Привычным движением руки сверху вниз Керри разгладила юбку своего темно-зеленого костюма, поправила обвивавшую шею тонкую золотую цепочку, пробежала пальцами сквозь светлые, средней длины волосы. Вся вторая половина этого дня казалась ей теперь некой сумасшедшей гонкой. В два тридцать она выбежала из здания суда, вскочила в машину, заехала за Робин в школу, потом пробиралась сквозь плотный поток автомобилей по 17-й и 4-й автострадам из Хохокуса к мосту Джорджа Вашингтона, а оттуда — в Манхэттен, чтобы в конце концов с трудом припарковаться у нужного дома и успеть-таки влететь в приемную доктора Смита к четырем часам — назначенному для Робин времени приема.

После всех этих испытаний у Керри остались силы лишь на то, чтобы неподвижно сидеть, ждать вызова в смотровой кабинет и надеяться, что ей разрешат все же быть рядом с Робин, когда той начнут снимать швы. Медсестра, однако, осталась непреклонной:

— Во время подобных процедур доктор Смит не позволяет никому находиться с пациентом в смотровой, кроме медицинского персонала.

— Но ведь девочке всего десять лет! — запротестовала было Керри, но тут же замолчала, вспомнив, что должна быть благодарна тому обстоятельству, что именно доктора Смита вызвали в больницу после несчастного случая, происшедшего с Робин. Сестры больницы «Святого Луки — Рузвельта» заверили тогда Керри, что Смит является великолепным хирургом, прекрасным специалистом в области пластической медицины. Работающий в отделении скорой помощи врач вообще назвал его настоящим «чудотворцем».

Размышляя о событиях недельной давности, Керри вдруг осознала, что ей все еще не удалось оправиться от шока, причиненного тем ужасным телефонным звонком. В тот злополучный день она задержалась после окончания работы в своем кабинете в здании суда в Хахенсаке. Готовилась к разбирательству одного дела об убийстве, в котором должна была выступать в роли обвинителя. Поработать сверхурочно ей позволило в тот день лишь то, что отец Робин и ее бывший муж Боб Кинеллен неожиданно вызвался сводить дочь в нью-йоркский цирк «Бит эппл», а затем еще и угостить где-нибудь в ресторане обедом.

Злосчастный звонок раздался в шесть тридцать вечера. Звонил Боб. Он сообщил, что они с Робин попали в аварию: в «ягуар» Боба, выезжавший из ворот стоянки, врезался автофургон. Разлетевшиеся при столкновении окна автомобиля Боба сильно поранили лицо Робин. Ее срочно доставили в больницу «Святого Луки — Рузвельта», вызвали хирурга по пластическим операциям. Других травм, к счастью, после тщательного обследования внутренних органов у Робин обнаружено не было.

Вспоминая тот страшный вечер, Керри тряхнула головой. Так она словно бы вновь попыталась выбросить происшедшее из памяти: и агонию своей бешеной езды на машине до Нью-Йорка, и сотрясавшие ее грудь на всем пути испуганные сухие всхлипы, и то, как губы ее, не переставая, шептали одно лишь слово — «пожалуйста», — в то время как в мыслях она каждый раз договаривала молитву до конца: «Пожалуйста, Боже, не дай ей умереть! Она — все, что у меня есть! Пожалуйста, она еще совсем ребенок! Не забирай ее у меня…»

Когда Керри добралась, наконец, до больницы, Робин уже отвезли в операционный блок. Поэтому ей ничего не оставалось, кроме как в напряжении замереть в зале ожидания. Рядом уселся Боб — вроде бы он был с ней, но, на самом деле, совсем не с ней. У него уже давно появилась новая семья — жена и двое детей.

Керри и сейчас, неделю спустя, могла с легкостью вспомнить и пережить чувство огромного облегчения, охватившего ее, когда в зале ожидания, наконец, появился доктор Смит, сказавший весьма официальным и каким-то даже снисходительным тоном:

— К счастью, порезы на кожном покрове не оказались глубокими. Поэтому со временем у Робин не останется на лице никаких следов. Тем не менее я хотел бы еще раз осмотреть ее в моем частном кабинете где-нибудь через недельку.

Как выяснилось, порезы на лице действительно были единственными повреждениями, полученными Робин. Девочка вообще очень легко оправилась от происшедшего. Даже в школе она пропустила всего лишь два дня занятий. В какой-то мере она даже гордилась бинтами, которые вынуждена была носить. И только сегодня, по пути на повторный осмотр у доктора Смита, она спросила у матери немного испуганно:

— Мам, а у меня правда все будет в порядке, а? Ну, на лице не останется ничего такого, некрасивого?

Робин была красивой девочкой, вся в отца — большие голубые глаза, высокий лоб, четкие, «скульптурные» черты лица. Керри принялась горячо убеждать дочь, что «ничего такого, некрасивого» на ее личике, естественно, ни в коем случае не останется. При этом она надеялась, что слова ее звучат достаточно уверенно. И вот теперь, в приемной доктора Смита, оставшись наедине с то и дело охватывающими ее страхами за судьбу дочери и пытаясь хоть как-то от них отвлечься, Керри пыталась оглядываться вокруг с нарочитым вниманием. Помещение было обставлено со вкусом: здесь стояло несколько диванов и стульев, обтянутых приятных тонов материей, удачно украшенной мелким цветочным узором. На красивые ковры падал мягкий свет ламп.

Среди прочих пациентов, ожидавших своей очереди в приемной, Керри обратила внимание на женщину, спокойно сидевшую с повязкой, полностью скрывавшей нос. На вид ей было чуть больше сорока. Другая посетительница, не в пример первой, заметно волновалась. Она то и дело повторяла, обращаясь к сопровождавшей ее симпатичной подруге: «Теперь, когда я уже тут, я, конечно, благодарна тебе за то, что ты все же заставила меня прийти. Да и твой пример у меня все время перед глазами: ты выглядишь просто сказочно!»

Керри мысленно согласилась с этим утверждением и тут же спешно и несколько смущенно полезла в сумочку за косметичкой. Открыла пудреницу, осмотрела свое лицо в зеркальце и пришла к выводу, что выглядит сегодня как раз на все свои тридцать шесть лет. Она, конечно, знала, что очень многие мужчины считают ее привлекательной, но при этом не позволяла себе ни малейшей расслабленности в том, что касалось тщательного ухода за собой. Керри провела макияжной подушечкой по переносице, пытаясь в очередной раз замаскировать россыпи ненавистных веснушек, изучила зрачки, решив, что когда она устает так, как например сегодня, они все же меняют карий свой цвет и становятся какими-то мутновато-коричневыми. Наконец, вздохнув, Керри закрыла пудреницу, поправила выбившуюся прядь волос и откинула назад челку, в который уже раз констатировав, что ее давно следовало бы подровнять.

С не покидавшим ее волнением Керри вновь взглянула на дверь, ведшую в смотровой кабинет. Почему они так долго снимают Робин эти швы, подумала она. Неужели могли возникнуть какие-то осложнения?

Почти тут же одна из дверей распахнулась. Керри вскинула голову, ожидая увидеть, наконец, свою дочь. Вместо Робин, однако, на пороге появилась молодая женщина лет двадцати пяти. Черные пышные волосы обрамляли ее броской красоты лицо.

«Интересно, всегда ли она вот так вот великолепно выглядит», — подумала Керри, разглядывая высокие скулы, прямой нос, изящно вычерченные пухлые губы, сверкающие глаза, гордо поднятые брови вошедшей.

Возможно, почувствовав, что ее изучают, молодая женщина, проходя через приемную, столь же внимательно оглядела и саму Керри.

Пораженная, Керри вдруг задержала дыхание. «Да ведь я же ее знаю, — подумалось ей, — но вот откуда?» В горле неожиданно пересохло, с большим трудом она сглотнула: «Это лицо… Я же точно видела уже его где-то раньше».

Когда молодая женщина закрыла за собой входную дверь, Керри приблизилась к сидевшей в приемной секретарше и объяснила ей, что возможно знает только что прошедшую даму, но не может вспомнить откуда и хотела бы, чтобы ей напомнили, кто она, как ее зовут.

Названное секретаршей имя — Барбара Томпкинс — ничего, однако, Керри не сказало. Видимо, она все же обозналась. Тем не менее, когда Керри вновь села на свое место и продолжила томительное ожидание, ею опять, и теперь уже с некоей особой убедительностью, овладело ощущение «дежа вю». Молодую женщину она, несомненно, уже видела. Уверенность в этом была столь холодно неоспоримой, что Керри не выдержала и зябко повела плечами.

Кейт Карпентер с несколько предвзятой неприязнью оглядывала собравшихся в приемной пациентов. Вот уже четыре года, как она работала у доктора Чарлза Смита хирургической сестрой, ассистируя ему на операциях, которые он проводил здесь, в своем частном кабинете. Шефа она считала просто-напросто хирургическим гением.

У самой нее при этом никогда не возникало желания стать объектом его гениального искусства. Пятидесятилетняя, плотного телосложения, с приятными чертами лица и седеющими уже волосами, своим друзьям она часто характеризовала себя ретроградкой во всем, что касалось пластической хирургии. «Что у тебя есть, тем ты и должна довольствоваться», — такова была ее незыблемая позиция.

