владельцами газет, но которая была непривычна для западной журналистики. По-видимому, он не слишком доверял доброй воле Гукасова, поскольку настаивал на максимальной детализации контракта; впрочем, как выяснилось позже, подобная предосторожность не избавила его от неприятностей[91]. Гукасов сохранял за собой практически полный контроль над финансовыми потоками; он мог блокировать распоряжения Струве, включая кадровые назначения, просто не финансируя их. Контракт был подписан 11 мая 1925 года. На один год Струве гарантировался пост главного редактора, полностью независимого в пределах своей компетенции, со скудным месячным жалованьем в 3 тысячи франков, что по тем временам составляло 150 долларов[92].

Как только политические и правовые вопросы были урегулированы, Струве погрузился в редакторскую работу. Он решил назвать свою газету Возрождение', такое название отражало его убеждение в том, что все случившееся после 1917 года стало разрушением подлинной России и что страна испытывает физическую потребность в возрождении. Точно так же двадцатью годами ранее он дал своей газете имя Освобождение, поскольку считал, что страна прежде всего нуждается в свободе от полицейско- бюрократического режима. Родство между двумя изданиями прослеживается и в редакционной статье, которой Струве открыл первый номер — она называлась «Освобождение и возрождение». Здесь была намечена «либерально-консервативная» платформа как самой газеты, так и политического движения, от имени которого она намеревалась выступать.

«[Либерализм] означает вечную правду человеческой свободы, славной традицией записанную и на страницы русской истории. К свободе вело и начатое великой Екатериной гражданское устройство нашей родины, и восславленное величайшим русским писателем “дней Александровых прекрасное начало”; духом свободы рождены были и великие реформы Александра Второго, затоптанные и растоптанные коммунистическим нашествием, и великие реформы 1905 года, давшие России гражданские свободы и народное представительство… [Консерватизм] означает великую жизненную правду охранительных государственных начал, без которых государства вообще не стоят, без действия которых не было бы и никогда вновь не будет Великой России. Отечества не знают и не имеют не помнящие родства. Вне любовной преданности великим началам и великим образцам родной истории народ становится жалким стадом или даже просто людской пылью. Возродить Россию можно только в духе любовного и самоотверженного созидания, уроки которого нам преподали св. Сергий Радонежский, Дмитрий Донской, Петр Великий, Пушкин, Сперанский. Вот те великие светочи нашей собственной государственной, подлинно охранительной, или консервативной, мысли, на уроки которых должен опереться русский консерватизм»[93].

Это программное заявление, нарочито изложенное довольно архаичным русским языком, вполне могло быть написано полвека назад Иваном Аксаковым. То же самое подчеркивание свободы и национализма как взаимодополняющих принципов, каждый из которых исключительно важен в деле государственного управления, вдохновляло аксаковские передовицы 1860-х и 1870-х годов, которые, насколько нам известно, оказали заметное влияние на формирование личности Струве. С этого момента и до самой кончины Струве определял себя в качестве «либерал- консерватора». По его мнению, наиболее ярким образом эта политическая философия воплотилась в мысли и деятельности Бориса Чичерина; в числе ее приверженцев, помимо упомянутых выше, были также Николай Карамзин, адмирал Николай Мордвинов, Петр Вяземский, Иван Тургенев, Дмитрий Шипов и Петр Столыпин[94].

Из своего редакторского кабинета, располагавшегося в фешенебельной конторе Гукасова на улице де Сез, 2, Струве начал рассылать приглашения интеллектуальным светилам эмиграции. Литературный отдел газеты он предложил будущему Нобелевскому лауреату Ивану Бунину, известному своим непримиримым отношением к коммунизму и советскому режиму. Бунин согласился помочь, но, несмотря на всю свою известность, в привлечении первоклассных талантов почти не преуспел: единственным видным эмигрантским писателем, регулярно печатающимся в Возрождении, стал Куприн. Прочие кандидаты отпадали по тем или иным причинам, иногда личным, а чаще всего политическим. Мережковский, к примеру, отказал Струве потому, что не любил В. В. Шульгина, сотрудничавшего с редакцией на постоянной основе[95]. Список ученых и публицистов, согласившихся взаимодействовать с новым изданием, оказался куда более впечатляющим. Среди них были М.И. Ростовцев, Б. Нольде, А. А. Кизеветтер, Г.Н. Трубецкой, В.В. Шульгин и А.В. Тыркова-Вильямс. Но и здесь обозначились досадные пробелы: в частности, Бердяев и Франк не приняли предложение Струве из-за общей политической ориентации газеты, которая, как им показалось, слишком тесно связана с монархистами. Так же поступил и Бурцев, ранее безоговорочно поддерживавший «белое дело»[96]. В целом уровень авторов нового издания оставлял желать лучшего, что снижало возможности Возрождения в конкуренции с Последними новостями.

Семья Струве пока решила не переселяться в Париж. Нина осталась в Праге, где ухаживала за больным сыном Львом, а сам Струве снял для себя жилье на улице Конвенсьон, 85, в пятнадцатом округе французской столицы. Время от времени супруга навещала его. На должность заместителя главного редактора Струве пригласил Зайцева, которого выписал из Праги. Последний руководил повседневной жизнью редакции и писал в основном безымянные передовицы о русских проблемах в Советском Союзе и в эмиграции; многие из этих материалов Струве приходилось переделывать от начала и до конца[97]. Ему помогал штат молодых сотрудников, среди которых были Глеб Струве, Аркадий Борман и С.С. Ольденбург.

Струве вел в газете две постоянные рубрики. Одна называлась «Дневник политика», и каждый ее выпуск (иногда в номере содержалось по два или три выпуска) имел порядковый номер. Эти краткие комментарии были посвящены в основном проблемам Советского Союза, эмиграции, международных отношений. В последующие десять лет он опубликовал 486 статей названного цикла, последняя из которых появилась в русской газете, издаваемой в Польше. Этот материал заканчивался известным изречением: «Духа не угашайте!»[98] Другая колонка, «Заметки писателя», выходила не столь регулярно. В ней печатались очерки из истории русской литературы и науки, часто перемежавшиеся автобиографическими заметками, которые содержали важные сведения о его жизни. Кроме того, многие материалы Струве публиковались за пределами упомянутых рубрик: здесь были некрологи выдающихся русских (также содержащие автобиографические вкрапления), рецензии на книги и тексты его публичных выступлений.

В конце мая 1925 года, перед самым выходом первого номера Возрождения, Струве убедил великого князя Николая Николаевича обнародовать манифест, излагающий цели возглавляемого им движения. Данный документ, опубликованный 1 июня, отвергал монархические идеалы: «Мы не собираемся восстанавливать царскую власть; наша цель в том, чтобы исцелить раны России и привести ее к миру». Земля, говорилось в манифесте, должна принадлежать тем, кто ее обрабатывает. Нациям, отделившимся от России после 1917 года, гарантировалось уважение их нынешнего статуса. В своей внешней политике освобожденная Россия будет сторониться явных симпатий и антипатий, что, вероятно, означало ориентацию сугубо на национальные интересы. Манифест заканчивался призывом к молодым русским эмигрантам: «Не забывайте о своем долге перед Отчизной. С благодарностью принимайте все доброе, что может предложить зарубежье, но при этом оставайтесь русскими. Гордитесь тем, что вы — русские, ибо вы сыны великой нации!»[99] Данный документ, текст которого скорее всего готовился Григорием Трубецким[100], восстанавливал программу, сформулированную Струве для правительства Врангеля и вдохновлявшую его до конца жизни. Теперь манифест задумывался в качестве платформы большой эмигрантской коалиции, которую Кутепов, Струве и Трубецкой предполагали сплотить вокруг великого князя в преддверии неминуемой революции в советской России.

После трех недель тяжелейшей работы 3 июня первый номер Возрождения вышел в свет. Струве был в изнеможении. «Я работаю как каторжник и вчера, поэтому, в относительно свободный день лежал без задних ног от крайнего переутомления»[101], — писал он Маклакову.

Начинание, в которое Струве включился весной 1925 года и которому предавался с присущим ему энтузиазмом, казалось в высшей степени странным. Поддерживаемое монархистским большинством эмигрантов, объединившееся вокруг Николая Николаевича движение категорически отказывалось от восстановления монархии. Его политической основой была армия, сохранившаяся лишь в виде ветеранских кружков. И все же энтузиазм был заразительным, а вера в скорые перемены в России постоянно крепла. Даже Струве поддался всеобщему оптимизму. Еще в январе 1924 года он не ожидал никаких серьезных новостей из России. «Здесь многие ждут в России больших перемен в 1924 году. Я, как Вы знаете, агностик в этой области», — писал он из Парижа Тырковой- Вильямс. И всего через полтора года он заверял читателей своей газеты в том, что они стоят «в преддверии великой и решительной борьбы»[102].

В значительной степени подобному оптимизму способствовало постоянное укрепление связей между эмиграцией и монархическим подпольем в России. Созданный Кутеповым революционный центр, названный, по примеру социалистов-революционеров, «Боевой организацией», регулярно посещался агентами «Треста» и получал детальные доклады из России. Эти связи настолько высоко оценивались западными спецслужбами, что некоторые из них также начали использовать каналы «Треста». Разумеется, были и провалы. В августе 1924 года Борис Савинков, тесно взаимодействовавший с «Трестом» и отправившийся в СССР с секретной миссией, был арестован ОГПУ; его предали публичному суду, после которого он был убит или принужден к самоубийству. Год спустя офицер британской разведки Сидней Рейли, нелегально приехавший в Россию в сопровождении одной из лучших кутеповских женщин-агентов для установления личных контактов с руководством «Треста», также был задержан. Но подобные инциденты, типичные для революционной борьбы, отошли на второй план в свете сенсационного дела Шульгина, убеждавшего в могуществе «Треста». В декабре 1925 года Шульгин, ближайший сподвижник Врангеля, был переправлен в Советский Союз агентами «Треста». Почти полгода он нелегально путешествовал по стране, посетив Ленинград, Москву и Киев. Наблюдая советскую жизнь изнутри, он встречался и с представителями тайной организации, своими гостеприимными хозяевами. Его впечатления сводились к следующему выводу: «господство жидов» подошло к концу, возрождается настоящая Россия. «Мертвящий коммунизм ушел в теоретическую область, в главные слова, в идиотские речи… А жизнь восторжествовала…Коммунизм же был эпизод. Коммунизм (“грабь награбленное” и все прочее такое) был тот рычаг, которым новые властители сбросили старых. Затем коммунизм сдали в музей (музей революции), а жизнь входит в старые русла при новых властителях»[103]. Организаторы поездки излучали такую самоуверенность, что даже побудили Шульгина опубликовать отчет об этом невероятном путешествии. Книга, названная «Три столицы», вышла в январе 1927 года и стала международной сенсацией.

В такой эйфорической атмосфере все громче звучали разговоры о том, что пришла пора созвать еще один эмигрантский съезд, на сей раз что-то вроде учредительного собрания русской диаспоры, который облек бы все надежды и чаяния в некую официальную форму. Струве и Кутепов отнеслись к идее довольно прохладно, опасаясь, что большое начинание породит надежды, которые не будут реализованы[104]. Но давление нарастало, и они вынуждены были уступить. Предполагался созыв съезда, на котором будут представлены все русские общины, рассеянные по миру, и все политические направления, от левых социалистов до правых монархистов; в этот раз, в отличие от 1921 года, никого не исключат. Исходя из сказанного, организаторы ожидали, что противники коммунизма поддержат следующую приемлемую для всех платформу: 1) свержение Третьего интернационала; 2) признание ответственности диаспоры за положение дел на родине (то есть недопустимость замыкания эмиграции в себе и оставления России на произвол судьбы); 3) необходимость «единого волевого центра» (в виде исполнительного комитета), руководящего борьбой с большевизмом[105].

Но практического объединения эмигрантов вокруг этой платформы так и не получилось. Пропасть, разделяющая правых и левых, защитников «старого режима» и его ниспровергателей, оказалась слишком глубокой для того, чтобы ее можно было заполнить патриотическими призывами: отстаиваемая Струве идея Russland, Russland über Ailes после революции была столь же неприемлемой, как и до нее. За пять лет, прошедших с завершения гражданской войны, политические настроения эмигрантов стали еще более поляризованными; таков был неизбежный результат политической деятельности, реализовавшейся в единственной форме — в публичной полемике. Бывшие генералы и чиновники, которые во время гражданской войны и сразу после нее были готовы бок о бок с социалистами защищать общее дело, теперь не желали и слышать об этом. С каждым годом их ожесточение в отношении тех, кого они винили в революции и поражении «белых», лишь усиливалось. Монархизм, почти лишившийся сторонников (по крайней мере явных) в 1917–1920 годах, опять находил последователей среди изгнанников, для которых прошлое с каждым годом становилось все привлекательнее. По оценкам Струве, в 1925 году доля монархистов среди эмигрантов составляла 85 процентов[106]. На левом фланге согласия также не наблюдалось. Левые либералы и социалисты, сохранявшие твердую уверенность в том, что советская Россия неуклонно продвигается к демократии, не желали пятнать себя связями со сторонниками монархии и прочими представителями «старого режима». Чем решительнее правые шли к монархическим идеалам, тем менее левые были склонны сотрудничать с ними. Синдром «мы» и «они», сыгравший фатальную роль в русской политике предреволюционных лет, сохранился и окреп в эмиграции, причем даже после того, как обе группы оказались в сходном положении, а «они» превратились в совершенно постороннюю третью силу.

