О волшебной воде и огнях…
Еще там, за Гарь-рекой, мама держала постоялый двор, не столько с целью заработать, сколько от своей непреодолимой любви к историям и путешественникам. Мой отец и отец Феры были как раз из таких веселых парней, что тралили по весне реку и собирали с нее молодые огни. Они пришли однажды по серой дороге, и этого оказалось достаточно, чтобы мы с сестрой появились на свет. Тогда у нас не было нужды. Люди со всего Тенро приходили окунать черные палки в Гарь-реку и непременно останавливались у нас. Я помню горький запах сушеной амилы, пропитавший кухню и мамины передники. Помню чистые столы и дух влажного дерева, царящий в столовой по ночам, когда убирали и скребли мятными листьями пол. Помню первое настоящее платье Феры, которое заказали в стольграде, синее, с серыми пелеринами по рукавам. Помню Феру в этом платье, стоящую на крыше в день наводнения с Первой книгой и шкатулкой в руках. Фера не плакала, она смотрела на реку, словно это не Гарь-река, пожирающая и пожигающая селенье, а диво небесной воды, о которой каждый из нас читал в Первой книге.
Здесь, по эту сторону реки, наш новый дом ничем не напоминал старый. Мама велела построить его так, чтобы дорога проходила через гостиную, и никому, даже Фере, не удалось отговорить ее от этой сумасбродной затеи. Теперь через нашу комнату шли караваны и одинокие странники, богатые и нищие, мужчины и женщины, дети и старики, — всякого разного народу, что хотели глядеть на Гарь-реку. Но они редко останавливались у нас. Были дни, когда люди лились потоком, не прося ни соков, ни пищи. Никто уже не рассказывал маме своих историй, никто не дарил ей стеклянных бус, и нечего было записывать в Первую книгу. Люди по эту сторону Гарь-реки вовсе не походили на тех, кто жил там, в Тенро. Но мама не унывала. Каждое утро ставила она у входа кувшин с яблочным соком, а у выхода — каравай хлеба. Она сидела по ту сторону дороги, а мы — по эту. Мама вязала концо по памяти, не глядя на спицы, а всматриваясь в проходящих людей с восторгом, любовью и любопытством. Каждый отражался в ее теплых глазах какой-нибудь удивительной тенью. Забавно было подсматривать, как мама глядит на людей.
В новом доме больше не пекли ничего, корме хлеба. Амила не росла в здешних местах, здесь было пыльно и пахло потом странствий. Пока не пришла нужда, я менял у одного купца папиры и забавлялся тем, что рисовал людей, день и ночь проходящих через наш дом. Но после того года, как морозы побили яблони, не было больше соков. Мы могли умереть от жажды, и тут уж было не до сидения на циновках. Даже мама встала из-за своего вязания и вышла во двор, чтобы посадить новый сад и пустить кровь старому. Я взял забытые кем-то инструменты и начал вырезать из дерева посуду на продажу. Поначалу миски выходили грубыми, и мало кто давал за такую больше гроша. Но постепенно я освоил столярное дело и даже стал добавлять изделиям простенькие рисунки. Теперь я смог купить столько соку, сколько дал бы нам погибший сад. Мама вернулась к своим гостям и концо.
Так было до тех пор, пока не исчезла Фера. В то осеннее утро, когда новый яблоневый сад принес свои первые плоды, наш порог переступил высокий худой человек, весь увешанный огромными коробами. На нем была наша одежда и высокая обувь на шнуровке, которую носят только в Тенро. Странник сошел с дороги, сгрузил в угол свои коробы и молча уселся на половик рядом со мной. Так впервые в моей жизни появился Сач. И так началась эта история, записанная впоследствии в Первую книгу.
Сач пробыл, пока мы не собрали первый урожай яблок. Он купил у нас кувшин молодого сока, открыл свои коробы, доверху забитые странными желтыми кувшинчиками, плеснул в каждый сок. Затем накрепко закупорил крышки и бережно собрал кувшинчики. Вечером мама подарила ему вязаное концо, и он ушел. С ним ушла Фера. Она исчезла вместе с платьем и Первой книгой. Давно следовало ждать, что это произойдет. Фера смотрела на дорогу задолго до своего совершеннолетия. Жизнь среди нескончаемого потока чужих судеб заставила Феру мечтать. Я знал это — я, но не мама. Со дня ухода Феры мама запретила говорить о ней и с пущим усердием принялась за концо, которые иногда, особенно в зиму, удавалось сменять на муку.
С уходом сестры некому стало печь. Маме пришлось взять женщину из местной деревни. Она не говорила по-нашему, и хлеб у нее выходил другой, но мама была довольна: путники по-прежнему получали хлеб и сок.