Глубоко сочувствуя тем клиентам, кто действительно сталкивался с проблемами из области пластической хирургии вследствие каких-то трагических обстоятельств, она, напротив, с очевидным осуждением относилась к тем мужчинам и женщинам, кто раз за разом являлся на пластические операции, ведомый некоей неуемной жаждой физического совершенства.

— Хотя, с другой стороны, — признавалась она мужу, — именно эти, вторые, дают деньги на мое жалованье.

Иногда, правда, Кейт Карпентер задавалась вопросом, почему она продолжает работать именно у доктора Смита. Тот ведь был неизменно резок, а часто и груб как с пациентами, так и с подчиненными. Хвалил редко, зато никогда не упускал возможности с сарказмом указать на совершенную кем-либо, пусть даже малейшую, оплошность. И все же, вновь напоминала себе Кейт, жалованье и премиальные у нее здесь прекрасные. Да, наконец, просто наблюдение за работой доктора неизменно приводило ее в восторг.

С другой стороны, Кейт Карпентер смущало и еще кое-что. Доктор Смит, как она заметила, в последнее время стал совсем уж невыносимым. Потенциальные клиенты, обращавшиеся в его кабинет, повсеместно пользовавшийся самой высокой репутацией, порой обижались на вечно раздраженного знаменитого хирурга и, что случалось теперь все чаще, отказывались от подготовленных уже операций. Единственными клиентами, к которым доктор продолжал относиться с самым предупредительным вниманием, были женщины совершенно особого «типа». Очевидное предпочтение доктора именно к ним и стало все больше и больше беспокоить медсестру.

Наконец, в последние месяцы, заметила Кейт, ко всегдашней вспыльчивости Смита добавилась и еще какая-то отстраненность, даже отрешенность. Порой, когда она обращалась к нему, он отвечал ей лишь пустым взглядом, свидетельствовавшим о том, что мысли его витают где-то очень далеко.

Сестра взглянула на часы. Как она и ожидала, завершив осмотр Барбары Томпкинс — последней из череды представительниц того самого особого, нравящегося доктору «типа» пациентов, он уединился в своем личном кабинете и там заперся.

«Что он там все время делает?» — недоумевала Кейт. Он ведь не может не понимать, что таким образом выбивается из графика приема клиентов. Вот, например, эта девчушка, Робин, уже с полчаса одна сидит в смотровом кабинете номер три, да и кроме нее в приемной скопилась уже целая группа пациентов. Впрочем, Кейт давно уже заметила, что после приема одного из своих «особых» клиентов доктору всегда требовалось какое-то время, чтобы побыть одному.

— Миссис Карпентер…

От неожиданности сестра вздрогнула, подняла голову. Доктор Смит стоял рядом и смотрел на нее сверху вниз.

— Мне кажется, мы и так заставили Робин Кинеллен ждать слишком долго, — обвиняюще проговорил он. За стеклами очков в тонкой оправе глаза его холодно сверкнули.

— Мне не нравится доктор Смит, — сообщила матери Робин, как бы между прочим, когда они выезжали со стоянки на перекресток Девятой улицы и Пятой авеню.

— Почему это? — Керри быстро взглянула на дочь.

— Я его боюсь. Там, ну, у нас, когда я прихожу к доктору Уилсону, он со мной всегда шутит. А доктор Смит даже никогда не улыбнется. И все делает так, как если бы он злился на меня за что-то. И еще он сказал что-то о том, что некоторым людям красота бывает дана свыше, другие же ее достигают, но что ни в том, ни в другом случаях красота эта не должна теряться…

Робин унаследовала от отца яркие, красивые черты лица. Она действительно была очень привлекательна. Со временем, понимала Керри, эта привлекательность и вправду при некоторых обстоятельствах может превратиться в тяжелое бремя. Но даже такое предположение не могло объяснить, почему врач должен говорить ребенку столь серьезные и странные вещи.

— Зря я сказала доктору Смиту, что не успела еще застегнуть ремень безопасности в машине, когда тот фургон в нас врезался, — добавила Робин. — Он уцепился за это и принялся читать мне нотации.

Керри опять внимательно посмотрела на дочь. Робин всегда аккуратно пристегивалась в автомобиле. То, что она не сделала этого в тот вечер, означало, что Боб сорвался с места еще до того, как она успела подумать о ремне. Керри попыталась не выказать охватившую ее злость.

— Папа, вероятно, очень торопился, когда выезжал со стоянки? — не удержавшись, спросила-таки она.

— Он просто не заметил, что я не успела пристегнуться, — принялась оправдывать отца Робин, уловив резкие нотки в голосе матери.

У Керри защемило сердце от чувства жалости к дочери. Боб Кинеллен бросил их с Робин, когда девочка была еще совсем крошкой, и вскоре женился на дочери старшего компаньона фирмы, в которой работал. Сейчас у него уже были пятилетняя дочь и трехлетний сын от второго брака. Тем не менее Робин просто боготворила отца, да и он, когда бывал с ней, всегда вел себя подчеркнуто нежно и внимательно. При этом он часто обижал дочь тем, что в самый последний момент отменял давно обговоренные свои с ней встречи. А все потому, что новая его жена не любила, чтобы ей напоминали о существовании у Боба еще одной дочери. Робин так ни разу и не пригласили в новую семью отца. Поэтому она практически не знала своих брата и сестру.

«Единственный раз вот выбрался, сдержал обещание, повез дочь куда-то, — зло думала Керри, — и на тебе, гляди, что получилось». Она все же продолжала пытаться скрыть свою злость и поэтому решила сменить тему разговора:

— Может, поспишь немного, пока мы доберемся до дома дяди Джонатана и тетушки Грейс?

— Ладно. — Робин закрыла глаза. — Знаешь, я уверена, что у них для меня обязательно припасен какой-нибудь подарочек.

Дожидаясь к ужину Керри и Робин, Джонатан и Грейс Гувер сидели в гостиной своего дома, расположенного в квартале Олд Таппан на берегу озера Таппан, и по давней семейной традиции потягивали мартини. Заходящее солнце бросало длинные тени на неподвижную гладь озера. Деревья, аккуратно подстриженные так, чтобы никоим образом не портить великолепного вида озера, блистали яркими одеждами, которые им суждено было совсем скоро сбросить.

Джонатан развел в камине огонь, впервые этой осенью. Глядя на мужа, Грейс задумчиво отметила, что вечером обещали первые заморозки.

Они представляли собой симпатичную пару — эти два шестидесятилетних человека. Их браку было уже почти сорок лет. Это означало, что связывали их теперь узы покрепче любви, посильнее привычек. За годы, проведенные вместе, они, казалось, стали совсем похожими друг на друга: у обоих обозначились полные достоинства патрицианские черты лица, обрамленные красивыми, жесткими волосами. У него — совсем белыми, с волной, у нее — коротко стриженными, вьющимися, сохранившими еще кое-где шатеновые тона.

Было, правда, существенное различие в фигурах, осанках этих двух пожилых людей. Джонатан — высокий, крепкий — свободно расправив плечи, сидел в кресле с жесткой, высокой спинкой. Грейс же тяжело полулежала на диване напротив, кутая в вязаный шерстяной платок давно уже не служащие ей ноги. Скрюченные, почти неподвижные руки безвольно упирались в колени. Рядом стояла инвалидная коляска. Вот уже многие годы Грейс страдала от ревматического артрита, который все стремительнее превращал ее в полную калеку.

Несмотря на все эти превратности судьбы, Джонатан оставался предан жене. Старший компаньон в крупной юридической фирме Нью-Джерси, специализирующейся на сложнейших гражданских исках, он в течение почти двадцати лет являлся еще и членом сената США от своего штата. Выше в политике он идти отказывался, несколько раз отклоняя предложения быть выдвинутым кандидатом в губернаторы. Всем понравилась и с тех пор часто повторялась сказанная им когда-то по этому поводу фраза: «Я и в сенате могу натворить достаточно добра или зла. Да и, как бы то ни было, я совсем не уверен, что кто-то захочет выбрать меня губернатором».

Те, кто его хорошо знал, как раз, напротив, совсем без доверия относились к этому и подобным его легкомысленным высказываниям. Они-то как раз считали, что от губернаторских перспектив Джонатан был просто вынужден отказаться. Из-за Грейс. Поэтому многие втайне подумывали, не прячет ли Джонатан в своей душе некое глухое недовольство тем, что состояние здоровья жены не позволило ему до конца реализовать свои возможности. Впрочем, даже если так оно и было на самом деле, Джонатан уж точно никогда и ни в чем своих тайных чувств не проявлял.

Грейс отпила глоток мартини, вздохнула.

— Я искренне считаю, что это и есть мое любимое время года, — проговорила она, — вокруг все так красиво, правда? Такие дни напоминают мне те поездки на поезде из Брин-Моура в Принстон, куда мы с тобой ездили смотреть футбольные матчи, а потом отправлялись обедать в «Нассау-инн».