В середине сентября 1925 года в Париже прошла конференция по подготовке большого форума русской диаспоры — Зарубежного съезда. Струве, отправившийся в Прагу, чтобы повидаться с семьей на летних каникулах и заболевший там, не принял участия в мероприятии, но прислал проект платформы, вокруг которой можно было бы организовать дискуссию. На этой подготовительной встрече были представлены около сотни эмигрантских организаций самого широкого политического спектра. Два заметных исключения составили милюковский Демократический альянс и Русский монархический союз. На глазах у присутствовавших разворачивалось знаменательное действо. В зале рядом сидели бывшие министры и бывшие террористы; «люди, прежде швырявшие друг в друга не только грязь, но и бомбы, теперь аплодировали друг другу»[107]. Учитывая разнородный состав делегатов, учредительная встреча прошла в редкостной гармонии. В завершение конференция наметила проведение съезда на апрель 1926 года и избрала Струве in absentia председателем организационного комитета, состоявшего из семидесяти двух членов. Вернувшись в Париж в октябре, Струве принялся за работу, которая, по-видимому, поглощала большую часть его свободного времени в последующие шесть месяцев.

Накануне съезда в эмигрантских общинах по всему миру прошли выборы делегатов. Монархисты продемонстрировали свое влияние, заручившись большинством в двух крупных центрах эмиграции — в Германии и Югославии. Их присутствие, однако, вовсе не означало, что съезд выскажется в пользу восстановления монархии. Его организаторы твердо решили, что независимо от делегатских предпочтений форма правления освобожденной России будет определена волеизъявлением избирателей. В данном вопросе Струве и великий князь были единодушны.

Зарубежный съезд русской диаспоры открылся в 14 часов в воскресенье, 3 апреля 1926 года в отеле «Majestic»[108]. Здесь собрались около четырехсот делегатов из почти всех европейских государств (по некоторым причинам не была представлена Венгрия), а также с других континентов. Русские изгнанники никогда больше не проводили столь масштабного форума; можно утверждать, что после разгона в январе 1918 года Учредительного Собрания Россия вообще не знала подобных мероприятий. Среди присутствовавших были бывшие царские чиновники, церковные иерархи, ученые, журналисты, предприниматели, студенты. Прибыли также делегации от казаков и нескольких этнических меньшинств, включая одного представителя русских евреев (который, однако, покинул съезд до его завершения). Приверженцы Милюкова, как и великого князя Кирилла, бойкотировали событие, но из-за раскола в рядах монархистов некоторые из них все-таки появились в зале заседаний. Представительство оказалось достаточно широким для того, чтобы оправдать ожидания организаторов форума. Уже одно то, что им удалось собрать под одной крышей столь пестрое русское общество, было знаменательным событием. Сбылась давняя мечта Струве: русские всех политических направлений забыли о разделявших их разногласиях ради России. То, что не удавалось до 1917 года, наконец, пусть на какой-то краткий миг, свершилось в изгнании.

Несмотря на кажущуюся гармонию, трения между деятелями «старого режима» и интеллигенцией время от времени все же прорывались на поверхность. Началось все с первого заседания, на котором предстояло избрать председателя съезда. Струве, руководивший всей подготовительной работой, многим казался наиболее очевидным кандидатом на данный пост, но монархисты, для которых он навсегда остался бывшим марксистом и наставником Ленина, выдвинули собственного ставленника, доктора И. П. Алексинского. Струве заручился поддержкой большинства (232 против 193), но победа его была не прочной. На последующих заседаниях часть правых делегатов, возглавляемая Н.Е. Марковым-вторым, головорезом, прославившимся антисемитскими тирадами в Государственной Думе, нередко нападала на ораторов от «интеллигенции», рождая у собравшихся болезненные воспоминания о самых мрачных днях русского парламентаризма.

Новый председатель выступил с обращением к делегатам, в котором обращал внимание на узы, связывающие русских за границей с русскими под пятой коммунистов, «Россию в изгнании с Россией в страдании». В своей речи впервые с открытия съезда Струве упомянул имя великого князя Николая Николаевича. Как только оно было произнесено, собрание разразилось громкими аплодисментами и приветствиями. Подобное повторялось всякий раз, когда на съезде упоминалось это имя.

В ходе сессий съезду были представлены доклады о ситуации в Советском Союзе, о положении русских в эмиграции, о неотложных задачах, стоявших перед диаспорой. В дискуссиях постоянно чувствовалось самоотождествление эмигрантов с родиной. Подобный настрой был столь всеохватывающим, что в один из дней делегаты, среди которых было много бывших белогвардейцев, единодушно проголосовали за прощение тех своих коллег, кто в годы гражданской войны воевал на стороне «красных». Принятые съездом резолюции также несли в себе дух терпимости; в них не содержалось и намека на стремление к реваншу или реставрации. Вопрос о политическом устройстве освобожденной России не поднимался, поскольку его предстояло решить самому русскому народу. Съезд принял специальную резолюцию по национальному вопросу, обещавшую полное дипломатическое признание не только государствам, уже отделившимся от России в 1917–1918 годах (то есть Польше, Финляндии и балтийским странам), но и, как ни странно, Грузии и Армении, двум приграничным республикам, которые после краткого периода независимости вновь были покорены и включены в состав Советского Союза. Резолюция по аграрному вопросу подтверждала законную собственность крестьян на земли, отобранные ими в годы революции; при этом бывшим владельцам не обещали ни реституции, ни компенсации. Принятые документы соответствовали убеждениям Струве: какими бы ни были их практические последствия, здесь явно не просматривалось «контрреволюционных» тенденций, в которых зачастую обвиняли эмиграцию.

В заключительный день работы съезд с большим эмоциональным подъемом принял формальное обращение к великому князю. Документ именовал Николая Николаевича «его императорским высочеством», «носителем русской государственности» и «славным вождем христолюбивого русского народа», с самых первых дней смуты призванным «возглавить священную борьбу за Родину». Обращение, написанное, вероятно, Струве и представленное делегатам без предварительного обсуждения, съезд принял стоя. После этого в работе форума наступил перерыв, во время которого Струве с несколькими делегатами отправился в поместье великого князя для вручения принятого адреса. Ответ Николая Николаевича был выдержан в стиле императорских манифестов. Он благодарил съезд и просил делегатов сосредоточить все свои усилия на утверждении в России «законности и порядка»: хотя невозможно оставаться безразличными к страданиям русского народа, говорил великий князь, эмигранты все-таки должны воздерживаться от попыток предопределить судьбу страны наперед[109]. Струве и сопровождавшие его доставили манифест в «Majestic». Делегаты встретили документ овацией и аплодисментами.

Последняя (и, как выяснилось, наиболее деликатная) задача, стоявшая перед съездом, заключалась в том, чтобы избрать постоянный совет, которому предстояло работать под руководством великого князя и выполнять его распоряжения. На данной идее отчаянно настаивали монархисты, полагавшие, что если подобный орган не будет создан, то вся работа съезда останется пустым сотрясением воздуха. Возможно, только ради этой цели сторонники монархии согласились работать бок о бок с представителями «интеллигенции». Но делегаты от «интеллигенции», со своей стороны, решительно сопротивлялись созданию совета: они опасались, что новый орган попадет под влияние монархистов, которые с его помощью превратят Николая Николаевича в самодержца в изгнании, а себя — в правительство в изгнании. Струве, как представляется, против создания совета не возражал, но не желал наделения его какой-либо властью и, бесспорно, не хотел, чтобы эта структура стала послушным орудием претендента на престол. Он рассматривал великого князя как символическую фигуру par excellence. Как он отмечал впоследствии, предложения монархистов о «безоговорочном подчинении» Николаю Николаевичу, не имевшему никакого государственного аппарата, были «сугубо бессодержательны и бессмысленны»[110]. Напряжение на съезде нарастало; правые делегаты, до того момента державшиеся в рамках приличий, рвались в драку. В один из моментов Марков, взбешенный несговорчивостью «интеллигентов», вскричал: «Мы рассуждаем спокойно, а там, в России, судят проще: теперь ставят к левой стенке, а потом будут ставить к правой»[111]. Позже он пытался взять свои слова обратно, но эхо его угроз продолжало звучать как в зале заседаний, так и за его пределами — к удовлетворению сторонников Милюкова, почувствовавших, что бойкот съезда был вполне оправдан. Николай Николаевич, которого постоянно информировали о ходе дебатов, отказался поддержать монархистов, вопреки юле большинства, и идея создания совета тихо угасла. Вместо него съезд образовал довольно безвредное и малоэффективное Российское центральное объединение.

Под занавес съезд принял несколько торжественных резолюций, восхвалявших состоявшееся воссоединение патриотических групп. В действительности, однако, ничего подобного не произошло: речь могла идти лишь о незначительном одномоментном примирении. Съезд 1926 года вновь показал, насколько непреодолимы различия между теми, кто управлял прежней Россией, и теми, кто представлял в ней оппозицию. Заделать этот провал так и не удалось. Трагедия дореволюционной России вновь разыгрывалась на эмигрантском микроуровне: здесь тоже существовали только крайности, между которыми зияла пустота.

Струве, игравший в этих событиях ключевую роль, оказался в довольно неприятном положении. Он мечтал о единении эмиграции на общей националистической платформе. Но поскольку левые такую инициативу не поддержали, он был втянут в самое тесное сотрудничество с правыми, в рядах которых оказались наиболее неисправимые — люди, с которыми у него никогда не было общего языка, которые в тайне презирали его и, преуспей они в свержении коммунизма, скорее всего готовые исполнить угрозу Маркова и поставить его к «правой стенке». Что еще хуже, ради таких союзников он отстранился от многих умеренных либералов и социалистов, чьи ценности разделял и с кем чувствовал себя как дома.

В июне 1926 года, спустя два месяца после завершения эмигрантского съезда, Струве отправился в Варшаву. Заявленной целью его визита было участие в Международном конгрессе ученых, в то время как подлинная задача заключалась в установлении контактов с польскими представителями «Треста» и снятии некоторых тревожных вопросов в отношении этой организации.

Ранее Струве не взаимодействовал с «Трестом» напрямую, хотя через Кутепова был неплохо информирован о его деятельности[112]. Несмотря на блестящее завершение российской миссии Шульгина, Струве, по-видимому, терзали сомнения касательно надежности этой тайной организации, от которой теперь столь зависело сложившееся вокруг Николая Николаевича движение. Подобное беспокойство, весьма усугублявшееся решительным отказом «Треста» от терроризма, разделяли и другие — в частности маршал Пилсудский. Сразу же после совершенного им в мае 1926 года государственного переворота Пилсудский приказал начать расследование деятельности «Треста», с которым польская разведка установила тесные рабочие отношения. Не исключено, что поездка Струве в Польшу была связана с озабоченностью Пилсудского; возможно, он даже действовал по просьбе маршала.

Струве прибыл в Варшаву 22 июня 1926 года [113]. В тот же вечер он должен был присутствовать на приеме для делегатов съезда, на котором ожидали Пилсудского. Собираясь на это мероприятие в номере отеля, Струве обнаружил, что забыл сорочку для вечернего костюма; в ходе лихорадочного рейда по близлежащим магазинам он не смог отыскать рубашку нужного размера и решил пойти в обычной, рассчитывая, что пышная борода создаст ему необходимое прикрытие. На вечере он кратко пообщался с Пилсудским, с которым был мельком знаком еще с парижских дней Освобождения. Затем Струве представили некоему Петровскому, человеку, через которого Кутепов поддерживал связь с «Трестом». Струве вручил Петровскому рекомендательное письмо, подписанное Шульгиным; они договорились встретиться на следующий день.

В ходе встречи Струве сообщил Петровскому, что уполномочен открыть «Тресту» доступ к британским или чешским деньгам, но прежде чем это будет сделано, тайная организация должна представить твердые доказательства своей дееспособности. На вопрос Петровского, какого рода доказательства требуются в данном случае, Струве пояснил, что борьбу можно вести двумя разными способами: либо нанося «беспрерывные точечные удары», либо подготавливая «один решающий удар». По всей вероятности, здесь подразумевались индивидуальный террор или полномасштабный государственный переворот. Стратегия второго типа (на которую опирался «Трест») казалась ему непродуктивной, поскольку на деле оборачивалась отказом от активной борьбы. Разумеется, добавлял Струве, секретные вояжи типа шульгинского и дальше будут полезны. Кроме того, он потребовал разъяснений касательно того, какого рода поддержкой «Трест» пользуется в Советском Союзе. Оба деятеля договорились поддерживать контакты, и на следующий день Струве покинул Польшу.

Ответ «Треста», написанный в Москве 26 июня, настиг Струве в Праге 5 июля. Руководители тайной организации сообщали, что если под «беспрерывными точечными ударами» Струве имеет в виду серию террористических актов против Советов, то они будут вынуждены отклонить такое предложение, ибо не верят в эффективность терроризма в борьбе с коммунистическим режимом. В то же время они выражали заинтересованность в финансовой поддержке и желали узнать, на какие суммы можно рассчитывать.

Струве так и не ответил на эту депешу, возможно, из-за того, что ее уклончивость усиливала подозрения. А вскоре появились и иные доказательства его предчувствий[114]. Этим же летом Пилсудский попросил «Трест» добыть для него советский мобилизационный план. Документ, доставленный после долгих препирательств, был подвергнут польскими военными тщательному изучению. Они пришли к выводу, что это — фальшивка. Весной следующего года видный агент «Треста» на Западе признал, что с 1921 года сотрудничает с советскими секретными службами. А затем и вся эта фантастическая история вышла на поверхность. Выяснилось, что «Монархическое объединение», которое на самом деле было основано оппонентами коммунистов, сразу же после создания подверглось «обработке» спецслужбами, превратившись в орудие, с помощью которого они манипулировали монархистской эмиграцией. Обнаружилось также, что славное путешествие Шульгина по Советскому Союзу от начала и до конца было организовано ГПУ[115]. Петровский, с которым Струве встречался в Варшаве как с доверенным лицом Кутепова, оказался высокопоставленным сотрудником советской контрразведки: ответ, переданный им Струве от имени «Треста», был подготовлен в штаб-квартире ГПУ в Москве. Таким образом, все монархическое подполье, с которым консервативные эмигранты связывали такие надежды, исчезло подобно миражу. «Трест» явился одной из наиболее успешных провокаций, организованных советскими спецслужбами в отношении противников режима. Подобно тому как деятельность Азефа в начале века обескровила ряды социалистов-революционеров, «Трест» преуспел в нейтрализации антикоммунистического монархистского подполья, руководимого из Западной Европы. Его работа полностью деморализовала всю консервативную эмиграцию.