Со времени переселения прошло уже семь весен, а в нашей деревне не появилось ни одной новой семьи. Наш проходной дом своим сквозняком и бедностью гнал чужаков дальше. Моя работа по дереву приносила все меньше дохода. Иной раз мне удавалось продать кое-какие деревянные безделушки: миски, кувшины и изредка — игрушки для плачущих детей. Гроши, полученные за них, я складывал в старый платок Феры, точно знал, что придет время, и они пригодятся.
И вот однажды дорога опустела. В один холодный, ветреный день хлеба в нашем доме остались нетронутыми, их обернули тряпками и оставили на завтра, но и завтра некому было утолить голод. Целую луну мама выходила на дорогу и ждала, что хоть кто-нибудь растревожит осевшую пыль. В тот вечер я вернулся с поля рано и увидел, что мама лежит посреди дороги. Я принес ее в дом. Она была легкой и серенькой, точно мышка. Седые пряди выбивались из-под платка, и только частые нитки бус на груди напоминали о женщине, что родила меня на той стороне Гарь-реки.
Она пришла в себя на следующий день. Ее руки по-прежнему искали вязанье, но глаза смотрели мимо меня. Дорога забрала у мамы все, что дала. Мама ослепла.
На следующее утро я достал из погреба платок с грошами и кинжал удачи, выменянный у тенронца еще в цветущие времена.
— Сегодня я ухожу, — сказал я маме.
— Ты вернешься… — ответила она.
— Что-то произошло там, откуда приходили люди!
— Верно, сынок! Узнай, отчего опустела дорога…
— Может, я увижу Феру. Мир не так уж велик, ведь многие люди проходили по нашей дороге дважды.
Мама не ответила. Я поцеловал ее впервые в жизни, надел дорожный ремень и вышел на дорогу, чтобы вернуться совсем другим.
Еще в детстве, на том берегу Гарь-реки, слушая рассказы жителей других поселений, я часто думал о том, что гонит людей в путь. Я никогда не мечтал покинуть дом. Но день за днем, глядя на проходящих мимо людей, мне все нестерпимее хотелось узнать, как выглядит мир за Туманным лесом. Когда-то, еще до наводнения, все считали, что по ту сторону Гарь-реки живут волосатые люди, у которых один глаз и нет шеи. После, когда вскипевшая река выплюнула горстку домов покрепче по другою сторону своего шипящего чрева, мы убедились, что дороги здесь топчут точно такие же люди, с той лишь обидной разницей, что говорят они по-иному. Прошли весны и мы научились понимать чужаков и даже научились носить их одежды, но так и не встретили никого из тенронцев, кроме того, кто увел Феру.
Туманный лес я прошел за луну. Каждую ночь на землю падал непроходимый туман, холодный и белый, как молоко диких кир. Я ночевал в шалашах или просто в дуплах огромных деревьев, а днем снова выходил на дорогу и шел, надеясь, что именно сегодня лес отпустит меня. Это произошло гораздо позже, чем я перестал надеяться. За Туманным лесом потекли нескончаемые луга, которые лишь спустя долгие дни пути превратились в поля и сады. Здесь было много, очень много яблонь и еще больше домов, совсем не напоминавших наши. Они были сделаны не из дерева — это все, что я мог сказать наверняка. Мне следовало приблизиться к ним и спросить хозяев, что случилось с дорогой, но я ждал знака и шел дальше. Шел, пока не увидел дом вышиной с самое огромное дерево Туманного леса. Его острая крыша задевала облака, а на макушке торчала палка, похожая на те, что искатели огня окунали в Гарь-реку. Исполин стоял, окруженный и стиснутый своими кряжистыми товарищами.
Чем ближе я подходил, тем выше он становился, и тем страшнее было оказаться в кольце домов, каменных, точно набережная Гарь-реки. Я попал в центр мира. Было не по себе, но я стоял, не в силах оторвать взгляд от каменной стены, уходящей под самые небеса. Раз уж этот могучий дом еще не упал, должно быть у него под крышей живет сам Владыка, который поставил камень на камень и заставил его держаться. Исполненный искреннего ужаса и восхищения, я не заметил юношу, протиснувшегося в щель между домами. Он встал неподалеку и тоже долго глядел в небо.
— Эй, приятель, ты чего там увидел-то? — спросил меня этот широкий юноша с белыми, как яблоневый цвет, волосами. — Иль ты не местный? Башня у нас в городе — что надо! Высоченная! На много миль отсюда такую не сыщешь!
— Я думаю — она самая высокая в мире… — проговорил я.
— В мире? Ну, нет… Говорят, в столице таких полно, и еще выше встречаются! С золотыми куполами! Тятка был, рассказывал. Ты откуда сам-то?
— Из-за леса! — махнул рукой я. — Пришел узнать, почему опустела дорога.