— Помню, помню, — улыбнулся Джонатан. — Мы еще останавливались потом на ночь у твоей тетушки. Бедняжка вынуждена была не ложиться спать, крепиться до тех пор, пока не убеждалась, что ты вернулась домой целой и невредимой. Я молил Бога тогда, чтобы старушонку как-нибудь сморил сон, чтобы она уснула раньше нашего возвращения. Но такого ни разу так и не случилось, она всегда дожидалась твоего возвращения домой.

Грейс тоже улыбнулась.

— Да, стоило нам появиться у входной двери ее дома, как лампочка над крыльцом начинала настороженно мигать. — Грейс вдруг перевела обеспокоенный взгляд на часы, стоявшие на камине. — Они не задерживаются, а? Мне и думать страшно о том, как Керри и Робин пробиваются сквозь пробки на дорогах. Особенно после того, что произошло неделю назад.

— Керри прекрасно водит машину, — стал успокаивать жену Джонатан. — Не беспокойся. Они скоро уже будут здесь.

— Знаю, и все же… — Договаривать не было нужды. Джонатан испытывал те же чувства. С того самого момента, когда Керри, студентка, двадцати одного года, только что поступившая в юридический институт, пришла к ним по объявлению наниматься сиделкой, она стала им почти дочерью. Случилось это пятнадцать лет назад. За прошедшее с тех далеких пор время Джонатан часто помогал Керри, в частности, в ее карьере. Так, совсем недавно он использовал все свое влияние, чтобы добиться включения имени Керри в составляемый губернатором список кандидатов на судейские должности.

Десять минут спустя долгожданный звонок в дверь оповестил о прибытии Керри и Робин. Как Робин и предполагала, ее ждали подарки: книга и игра-викторина для компьютера. После ужина девочка ушла с новой книгой в библиотеку, свернулась там калачиком в кресле, оставив взрослых одних неспешно беседовать за чашечками кофе.

Когда Робин уже не могла слышать продолжения разговора, Грейс тихо спросила:

— Керри, а вот эти следы на лице Робин тоже исчезнут, да?

— Я задала тот же вопрос доктору Смиту, когда заметила их. Он не только фактически гарантировал мне их полное исчезновение, но еще и дал мне понять, что я оскорбила его, высказав озабоченность по такому поводу. Должна вам сказать, мне кажется, что этот доктор, хоть и отличный профессионал, наверное, но очень уж много о себе воображает. Правда, неделю назад в больнице врач, работающий на экстренном приеме, совершенно искренне убеждал меня, что Смит — изумительный пластический хирург. Он его даже назвал «чудотворцем».

Уже допивая кофе, Керри вспомнила вдруг о той молодой женщине, которую видела в приемной доктора Смита. Она посмотрела на сидевших по другую сторону стола Джонатана и Грейс и сказала:

— Странная вещь случилась со мной, когда я ждала Робин в приемной. Я там кое-кого увидела, кто оказался мне знакомым. Я даже спросила у секретарши доктора имя этого человека — молодой женщины. Выяснилось, что ее все же не знаю, но я так и не смогла отделаться от ощущения, что где-то с ней встречалась. Все это мне совсем не понравилось. Странно, правда?

— А как она выглядела?

— Потрясающе, просто потрясающе. Страшно привлекательно. Столько в ней было чувственности и одновременно вызова, — подумав, ответила Керри. — Думаю, что такой облик придают ей именно губы. Они у нее такие, знаете, полные, пухленькие. Знаю, знаю, может быть, она всего лишь одна из бывших подружек Боба, которую я просто не хотела бы вспоминать. — Керри пожала плечами. — Ну, ладно, оставим это. Жаль только, что я так и буду мучиться вопросом, где же я эту женщину видела, до тех пор, пока, наконец, не вспомню.

«Вы изменили всю мою жизнь, доктор Смит…» — вот в чем призналась Барбара Томпкинс, когда покидала кабинет доктора сегодня днем. И он знал, что слова эти были чистой правдой. Он изменил ее саму и, следовательно, таким образом изменил и ее жизнь. Из простушки, похожей на мышь, женщины, выглядевшей старше своих двадцати шести лет, он превратил ее в молодую красавицу. Даже больше, чем в красавицу. Благодаря ему у нее теперь появились новые душевные силы. Она перестала быть той, всего боявшейся женщиной, что пришла к нему год назад.

Тогда она работала в Олбани, в маленькой фирме, занимавшейся вопросами связей с общественностью.

— Я видела, что́ вы смогли сделать для одного из наших клиентов, — сказала она, впервые войдя в его кабинет. — Я только что получила немного денег в наследство от моей тетушки. Я вам заплачу. Можете вы сделать меня красивой?

И вот он выполнил ее просьбу и даже сделал больше: он преобразил ее. Красавица Барбара работала теперь уже не в маленькой, а в крупной, престижной фирме на Манхэттене. Собственно, она никогда и не была глупышкой, но только сочетание бывшей у нее хорошей «головы» с полученной теперь яркой внешностью действительно изменило жизнь.

Последнего своего пациента доктор Смит принял в шесть тридцать, потом он пешком отправился через три квартала по Пятой авеню к себе на Вашингтон-Моуз, в дом, когда-то давно перестроенный в жилой особняк из бывшего экипажного депо.

Это стало уже привычкой: каждый день идти домой пешком, затем сбрасывать с себя напряжение дня за стаканчиком «бурбона» с содовой, посматривая одним глазом по телевизору вечерние новости и решая, где сегодня поужинать. Жил доктор один и практически никогда не ел дома.

Сегодня, однако, на него вдруг напало чувство непривычного беспокойства. Из всех женщин именно Барбара Томпкинс была самой похожей на нее. Просто смотреть на Барбару было для доктора сильным эмоциональным, почти шоковым, событием. Сегодня он случайно услышал, как та в разговоре с миссис Карпентер сообщила, что собирается ужинать с одним из клиентов фирмы в ресторане «Оак рум» гостиницы «Плаза».

Едва ли не против воли, доктор поднялся. То, что должно было теперь последовать, казалось совершенно неизбежным. Он отправится в бар при ресторане «Оак рум», найдет себе там столик, откуда будет видна Барбара, и станет наблюдать за ней. Если ему повезет, она не заметит его. Но даже если и заметит, он лишь приветственно помашет ей в ответ рукой. Ведь у нее нет и не может быть никаких оснований подозревать, что он почему-то может следить за ней.

Вернувшись домой после ужина у Джонатана и Грейс и уложив Робин спать, Керри еще долго работала. Ее рабочий кабинет находился в одной из подходящих для того комнат дома, в который они с Робин переехали, когда Боб ушел от них и они продали дом, что покупали вместе с ним. Новый дом Керри удалось приобрести достаточно дешево, потому что цены на недвижимость в тот период несколько упали. Покупкой этой она до сих пор была весьма довольна — дом ей нравился. Построен он был лет пятьдесят назад и представлял собой просторное здание с двумя мансардами, размещенное на двухакровом участке земли, густо засаженном деревьями. Единственным временем года, когда дом не очень нравился Керри, было начало осени. Она не любила опавшую листву, тоннами ложившуюся тогда на землю. Скоро это все опять начнется, со вздохом подумала Керри.

На следующий день ей предстояло подвергнуть перекрестному допросу очередного подсудимого, обвиняемого в убийстве. Этот тип, подсудимый, с которым она должна была столкнуться, был, безусловно, хорошим актером. Она прекрасно это знала, как знала и то, что представляемая им суду версия событий, приведших к гибели женщины, его начальницы, выглядела вполне похожей на правду. Подсудимый утверждал, что его начальница постоянно и жестоко унижала его, придиралась к любой мелочи и что однажды он просто не выдержал, вспылил и убил свою преследовательницу. Адвокат обвиняемого, соответственно, вел дело к вынесению приговора о непредумышленном убийстве.

В задачу Керри как обвинителя входило опровергнуть версию обвиняемого, показать, что речь идет о тщательно спланированном и осуществленном акте мести против женщины-босса, которая, имея на то все основания, отказывалась двигать разгильдяя-подчиненного вверх по служебной лестнице. Этот отказ стоил в итоге женщине жизни. И за это виновный должен был ответить по всей строгости, считала Керри.

Лишь где-то около часа ночи Керри решила, наконец, что подготовила все необходимые вопросы и будет теперь способна расставить в суде все нужные ей акценты.

Она устало поднялась по ступенькам на второй этаж, заглянула в спальню дочери, убедилась, что Робин спокойно спит, поправила ее одеяло, затем вошла в собственную спальню, расположенную по другую сторону коридора.

Пять минут спустя, умывшись, почистив зубы и облачившись в любимую ночную рубашку, Керри скользнула в огромную, двуспальную постель, купленную когда-то на распродаже, опять же уже после ухода Боба. Она вообще поменяла в спальне нового дома всю мебель, не желая жить среди старых вещей, смотреть на шкаф Боба или на его ночной столик, видеть пустую подушку на когда-то бывшей его стороне кровати.

Занавески на окне были задернуты не полностью, и в слабом свете уличного фонаря Керри заместила, что начался довольно сильный дождь.