Прибыв из Варшавы, Струве задержался в Праге. В течение последующих трех с половиной месяцев он не выполнял редакторские обязанности, навестив парижскую контору единственный раз — в августе 1926 года. В его отсутствие Возрождением руководили Зайцев и его помощники. Струве не баловал газету своими публикациями, а то, что все же писал, выглядело беспорядочным и хаотичным: с июня по октябрь он представил редакции лишь несколько статей, среди которых были материалы о генеалогическом древе его жены, мальтузианстве и чешском историке XIX века Франтишеке Палацком.

Гукасов, разумеется, был раздражен столь продолжительным отсутствием своего редактора: по его подсчетам, сделанным в сентябре 1927 года, за шестнадцать месяцев действия контракта между ним и Струве последний отсутствовал в Париже семь месяцев. Ему также казалось, что Струве не оправдал ожиданий в роли духовного лидера эмиграции. Гукасов хотел получать от него проникновенные передовые статьи, намечающие программу действий, а вместо этого поступали, по его мнению, какие-то безделицы вроде нелепых полемических материалов о кадетской тактике в I Государственной Думе. Наконец, владельца газеты уязвляло и то, что Струве распоряжался изданием как своей собственностью, уделяя лишь поверхностное внимание издателю и его желаниям.

У Струве, в свою очередь, также накопились серьезные претензии[116]. Контракт предоставлял Гукасову исключительный контроль над финансами газеты, вследствие чего Струве вынужден был обращаться к издателю по поводу любых, даже самых незначительных, денежных трат. Эта процедура настолько ему не нравилась, что порой он предпочитал оплачивать мелкие счета из собственного кармана. Жалованье сотрудников редакции было столь нищенским, что некоторые из них добирались до работы пешком, ибо не имели денег на общественный транспорт. По мере того как газета завоевывала репутацию и привлекала читателей, Струве требовались дополнительные ресурсы для расширения деятельности, но Гукасов не желал предоставлять их. В денежных проблемах Струве усматривал не столько скаредность, сколько желание владельца поддерживать полный контроль над газетой финансовыми методами. Он не отрицал своих частых отлучек из Парижа, но категорически не соглашался с обвинениями в небрежности, выдвинутыми против него Н.Н. Львовым, близким к Гукасову членом редколлегии:

«Ни на один день своего отсутствия я не переставал быть главным редактором и политическим руководителем газеты. Другими словами, ни одного дня своего отсутствия я не провел так, как проводят люди на отпуске: я читал рукописи, заказывал и доставал таковые, писал свои “Дневники” и другие статьи, посылал корреспонденции. В дни своего отсутствия я каждый день, а иногда и по несколько раз в день посылал письма и рукописи своему помощнику… Для полноты картины, может быть, Н.Н.Львов навел бы в типографии справку, сколько вечеров и ночей я провел там, наблюдая за выпуском номера и, в частности, участвуя в окончательном составлении первой страницы»[117].

По мере того как отношения между издателем и редактором ухудшались, газета раскололась на две фракции; прогукасовские силы, возглавляемые видным эмигрантским политиком Ю.П. Семеновым, имея на руках все козыри, активно интриговали против Струве, делая его положение невыносимым. По-видимому, затянувшиеся каникулы в Праге летом 1926 года были попыткой вырваться из удушающей атмосферы на рю де Сез.

К ноябрю 1926 года конфликт достиг кульминации. Гукасов информировал Струве через Семенова о своем желании назначить последнего соредактором Возрождения. Наблюдатели, в том числе и сам Струве, сделали вывод, что Гукасов принимает на себя непосредственное руководство газетой. Струве был вне себя от столь бесцеремонного унижения, но ради «дела» решил остаться на своем посту. И хотя на страницах газеты он по-прежнему именовался главным редактором, с этого момента он более не мог в одиночку определять содержание Возрождения; оно теперь подвергалось регулярной «цензуре» со стороны соредактора, которого Струве прозвал «гукасовским экономом по редакционным делам». В политическом смысле газета заметно поправела, полностью растеряв те элементы либерализма, которые привнес в нее Струве. Для увеличения тиража на ее страницах печатались всевозможные сенсационные материалы. Фактически она перестала выражать позицию Струве. В марте 1927 года друг написал ему о слухах, согласно которым Возрождение намеревались прибрать к рукам Марков-второй и Алексинский, вожди непримиримых монархистов-реставраторов. Тот же корреспондент предлагал Струве расстаться с газетой, поскольку она стала слишком реакционной[118].

Струве определенно следовало бы уйти из Возрождения, но он упорствовал и тем самым спровоцировал унизительное изгнание. Сторонники его отставки изводили самого Струве и его ближайшего единомышленника Зайцева, делая их жизнь в газете невыносимой. Статьи, написанные Струве после учреждения соредакторства, становились все более небрежными. В то же время его имя невольно ассоциировалось с материалами, санкционированными Семеновым, которые Струве считал глубоко безвкусными из-за дешевой сенсационности. К лету 1927 года Струве уже не определял содержания газеты: он превратился в чисто номинального руководителя. Наконец, в начале августа того же года Гукасов сообщил ему о намерении передать пост главного редактора Семенову. Струве предлагалось остаться редактором политического отдела, не имевшим отношения к прочим частям газеты. Он оговорил принятие этого унизительного предложения двумя условиями: предоставлением полной независимости в этом новом качестве и разрешением всех разногласий между ним и Семеновым через арбитраж. Семенов, по-видимому, был склонен согласиться, но Гукасов не поддержал его и 16 августа уведомил Струве об увольнении[119]. Последний номер, подписанный Струве, вышел 17 августа 1927 года; уже в следующем номере главным редактором назван Семенов. Здесь же (№ 807 от 18 августа) опубликовано пояснение Гукасова по поводу смены руководства издания, из которого следовало, что Струве бросил газету на произвол судьбы. Ниже печаталось «Письмо редактору» за подписью самого Струве, где говорилось, что с этого момента он более не связан с Возрождением и что некоторые члены редакции, в том числе Зайцев и Ольденбург, также уведомили его о своем желании уйти[120].

Струве воспринял свой уход очень тяжело. Его крайне возмущало то, что с ним обращались как с «наемным писакой» амбициозного богатея-нувориша. Он видел, что газета, в которую он вложил столько сил и которую сумел превратить в респектабельное издание, под влиянием коммерческих соображений превращалась в листок, взывающий к самым низменным инстинктам читателей. Личное достоинство Струве было еще более ущемлено осознанием того факта, что уход из газеты стал последним актом борьбы, которую он вел с 1917 года и знаменем которой стало Возрождение. Как оказалось позже, прощание с редакторской деятельностью завершило долгую общественную карьеру Струве: с политической точки зрения все, что было потом, предстает незначительным и ущербным.

Естественно, поражение Струве не вызвало особой скорби в лагере левых: ничто так не убеждает нас в собственной правоте, как неудачи оппонентов. Газета Милюкова, однако, весьма галантно поддержала Струве[121]. Она защищала его на том основании, что Гукасов, действуя как торговец и пытаясь подчинить своего редактора, посягнул на священные традиции русской журналистики. В то же время Последние новости отмечали, что в конечном счете Струве сам навлек на себя несчастье. Его подвело стремление основать либерально-консервативную газету на монархическом фундаменте: такая стратегия не могла преуспеть, поскольку правые «союзники» ни на минуту не прекращали борьбу против него. В конце концов именно они покончили со Струве. Обхаживая врагов справа, Струве, заявлявший, что отказывающиеся сотрудничать с ним и его новыми друзьями не заинтересованы в борьбе с большевизмом, все более отдалялся от левого крыла эмиграции. Он «был когда-то видным представителем русской общественности и сыграл незабываемую роль в истории политической борьбы против старого самодержавия. Его несчастье заключалось в том, что он согласился сделаться знаменем тех самых политических течений и классов, против которых когда-то с таким успехом — и даже блеском — боролся»[122]. Иными словами, заключал автор редакционной статьи, Струве остался неисправимым немцем, неизменно оказывающимся жертвой слов и формул.

Сам Струве наотрез отказался признавать свое поражение. С помощью Трубецкого он собрал деньги, позволившие ему учредить новую газету, еженедельник «Россия». Его первый номер вышел 28 августа, всего через десять дней после увольнения Струве из Возрождения. В передовой статье Струве заявлял: «Я не ушел из “Возрождения”. Ценою нравственных страданий, мук, оскорблений и издевок, не желая наносить национальному делу вреда, я терпел и дотерпел до конца. А.О. Гукасов и его услужающие меня вытеснили из, а его служащие меня “уволили” от созданного мною дела… Пусть сейчас находятся бестыжие “перья”, которые изливают хамскую радость по поводу того, что Струве — “провалился”. Пусть они смеются над тем, что хамски выброшенный из своего дела духовный его основатель, под их гогот, несмотря ни на что, призывает Зарубежье к политическому единению и освободительному действию. Никаким хамством и гоготом меня не смутят. Никакой лицемерною лестью меня не соблазнят, никаким денежным могуществом не сомнут и не согнут»[123].

Здесь слышатся слова короля Лира: «Вам кажется, я плачу? Я не плачу». Но все же в итоге Струве оказался сломленным.

После расставания с Возрождением у Струве не осталось веских причин, удерживавших его во Франции. Неизменно полагая, что изгнание в славянских странах русскому человеку дается гораздо легче, чем где бы то ни было, он принялся искать работу в Восточной Европе. В марте 1928 года Струве вернулся в Прагу. Если бы у него была возможность выбора, он поселился бы здесь постоянно, но в Чехословакии было трудно найти хорошее место: годом ранее чешское правительство серьезно сократило объемы помощи, оказываемой ученым-эмигрантам[1], и Русский юридический факультет, где он преподавал до отъезда во Францию, находился на грани закрытия. Ситуация в Болгарии казалась более радужной. К тому времени Струве получил очередные приглашения из Софийского университета, который уже пытался предложить ему должность директора экономического института. В апреле 1928 года он отбыл в Софию для обсуждения деталей нового назначения; однако вместо того чтобы отправиться в Болгарию напрямую, сначала посетил Югославию, куда был приглашен для чтения лекций.

Это путешествие оказалось роковым. В Белграде Струве попал в руки энергичной русской журналистки В.М. Самсоновой, которая поселила его у себя дома, занялась организацией всех его встреч и представила его русским и сербским знаменитостям. Из последних наиболее влиятельным оказался Александр Белич, профессор Белградского университета, который позже, в 1937 году, стал президентом Сербской академии наук. Именно Беличу, получившему образование в России, югославское правительство поручило распоряжение средствами, выделенными для русских эмигрантов. Год от года эта сумма уменьшалась, но в 1928 она еще составляла внушительные полмиллиона долларов, значительная доля которых использовалась для финансирования Русского научного института в Белграде. Струве произвел на Белича очень хорошее впечатление; тот не пожалел усилий, убеждая его остаться в Югославии, русской колонии которой, состоявшей по большей части из бывших военных и чиновников, не хватало интеллектуалов. Он предложил Струве профессорскую должность в Русском институте и зарплату югославского ученого того же ранга. Стараясь сделать предложение еще более заманчивым, он пообещал также профинансировать, наряду с Русской мыслью, собственную газету Струве. По словам одного из его белградских друзей, Струве особенно прельстила перспектива возобновления редактирования своей газеты, из-за отсутствия которой он чувствовал себя «подобно птице с подрезанными крыльями»[2]. Теплый прием, оказанный в Белграде его лекциям, которые стали событием в жизни русской общины, помог убедить его. В Софию он так и не поехал, а вместо этого вернулся в Прагу. Летом того же года Струве вместе с семьей перебрался в Белград, который стал его домом на весь остаток жизни, за исключением двух последних лет.

Поначалу югославская столица понравилась Струве, во многом благодаря тому, что местная русская община показалась благодатной нивой для политической работы. «Здесь в Югославии для разумной деятельности среди “эмиграции” более благоприятная почва, чем где бы то ни было», — писал он другу в Париж после того, как провел месяц в Белграде. — Русская среда здесь укоренилась, стоит на своих ногах и в общем довольно однородна (нет евреев и очень богатых людей)»[3]. Порадовало также отсутствие в Югославии левых кадетов и социалистов, которые так надоели ему в Париже своей болтовней о «прогрессивной» природе русской революции и неминуемой заре советской демократии. И, наконец, заметную роль в его предпочтениях сыграл сам Белград, один из тех славянских городов, где наличие городских атрибутов — широких бульваров, высоких каменных зданий, кафе и кинотеатров, сосредоточенных в центре, — лишь подчеркивало общий сельский колорит и умиротворенность местной жизни. Это был тихий, приятный и весьма недорогой город.