— Из-за леса? Не свисти! Там никто не живет, и никто оттуда не приходит. Проклятое место, смерть! Потому и закрыли. Ходили там всякие счастья пытать. А возвращаться — никто не возвращался. Может, конечно, другой дорогой, да втихаря…
— Почему, проклятое? — удивился я. — Там, у Гарь-реки, люди живут, и мама там.
— Мама? Да ты, и впрямь, чудак! Пойдем-ка, по чарочке пропустим, потолкуем!
В проходе между домами пахло сыром и тухлыми овощами. Мой новый приятель толкнул грязную дверь.
— Заходи! — я сделал шал, и тотчас на меня навалилось что-то ужасно тяжелое. Я упал прямо на порог.
— Ишь ты! Как неловко! — шепнул мой приятель, и я почуял, как его руки, быстрые, точно пауки, шарят по моим карманам, за пазухой и в голенищах ботинок. — А! Вот оно!
Я сел. Парень хотел бежать, но платок Феры, который ему довелось вытащить из моего кармана, развязался, и гроши брызнули на камень.
— Ведьма! — парень глядел на гроши, и даже в полутьме подвала было видно, как таращатся от ужаса его глаза. — Ты что, и впрямь оттуда?! Уходи из города, парень, слышишь?!… Прости меня…, это… я не знал! — он попятился и хлопнул дверью. Я слышал, как, удаляясь, быстро цокали по булыжнику каблуки.
Я ушел из города удивленный. То и дело оглядываясь на дом-исполин. Думая о домах, про которые рассказывал беловолосый юноша, и, гадая, доведется ли мне увидеть их. Все, произошедшее со мной сегодня, можно было бы смело записать в Первую книгу, если бы Фера не унесла ее с собой.
Я не вернулся домой. Влекомый новыми впечатлениями и вопросами, полнившими мою голову подобно перебродившему соку, я пошел дальше. Запасы хлеба кончались, но в поселениях, что встречались по дороге, никто не продавал мне хлеба за мои гроши. Иногда давали так, иногда гнали прочь. Стояло лето. Солнце светило жарко. В лесах поспели ягоды и грибы. Раненые кинжалом деревья лили мне в кувшин свою горькую кровь. Я спал на поваленных деревьях или просто целую ночь смотрел в небо. В этом чужом краю было много звезд и много птиц, туманы ложились на землю только по вечерам, а чуть свет уползали по оврагам, оставляя на листьях и травах прозрачный небесный сок. Нестерпимо ярким рисунком сиял этот край. Хотелось рисовать, и я пожалел, что не взял дома сбереженные листы папиры.
Чем дольше я уходил от Туманного леса, тем реже мое появление пугало людей. Но эти люди ничего не знали ни о дороге, ни о Гарь-реке. Они удивленно качали головами, разводили руками, и я уходил.
Мне следовало возвращаться домой, но этот край приворожил меня. Я плутал с удовольствием и забрел очень далеко.
Однажды к вечеру повеяло холодом и пылью. Небо укрылось черным одеялом, и все звезды враз померкли. Над головой понеслись тяжелые угрюмые облака. Ветер стащил с меня плащ и понес по полю. Я бросился ловить, но рокот, ужасный небесный рокот оглушил меня, и я упал наземь. Небо озарилось на миг и вновь задрожало. Я помнил все истории Первой книги и знал — не спастись. Я лежал лицом в траву и ждал небесную воду. И вот тяжелые капли, одна за другой, все чаще и неумолимее кинулись на меня. Их становилось все больше — несметно, необъяснимо. Точно всем деревьям и всем яблокам бесчисленных урожаев одновременно пустили сок. Он не лился, нет, он бил! По голове, по спине, по ногам, по всему этому прекрасному краю, которому, как и мне, настал конец. Боль наступила мгновенно. Холодная, тихая боль среди яростных вскриков неба. Плащ не спас мне жизнь, силы уходили, страх наставлял зарыться глубже в траву, в землю… я потерял сознание.
Мне чудились серые тени и бумага, что разлетелась по лугу белоснежными цветами. Тени плавали, то удаляясь, то приближаясь вновь. Они шептались, и я слушал, веря, что они говорят обо мне.
— Да он живой!
— Пропустите! Слава Солнцу!
— Он Оттуда! Погляди на ботинки! Шнуровка и кожа. Ну, надо же…
— Тут туесок! Гляди, деньги! Вот это да! Глиняные!
— Глиняные-глиняные! Что ж им, золотые, что ли, делать? У них золото — река! А воды нет. Попробуй, замеси-ка на соке глины! Много у тебя выйдет?! Балда!
— Эй, хватит трепаться! В шатер его несите… Да костерок бы! Продрог он и перепугался до смерти…
Стало тепло. Мне приснился двор на той стороне Гарь-реки, когда тральщики весело студили на песке молодые огни, и те застывали, превращаясь в мягкие желтые камни. Маленькая Фера еще не знала стыда и смущения. Она, пригубив чужой радости, танцевала прямо на столе, напевая подслушанный где-то мотив…
Я пришел в себя и сразу же увидел Сача. Он что-то мешал в плошке и бубнил себе под нос знакомую песенку.