Ну, что ж, хорошая погода не могла стоять вечно, подумала Керри. Слава Богу, что еще не так холодно, как обещали синоптики, и что дождь не превращается на лету в дождь со снегом. Она закрыла глаза, желая таким образом успокоиться и задаваясь вопросом, почему странная нервозность так до сих пор не покинула ее.

Проснулась она в пять, подремала еще немного до шести. Именно в шесть Керри и увидела впервые этот сон.

Она вдруг оказалась в приемной доктора Смита. На полу лежала женщина, чьи большие, мертвые глаза ни на что уже не смотрели. Черные пышные волосы обрамляли ее броской красоты лицо. Вокруг шеи была узлом стянута веревка. Пока Керри во все глаза смотрела на женщину, та неожиданно встала с пола, сняла с шеи веревку и подошла к секретарше явно для того, чтобы договориться о часе приема у врача.

Вечером этого дня Роберту Кинеллену все же пришло в голову позвонить Керри и спросить, как дела у Робин и как прошел повторный визит к доктору. Но мысль эта как пришла, так и ушла, не повлекши за собой никакого конкретного действия. Тем более, что тесть Боба и его старший компаньон Энтони Бартлетт, как обычно, заявился к Кинелленам домой после ужина, чтобы обсудить стратегию поведения на предстоящем суде по делу о неуплате подоходного налога неким Джеймсом Форестом Уиксом, самым крупным и самым, так сказать, неоднозначным клиентом их юридической фирмы.

Уикс, мультимиллионер, процветающий бизнесмен, ворочающий делами в сфере торговли недвижимостью, превратился в последние три десятилетия в известнейшую личность в Нью-Йорке и Нью-Джерси. При этом, с одной стороны, он весьма щедро финансировал различные политические кампании, активно жертвовал деньги на многочисленные благотворительные акции, с другой, вокруг его имени постоянно витали слухи о неких закулисных сделках, торговле влиянием, а также о связях с известными главарями преступного мира.

Вот уже в течение многих лет министерство юстиции США пыталось на чем-нибудь поймать Уикса. В работу же Бартлетта и Кинеллена, весьма высокооплачиваемую работу, как раз и входило представлять интересы Уикса в ходе таких «попыток» властей. До сих пор все для Уикса складывалось благополучно, ибо федеральным службам всякий раз недоставало доказательств для судебного подтверждения сколь-либо серьезного обвинения.

— На этот раз Джимми влип серьезно, — напомнил зятю Энтони Бартлетт, когда они уселись друг против друга в кабинете Кинеллена в доме в Инглвуд-Клиффс. Отхлебнув немного бренди, Бартлетт продолжил. — А это значит, что вместе с ним влипли и мы.

В те десять лет, что Боб уже работал в фирме Бартлетта, он оказался свидетелем ее превращения в некий филиал компании «Уикс энтерпрайзиз», настолько близко переплелись интересы двух организаций. Действительно, без возможностей и влияния гигантской деловой империи Джимми их юридическая контора осталась бы лишь с пригоршней мелких клиентов, средств, получаемых от обслуживания которых, не хватило бы даже на оплату текущих расходов. И Бартлетт, и Кинеллен оба понимали, что если действительно Джимми признают виновным, то их конторе, как дееспособной юридической фирме, также придет конец.

— Меня особенно беспокоит Барни, — тихо произнес Боб. Барни Хаскелл был у Джимми главным бухгалтером и вторым обвиняемым по новому делу, возбужденному министерством юстиции. Все знали, что именно на него оказывается колоссальное давление со стороны федеральных служб с целью превратить его из обвиняемого в свидетеля со стороны правительства в обмен на обещание собственного оправдания.

Энтони Бартлетт кивнул:

— Согласен.

— И у меня есть на то серьезные основания, — продолжил Боб, — я ведь говорил вам о происшествии в Нью-Йорке? О том, что Робин оперировал хирург?

— Да, кстати, как у нее дела?

— Все будет в порядке, слава Богу. Но я не сообщил вам имени доктора, который ее оперировал. Это был Чарлз Смит.

— Чарлз Смит. — Энтони Бартлетт нахмурился, вспоминая. Брови его вдруг поднялись вверх, и он выпрямился в кресле. — Не тот ли это, кто?..

— Точно, он самый, — подтвердил Боб, — и моя жена — помощник прокурора — водит к нему дочь на регулярные осмотры. Я знаю Керри, и знаю, что пройдет совсем немного времени и она вычислит существующую связь.

— О Бог мой, — расстроенно поморщился Бартлетт.

Прокуратура округа Берген находилась на втором этаже в западном крыле здания суда. Здесь работали тридцать пять помощников прокурора, семьдесят следователей и двадцать пять секретарей, а также, конечно, сам Френклин Грин — окружной прокурор.

Несмотря на постоянную загруженность по работе, серьезный, часто ужасающий, характер расследуемых дел, в коллективе прокуратуры сохранялась атмосфера товарищеского взаимопонимания и помощи. Керри нравилось тут работать. Ей весьма регулярно поступали заманчивые предложения от различных юридических фирм, желавших заполучить ее к себе, но, вопреки чисто материальным соблазнам, она отклоняла их, оставалась в прокуратуре и постепенно поднималась все выше и выше по ступеням служебной лестницы. Сейчас Керри занимала уже пост руководителя судебного отдела. При этом за ней закрепилась репутация способного, твердого в отстаивании своих позиций, принципиального юриста.

Двое судей, достигшие семидесяти лет — установленного законом возраста выхода на пенсию, — ушли со своих судейских постов. Образовались две высокие вакансии. В своем качестве сенатора Джонатан Гувер и выдвинул кандидатуру Керри на одну из этих вакансий. Керри боялась даже себе самой признаться, насколько ей хотелось стать судьей. Крупные юридические фирмы предлагали ей должности гораздо выше оплачиваемые, но пост судьи Керри считала значительно более достойным достижением, в сравнение с которым не шли никакие оклады, никакие прочие материальные факторы.

О тех шансах, что она имела на занятие судейской вакансии, Керри размышляла и сегодня утром, набирая шифр на входной двери в прокуратуру. Помахав рукой дежурному охраннику, она быстрым шагом прошла к своему месту, в кабинет руководителя судебного отдела.

Если сравнивать ее кабинет с лишенными окон клетушками, отведенными многим другим помощникам прокурора, то его вполне можно было назвать довольно просторным. Поверхность деревянного рабочего стола Керри, правда, давно потемнела и была, к тому же, покрыта многочисленными царапинами и полосами. Это, однако, совсем не бросалось в глаза, потому как стол постоянно был завален стопками досье. Стоявшие вокруг стола стулья с прямыми спинками по стилю совсем сюда не походили, но зато были весьма удобны. Верхний ящик шкафа с досье открывался только сильным рывком, но даже это весьма мало раздражало Керри. Проветривался кабинет естественной вентиляцией, помимо свежего воздуха окна давали также и свет. Свое рабочее помещение Керри отметила некоей личной печатью, разместив по всем подоконникам пышные заросли всевозможной зеленой растительности, а также помещенные в рамки фотографии, сделанные Робин. В результате Керри удалось создать в своем кабинете такой функциональный комфорт, который вполне ее устраивал.

Этим утром выдались первые осенние заморозки. Правильно оценив погоду, Керри додумалась надеть свое любимое пальто «берберри», которое она теперь аккуратно повесила на вешалку. Керри купила его когда-то на распродаже и намерена была носить еще долгие-долгие годы.

Устроившись за столом, Керри решительно тряхнула головой и окончательно освободилась от последних отголосков беспокойного сновидения прошлой ночи. Сейчас ей следовало сосредоточиться на судебном разбирательстве, которое должно было начаться через час.

Убитая руководительница предприятия оставила после себя двух подростков-сыновей, которых воспитывала одна. Кто теперь возьмет на себя заботу о них? «А если вдруг что-то и со мной вот так случится? — подумала Керри. — Что тогда будет с Робин? Куда она пойдет? Точно уж не к своему отцу: там она не будет счастлива, ей там не будут рады, в новой семье Боба». Не смогут приютить девочку, продолжала размышлять Керри, и ее собственные мать и отчим. Им уже было за семьдесят, да и жили они в Колорадо. Поднять десятилетнего ребенка им будет не под силу. «Так что надо молить Бога, чтобы он позволил мне быть рядом с Робин хотя бы до того, как она вырастет», — заключила Керри и все внимание обратила на лежавшее на столе перед глазами досье.

Без десяти десять зазвонил телефон. Это был Френк Грин, прокурор.

— Керри, я знаю, что ты уже вовсю готовишься отправиться на заседание суда, но все же хотел бы, чтобы ты забежала ко мне на минутку.

— Да, конечно, — с готовностью ответила Керри, решив, что как раз только минутку она и сможет уделить своему шефу. Ведь Френк и сам прекрасно знал, что судья Кафка просто закипал от ярости, если его заставляли ждать хоть мгновение.