Но в целом, однако, переселение в Белград оказалось серьезным просчетом, поскольку Струве очень скоро проникся презрением к людям, среди которых ему предстояло жить. Его родство с тем эмигрантским типом, который преобладал в Югославии, было скорее кажущимся. Струве по-прежнему безоговорочно отвергал революцию и большевизм, но по темпераменту оставался неисправимым интеллигентом старой закалки; он предпочитал спорить с какой-нибудь Кусковой или Бердяевым, нежели постоянно соглашаться с аналогично мыслящими «белыми» офицерами или журналистами. То была одна из трагедий его жизни: он мог политически расходиться с теми, к кому был по-человечески привязан, но в то же время изнемогал среди политических единомышленников. Монархистское сообщество в Белграде, что, к несчастью, вскоре выяснилось, совершенно не воспринимало нюансов его политической философии с ее пресловутыми «парадоксами» типа критики царского режима за неумение реформами предотвратить революцию, благожелательных отзывов о социалистах или, horribile dictu, о советской литературе. С точки зрения здешних эмигрантов, все было предельно ясно: царизм был хорош буквально во всем, а в его крушении виноваты исключительно евреи, масоны и немцы со своими русскими пособниками. В рамках подобной позиции неизбежно возникал вопрос о неоднозначном прошлом самого Струве и его роли в свержении монархии. Многие в Белграде полагали, что будучи основателем русского марксизма, другом и сподвижником Ленина, Струве несет ответственность за коммунистический режим. Ему можно было бы простить старые грехи (как Шульгину простили его участие в отречении Николая II), прояви он готовность безоговорочно сплотиться со сторонниками прежней власти и нападать на всех тех, кто не желал ее реставрации. Но поскольку Струве не делал ни того, ни другого, он сам превратился в объект ожесточенных нападок. Одни просто избегали его или отказывались здороваться на улицах. Другие шли дальше, обличая его устно или печатно. Ярким примером дискредитации, какой Струве подвергался в Белграде, может служить опубликованный здесь в 1936 году анонимный памфлет. В нем Струве называют «старым масоном», который «в прошлые благополучные времена совместно со своим коллегой Туган-Барановским впервые насаждал марксизм на девственной тогда русской почве и за свою зловредную деятельность высланный из пределов Отечества, издавал за границей журнал Освобождение, своей подлой подрывной пропагандой отравивший сырые мозги слепорожденной русской интеллигенции… Ну, и не вотще трудился! “Освободил” Россию от ее национальной власти, надев на русский народ свирепое жидовское ярмо, а нас, беженцев, лишив последней рубашки, изгнал мыкать горе в чужие края. Вероятно, за эту его “великую заслугу” он везде в эмиграции плавает, как масло на воде, везде ему платят и платят регулярно “приличное” вознаграждение. Воистину г. Струве может заслуженно и гордо носить имя отца русского большевизма»[4].

Такого рода травля становилась все более шумной и навязчивой по мере того, как таяли последние надежды эмигрантов вернуться домой. В середине 30-х годов разочарование и горечь приобретали сугубо деструктивные формы, толкая одних к сотрудничеству с Советским Союзом, а других — в объятия нацистов. Последние, следует заметить, довольно пристально наблюдали за развитием событий в русской колонии в Югославии: в докладной записке, подготовленной гестапо в 1940 году на основе агентурной информации, Струве именуют «сторонником левых» (Anhànger der Linkenf)[5].

Описанные конфликты способствовали углубляющемуся отчуждению Струве от белградской колонии. В письме Маклакову, написанном в 1937 году, он называет монархистов «подлецами», а отвечая своему другу Н.А. Цурикову, спрашивающему совета, где поселиться, он рекомендует Софию как город наиболее свободный и дружелюбный: «Югл [Югославия], по характеру здешней эмигрантской среды, на мой взгляд, из всех наихудшей, совершенно отпадает»[6]. При этом сам Струве, чувствуя себя слишком старым для нового переезда, оставался в Белграде, оказываясь во все большей изоляции.

Порой психологическое давление делалось столь невыносимым, что он поддавался тоске по прошлому и даже сожалел о своей роли в ниспровержении старого порядка. Друг, как-то посетивший вместе со Струве театр, рассказывает, что когда актеры на сцене подхватили старый русский гимн «Боже, царя храни!», тот разрыдался, будучи не в силах сдержать нахлынувшие чувства. В другой раз Струве публично «высек» себя. Это произошло на лекции, вероятно, в 1934 году, на которой В.В. Шульгин рассказывал о его роли в революции. В последовавшей затем дискуссии Струве утверждал, что последнего императора можно критиковать лишь за то, что он слишком мягко обращался с революционерами, которых следовало «истребить без всякой жалости». Шульгин с ухмылкой поинтересовался, следует ли понимать это так, что и его самого не помешало бы ликвидировать? «Да! — закричал Струве и, сорвавшись с места и тряся своей длинной бородой, заметался по зале. — Да, и меня первого! И просто, как только революционер высунул голову, так его дубиной по башке!..»[7] Он столь разгорячился, что председательствующий, опасаясь за его здоровье, прервал дискуссию. Впрочем, подобная интеллектуальная и моральная целостность не умиротворяла его оппонентов справа, но, напротив, побуждала жалить еще больнее, поскольку казалась им лишь проявлением лукавства или глупости.

Кроме того, сложности Струве усугублялись и неуклонным падением жизненного уровня. Его первоначальная заработная плата в 6000 динаров (200 долларов) в три раза превышала ту, что он получал у Гукасова, и выглядела более чем прилично в стране, где комната с полным пансионом в первоклассном отеле стоила 100 динаров в день (3 доллар»), а чашечка его любимого послеобеденного эспрессо — всего лишь 1 динар (3 цента). Но Нина, как всегда, была абсолютно беспомощна в домашних делах, и денег, которые при минимальной экономии позволили бы семейству Струве вести вполне комфортное буржуазное существование, едва хватало на жизнь. Она почти никогда не готовила сама, ограничивая кухонную деятельность приготовлением чая и какой-нибудь выпечкой. Они постоянно питались на стороне, с друзьями, в ресторанах или кафе. До тех пор пока жалование Струве оставалось неизменным, даже при подобном расточительстве семья вполне могла сводить концы с концами. Но с середины 30-х годов пособия, выплачиваемые правительством Югославии русским эмигрантам, стали сокращаться, и доходы Струве резко понизились. В результате этот человек, никогда не обсуждавший с другими свои личные проблемы, зимой 1936–1937 вынужден был жаловаться другу на то, что его материальное положение «просто плачевно»[8]. К тому времени у Струве действительно не было денег на что-либо, кроме самых насущных надобностей. Каждые несколько лет они меняли квартиру, переезжая во все более дешевое и плохое жилье; это продолжалось до тех пор, пока перед самой войной они не оказались в почти нищенских условиях. Комнаты, обычно плохо отапливаемые, а иногда и вообще без отопления, переполненные книгами, часть из которых размещалась на простых деревянных стеллажах, а часть была разбросана по кроватям и стульям, производили самое удручающее впечатление на посетителей. Струве часто болел; иногда это была подагра, иногда — грипп, но чаще всего желудочные колики, мучившие его с юности.

И все же, несмотря на откровенно враждебное окружение и ухудшающиеся жизненные условия, Струве по- прежнему активно занимался научной и общественной деятельностью.

С 1928 по 1941 годы он постоянно читал лекции в Русском научном институте в Белграде. Первоначально его учебный курс назывался «Экономическая история России в связи с образованием государства и общим культурным развитием страны»; с 1933 года его сменил другой — «История общественных и политических движений в России XIX и XX веков». Лекции никогда не повторялись, поскольку хронологическая последовательность повествования разворачивалась крайне неспешно: в 1940–1941 учебном году, последнем в его преподавании, Струве дошел до царствования Николая II. Он также неоднократно выступал на институтских мероприятиях, посвященных знаменательным датам или важным современным событиям; многие из этих докладов впоследствии были опубликованы. Первоначально его лекции пользовались популярностью, собирая толпы слушателей. Но эффект новизны довольно быстро пропал, а аудитория резко сократилась: одни утратили интерес, другие жалели свое время, а третьи, в основном студенты, не переносили «старомодного» подхода Струве к российским проблемам, предпочитая таким занятиям членство в военизированных и политических организациях. К середине 30-х годов у него осталось не более трех десятков верных слушателей, в основном ученых, отставных генералов и вдов[9]. Не смущаясь этим обстоятельством, Струве самозабвенно готовился к каждой лекции, испещряя записями сотни и сотни тетрадей. Каждый вторник в 7 вечера он появлялся в институте со своими конспектами, представляя практически пустой аудитории двухчасовое историческое изыскание. После лекции он обычно отправлялся в гости или вел компанию к себе домой для дружеского чаепития. Кроме того, начиная с 1934 года, по причинам, которые разъясняются ниже, он раз в месяц отправлялся в Суботицу для чтения лекции в местном отделении Белградского университета.

Другим регулярным занятием Струве была публицистика. Обещания Белича поддержать новую ежедневную газету так и не воплотились в дела; то же самое произошло и с Русской мыслью. Но Струве все-таки удалось с помощью своего друга Карела Крамаржа получить от чешского правительства деньги, позволившие объединить достоинства упомянутых изданий в газете, посвященной в основном культурной проблематике. Первый номер нового печатного органа, названного Россия и славянство, вышел в свет 1 декабря 1928 года. Газета заменила еженедельник Россия, из-за недостатка средств прекративший существование в мае того же года. Ее редактировали и печатали в Париже те же люди, которые во главе с Зайцевым помогали Струве издавать Возрождение и Россию. Особенно сильным оказался литературный раздел: среди его авторов можно упомянуть Бунина, Ремизова, Владимира Набокова. Качество исторических рубрик также было выше среднего. Как следовало из заголовка и подзаголовка — «Орган национально-освободительной борьбы и славянской взаимности», — новая газета придерживалась панславянской ориентации. На практике, однако, панславизм ограничивался культурными и экономическими вопросами и отражался в публикациях типа юбилейной статьи о болгарском поэте, литературных переводах с польского, репродукциях работ чешского художника и сообщениях об экономической ситуации в славянских странах. Во всем остальном то была чисто русская газета[10].

В первые четыре года, с 1928 по 1932, Россия и славянство регулярно выходила раз в неделю, но потом, подобно ее предшественницам, также столкнулась с финансовыми затруднениями. С октября 1932 года газета стала появляться раз в две недели, в январе 1933 ненадолго сделалась еженедельником, но через два месяца вновь вернулась к двухнедельному интервалу. И хотя разговор шел о временном графике, издание так и не смогло восстановить первоначальную периодичность. В июне 1934 года, после нескольких месяцев неритмичного выхода в свет, газета вообще прекратила существование. То было последнее периодическое издание, которым руководил Струве, и его закрытие стало завершающей вехой выдающейся редакторской карьеры, которая началась еще в 1896 году. Позже он непродолжительное время печатался в русской газете Меч, издающейся в Варшаве (1935–1936), но после разрыва с ней навсегда лишился какой-либо постоянной печатной трибуны. Струве искренне восхищался «левыми», которым в лице Современных записок удалось создать выдающийся журнал; в то же время, завидуя своему другу Маклакову, он не смел печататься на его страницах, поскольку считал данное издание «социалистическим органом»".

Жизнь Струве в Белграде протекала вполне рутинно. Примерно до обеда он работал в Сербской национальной библиотеке, где имелась хорошая подборка русских книг, занимаясь исследованиями по русской истории и истории экономических и общественных учений. Обед в ресторане или кафе обычно завершался чашечкой крепкого кофе. Единственным его развлечением был так называемый «винт», разновидность виста, в который он играл исключительно плохо, но очень серьезно; он обижался на всякого, кто критиковал его манеру игры. Раз в неделю он выступал с лекцией в институте, а раз в месяц предпринимал четырехчасовую поездку на поезде в Суботицу. По ночам Струве писал статьи в газеты; всякий раз, когда он занимался этим, Нина оставалась с ним, готовя ему крепкий чай и выслушивая окончательную версию материала. В первые годы белградской жизни он хотя бы раз в год выбирался за границу, но по мере нарастания денежных проблем такие путешествия пришлось оставить. С 1934 года и до начала новой мировой войны Струве дважды выезжал в Софию (в 1936 и 1939, второй раз — для получения почетной степени доктора права) и один раз — в Лондон (в 1938). Для продолжения научной работы он нуждался в длительных командировках в библиотеки Лондона и Парижа, но получить въездные визы было непросто, да и со средствами всегда были проблемы.

В этот период ему очень помогал сын Аркадий, практически непрерывно выполнявший обязанности секретаря отца до самой его кончины.

Для человека, столь страстного в политическом отношении, каким являлся Струве, он на удивление мало интересовался политическими переменами, происходившими в России после смерти Ленина. Соперничество между Сталиным и Троцким, разгоревшаяся после победы Сталина межфракционная борьба, колебания «генеральной линии партии», массовые чистки, политические процессы 30-х годов и прочие события, столь будоражившие иных наблюдателей, почти не затрагивались в работах Струве. Он уже давно решил для себя, что коммунистический режим скован неразрешимым противоречием между его политической и экономической составляющими и, следовательно, неспособен к глубокой внутренней эволюции. Коммунистическая система либо сохранится в своем нынешнем виде, либо рухнет (иногда Струве считал, что будет реализована именно последняя возможность), но изменению она не подлежит. В декабре 1929 года, когда масштабы сталинской тирании были еще неясны, он писал: «Россия под советским террором живет в состоянии хронической ошеломленности, в тягчайшем оцепенении: она подлинно заморожена»[12].

Опираясь на подобную предпосылку, он совершенно не интересовался тем, кто в конечном счете окажется победителем — Сталин или Троцкий. В 1929 году, уже после того, как вопрос был решен, Струве бесстрастно отмечал, что победитель сначала разгромил и изгнал своего оппонента, а потом без лишнего шума взял на вооружение его программу; это показывает, сколь малое значение следует приписывать личности советского вождя. В Сталине он видел не «извратителя» ленинизма, но законного наследника Ленина, верного продолжателя его дела. «Сталин, по существу, ничем не отличается от Ленина и не уступает ему. Он всецело его продолжает, действует вполне в его духе», — писал он в 1929 году[13]. Струве раздражали «западные снобы», распространявшие «легенду» о «добром» Ленине и «злом» Сталине: «Мысль — крушение большевизма приписывать “эпигонам” Ленина и во имя “эволюции” козырять “авторитетом” Ленина против Сталина — есть мысль не только глупая и вздорная, но и зловредная, идущая навстречу образованию нелепой и пагубной легенды о Ленине…Против дурацкой и лживой легенды о Ленине мы никогда не устанем утверждать и укреплять мысль об исторической ответственности этого первого и главного коммунистического мучителя и палача русского народа»[14]. В одном месте Струве называет Ленина «думающей гильотиной»[15], а в наиболее важном разделе собственных воспоминаний дает весьма примечательную (хотя и противоречивую) характеристику человека, с которым был так хорошо знаком на решающих этапах его карьеры.