— Сач! — я подскочил, скинул с себя покрывало. — Ты?!
— Я.
— Но как…
— Мы нашли тебя вчера утром, Ери! Хорошо, что ты у самой дороги лежал, не то б не увидели. Рад, что ты сбежал.
— Я не…
— Погоди, выпей вот! Горяченького… Фера все время тебя ждет. Знаешь свою сестру: что уж в голову придет — вмертвую… Впрочем, если она говорит — так и будет. Такая уж она — Фера… — Сач улыбнулся тепло и просто и протянул мне чашу. Я выпил, уже не спрашивая о том, что это. Я знал — это вода.
Сач и Фера жили неподалеку от Туманного леса, в одиноко стоящем доме на берегу ручья. Им принадлежали многочисленные сады и земельные угодья, а еще мельница, что окунала свои деревянные крылья в небесную воду, текущую быстрее, чем Гарь-река.
По вечерам Фера сидела за рукоделием и с маминой одержимостью вышивала рубашки. Утром она уходила на реку и приносила оттуда рыбу — блестящее, безрукое и безногое животное. Она пекла рыбу на печи, а после садилась и глядела, как я ем. Я отделял белое мясо от тончайших костей и отправлял в рот по маленькому кусочку. Рыба — это самое вкусное, что я пробовал в новом мире. Я привыкал. Я узнал, что Гарь-река находится в затерянном краю, куда знали дорогу лишь счастливчики. Кому везло — возвращались богатыми, потому что молодые огни ценились здесь, в краю небесной воды, больше человеческой жизни. Никто не верил, что в затерянном краю могут жить люди. Идущие по дороге через наш дом думали, что мы снимся им в тумане их собственной мечты о счастье. Мало кто из них возвращался. Гарь-река коварна и жестока, договориться с ней умели только тральщики, но после наводнения я ничего не слышал о той стороне реки.
Сач был единственным, кто умел пересекать Гарь-реку и знал все лазы в мой затерянный край. Он обошел Тенро вдоль и поперек, продавая маленькие кувшинчики с небесной водой. Сюда, в мир водяных мельниц, Сач возил золото, спрятанное на дне все тех же маленьких кувшинчиков. Он был очень богат, но продолжал ходить в мой затерянный край, точно он тянул его так же, как меня тянул край Сача. С тех пор, как дорога через наш дом опустела, в мой мир остался только один лаз.
Однажды, теплым дождливым утром, когда все деревья оделись в мокрое золото, и ни ветерка не прорывалось в сад, я почувствовал, что мне пора повидать маму. Сач в то время как раз собирался в поход и заправлял свои кувшинчики родниковой водой.
— Я пойду с тобой. — Сказал я.
Сач на мгновение поднял глаза, а затем молча продолжил лить воду. Кувшинчиков было так много, что весь двор пестрел от их желтых пузатых бочков.
— Твой короб на веранде, — наконец произнес Сач. — Собирайся!
Что-то лопнуло в моей груди осознанием нового. И быстрее мыслей руки мои схватили огромный короб и начали наполнять его кувшинчиками с водой. Я вдруг исполнился надеждами и сомнениями, но больше все же надеждами. Там, за терновыми зарослями Туманного леса, меня ждал дом, мама и детство, но этого было явно недостаточно для того волнения и возбуждения, что поселилось в моей душе с словами Сача. Я уже видел наш великий стольград, весь Терно и Гарь-реку, ничего не знавшие ни о воде, ни о золоте.
Уже через половину луны мы достигли невидимой границы края. И затем тропами неведомых старателей оказались в мире полутеней. Тяжелые коробы тянули плечи к земле, но радость возвращения гнала меня вперед, заставляя торопить Сача. Много дней прошло, прежде чем мы вышли на мою дорогу, и когда горький запах Гарь-реки добрался до нас, я увидел дом посреди дороги — покосившуюся деревянную развалюху. Мама стояла у распахнутых ворот, крошечная, дряхлая фигурка, колышимая ветром, несущимся с Гарь-реки. Я уронил на дорогу короб и бросился навстречу маме. Она улыбалась, глядя невидящими глазами, полными теней и людей, прошедших перед ней за долгую жизнь.
— Ери!
— Мама! Я принес воду!
— Воду? — мама прижала мою руку к своей груди. — Значит, ты снова уйдешь…
— Я буду тральщиком, мама! Нужда покинет наш дом!
— Ты будешь ловцом огней? А я-то надеялась, ты станешь художником… — проговорила мама. — Идем в дом, я накормлю вас хлебом… Сок, как я понимаю, можно не подавать…