Когда она вошла в кабинет Френка Грина, тот сидел за своим рабочим столом и изучал какие-то бумаги. Внешность у прокурора была весьма впечатляющая: жесткие, крупные черты лица, проницательный взгляд. К тому же, он и в свои пятьдесят два года сохранял хорошую спортивную форму, напоминавшую о том, что в студенческие годы Френк был в своем колледже настоящей звездой американского футбола. Грин тепло улыбнулся вошедшей, однако его улыбка все же получилась чуточку странной. «Кажется, он себе подправил передние зубы, они выглядят гораздо белее», — подумала немного удивленная Керри. Если так, то как раз вовремя. Улыбка теперь у него смотрится просто потрясающе. Здорово будет она выглядеть и на фотографиях, особенно в июне, когда прокурор выдвинет свою кандидатуру на выборах губернатора.

Уже никто не сомневался, что Грин готовится к губернаторской выборной кампании. Поэтому печать все больше внимания стала уделять деятельности подчиненной ему прокуратуры, ну, а сам прокурор, как бы в ответ, резко повысил интерес к собственному внешнему облику. В статье одного из редакторов газеты было справедливо замечено, что так как нынешний губернатор уже пробыл на своем посту весьма успешные два срока и именно Грин является его собственноручно подобранным преемником, то, следовательно, именно Грину и суждено в недалеком будущем возглавить администрацию штата, стать «лидером» этого штата.

После опубликования этой статьи сотрудники прокуратуры стали между собой называть Грина не иначе как «наш лидер».

Керри восхищалась юридическими знаниями и работоспособностью шефа. Он, так сказать, умело и четко вел вперед свой корабль. Не нравилось ей в нем лишь то, что несколько раз за десять лет совместной работы он взваливал на того или иного из своих подчиненных вину за совершенный ими просчет, не протягивая при этом ни одному из них, искренне раскаивающемуся, руку помощи. Для Грина своя рубашка всегда была куда ближе к телу.

— Входи, Керри. Я просто хотел лично от тебя услышать, как обстоят дела Робин. Когда я вчера узнал, что ты просила судью сделать перерыв в заседаниях суда, я забеспокоился.

Керри коротко рассказала о вчерашнем осмотре у доктора Смита, заключив, что все, по ее мнению, идет так, как надо.

— Робин была с отцом, когда произошла эта авария? — спросил Грин.

— Да, Боб был за рулем.

— Твоему бывшему мужу, видимо, везет все меньше и меньше. Не думаю, что ему удастся и на этот раз вытянуть Уикса из передряги. Говорят, теперь правительство сможет прижать его клиента, и я надеюсь, что оно именно так и случится. Уикс — мошенник, а то и еще хуже. — Грин резким жестом подтвердил свое суждение. — Я рад, что у Робин все идет на поправку. Рад, что и у тебя все под контролем. Так, значит, у тебя сегодня перекрестный допрос этого типа, да?

— Да.

— Зная тебя, я испытываю почти что жалость к этому негодяю. Успеха тебе.

Прошло уже две недели с того дня, а Керри все еще испытывала острое чувство удовлетворения от финала состоявшегося тогда судебного процесса. Она добилась-таки справедливости — осуждения убийцы. По крайней мере, сыновья убитой женщины не были теперь обречены расти, зная, что убийца их матери выйдет на свободу спустя каких-нибудь пять-шесть лет. А такое бы произошло, если бы присяжные поверили версии защиты о непредумышленном убийстве. Признание же виновным в преднамеренном убийстве в обязательном порядке означало для осужденного тридцатилетнее тюремное заключение без права на досрочное освобождение.

И вот сейчас, вновь сидя в приемной доктора Смита, Керри опять с удовлетворением вспомнила столь удачный для себя и справедливости исход очередного своего процесса. Затем она открыла вечно бывший при ней чемоданчик, достала оттуда газету. Повторный осмотр Робин являлся, очевидно, не больше чем формальностью и совсем ее не беспокоил. Напротив, Керри очень хотелось прочитать последние сообщения с судебного процесса над Джимми Уиксом.

Как и говорил ей Френк Грин, большинство журналистов и комментировавших это дело специалистов сходилось во мнении, что дела обвиняемого совсем плохи. Если в прошлые разы попытки обвинить Уикса в подкупе, неуплате налогов и отмывании денег проваливались по причине отсутствия достаточных доказательств, то на этот раз, как утверждали, министерство юстиции собрало против Уикса самое что ни на есть «железобетонное» досье. Что ж, возможно, подумала Керри. Только вот проблема сейчас у них в другом: им надо как-то постараться запустить сам процесс. А это пока не получалось: подбор присяжных шел уже несколько недель, а конца так и не видно. Данное обстоятельство не могло не радовать Бартлетта и Кинеллена, не сомневалась Керри, ибо летящие часы и дни ничего-не-деланья все равно оплачивались их богатым клиентом.

Однажды Боб представил Керри Джимми Уиксу. Произошло это, когда она столкнулась с ними в каком-то ресторане. Керри внимательно вгляделась в лицо Уикса на фотографии в газете, где он был изображен рядом с ее бывшим мужем за столом, отведенным в зале суда представителям защиты. Снять бы с этого типа его дорогой, сшитый по индивидуальному заказу костюм, избавиться от производимого им ложного впечатления утонченности и тогда под всем этим лоском обнаружится самый обычный головорез, размышляла Керри.

На газетной фотографии рука Боба в некоем оберегающем жесте лежала на спинке кресла Уикса. Головы двух мужчин находились совсем близко друг от друга. Керри вдруг вспомнила, сколько сил потратил Боб в свое время на отработку именно этого вот «профессионального» жеста.

Она просмотрела статью под фотографией, положила газету обратно в чемоданчик. Вновь тряхнув головой, Керри вспомнила, как расстроило ее, когда Боб вскоре после рождения Робин сообщил ей, что согласился перейти на работу в фирму «Бартлетт и компаньоны».

— Но ведь все их клиенты одной ногой уже в тюрьме! — пыталась протестовать Керри. — Да и второй ногой давно там должны быть!

— Зато по своим счетам они платят исправно, — отвечал Боб. — Ты, Керри, если хочешь, оставайся в прокуратуре. А вот у меня, извини, другие планы.

Год спустя Боб объявил, что в эти самые его планы входит еще и женитьба на Элис Бартлетт.

Ладно, все это давно в прошлом, в очередной раз сказала себе Керри и осмотрелась. Сегодня вместе с ней приема ожидали атлетического вида подросток с повязкой на переносице и пожилая женщина, чье лицо, испещренное глубокими морщинами, позволяло догадываться о причине ее здесь появления.

Керри взглянула на часы. Робин рассказала ей, что в прошлый раз ей пришлось полчаса просидеть одной в смотровом кабинете.

— Мне надо было туда захватить какую-нибудь книгу, — пожаловалась она. На этот раз девочка действительно взяла с собой книгу.

«Мне бы очень хотелось, чтобы доктор Смит реально подходил к назначению часов приема пациентов», — думала с раздражением Керри, поглядывая на двери, ведшие в смотровые кабинеты. Одна из дверей начала открываться.

Керри замерла, вся превратившись во внимание. Показавшаяся на пороге женщина имела пышные черные волосы, прямой нос, пухловатые красивые губы, большие глаза, выгнутые гордой дугой брови. У Керри перехватило дыхание. Это была не та женщина, которую она видела в прошлый раз, но она была очень похожа на ту, первую. Может быть, они родственницы? Потому что, если они просто пациентки, то не может же доктор Смит сознательно делать их столь похожими друг на друга, недоумевала Керри.

«И, наконец, почему же все-таки это вот лицо мне так кого-то напоминает? Причем столь сильно напоминает, что я даже начинаю от всего этого страшно нервничать, а ночью меня вообще посещают кошмары?» — Керри покачала головой, не способная найти подходящий ответ на заданные себе самой вопросы.

Она еще раз оглядела остальных ожидавших пациентов. Мальчик скорее всего попал в какую-нибудь аварию и сломал себе нос. Что же касается пожилой женщины, то она, видимо, пришла на самую обычную косметическую процедуру. Хотя, вполне возможно, она хочет и чего-то большего, например, совершенно изменить свою внешность и все такое прочее.

«Интересно, что ощущаешь, когда глядишься в зеркало и видишь вдруг смотрящее на тебя лицо незнакомки? — размышляла Керри. — Можно ли, интересно, подобрать себе то лицо, какое захочешь? Просто это или сложно?»

— Мисс Макграт?

Керри обернулась: миссис Карпентер, медсестра, жестом приглашала ее войти в один из смотровых кабинетов.

Керри поспешила за сестрой. В прошлый раз она спрашивала у секретарши имя молодой женщины, что вышла тогда из кабинета доктора Смита. Ей ответили тогда, что ту пациентку звали Барбара Томпинкс. Теперь, решила Керри, ничто не мешает ей тот же вопрос, но по поводу другой уже женщины задать медсестре.

— Молодая женщина, что вышла сейчас отсюда… Я вроде бы знаю ее, — сказала Керри. — Как ее зовут?

— Памела Вере, — коротко ответила миссис Карпентер. — Входите.

Робин сидела за столом напротив доктора Смита. Руки ее были сложены на коленях, поза непривычно напряжена. Керри заметила выражение облегчения, появившееся на лице дочери, когда их глаза встретились.

Доктор кивнул Керри, жестом предложил сесть на стул рядом с Робин.