Струве сразу понял, что стоит за первыми «судами» над оппозиционерами, в частности за процессом «Промпартии», организованным советскими властями в 1930 году, который, как известно, стал репетицией мрачных судебных спектаклей последующего десятилетия. Фантастические «признания» обвиняемых он объяснял отнюдь не какими-то страдальческими свойствами «русской души», не безграничной преданностью «истинно верующих» своему делу, и, разумеется, не искренним раскаянием в содеянных «преступлениях». Ответ был предельно простым: обвиняемые брали на себя грехи, которые не совершали, поскольку их принуждали к тому при помощи «пыточной дрессуры». Таким образом, проницательно заключал Струве, фальшивые процессы над «вымышленными членами вымышленных партий» представляли собой совершенно новый «социально-исторический феномен»[16]. Подобная трактовка, как выяснилось позже, оказалась абсолютно правильной; по этой причине последующие «процессы» Струве вовсе не волновали, и он, в отличие от многих, не занимался выдвижением сложнейших гипотез, касавшихся их причин и смысла.

В жизни Советского Союза конца 20-х годов Струве более беспокоили серьезные экономические новации, а именно массовая экспроприация крестьянской собственности (так называемая «коллективизация») и сопровождавшая ее грандиозная индустриальная программа. Прежде всего эти события интересовали его как экономиста; но, учитывая ту важность, которую Струве приписывал восторжествовавшим в СССР взаимоотношениям между политической и экономической властью, не менее примечательным представлялся и их политический смысл.

Струве высмеивал первый пятилетний план, когда тот еще только разрабатывался; он видел в данном начинании программу, которая лишь ускорит неизбежный крах коммунистического режима[17]. По мнению Струве, советское правительство оказалось перед неразрешимой дилеммой: с одной стороны, для осуществления навязываемой им программы индустриализации требовались иностранные кредиты, но, с другой стороны, агрессивная враждебность к капитализму и капиталистическому миру препятствовала получению внешней помощи. В результате эта искусственная блокада предрешала провал всего проекта[18]. Струве не думал, что Россия сумеет «американизировать» свою экономику методами планирования: только свобода (то есть свободное предпринимательство) могла бы это сделать, однако подобное решение для советского руководства неприемлемо, ибо «самая небольшая доза свободы в кратчайшее время привела бы большевиков — к крушению»[19].

Но постичь политические последствия сталинской экономической революции Струве удалось достаточно быстро, и как только необратимость этого процесса сделалась очевидной, он начал уделять ему самое пристальное внимание. Согласно его собственной классификации, в Советском Союзе создавалась система, характеризуемая слиянием государства и экономики («общество — хозяйство»; см. главу 3). Систему такого рода Струве считал не только теоретически допустимой, но и необходимой для истинно социалистического режима. Подобно тому, как в экономической свободе и ее естественном порождении, частной собственности, он усматривал ключевой элемент демократии, экономическая централизация и подавление индивидуальной инициативы казались ему неизбежными атрибутами социализма. В то же время он полагал, что тотальное слияние государства и экономики в современную эпоху невозможно. По этой причине Струве с растущей озабоченностью следил за шагами Сталина, направленными на концентрацию в одних руках человеческих и материальных ресурсов страны.

Первые оценки сталинской экономической политики Струве предложил в лекции, прочитанной в Париже в апреле 1930 года. Преобразования, идущие в СССР, он назвал «великой экономической реакцией», имея в виду то, что их совокупный эффект заключался в упразднении двух столетий экономического развития нации и возвращении к примитивной, управляемой государством экономике Московской Руси. Советское правительство изолировало экономику России от остального мира, воссоздавая условия допетровской эпохи: «Никакие тракторы, никакие американизации, никакое безбожие не могут скрыть от нас того, что “Внешторг” есть изгаженное, но расширенное коммунистическое издание царской торговли “заповедными товарами”, что принудительная заготовка и колхозы напоминают в худшем виде именно реквизиции XVII в. и его “государеву пашню”, что, наконец, сохранившиеся концессии подобны именно московским концессиям той же эпохи. Словом, что под коммунистическим флагом воскресла в обездушенном и обезбоженном, изгаженном виде Московская Русь»[20]. В описываемый период Струве часто обращался к аналогии между Советским Союзом и так называемым «тяглым государством» Московией в интерпретации историков «государственной» школы[21]. Подобное сходство, полагал он, бессознательно поддерживается коммунистическим руководством в его стремлении к абсолютной власти.

Он не сомневался, что первый пятилетний план приведет к повышению, возможно, даже значительному, производительности промышленного труда. Но вот создание крепкой и стабильной экономической системы на основе экспроприации частной собственности и национализации всех богатств страны он считал абсолютно невозможным. Пятилетка нарушила естественный баланс между производственным и потребительским секторами экономики, который в свободном обществе самовосстанавливается даже в тех случаях, когда производственный сектор чрезмерно расширяется, обесценивая основной капитал. В плановой экономике подобный корректирующий механизм отсутствует, в связи с чем постоянно сохраняется «товарный голод», из-за которого нерационально вложенный капитал не просто теряет в цене, но выводится в пассив, становится непроизводительным. Струве видел здесь бессмысленное повторение недостатков капитализма: правда, перепроизводство товаров осуществлялось намеренно, а не спонтанно и циклично[22].

И все же, предупреждал он, если коммунистический режим устоит, Запад столкнется с серьезными проблемами. Во-первых, советская Россия может выбросить на западные рынки огромные массы дешевых товаров. Во-вторых, успешное завершение первой пятилетки продемонстрирует всему миру, что «экономическую жизнь великой страны можно успешно строить на насильственно осуществляемом и насильнически превозносимом начале полной несвободы». Подобный опыт можно будет экспортировать, добиваясь всемирного триумфа коммунизма «путем обходного движения». Те, кто не замечает этих угроз, будь то социалисты или фашисты, безнадежно слепы; а либералы, демократы или радикалы, их не понимающие — просто глупы[23].

Именно политическая сторона сталинских экспериментов в области экономики беспокоила его более всего. Какими бы ни были перспективы насильственной индустриализации, Струве ничуть не сомневался, что она послужит усилению внутренних репрессий и расширению внешней экспансии. «Можно ли выполнить пятилетний план?» — вопрошал он на лекции в Париже в январе 1931 года, предлагая при этом следующий ответ:

«Вопрос этот в одном смысле является праздным, ибо она (пятилетка) осуществляется. В другом смысле этот вопрос весьма сложен: может ли пятилетка, как экономическое решение, оказаться состоятельной и прочной? Тут обнаруживается невозможность экономической проблемы в разъединении от политической. В условиях правового строя “пятилетка”, как экономическая проблема, неосуществима и даже не может быть ставима, но в условиях чистейшего деспотизма, средствами насилия, она политически осуществима. Экономическая проблема ставится еще так: можно ли средствами коммунистического хозяйственного строя обеспечить такую производительность производственного процесса, чтобы: 1) она обеспечивала на данной территории поддержание размножающегося населения, 2) чтобы она оправдывала огромные “капитальные вложения” и не знаменовала превращения их в “лом”, 3) чтобы она обеспечивала внешние платежи, необходимые для осуществления и развития индустриализации. Это — три роковые вопроса пятилетки как экономической системы. На мой взгляд, они все разрешаются отрицательно, и в конечном счете пятилетка не может удаться экономически.

Но возможны и другие гипотезы, или, вернее, другие подходы к проблеме. Политические средства коммунистической партии таковы, что она не нуждается в экономическом успехе пятилетки и вообще ни в каких экономических успехах. Размножающееся население может вымирать. Вывоз может и впредь производиться и даже быть увеличиваем за счет недопотребления населения, а потому и внешние платежи по пятилетке будут неукоснительно производиться путем отчуждения на сторону достаточного количества натуры по какой-угодно цене. При этом “лом”, в который будут превращаться “капитальные вложения”, будет возмещаться из того же источника. Словом, как насос, как машина эксплуатации, пятилетка может удаться, хотя как экономическая система, обсуждаемая с точки зрения и народного богатства, и национального благосостояния, она может оказаться совершенно несостоятельной, упереться в полный провал»[24].

Политическая угроза для России и остального мира, которую несла в себе первая пятилетка, в то время сделалась постоянной темой его выступлений. На конференции, состоявшейся в Париже в феврале 1931 года, Струве подчеркивал, что советская Россия являет миру «синтетический суррогат капиталистического бума», по замыслу своему абсурдный, несбалансированный, затратный и непродуктивный, но тем не менее способный обеспечить экономический подъем и широкомасштабный демпинг[25]. Он глубоко сожалел о том, что Соединенные Штаты и другие западные державы предоставляли СССР кредиты и техническое содействие[26].

К 1931 году Струве вообще потерял интерес к происходящему в Советском Союзе. Упразднение ограниченной экономической свободы, существовавшей до начала коллективизации, и отсутствие у крестьян какой-либо возможности обогащаться подрывали все его надежды на разрушение коммунистического режима изнутри. Внешний революционный «активизм» теперь также казался Струве безрассудным и опасным. Он решительно осуждал попытки генерала Е.К. Миллера, возглавившего РОВС после похищения Кутепова советскими агентами, продолжать подпольную работу в России в надежде повторить успех революционеров в борьбе против царского режима. Струве полагал, что в отношении сталинского полицейского государства подобная тактика не принесет успеха. Нельзя сравнивать царскую Россию с Россией сталинской, утверждал он. При царском режиме борьба с деспотизмом была возможна, ибо существовала частная собственность и поддерживаемая ею независимая пресса, с помощью которой революционеры воздействовали на общественное мнение. Если бы имперский режим обрушил на освободительное движение хотя бы сотую долю тех репрессий, которые сегодня развязало советское правительство, писал Струве, борьба с ним никогда не увенчалась бы успехом[27]. При Сталине всякое недовольство было обречено на молчание[28].

Струве не имел ни малейших иллюзий насчет того, какое будущее уготовано его родине. В декабре 1929 года, еще до начала сталинского террора, он предсказывал, что Россия стоит на пороге кровавой «новой опричнины»[29].

Русские революционеры, включая представителей умеренного и либерального лагеря, традиционно полагали, что, с моральной точки зрения, вполне оправданно желать собственной стране поражения в столкновении с иностранной державой и работать ради этой цели в тех случаях, когда подобным путем можно добиться фундаментальных реформ. Главной предпосылкой такого рода «пораженчества» выступало убеждение в том, что наихудшим врагом России является ее собственный деспотический режим и что разгром вооруженной опоры этого режима ослабит его и в поисках общественной поддержки заставит пойти на уступки. В силу именно таких взглядов образованные русские с полнейшим безразличием отнеслись к поражению своей страны в Крымской войне, значительная часть оппозиции надеялась на поражение России от рук японцев в 1904–1905 годах, а во время первой мировой войны Ленин и его последователи активно сотрудничали с неприятелем!

Интересно, что в годы царизма «пораженчество» не считалось даже позорным: различия, свойственные революционерам в данном вопросе, были скорее тактическими, нежели этическими. Несмотря на это, в 1934 году, когда Струве занял аналогичную позицию в отношении конфликта СССР с Японией, его повсеместно осудили не только правые патриоты, которые, по крайней мере, действовали последовательно, но также и либералы с социалистами, считавшие Сталина более мягким самодержцем в сравнении с Николаем II. Но прежде чем обратиться к этому непростому эпизоду биографии Струве, нам следует познакомиться с его политической философией 30-х годов.

Как я уже отмечал, сам Струве определял свою послереволюционную политическую платформу как «либерально-консервативную». Он часто возвращался к данному понятию; в деталях оно было раскрыто в выступлении в Праге в 1933 году, называвшемся «Либерализм, демократия, консерватизм и современные движения и течения»[30].

Основой либерализма, заявлял Струве, является защита неотчуждаемых прав человека от любых посягательств со стороны отдельных людей или государственной власти, включая демократически избранную власть. Либерализм как таковой безразличен к природе политической организации: он сопротивляется атакам как справа, так и слева. Струве довольно пространно пытался убедить свою в основном правую аудиторию в том, что «либерализм» отнюдь не обязательно связан с «демократией» и не так уж несовместим с «консерватизмом». Напротив, послереволюционные события в России показали, что порой при консервативных монархиях либеральные ценности пользуются большим уважением, нежели при демократических республиках.

Либерализм отстаивает все виды прав человека, но наиболее всего его интересует экономическая свобода, краеугольным камнем которой выступает частная собственность: «Политическая свобода есть не что иное, как тончайший плод, как преображение, выражаясь известным фрейдовским термином “сублимация” или — в переводе этого термина на русский язык — благороднейшая вытяжка из свободы хозяйственной. Там, где рушится свобода хозяйственная, не может быть никакой свободы, ибо хозяйственная свобода есть для всякого человека свобода самая основная, а для среднего человека, для обывателя свобода самая интимная и нужная»[31]. С одной стороны, частная собственность ограничивает власть государства, с другой — способствует человеческой предприимчивости. К примеру, несмотря на всю свою важность, свобода слова в конечном счете зависит от права собственности, которое вбирает ее в себя: право владеть средством массовой информации влечет за собой право свободно выражать собственное мнение. Таким образом, невзирая на то, что связь между идеалом свободы и частной собственностью не является логически очевидной, на деле два института нерасторжимо связаны друг с другом. Струве осуждал любое политическое течение, враждебно относящееся к частной собственности, включая, разумеется, все разновидности социализма. В последние пятнадцать лет жизни единственным критерием, определявшим его отношение к тому или иному политическому направлению, стало уважение или, напротив, неуважение института частной собственности. Подобный подход, как мы увидим, обусловил некоторые трудности восприятия Струве таких идеологически двойственных феноменов, как фашизм и национал-социализм.

Что же представляет собой консервативная составляющая «либерал-консерватизма»? Отвечая на этот вопрос, Струве различает консерватизм как формальное понятие и как исторический факт. В первом из этих смыслов консерватизм означает не что иное, как отстаивание status quo, каким бы оно ни было, и при таком понимании он вполне сопоставим с любой политической системой, включая даже самую революционную: в данном разрезе, к примеру, вполне можно говорить о «коммунистическом консерватизме». Но такой формальный подход оказывается бессмысленным. На практике консервативная идея тяготеет к какому-то содержанию, будь то монархия или собственность. Подлинного «пафоса» она достигла в идее и институте «государственности». Подобно тому как право собственности составляет квинтэссенцию либерализма, государственность являет собой суть консерватизма.