— Мы с Робин обсудили последующее лечение, которое я ей предписываю. Это нужно для того, чтобы не позволить чему бы то ни было помешать процессу нормального заживления ран. Она хочет все же продолжать играть в футбол. Но в этом случае ей следует пообещать, что на все игры до конца сезона она будет надевать специальную маску. Мы должны избегать всякого риска того, что порезы могут опять открыться. Считаю, что если мы будем осторожны, то ни один из этих порезов по истечении шести месяцев не будет уже заметен.

Лицо доктора стало вдруг напряженным, хмурым.

— Я уже объяснил Робин, что очень многие люди приходят ко мне в поисках той самой красоты, что им дана с рождения. Так что их долгом является эту свою красоту оберегать. В карточке указано, что вы разведены. Робин сообщила мне, что за рулем машины в момент столкновения находился ее отец. Очень прошу вас, настоятельно предложите ему впредь бережнее относиться к своему ребенку. Потому что потерянное дитя ничто в мире уже не сможет заменить.

Ночью Керри вновь приснился тот сон. Вновь стояла она посреди приемной доктора Смита. Перед ней на полу лежала молодая женщина со стянутой веревкой шеей. Волосы у женщины были черные, глаза ничего уже не видели, рот приоткрыт так, будто легкие все еще пытались вдохнуть хотя бы глоток воздуха. Сквозь несомкнутые зубы виднелся розовый кончик языка.

Во сне Керри попыталась закричать, но с уст ее сорвалось лишь нечто наподобие стона. Прибежала Робин и разбудила мать.

— Ма, ма! Проснись. Что с тобой?

Керри открыла глаза:

— Что? О Боже, Роб, какой кошмар. Хорошо, что ты меня разбудила.

Когда Робин ушла к себе, Керри заснула не сразу. Она принялась лежа размышлять о только что виденном во сне. Почему все же он, этот сон, являлся к ней раз за разом? И в чем сегодня он отличался от того первого раза?

Да, конечно же, на этот раз по телу лежащей женщины были разбросаны цветы. Розы. «Розы для возлюбленной».

Керри резким движением села на кровати. Точно! Так вот что она пыталась все это время вспомнить! В приемной доктора Смита та женщина, что была сегодня, и еще та, которую она видела две недели назад. Они ведь были так похожи друг на друга. Теперь она знала, почему они еще ей казались и знакомыми. Теперь она знала, на кого они обе походили.

На Сьюзен Реардон — погибшую женщину, жертву по делу о так называемом «убийстве возлюбленной». Почти одиннадцать лет назад ту женщину — Сьюзен — убил ее муж. Тогда об этом деле много писали в прессе. Еще бы! Ведь речь шла, во-первых, об убийстве «из-за любви», а во-вторых, потому что по телу убитой красавицы были разбросаны розы.

Первый день работы Керри в прокуратуре как раз и совпал с днем вынесения присяжными приговора мужу-убийце. Все газеты вышли с фотографиями погибшей Сьюзен. «Я все это прекрасно помню, — думала Керри. — Тем более, что я сама была в зале суда, когда объявили приговор. Та процедура произвела на меня огромное впечатление». Все это, признала Керри, однако совсем не объясняет, почему две пациентки доктора Смита оказываются вдруг копиями жертвы давнего преступления?

Памела Вёрс была ошибкой. Мысль эта не давала доктору Смиту спать всю ночь с понедельника на вторник. Даже прелесть ее заново выточенного лица не могла компенсировать далеко не грациозную поступь, грубый и неприятно громкий голос.

«Я должен был это понять с самого начала», — думал доктор. Собственно, видимо, он это сразу и понял. Но ничего не мог с собой поделать, потому что костная структура ее лица до смешного упрощала требуемую хирургическую трансформацию. Чувство же того, что превращение происходит прямо под его пальцами, позволило доктору хоть отчасти пережить то неописуемое наслаждение, что он испытал при первой такой операции.

«Что же я буду делать, когда не смогу вообще больше оперировать?» — продолжал размышлять доктор. Он понимал, что момент этот быстро приближается. Ведь скоро легкая пока еще дрожь в пальцах станет совсем заметной. Раздражительность же уступит место неспособности делать то, что хочешь.

Доктор включил свет. Но не лампу у кровати, а тот, что освещал картину на противоположной стене. На эту картину доктор смотрел каждый день перед сном. Как же она была красива! Правда, без очков доктор видел изображение женщины нечетким, искаженным, похожим на то, какой эта женщина была в смерти.

— Сьюзен, — прошептал доктор. Когда боль воспоминаний вновь волной накатила на него, он закрыл глаза руками, словно отгораживаясь ими от картины на стене. В этот момент он не мог вынести памяти о том, какой женщина была в смерти — утратившей свою красоту, с вываливающимися из орбит глазами, видным сквозь приоткрытые губы кончиком языка.

Во вторник утром, придя на работу, Керри первым делом позвонила Джонатану Гуверу.

Голос его, как и всегда, подействовал на нее успокаивающе. Решив не ходить вокруг да около, Керри сразу перешла к делу.

— Джонатан, Робин вчера опять была на осмотре у того врача в Нью-Йорке. Все у нее вроде бы в порядке, но я бы себя гораздо спокойнее чувствовала, если бы могла проконсультироваться у какого-нибудь другого врача. Чтобы еще один хирург по пластическим операциям подтвердил мне мнение доктора Смита, что у Робин на лице не останется никаких шрамов. Не знаешь ли ты какого-нибудь хорошего специалиста?

По голосу Джонатана Керри поняла, что он улыбается.

— Видишь ли, сам я к пластическим хирургам никогда не обращался.

— Да уж, у тебя в этом нужда никогда не возникала…

— Спасибо за комплимент, Керри. А если серьезно, то я тут кое у кого на этот счет поспрашиваю. И я, и Грейс давно уже полагали, что консультация у еще одного врача не повредила бы Робин, но просто не хотели вмешиваться в твои дела. Вчера случилось что-нибудь, что заставило тебя принять такое решение?

— И да, и нет. Извини, сейчас ко мне должны прийти, так что я тебе все расскажу, когда встретимся.

— К вечеру я раздобуду для тебя имя подходящего специалиста.

— Спасибо, Джонатан.

— Не за что, Ваша честь.

— Джонатан, прошу тебя, не надо, а то сглазишь.

Джонатан довольно ухмыльнулся и повесил трубку.

Первая рабочая встреча Керри в тот день была с Корин Бенкс, помощницей прокурора, которой Керри, в своем качестве начальника судебного отдела, поручила вести дело о наезде, приведшем к гибели человека. Суд был назначен на следующий понедельник, но Корин хотела пройтись вместе с Керри по некоторым моментам тактики обвинения, которой она намеревалась придерживаться.

По мнению Керри, Корин — двадцатисемилетняя негритянка — располагала всеми способностями будущего прекрасного судебного адвоката. Раздался стук в дверь, и Корин вошла в кабинет Керри с толстой папкой под мышкой. При этом она широко улыбалась.

— Догадайся-ка, что откопал Джо, — весело спросила она Керри. Джо Палумбо был одним из лучших следователей прокуратуры.

Керри улыбнулась в ответ.

— Ну-ну, говори же скорее.

— Наш такой невинненький ответчик, клянущийся, что никогда в жизни не бывал замешан ни в каких происшествиях, оказывается, врет. Разъезжая по поддельным водительским правам, он уже совершил в свое время целый ряд серьезных нарушений правил дорожного движения, включая еще один смертельный наезд. Случилось это лет пятнадцать назад. Мне просто не терпится прижать этого гада, и теперь я уверена, что нам это удастся. — Корин положила папку перед собой и открыла ее. — Ладно, в общем, вести все дело я собираюсь так…

Двадцать минут спустя, после того как Корин ушла, Керри вновь подняла телефонную трубку. Упоминание Корин фамилии следователя навело ее на мысль.

Джо Палумбо, сняв телефон, ответил своим обычным:

— Алэ.

— Джо, у тебя есть уже какие-нибудь планы на обед? — спросила Керри.

— Никаких, Керри. Ты что, хочешь покормить меня обедом в «Соляри»?

Керри рассмеялась.

— Было бы здорово, но я не об этом. Сколько лет ты у нас уже работаешь?

— Двадцать годков.

— А занимался ли ты лет десять назад делом об убийстве госпожи Реардон. Газеты это дело называли «убийством возлюбленной».

— О, это было крупное дельце. Нет, сам я напрямую не вел его, но помню, что расследовали его быстро и просто. К тому же наш Лидер как раз на нем и сделал себе имя.

Керри знала, что Палумбо недолюбливал Френка Грина.

— По тому делу вроде бы было подано несколько апелляций, да?

— О, да, причем каждый раз они подавались, имея под собой то одну, то другую новую теорию. Казалось, апелляциям этим не будет конца, — ответил Палумбо.

— Вроде бы последнюю из них отвели всего года два назад, — продолжала Керри. — Это дело заинтересовало меня. Как бы то ни было, я хотела бы, чтобы ты сходил в архив газеты «Рекорд» и добыл мне там все, что в свое время печаталось по этому делу.

Керри представила, как от этого предложения добряк Джо закатывает к небу глаза.