«Либерализм» и «консерватизм» поразительным образом дополняют и усиливают друг друга. Без верховной власти, предоставляемой государством, права человека не могут быть защищены; в то же время государство заряжается силой и устойчивостью от своих свободных и активных граждан. «Как без свободы лица невозможна крепость современного государства, так без крепости государства, как всенародного единства, невозможна свобода лица»[32].

После 1914 года защита прав и свобод все больше зависит от активной государственной власти; в результате либерализм и демократия постепенно расходятся друг с другом, утрачивая ту тесную связь, которая была присуща им в прошлом. Коммунизм положил конец «наивному оптимизму», отождествлявшему свободу с демократией: в России после 1917 года демократия оборачивалась насилием и принуждением, а не защитой прав человека. Обращаясь к опирающимся на массы псевдодемократическим диктатурам, Струве заимствует у Полибия термин «иерократия», «господство первых»; описываемую систему он называет «животной» формой правления[33]. В современной Европе недемократические режимы зачастую более эффективно защищают права и свободы, нежели те, которые опираются на народный мандат. Струве объясняет это явление следующим образом: «Война разожгла аппетиты (всяческие, и экономические, и политические) “трудящихся масс” и демагогически к ним подлаживающихся социалистических партий. И та же война объективно устранила возможность в какой бы то ни было мере управлять в соответствии с желаниями и аппетитами этих масс»[34]. Данный факт породил фатальное противоречие, которое может быть разрешено только с помощью «жесткой консервативной политики».

Исходя из описанных предпосылок, Струве анализирует международную политику межвоенного периода. Согласно его оценкам, парламентские демократии, сторонником которых он, безусловно, оставался всегда, могут эффективно функционировать лишь в тех странах, где старые традиции политической культуры и непрерывность конституционного развития сочетаются с врожденным консерватизмом, присущим как элите, так и народным массам[35]. Для прочих стран он считал более предпочтительным режим «сильного человека» типа маршала Пилсудского, который обеспечивал твердое руководство, не ущемляя основные права граждан и в первую очередь право собственности. В целом отношение Струве к диктаторам предопределялось тем, проявляют ли они склонность к социализму, который в его глазах был главной угрозой человеческой свободе. В определенной степени он с подозрением относился к любым диктатурам, поскольку в присущих им «цезаристских» чертах усматривал «первородный грех» социализма. К примеру, говоря в 1927 году о фашизме, он отмечал, что это была «неизбежная и в общем здоровая реакция на большевизм или коммунизм», торопясь при этом добавить, что «и сильные, и слабые стороны фашизма связаны с тем, что он сам возник в недрах того направления, которое он в значительной мере отрицает, в недрах социализма, принципиально неотличимого от коммунизма»[36].

В период редакторства Струве Возрождение занимало осторожную, но в целом довольно дружественную позицию по отношению к итальянскому фашизму. Со страниц газеты Шульгин защищал фашизм как единственное эффективное средство противодействия коммунистическим «преступникам», а в редакционных статьях превозносились достижения Муссолини. Но наряду с этим появлялись и другие статьи, к примеру, материалы Зайцева, предостерегавшие от некритического восхваления Муссолини и фашизма в целом[37]. Для той эпохи подобная двойственность была вполне типичной. Следует помнить, что в 20-е годы термин «фашизм» имел довольно узкий смысл и не применялся для обобщающей характеристики всех правых движений радикального толка, включая нацизм. Именно поэтому в Соединенных Штатах вплоть до итальянского вторжения в Абиссинию в 1935 году Муссолини и фашизм пользовались популярностью даже среди признанных либералов. Достаточно сказать, что Самюэль Гомперц, руководитель Американской федерации труда, в 1923 году приветствовал фашизм как систему, которая «энергично возрождает нацию на основе взаимодействия ради общего блага» и называл его движением, «способным к решительным действиям в общегосударственном масштабе». Со своей стороны, Франклин Делано Рузвельт даже десять лет спустя, в 1933, именовал Муссолини «выдающимся итальянцем», производящим глубокое впечатление «своими свершениями и бесспорно благородным намерением восстановить Италию»[38].

Сам Струве был более осторожен в данном отношении. Он не сомневался в том, что фашизм способен эффективно противодействовать коммунизму и в этом качестве весьма полезен. Но одновременно он подмечал скрытое сходство двух течений: каждое стремилось к предельной «рационализации» жизни[39]. Струве никогда не поддерживал русских фашистов и в целом относился к этой идеологии с большим подозрением.

Несмотря на политическую проницательность Струве, фашизм довольно долго и глубоко смущал его. Неспособность постичь внутреннюю природу нацизма объяснялась несколькими причинами. Первой выступало исключительное уважение к Германии и германской культуре: он просто не мог понять, каким образом такая страна попала под влияние безумной псевдоидеологии, проповедуемой Гитлером. Подобно многим своим современникам, он также был введен в заблуждение умело рекламируемым фюрером образом ответственного государственного деятеля, обращающегося к дешевой демагогии только для того, чтобы мобилизовать массы на поддержку своих консервативных по сути целей. Но в наибольшей степени Струве подвела уверенность в том, что любая антикоммунистическая сила, каковы бы ни были ее недостатки, является благом — по крайней мере, для России. Для русского патриота, писал он в 1934 году, единственным твердым критерием оценки иностранных держав должны быть не личные симпатии или антипатии, но «антисоветизм и антибольшевизм, присущие им в данный исторический момент»[40]. Его отношение к нацизму, таким образом, балансировало между надеждой и отвращением; он решительно отвернулся от этого течения только в 1939 году, во время нацистско-советского сближения. Эта неспособность распознать один из наиболее зловещих феноменов человеческой истории отнюдь не красит Струве- аналитика; она показывает, с какой легкостью догматические соображения (к примеру, убеждение в том, что для России нет врага злее большевизма) иной раз оттесняли его чутье и здравый смысл.

Как многие мудрые и уважаемые политики той поры, Струве поначалу полагал, что нацизм можно усмирить и направить в конструктивное русло[41]. Сказанное вовсе не означает, что он был обманут идеологией и политикой нацистов. Присущие этому движению вульгарность, демагогия, антисемитизм, элементы массового психоза с самого начала вызывали у Струве неприятие; в 1930 году он называл нацистов вкупе с коммунистами «фразерами и шарлатанами»[42]. Но негативная реакция на внешние симптомы нацизма разбавлялась, а иногда и нейтрализовалась надеждой на то, что перечисленное — лишь поверхностные проявления в целом здоровой реакции немецкого национализма на Версальский договор (против которого Струве в свое время выступал, а в 1919 году даже держал пари, что немцы никогда его не подпишут)[43] и на распространение коммунизма в Германии. Струве долго не мог решить, каким образом ответить на критический для него вопрос: является ли национал-социализм национализмом, отстаивающим социалистические ценности (и в этом случае приемлемым), или же социализмом, спекулирующим на националистических чувствах (и при таком варианте подлежащим отрицанию). От разрешения вопроса о том, представляет ли нацизм новую разновидность революционного социализма или «антисоциалистическую контрреволюцию», писал он в апреле 1934 года, зависит судьба мира[44]. В самые мрачные свои минуты Струве утверждал, что массовое проникновение бывших коммунистов в ряды нацистской партии в конечном счете приведет к перерождению нацизма в коммунизм[45].

В силу врожденного оптимизма Струве на первых порах пытался поддержать обнадеживающую альтернативу. В одной из самых ранних заметок о Гитлере, подготовленной в июне 1931 года, он говорил: «Опасны не Гитлер и его спутники, а, наоборот, те, кто, отпадая от Гитлера, усиливают мировые коммунистические ряды». Разъясняя данный тезис, он добавлял, что главная угроза для западного «буржуазного общества» исходит не от военных (которые поддерживали Гитлера), но от «внутреннего духовного разложения городской «улицы» и низов городского пролетариата», поддерживаемых и подстрекаемых коммунистами[46].

В октябре 1931 года Струве опубликовал аналитическую статью о ситуации в Германии, в которой объяснял экономический и политический хаос уникальным стечением обстоятельств: экономическим кризисом, порожденным «великой депрессией», и национальным кризисом, вызванным реакцией на Версальский договор[47]. «Коммунизм и национал-социализм суть те демоны или бесы, которые рождаются из сочетания острой хозяйственной нужды с еще более острой национально-политической уязвленностью». Он выражал сомнения по поводу того, удастся ли консерваторам типа Гинденбурга и Шахта сдержать нацистов: ему казалось, что эти политики утратили чувство меры и более не являются «умными консерваторами». В особенности он критиковал попытки немецких правых упразднить социал-демократов заодно с коммунистами. Немецкая социал- демократия, писал он, воплощает дух и интересы большинства немецких рабочих, а также значительной доли «среднего класса»: эта сила не может и не должна быть ликвидирована. Он высказывал тревогу в связи с теми способами, которыми немецкие националисты, пытавшиеся пробудить дремлющее чувство патриотизма, подстегивали эмоции и ненависть толп: «Политическая убежденность национал-социалистов, переходящая в настоящую националистическую страсть, так сильно захватывает их, что они не задумываются над вопросом, не пойдут ли социальные силы того “дна” или “Ахеронта”, который они собираются возмутить, на пользу не их национальному делу, а делу социальной революции». Он с неудовольствием подмечал попытки нацистов возбуждать деклассированные слои с помощью социалистических лозунгов, заражая их ненавистью к капитализму. Здесь он уже не уверен в том, что немецкая культура и немецкий консерватизм смогут укротить «разбуженных ими демонов». В данной связи Струве с грустью отмечал, что дефицит политического реализма, который он когда-то считал уникальной особенностью русской элиты, присущ и западным элитам, включая британскую и «даже» американскую.

Постоянным предметом беспокойства Струве оставался вопрос о том, до какой степени национал-социализм подпитывается социалистическими идеями. Его неодобрение вызывало присутствие в нацистских рядах многих бывших коммунистов. Он подозревал, что, несмотря на крайнюю антикоммунистическую риторику, Гитлер в значительной мере сохраняет приверженность методам и целям коммунизма, а оба движения постоянно усиливают и обогащают друг друга. В 1932 и 1933 годах, по мере того как Гитлер шел к абсолютной власти, Струве все еще колебался, высказывая, с одной стороны, надежду на то, что нацисты установят «конституционную диктатуру» (!), а с другой — третируя Гитлера как «маленького человека», случайно вознесенного историей, а его последователей называя «огромной психически зараженной массой»[48]. В целом же, предпочитая сдержанные суждения, Струве был готов в любой момент склонить чашу своих сомнений в пользу Гитлера.

По этой причине он поддержал решение Гинденбурга о назначении Гитлера рейхсканцлером. В первые месяцы гитлеровского режима он не усматривал оснований для отказа от такой позиции. Политическое обращение Гитлера от 23 марта 1933 года, убедившее социал-демократов и центристов в рейхстаге наделить его диктаторскими полномочиями, произвело на Струве самое благоприятное впечатление. Он назвал эту речь «блестящей», особо отмечая ее «терпимость»: «Это, конечно, — признак силы и первое яркое доказательство личной значительности Гитлера как государственного человека»[49]. Струве убеждал себя, что нацизм, подобно фашизму, в конечном счете не является разновидностью социализма, поскольку не обнаруживает враждебности к институту собственности и содержит в себе возможность эволюции в консервативном направлении. (Не избрав этот путь, предсказывал он, нацизм потерпит неудачу[50].) Высказываясь по поводу развернутого Гитлером преследования евреев, Струве отмечал, что всегда противостоял антисемитизму и потому рассматривает гитлеровскую политику в еврейском вопросе морально, юридически и политически ошибочной, но при этом не считает возможным оценивать всю немецкую «национальную революцию» исключительно по данному критерию — точно так же марксизм нельзя оценивать, исходя из презрительного отношения его основателя к славянам[51]. Данный аргумент умышленно игнорировал те обстоятельства, что для национал-социализма расизм был не личным предпочтением вождя, но стержнем идеологии, и что Гитлер, в отличие от Маркса, имел в своем распоряжении неограниченные возможности для осуществления антисемитской программы[52]. Нельзя удержаться от заключения, что подобно многим своим современникам, не испытывавшим симпатий к нацизму как таковому, Струве в своем стремлении видеть в Германии бастион антикоммунизма серьезно недооценивал тоталитарный потенциал нацизма — по сути, тот же потенциал, который он столь рано и точно распознал в большевизме.

Дальнейшее развертывание немецкой «националистической революции» — подавление политических партий, повальные аресты и убийства оппонентов новой власти, основание концентрационного лагеря в Дахау, — мало-помалу отрезвляло Струве. В августе 1933 года он написал сильную статью, в которой утверждал, что Германия впала в «массовое сумасшествие» и предсказывал, что борьба между консервативным и революционным крылом внутри нацистской партии может привести к мировой войне[53]. И хотя время от времени его былой оптимизм вновь напоминал о себе (так было, к примеру, в мае 1934 года, когда он писал, что «в Германии, благодаря Гитлеру и его хирургии…вместо отравленного ядами социальной ненависти воздуха классовой борьбы водворился, казалось, некий здоровый, единящий и крепящий, национальный дух»[54]), Струве в конце концов потерял всякую надежду. К 1938 году он считал Гитлера безумцем и настолько презирал его режим, что, отправляясь в то время из Белграда в Лондон, намеренно решил ехать через Швейцарию, чтобы не ступать на немецкую землю. В сравнении со Сталиным Гитлер представляет меньшую угрозу — вот самые теплые слова, которые он произнес о немецком фюрере в то время[55]. Но и этой позиции очень скоро суждено было измениться.

Для Струве нацизм был также и личной трагедией. Ибо если триумф большевиков похитил у него родину, то приход к власти нацистов лишил его той страны, которая в силу происхождения и воспитания являлась для него духовной колыбелью.

Струве считал большевизм величайшей опасностью для России и для мира в целом. России он угрожал духовной гибелью, смертью всего национального организма, миру же нес нестабильность и войну. Хуже большевизма ничего не могло быть, даже иностранная интервенция в сравнении с ним казалась предпочтительней. Следуя этой линии рассуждений, в начале 30-х годов Струве занимал классическую «пораженческую» позицию русского революционера.

Его надежды сосредоточились на Японии. Он внимательно следил за ходом китайско-японского конфликта, в котором склонялся на сторону Японии, поскольку опасался распространения коммунизма в Китае и считал, что победа китайцев, учитывая теснейшую взаимосвязь между китайским национализмом и большевизмом, приведет к «большевизации» всего Дальнего Востока. В долгосрочной перспективе Китай казался ему более опасным для России, нежели Япония: если бы он взял верх, «триумф большевизма в Азии» резко усилил бы международные позиции Советского Союза[56].

Когда в начале 1934 года приграничные стычки поставили Советский Союз и Японию на грань войны, Струве поддержал японцев. В январе-феврале того же года он опубликовал газетную статью, которую можно было интерпретировать как призыв к полномасштабной японской «интервенции» в Советском Союзе. Этот материал произвел большое волнение в эмигрантских кругах, в том числе левых, отстаивавших аналогичную позицию тридцать лет назад, во времена русско-японской войны. С тем чтобы обсудить проблемы, поднимаемые в данной статье, Русский союз писателей и журналистов организовал в Белграде 5 марта 1934 года публичную лекцию Струве под названием «Международная ситуация и Россия». Мероприятие готовилось в нездоровой атмосфере: в частности, Шульгин, числившийся среди выступавших, получал угрозы от так называемых «молодых русских» (подробнее о них ниже). На обещания последних избить его Шульгин заявлял, что принесет с собой револьвер и расправится с каждым, кто осмелится поднять на него руку.

В своей лекции Струве почти ничего не добавил к ранее сказанному или написанному на ту же тему[57]. Он подробно остановился на бедствии, обрушившемся на Россию в 1917 году, и на глубоко антинациональном характере советского режима, продолжающего изводить страну морально, духовно, политически и экономически. В ситуации с Россией все внешние проблемы отступают на второй план перед лицом «внутренней катастрофы». У России только один враг, и имя ему — большевизм: никакая иностранная оккупация не может нанести стране больший ущерб, чем большевизм, эта «роковая опухоль на теле, вернее, на духе русского народа». Струве предлагал аудитории сопоставить положение русских в занятом японцами Харбине и в близлежащем Владивостоке, контролируемом Советами, вопрошая, где, по их мнению, русская жизнь, культура и вера чувствуют себя лучше. Он отметал милюковские рассуждения о том, что большевизм преходящ, а Россия вечна: Россия — не просто территория, населенная людьми, но «живое целое», скрепляемое великой исторической традицией, и оно отнюдь не является неразрушимым. Струве не уделил серьезного внимания японосоветским отношениям, но не оставил у своих слушателей ни малейших сомнений в том, что японская агрессия представляется ему куда меньшим злом, чем нынешнее положение дел в Советском Союзе, поскольку такое нападение может спровоцировать внутренние волнения и привести к всеобщему восстанию против коммунистов. И не стоит опасаться, что японцы отторгнут русские территории, добавлял оратор, поскольку дальневосточная Россия непригодна для японской колонизации.

Первым вступил в дискуссию некто И.И. Толстой, внук Льва Толстого и представитель «молодых русских», который атаковал Струве по личным основаниям. Подобно национал-большевикам несколькими годами ранее, «молодые русские» (младороссы) сочетали безудержный патриотизм с превознесением тех «достижений», которых добился большевистский режим. Как и в случае со «сменовеховством», их организация была под контролем советских спецслужб; Толстой, по слухам, состоявший на жаловании у ГПУ, позже эмигрировал в Советский Союз. Младороссы уже нападали на Струве по меньшей мере единожды: во время его лекции два года назад они распространяли грубые карикатуры, изображавшие его юнцом, раздувающим огонь революции, и стариком, пытающимся потушить пламя[58]. Толстой с негодованием обвинил Струве в приглашении японцам вторгнуться в Россию, добавив при этом, что он, Толстой, не уступит ни пяди русской земли. Оратор называл Струве человеком, который не пожертвовал ради отчизны «ни одним волоском своей бороды». При этих словах аудитория взорвалась от негодования, но Толстой попытался продолжить, выкрикивая пассажи из Освобождения тридцатилетней давности, в которых Струве критиковал царизм. Закончить выступление ему не удалось. Когда порядок был восстановлен, Струве, вне себя от ярости, заявил, что не потерпит, чтобы зеленый юнец ставил под сомнение амнистию, дарованную ему его императорским величеством в 1905 году. Что же касается обвинений в отступничестве, то он не боится быть ренегатом в том смысле, в каком им был апостол Павел.

Описанное событие могло остаться незначительным внутриэмигрантским скандалом, если бы не правые русские и левые югославские газеты, придавшие его широкой огласке. В итоге Струве оказался под перекрестным огнем русских монархистов и сербских коммунистов, чье взаимодействие, регулируемое из Москвы, обеспечивалось младороссами.

В то же самое время друзья Струве в сербских научных кругах, возглавляемые профессором Слободаном Йовановичем, добились для него должности почетного профессора юридического факультета Белградского университета. Югославский министр дал согласие на это назначение, и весной 1934 году Струве должен был приступить к чтению курса социологии для университетских докторантов. Вечером 29 марта 1934 года в аудиторию, где Струве предстояло выступить с вводной лекцией, набилось несколько сотен студентов и посторонних, многие из которых нарочито не снимали головные уборы и продолжали курить. Причиной такого ажиотажа и хамства толпы стало решение коммунистической ячейки университета сорвать выступление и тем самым вынудить власти отказать Струве в предоставлении обещанной должности. В проведении данной акции местным участникам помогали младороссы. Югославы имели самое смутное представление о том, кто такой Струве и чем он заслужил подобное обращение; по словам одного из них, им просто сказали, что раньше Струве был лидером «экономизма», против которого Ленин вел решительную борьбу[59]. На деле, разумеется, Струве не только не имел ни малейшего отношения к «экономизму», но всегда отвергал его аполитичные установки; кроме того, совершенно немыслимо, чтобы югославских студентов 30-х годов беспокоили туманные теоретические споры, разделявшие русских социал-демократов в 1890-е. Но европейская политика уже достигла того уровня безумия, когда университетскую лекцию вполне можно было сорвать, одновременно обвинив профессора и в предательстве царизма, и в измене революции, этот царизм погубившей.

Струве в сопровождении нескольких академиков занял место на подиуме[60]. Его представили, и он едва успел извиниться за свой плохой сербский, как аудитория, явно по сигналу, разразилась воплями, свистом, выкриками «Долой предателя!» и принялась швырять в лектора всевозможный мусор. Тут отключили свет, и помещение погрузилось в полную темноту. Подача электроэнергии вскоре была восстановлена, но волнения не прекратились, в связи с чем председательствующий прервал лекцию. Подобной демонстрации оказалось достаточно, чтобы смутить университетское руководство; оно отозвало белградское назначение Струве, вместо этого предложив ему профессорскую кафедру в филиале столичного университета в Суботице, провинциальном городке неподалеку от венгерской границы. С 1934 года и до самой оккупации Югославии немцами в 1941 году Струве раз в месяц ездил на поезде в Суботицу, где в течение трех дней читал лекции по социологии и политэкономии на сербском языке на факультете права[61].

В разгар описываемых событий друг Струве математик В. Даватц опубликовал брошюру «Правда о Струве», в которой показывал, сколь многочисленные разногласия разделяли Ленина и Струве и какую пользу Струве принес своей родине[62]. Сам факт появления подобной книги говорит о том, до какой степени упал интеллектуальный и моральный уровень русской консервативной эмиграции.

Струве привык уходить в науку всякий раз, когда разочаровывался или не мог участвовать в политике: именно так он поступал в 1898,1907,1921 годах, повторив тот же ход и в 1927, расставшись с Возрождением. Период с 1927 до самой его смерти в 1944 был насыщен научными исследованиями и публикациями. Его интеллектуальные интересы к тому времени несколько изменились: на смену масштабным экономическим изысканиям пришли исследования в области русской истории. Свою главную задачу он видел в том, чтобы разрешить проблему, поставленную в русской историографии еще Карамзиным: речь шла о прояснении творческой роли государства в развитии русской нации[63]. Струве разрабатывал намеченное направление с исключительным усердием, несмотря на условия, способные охладить пыл многих: материальные заботы, слабое здоровье, отсутствие доступа в хорошие библиотеки. Кроме того, его интересы включали историю русской науки, образования, языка и литературы. Но, восхищаясь предприимчивостью Струве и отмечая присутствие в его работах блестящих догадок и прозрений, нам все же довольно трудно согласиться с мнением Франка, согласно которому к концу жизни его друг был «первым русским историком»[64]. Струве недоставало умения упорядочивать огромный массив материала в связное целое. Блистающее несомненной эрудицией, его историческое наследие не содержит ни оригинальной, ни последовательной интерпретации русской истории; в целом его можно охарактеризовать как подборку фрагментов довольно неровного качества.

Главный исторический труд Струве, над которым он работал с 1927 года до самой кончины, носит витиеватое барочное название: «Социальная и экономическая история России с древнейших времен до нашего, в связи с развитаем русской культуры и ростом российской государственности»[65]. Исследование вдохновлялось размышлениями над корнями русской революции — проблемой, глубоко интересовавшей Струве. «Предлагаемая социальная и экономическая история, — писал он во введении, — есть, конечно, объективный трактат о происхождении, т. е. об исторической подготовке русской революции в сравнительно-историческом освещении»[66]. (Говоря об объективности, Струве имел в виду отнюдь не то, что данный трактат свободен от ценностных суждений; он лишь признавал, что революция представляет собой глубочайший факт русской истории, а задача автора — не в оправдании или осуждении этого факта, но в прояснении его смысла.) Струве исходил из того, что русская история характеризуется цикличной сменой освободительных и репрессивных ритмов, а революцию 1917 года считал «великой реакцией» вторых на первые. Он подчеркивал, что в России в равной степени укоренены обе силы: русская государственность и общественность исторически двулики, причем «один из этих ликов обращен к свободе, другой к принуждению».

Работа над «Историей» началась в Париже в 1927 году, сразу же после кризиса в Возрождении, закончившегося изгнанием Струве из редакции. В то время генерал Е.К. Миллер, близкий сподвижник Кутепова, организовал серию публичных лекций о России в Ассоциации Дюплесси-Морнэ на улице Клиши. По его приглашению Струве с марта по май 1927 года прочитал здесь цикл из восьми лекций под общим заголовком «Введение в экономическую историю России в связи с ее общим культурным развитием». Струве намеревался опубликовать тексты этих выступлений в приложении ко второму номеру возобновленной Русской мысли, но поскольку найти средства на журнал так и не удалось, данный план не был реализован[67].

Обосновавшись в Белграде, Струве возобновил работу над своей темой, постепенно вылившейся в крупномасштабный обзор политической, социальной и экономической истории средневековой России. К 1938 году он исчерпал возможности сербских библиотек и очень хотел поработать в Британском музее, чтобы заполнить библиографические пробелы в своем историческом очерке и познакомиться с новыми материалами по истории экономической мысли, которой он собирался посвятить специальный трехтомный труд. В июле 1938 года, получив небольшую стипендию Сербской академии наук, он провел десять недель в Лондоне, в основном посещая Британский музей[68]. Вернувшись в Белград в октябре, он внес последние штрихи в первую часть «Истории», состоящую из семи глав и покрывающую период от IX века до татарского завоевания[69]. Струве договорился со своим парижским другом юристом В.Б. Ельяшевичем о публикации этой части во Франции, но воплощению замысла помешала война. К счастью, Ельяшевичу удалось сберечь рукопись; полный же текст, содержавший двенадцать глав, в которых рассматривался московский период, погиб в 1941 году во время налетов немецкой авиации на Белград. Таким образом, несколько глав — это все, что мы имеем, и поэтому наши суждения о данной работе поневоле строятся на неполных свидетельствах.

Подобно прочим произведениям Струве, его «История» представляет собой труд, свидетельствующий о поразительной эрудиции автора и обнаруживающий прекрасное знание первоисточников, а также вторичной литературы на русском и основных европейских языках. Она содержит интересные материалы о происхождении и эволюции терминов, применявшихся в средневековых русских источниках, поскольку этимология всегда весьма интересовала Струве[70]. Изложение концентрируется на институтах — повествовательностью автор не увлекается. В целом Струве стоит на позициях западника и приверженца «государственной» школы. Он подчеркивает единство русской истории, проистекающее из целостности территории, занимаемой русскими, и утверждает, что в России возникновение нации предшествовало возникновению государства. Касаясь ключевых тем русской историографии — норманской проблемы, значения Новгорода, возвышения Москвы, — он почти не добавляет ничего нового.

По сравнению с амбициозной «Историей» его несистематические записки об истории русской науки и просвещения кажутся куда более интересными. Внимание Струве к данной теме было привлечено А.С. Лаппо-Данилевским в годы первой мировой войны. В 1916 году они вместе путешествовали в Кембридж, где Лаппо-Данилевский выступил с лекцией об исторических корнях русской науки. Взгляды этого ученого заинтересовали Струве, втянув его в жаркую дискуссию с Лаппо-Данилевским[71]. В 1921 году Струве сам высказался по данной теме[72], а впоследствии опубликовал множество статей, посвященных ведущим русским ученым.