— Для тебя, Керри, все, что угодно. Все, что угодно. Но зачем? Это дело ведь давно закрыто.

— Я потом тебе объясню.

Пообедала Керри сандвичем и кофе за своим рабочим столом. В час тридцать к ней заглянул Палумбо. В руках у него был пухлый конверт.

— Получай, что просила.

Керри посмотрела на него благодарным взглядом. Маленького роста, улыбчивый, седеющий человек с лишним весом фунтов[1] в двадцать, Джо выглядел обезоруживающе добродушно. За этой внешностью, однако, скрывалась поразительная способность откапывать как раз те важные обстоятельства дел, которые на первый взгляд всем казались совершенно незначительными. Керри работала с ним на некоторых из своих самых значительных дел.

— Я твой должник, — заверила она.

— Брось ты. Правда, ты меня заинтриговала. Скажи мне, почему это ты вдруг делом Реардон заинтересовалась, Керри?

Керри заколебалась. Ей не хотелось почему-то пока что говорить о том, чем занимается доктор Смит.

Палумбо заметил ее колебания.

— Ладно, ладно. Скажешь, когда сможешь. Ну, пока, еще увидимся.

Керри хотела взять конверт домой и прочитать его содержимое вечером. Но не выдержала и вытащила из кипы газетных вырезок самую верхнюю. Да, она была права: последняя апелляция была подана всего два года назад.

В руках она держала маленькую заметку с тридцать второй страницы номера «Рекорд» о том, что пятая апелляция Скипа Реардона с ходатайством о новом судебном разбирательстве была отвергнута Верховным судом штата Нью-Джерси и что адвокат осужденного Джофри Дорсо поклялся найти основания для представления новой апелляции.

Дорсо, в частности, сказал: «Я буду упорствовать до тех пор, пока Скип Реардон не выйдет из тюрьмы оправданным, ибо он — не виновен».

Да, как же! Все адвокаты это говорят.

Второй вечер подряд Боб Кинеллен ужинал вместе со своим клиентом Джимми Уиксом. В суде прошедший день не был для них удачным. Подбор присяжных все еще продолжался. Они уже восемь раз отводили предлагаемых кандидатов, но с какой бы тщательностью ни продолжалась вся эта процедура, она не в силах была изменить того обстоятельства, что у министерства юстиции имелись на этот раз весьма серьезные козыри на руках. Более того, было уже почти точно известно, что Хаскелл намерен-таки давать против Уикса свидетельские показания в обмен на собственное оправдание.

Оба мужчины были мрачны на протяжении почти всего ужина.

— Даже если Хаскелл будет свидетельствовать, думаю, мне удастся разбить его показания в суде, — попробовал убедить клиента Кинеллен.

— То, что ты так считаешь, для меня недостаточно.

— Вот увидишь, будет так, как я говорю.

Уикс криво усмехнулся.

— Боб, ты начинаешь меня беспокоить. Пора бы тебе давно уже разработать какой-нибудь запасной план.

Боб Кинеллен решил не заметить этих обидных слов и открыл меню.

— Мы с Элис встречаемся сегодня у Эрнотта. Ты там будешь?

— К черту это все. Мне не нужны больше эти его знакомства, общение, вечеринки. Ты что, сам не понимаешь? Не знаешь, как здорово я из-за этого всего влип?

Керри и Робин наслаждались уютной тишиной, царившей в этот вечер в их доме. Погода стояла холодная, а потому они решили развести первый той осенью огонь в своем камине. Применительно к условиям их дома означало это следующее: надо было включить газ и нажатием кнопки зажечь горелки, встроенные в лежащие в камине искусственные бревна.

Гостям Керри объяснила: «У меня аллергия на дым. А этот огонь и греет, и выглядит как настоящий. Горничная даже как-то приняла искусственные угли камина за настоящие и собрала их пылесосом. Пришлось тогда идти и покупать новые».

Робин разложила на столе перед собой на журнальном столике любимые фотографии листьев:

— Какая прекрасная ночь, — проговорила она довольным голосом, — холодная и ветренная. Скоро я уже точно смогу доснять до конца свою серию. На моих завершающих кадрах будут совсем голые деревья и кучи листьев на земле.

Керри уютно устроилась в своем любимом кресле. Под ноги положила подушку.

— Не напоминай мне о листьях, — ответила она, поднимая взгляд. — Я так устаю, когда приходится их убирать.

— А почему бы нам тогда не купить листьеуборщик?

— Это идея. Я тебе его подарю на Рождество.

— Очень остроумно. Ты что читаешь?

— Иди-ка сюда, Роб. — Керри выбрала вырезку с фотографией Сьюзен Реардон и протянула дочери. — Узнаешь эту даму?

— Да, она была у доктора Смита вчера.

— У тебя хорошая зрительная память. Но это все же не она.

Керри только начала читать отчет об убийстве Сьюзен Реардон. Из него она узнала, что тело женщины было обнаружено в полночь ее мужем — Скипом Реардоном, удачливым предпринимателем, миллионером, всего в своей жизни добившимся самостоятельно. Он нашел убитую лежащей на полу их роскошного особняка в Элпине. Сьюзен Реардон задушили. Прекрасные розы, из тех, что дарят возлюбленным, были разбросаны по ее телу.

«Я уже, наверное, все это читала лет десять назад, — подумала Керри. — И, видимо, это произвело на меня такое впечатление, что даже много лет спустя навевает ночные кошмары».

Минут через двадцать она добралась до той вырезки, содержание которой ее просто потрясло. Оказывается, Скип Реардон был обвинен в убийстве на основании показаний его тестя — доктора Чарлза Смита, — который сообщил, что дочь его жила в постоянном страхе, изо дня в день боялась подвергнуться жестоким избиениям со стороны своего ревнивца-мужа.

Так, значит, доктор Смит — отец Сьюзен Реардон. «Бог мой, — думала Керри, — так вот почему он пытается и других женщин сделать похожими на нее! Странно, однако. И со многими, интересно, он такое уже проделал? И не поэтому ли он и нам с Робин прочел ту лекцию о необходимости оберегать красоту?»

— Что это с тобой, ма? Ты как-то чудно выглядишь? — спросила Робин.

— Ничего, ничего. Просто очень интересное дело. — Керри взглянула на часы, стоящие на камине. — Уже девять, Роб. Тебе пора укладываться спать. Я поднимусь через пару минут пожелать тебе спокойной ночи.

Робин принялась собирать фотографии, а Керри, отложив вырезки в сторону, задумалась. Она слышала, конечно, о случаях, когда родители оказывались не в силах пережить смерть своего ребенка. Тогда они, например, долгие годы отказывались что-либо менять в его комнате, сохраняли вещи в шкафу в том положении, в каком он их оставил, и тому подобное. Но вот о том, чтобы кто-то из таких вот безутешных родителей пытался как бы «воссоздать» свое дитя, причем делал бы это не однажды, об этом она слышала впервые. И это уже, как ей казалось, выходило далеко за рамки нормальных человеческих чувств.

Керри медленно встала с кресла, поднялась вверх по лестнице. Войдя в спальню Робин, поцеловала ее, пожелала спокойной ночи. В своей спальне Керри переоделась в пижаму и халат, опять спустилась вниз, приготовила себе чашку какао и вернулась к чтению.

Дело против Скипа Реардона было действительно проведено весьма оперативно. Обвиняемый сам признал, что они с Сьюзен поссорились за завтраком утром в день убийства. Более того, Скип также признал, что в течение предшествовавших нескольких дней они ругались почти непрерывно. Признал он и то, что, вернувшись домой в шесть часов тем злополучным вечером, застал жену у вазы с букетом роз. Когда он спросил, откуда эти цветы, она ответила, что его это совсем не касается. По словам Скипа, он тогда вспылил, заявив ей, что тот, кто прислал эти розы, может продолжать и дальше действовать в том же направлении, ибо он, Скип, так сказать, «выходит из игры». Потом, как утверждал Скип, он вернулся в свой офис, немного выпил и заснул на кушетке. Проснулся около полуночи, пошел домой, где и обнаружил тело жены.

Не нашлось, правда, никого, кто смог бы подтвердить версию Скипа. В газетах достаточно полно печатались протоколы заседаний суда, в том числе и те, что содержали показания Скипа. Прокурор своими наступательными, агрессивными вопросами так запутал обвиняемого, что тот порой стал просто противоречить сам себе. Мягко говоря, в его показаниях не было и намека на какую-нибудь убедительность.

Адвокат Реардона отвратительно подготовил своего клиента к допросу, пришла к выводу Керри. Она не сомневалась, что коли позиции обвинителя были сильны лишь подбором косвенных улик, то для Реардона главным на суде было твердо отрицать сам факт причастности к убийству жены. Этого ему сделать не удалось, более того, жестко и зло проведенный Френком Грином перекрестный допрос привел обвиняемого в столь полное замешательство, что мысль о сколь-либо последовательной защите уже не могла прийти ему в голову. «Нет никаких сомнений, — констатировала Керри, — Реардон сам помог выкопать собственную могилу».