В развитии отечественной науки Струве более всего занимало ее постепенное превращение из инструмента государственной власти в автономную сферу человеческой деятельности. В то время как западная наука формировалась в клерикальной среде как ancilla theologiae, корни русской науки были исключительно светскими: к концу XVII столетия она сложилась в качестве одного из инструментов государственности, instrumentum reipublicae. Русское государство, исходя из собственных потребностей, привлекало подданных к обучению и приглашало иностранных ученых в академии и университеты. Первоначальное утверждение образования в России происходило в ходе процесса, который Струве называет «культурной колонизацией», то есть масштабного привлечения иностранных специалистов. Но в России вклад государства в развитие образования не ограничивался прямым его поощрением. Возможно, гораздо более важным являлся тот факт, что «рост государства и его могущества создавал и экономическую основу, и широкие и все раздвигающиеся правовые и культурные рамки для научной культуры». Опираясь на произведенные Ломоносовым расчеты потребности России в квалифицированных кадрах, Струве доказывает, что решающим фактором в развитии российского образования оказывалась экспансия государства, которое нуждалось в образованных людских ресурсах и создавало необходимые для этого условия. Важность данного обстоятельства Струве подчеркивает ссылкой на внешне парадоксальный факт: зачастую наиболее впечатляющих успехов в науке и образовании страна добивалась в условиях политической реакции.

Особое внимание Струве обращает на неустанную национализацию русской академической культуры. Императорская академия наук, которая в XVIII столетии насчитывала среди своих членов лишь 32 процента русских (или 26 процентов, если не считать финнов и прибалтов), широко привлекала местных ученых. В XIX веке от двух третей до трех четвертей академиков были русскими по происхождению, а к 1917 году этнический состав академии оказался чисто русским. «Национализация» академической культуры в России зашла настолько далеко, что к началу XX века в некоторых дисциплинах, в частности, в истории, даже наметилась тенденция к обособлению от основного русла мировой науки.

Струве отмечает еще одну важную особенность исторической эволюции русской науки и образования, а именно их прогрессирующее высвобождение из-под опеки политики и становление в качестве самостоятельных сфер человеческого творчества. По его мнению, последним всплеском политических страстей в экономике стала разгоревшаяся в 1890-х годах дискуссия между «народниками» и «марксистами». Сразу после ее завершения экономика как научная дисциплина в России была деполитизирована. После 1905 года уже нельзя было говорить о «марксистах» и «народниках» как экономических школах: различные течения экономической мысли теперь отличались друг от друга по критериям, не имеющим отношения к политике. К революции 1917 года русская наука оказалась полностью автономной и свободной от государства, некогда ее породившего.

В свое время Струве рассчитывал написать монографию, полностью посвященную историческому развитию русской науки[73], но все его достижения на данном поприще состоят из нескольких эссе о ведущих русских ученых. Как правило, публикация очередного такого материала отмечала годовщину рождения или смерти соответствующей личности. Среди них были статьи о естествоиспытателях Н.И. Пирогове (31/12-19а) и Д.И. Менделееве (34/4-1с), историках литературы А.Н. Пыпине (ЗЗ/8-lb) и В.И. Ламанском (ЗЗ/8-lb), историках С.Ф. Платонове (33/1-21а и 33/1-29Ь), В.Г. Васильевском (#659) и Ф.В. Тарановском (#635).

Струве в 1942 году, после освобождения из нацистской тюрьмы

Могила Струве на кладбище Сент-Женевьев де Буа близ Парижа

Настоящая библиография содержит следующие разделы:

I. Первоисточники

1. Архивные материалы

2. Опубликованные работы Струве

а. Книги и журнальные статьи

б. Газетные статьи

в. Посмертные публикации

II. Личные интервью

III. Вторичные источники

За исключением газетных статей, слишком многочисленных для того, чтобы быть перечисленными здесь в полном объеме, предлагаемая библиография предельно полна. Что касается библиографии архивных источников, то, к сожалению, она далека от завершения, поскольку многие русские архивы оказались недоступны для меня. Наконец, библиография вторичных источников нарочито избирательна. Сюда включены только те работы, которые прямо или косвенно посвящены жизни и деятельности Струве; я даже не пытался перечислять публикации, где его имя упоминается лишь мельком или где анализируется его эпоха.

Нумерация библиографии в части, где перечисляются книги и журнальные статьи Струве, полностью соответствует той, которая была принята в изданном мной «Собрании сочинений Струве в 15-ти томах» (Ann Arbor, Michigan, 1970), с тем исключением, что некоторые названия, там объединенные под одним номером, здесь разделены. На- пример, читатель обнаружит, что различные главы экономического исследования Струве «Хозяйство и цена», в «Собрании сочинений» сведенные под единым номером, теперь даются как разные публикации и снабжены соответствующими датами. К перечню добавлены также несколько публикаций, обнаруженных мной с 1970 года.

Хотел бы выразить особую благодарность Памеле П.Кокс, которая помогала мне в подготовке библиографии, вошедшей в пятнадцатый том «Собрания сочинений», и составившей основу для настоящей библиографии.

1. Архивные материалы

1. Фонд профессора Глеба Струве (Гуверовский институт, Стэнфорд, Калифорния).

46 писем П. Б. Струве к И. А. Бунину (1920–1943).

5 писем П. Б. Струве к И. А. Ильину (1927–1938).

90 писем (копии) П. Б. Струве к Н. А. Цурикову (1936–1943). Письмо П. Б. Струве (копия) к сэру Самюэлю Хору (апрель 1939).

3 письма (копии) П. Б. Струве к Е. Д. Кусковой (1940).

29 писем (копии) П. Б. Струве к С. Л. Франку (1922–1932).

392 письма П. Б. Струве к Глебу Струве (1922–1941).

П. Б. Струве. «Почему и как меня вытеснили из “Возрождения”?» — Рукопись. — 6 с. (1927).

А. Мейендорф. П. Б. Струве. — Рукопись. — 46 с. (1944–1945). Аркадий Струве. Воспоминания об отце (без названия). — Рукопись. — 11 с. (1946).

Глеб Струве. П. Б. Струве в 1918–1919 гг. — Рукопись. — 17 с. (1977).

П. Б. Кадомцев. Воспоминания о Петре Бернгардовиче Струве. — Рукопись. — 8 с. (1944).

П. Я. Рысс. Воспоминания о П. Б. Струве. — Рукопись. — 7 с. (без даты).

2. Архив русской и восточноевропейской истории и культуры, Колумбийский университет (Нью-Йорк).

П. Б. Струве. Смысл происшедшего на Юге России. — Рукопись. -

4 с. — (15 января 1920). — Архив Деникина.

Аркадий Борман. Воспоминания о странных годах. — Рукопись; главы 24 и 25 (сс. 257–278) посвящены Струве.

П. Н. Милюков. Дневник. — Рукопись; охватывает период с мая 1918 по апрель 1920.

Записка Н. И. Астрова об отношениях Юга с Парижскими политическими организациями. — Рукопись. — 16 с. — Архив Деникина.

Г. Н. Трубецкой. Дневник. — Рукопись.

3. Архивы Гуверовского института (Стэнфорд, Калифорния). Личный архив генерала П. Н. Врангеля.

Личный архив В. А. Маклакова.

Архив русского посольства в Париже.

Архив Конституционно-демократической партии.

Архивы Охранного отделения.

4. Собрание Б. И. Николаевского, Гуверовский институт (Стэнфорд, Калифорния).

Письмо Аркадия Струве к Борису Николаевскому. — 4 с. (1946). Письмо Н. В. Валентинова-Вольского к Борису Николаевскому (19 августа 1954).

Я. Б. Струве. Экономическая история России в связи с ее общей историей сравнительно с развитием западных стран. — Рукопись пяти лекций. — 43 с. (1927?).

Записи посвященных П. Б. Струве фрагментов бесед Б. И. Николаевского с П. Н. Милюковым, А. Н. Потресовым и другими.

5. В распоряжении профессора Ричарда Пайпса (Кембридж, Массачусетс).

Я. Б. Струве. О текущем моменте. — Рукопись. — 3 с. (август 1920). И. М. Берлина. Воспоминания о Струве. — Рукопись на французском языке. — 4 с. (1965).

6. Британский музей, отдел рукописей (Лондон, Великобритания). Архив А. В. Тырковой-Вильямс (ADD 54436, Packet 2), содержащий переписку с П. Б. Струве и другие относящиеся к нему материалы.

7. Библиотека Лондонской школы экономики (Лондон, Великобритания).

Архив С. П. Мельгунова (Folder 2), содержащий 32 письма П. Б. Струве к Мельгунову (1925–1943) и прочие материалы.

8. Международный институт социальной истории (Амстердам, Голландия).

57 писем П. Б. Струве к А. Н. Потресову (1891–1904).

7 писем П. Б. Струве к П. Б. Аксельроду (1896–1902).

2 письма П. Б. Струве к Карлу Каутскому (1896,1897).

1 письмо П. Б. Струве к Эдуарду Бернштейну (1899).

192 письма А. М. Калмыковой к А. Н. Потресову (1894–1895).

4 письма А. Н. Потресова к П. Б. Струве (без дат).

2 письма П. Н. Скворцова к П. Б. Струве (1895).

1 письмо Карла Каутского к П. Б. Струве (1895).

9. Людвигсбургский государственный архив (Людвигсбург, Германия). Документы, касающиеся Освобождения периода 1903–1904 (Bestand Е 150, Bund 1608).

10. Немецкий архив (Берлин, Германия).

3 письма П. Б. Струве к Гансу Дельбрюку (1902).

11. Финские государственные архивы (Хельсинки, Финляндия).

10 писем П. Б. Струве к А. Неовусу (1902–1906).

12. Государственный архив Российской Федерации (Москва).

Материалы полиции, касающиеся ареста П. Б. Струве в 1894 (Фонд 102, оп. 7,1894 г., д. 86, т. 1 и 6).

Протоколы заседаний Центрального комитета Конституционнодемократической партии (1905–1915; Фонд 523, on. 1, ед. хр. 27–32) и фракции кадетов во II Государственной Думе (1907; ед. хр. 1). Подборка газетных статей о П. Б. Струве периода 1905–1907 годов, составленная В. В. Водовозовым (Фонд 539, on. 1, ед. хр. 1406). Фонд П. Б. Струве, 40 наименований (Фонд 604, on. 1).

«Дневник Ариадны Владимировны Тырковой, 1904–1910» (Фонд 629, оп. 1,ед. хр. 16).

13. Российская государственная библиотека (Москва).

Разрозненные письма П. Б. Струве: к Антону Чехову (1 письмо, 1899), А. Б. Берману (5 писем, 1913–1915), А. Г. Достоевской (2 письма, 1915–1916), Ивану Сытину (1 письмо, 1905?), Н. И. Ка- рееву (3 письма, 1910), М. К. Морозовой (4 письма, 1909–1911),

Н. А. Рубакину (3 письма, 1896). 6).

В. Н. Селецкий. «Прогрессисты». — Диссертация на соискание ученой степени доктора исторических наук. — МГУ, 1969.

14. Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории (Москва).

Архив П. Б. Струве и редакции журнала Освобождение (Фонд 279). Данный архив остался для меня недоступным.

15. Публичная библиотека (Санкт-Петербург).

Фрагменты переписки, включая 5 писем П. Б. Струве к Н. Тимофееву (1909–1911) и 2 письма к П. И. Карпову (1910).

16. Дом Плеханова (Санкт-Петербург).

86 писем П. Б. Струве к А. А. Кизеветтеру (1907–1911).

8 писем П. Б. Струве к Г. В. Плеханову (1895–1899).

Рукопись П. Б. Струве «К истории 2-й Думы: Конспект моей 3-ей беседы со Столыпиным» (9 апреля 1907) (Фонд 753, № 113).

224 письма Нины Струве к мужу из Крыма (1910–1911).

26 писем П. Б. Струве к Л. Я. Гуревич (1906–1910).

17. Институт литературы РАН (Пушкинский дом) (Санкт-Петербург). 52 письма П. Б. Струве к Л. Я. Гуревич (1906–1915).

5 писем П. Б. Струве к 3. А. Венгеровой (1897–1899) (Фонд 39, № 687).

4 письма П. Б. Струве к А. Ф. Кони (1909–1914) (Фонд 134, оп. 3, ед. хр. 1643).

3 письма П. Б. Струве к А. М. Ремизову (1913) (Фонд 256, on. 1, ед. хр. 255).

Папка С. А. Венгерова, посвященная П. Б. Струве и содержащая переписку, а также биографические материалы (Фонд 377, №№ 10,476-10,481).

а. Книги и журнальные статьи

1890

* Рецензия на книгу: Hugo Goering. Die neue deutsche Schule (Leipzig, 1890). — Русская школа. — № 9 (ноябрь). — С. 144–148.

* Центральная педагогическая библиотека имени Амоса Комен- ского в Лейпциге. — Русская школа. — № 9 (ноябрь). — С. 166–167.

* Новое течение в области немецкого школьного движения. — Русская школа. — № 10 (декабрь). — С. 175–178.

1891

* Рецензия на книгу: Paul Guessfeldt. Die Erziehung der deutschen Jugend (Berlin, 1890). — Русская школа. — Me 3 (март). — С. 166–169.

* Новое общество для популяризации естественных наук (в Берлине). — Русская школа. — Me 4 (апрель). — С. 192–194.

* Из хроники школьной жизни Германии: реформа гимназии в Вюртемберге и Баварии. — Русская школа. — Me 9 (сентябрь). — С. 210–213.

* Из хроники школьной жизни Германии: результаты берлинской конференции. — Русская школа. — № 10 (октябрь). — С. 217–220.

* В Петербургском комитете грамотности: заседание 8-го октября 1891 г. — Русская школа. — № 11 (ноябрь). — С. 239–243.

1892

* Реформа гимназии в Венгрии. — Русская школа. — Me 1 (январь). — С. 174–176.

* Из хроники школьной жизни Германии и Австро-Венгрии. — Русская школа. — № 3 (март). — С. 185–192.

#1. Новая книга Гумпловича. — Русское богатство. — XI. - № 6

(июнь). — Ч. 2. — С. 25–30.

#2. Zur Auswanderungsfrage in Russland. - Sozialpolitisches

Centralblatt. — I. - № 28. - S. 343–346.

8 писем Нины Струве к Брюсову (1911–1914) (Фонд 444, № 58). 144 письма П. Б. Струве к Брюсову (1906–1916) (Фонд 444, №№ 59–60, 62–68).

94 письма Брюсова к П. Б. Струве (Фонд 444).

2 письма П. Б. Струве к Арсеньеву (1894,1907) (Фонд 359, № 467).