Приговор был вынесен через шесть недель после завершения судебных заседаний. Тогда, десять лет назад, Керри даже сходила на это мероприятие. И теперь, вспоминая тот далекий день, она вновь видела перед собой Реардона: высокого роста, симпатичный, рыжеволосый человек, явно неуютно чувствовавший себя в тюремных одеждах. Когда судья спросил его, имеет ли он что сказать перед оглашением вердикта, Реардон лишь вновь протестующим тоном заявил, что ни в чем не виновен.

Джоф Дорсо сидел рядом с Реардоном в зале суда в тот день. Он был тогда помощником защищавшего Реардона адвоката. Керри его в то время едва знала. За прошедшие с тех пор десять лет Джоф стал солидным адвокатом, специалистом по уголовным делам. При этом Керри так ни разу и не столкнулась с ним напрямую: не случалось ей еще тягаться с ним силами в ночном поединке в суде.

Керри добралась до вырезки, рассказывавшей о вынесении приговора. Статья содержала, в частности, сказанные Скипом Реардоном слова: «Я не виновен в смерти моей жены. Я никогда не причинял ей вреда, ни разу не тронул ее. Я никогда не угрожал ей. Ее отец, доктор Чарлз Смит — лжец. Перед Богом и судом я клянусь, что он — лжец».

Несмотря на шедшее от камина тепло, Керри зябко двинула плечами.

Все знали или думали, что знают: Джесон Эрнотт богат потому, так как имеет деньги, унаследованные от родителей. Сам Эрнотт жил в Элпине уже пятнадцать лет, с тех самых пор, как купил старый дом Холидеев — двадцатикомнатный особняк, располагавшийся на гребне холма и имеющий из своих окон роскошный вид на парк «Пелисейдз интерстейт».

Джесону едва перевалило за пятьдесят. Был он среднего роста, имел жиденькие каштановые волосы, нездоровые глаза и хрупкую фигуру. Он много путешествовал по свету, туманно рассказывал о неких инвестициях, якобы сделанных где-то на Востоке, и обожал красивые вещи. И, действительно, дом его радовал глаз: изысканные персидские ковры, антикварная мебель, прекрасные картины, скульптуры. Будучи гостеприимным хозяином, Джесон умел развлечь гостей. В ответ и его самого заваливали приглашениями всякие великие и менее великие личности мира сего, а то и просто богатые люди.

Джесон был эрудирован, обладал живым умом. Порой он, опять же туманно, пробовал намекать на некие свои родственные связи с древним английским родом Асторов. Большинство знакомых, правда, считали это лишь вполне невинным плодом его воображения. Как бы то ни было, Джесон слыл личностью яркой, человеком немного таинственным и очень интересным.

Чего не знали знакомые Джесона, так это того, что он был еще и вором. Просто никому и в голову не могло прийти хорошенько подумать, почему по истечении более или менее приличного промежутка времени после посещения их домов Джесоном, все они обязательно становились объектом ограбления. Причем грабил все эти дома некто на удивление хорошо знакомый с имеющимися в домах системами охраны. Воровал Джесон не все, он забирал из чужих особняков лишь то, к чему у него была особая слабость. Особенно он любил предметы искусства, скульптуру, драгоценности и ковры. Лишь несколько раз в своей карьере он пошел на то, что вынес из ограбленных поместий почти все. Для этого им специально разрабатывались целые операции по маскировке грабежей под перевозку мебели, нанимались в других штатах целые бригады злоумышленников, обеспечивавших погрузку награбленного в автофургон, который и сейчас стоял в гараже другого, тайного дома Джесона, находившегося в отдаленном квартале Кэтскилз.

В районе того другого своего обиталища немногочисленные его соседи знали Джесона как личность весьма скрытную, не проявляющую ни малейшего интереса к установлению знакомств, к общению. В этот свой второй дом Джесон пускал лишь горничную да при необходимости ремонтных рабочих, но даже эти люди не знали и не могли знать ценности некоторых находившихся в доме предметов.

Если особняк в Элпине отличался изысканностью, то роскошь, скрытая в доме в Кэтскилзе, была просто потрясающей, ибо именно в Кэтскилзе Джесон хранил главное из награбленного — те предметы, с которыми расстаться был просто не в силах. Каждый предмет мебели был здесь сокровищем. На одной из стен, например, прямо над буфетом работы мастера Шератона висела картина кисти Фредерика Ремингтона. На самом же буфете сверкала ваза из коллекции Пичблоу.

Все купленное для поместья в Элпине приобреталось на деньги, вырученные от продажи награбленного. При этом здесь, конечно же, не оставлялось ничего из того, что могло бы вдруг привлечь внимание какого-либо гостя, обладающего фотографической памятью на некогда украденные у него вещи. По поводу любого находящегося в Элпине предмета Джесон мог сказать с легкостью и уверенностью: «Да, красивая вещь, не правда ли? Я приобрел это на аукционе „Сотби“ в прошлом году» или, например «За этим я съездил в округ Бакс, там распродавалось поместье Паркеров».

Единственную ошибку Джесон совершил десять лет назад в том же Элпине, когда приходящая по пятницам горничная рассыпала содержащиеся в ее записной книжке листочки. Она собрала тут же почти все из них, кроме одного. Того, на котором были выписаны шифры к замкам четырех особняков, располагавшихся неподалеку. Джесон списал все эти шифры, а листочек умудрился вставить в записную книжку до того, как горничная спохватилась. С собой совладать Джесон тогда не смог: он ограбил все четыре дома — поместья Эллотов, Эштонов, Донателли и, наконец, Реардонов. Джесон до сих пор не мог без дрожи вспоминать то, как едва не попался той ужасной ночью…

С тех пор прошло уже много лет, Скип Реардон давно был в тюрьме, возможности апелляций по его делу исчерпаны. А у Джесона опять все стало хорошо. Вот и сегодняшняя вечеринка была в самом разгаре. Джесон улыбался, принимая нескончаемые потоки комплиментов, лившихся из уст Элис Бартлетт Кинеллен.

— Надеюсь, что и Бобу удастся прийти, — сказал ей Джесон.

— Да-да, он обязательно придет. Он знает, что я не люблю, когда меня подводят.

Элис была красивой блондинкой, похожей на знаменитую актрису, принцессу Монако, Грейс Келли. Правда, в ней не присутствовало ничего от шарма и душевности погибшей принцессы. Элис Кинеллен была холодна, как лед. «Какая же она зануда и эгоистка! — думал Джесон. — Как только Кинеллену удается терпеть ее?»

— Он сейчас ужинает с Джимми Уиксом, — сообщила Элис, потягивая шампанское. — Вот здесь у него все это дело. — Она ладонью провела по горлу.

— Что ж, надеюсь, что и Джимми тоже появится, — Джесон говорил совершенно искренне. — Мне он нравится. — Он знал, конечно, что Джимми не придет. Уикс многие годы уже не появлялся ни на одной из его вечеринок. Более того, он старался вообще держаться подальше от Элпина после убийства Сьюзен Реардон. Возможно, потому, что именно здесь, в Элпине, на одной из вечеринок в особняке Джесона Эрнотта, Джимми Уикс повстречал Сьюзен.

Было видно, что Френк Грин раздражен. Улыбка, в которой он так любил демонстрировать свои недавно подремонтированные зубы, ни разу не показалась на его лице, пока он пристально смотрел и слушал сидевшую по другую сторону стола Керри. «Видимо, это именно та реакция, которой мне и следовало ожидать, — подумала Керри. — Я должна была предвидеть, что Френк меньше всего захочет, чтобы под сомнение ставилось именно то дело, которое создало ему репутацию. Особенно сейчас, когда все говорят о том, что он выдвинет свою кандидатуру на пост губернатора».

Прочитав газетные вырезки по делу об «убийстве возлюбленной», Керри долго не могла заснуть. Все решала, как же ей поступить с доктором Смитом. Следует ли напрямую обратиться к нему, в упор выспросить у него все о дочери, спросить, почему он вновь и вновь дает другим женщинам ее лицо.

Скорее всего, он в ответ просто вышвырнет ее вон, отрицая все и вся. Скип Реардон обвинил Смита во лжи, в лживых показаниях по поводу гибели дочери. Однако, если доктор действительно тогда соврал, он уж точно не признается в этом Керри сегодня, по прошествии стольких лет. В любом случае, даже если ложь и подтвердится, главным вопросом останется «почему»? Почему он солгал?

Засыпая, Керри пришла-таки к выводу, что лучше всего начать с обращения с вопросами к Френку Грину, коли он участвовал в том деле в роли обвинителя. Пока Керри объясняла Грину причины своего интереса к делу Реардонов, она имела достаточно времени, чтобы понять, что поставленный ею главный вопрос — «Не думаете ли вы, что доктор Смит мог и солгать, давая показания против Скипа Реардона?» — не вызовет ни дружеского понимания, ни желания помочь со стороны прокурора.

— Керри, — проговорил Грин, — именно Скип Реардон убил свою жену. Он знал, что она погуливает. Как раз в день убийства он вызвал к себе бухгалтера, чтобы выяснить, сколько ему будет стоить развод, и очень расстроился, когда узнал, что развод — дело страшно дорогое. Сам он был человеком богатым, а вот Сьюзен бросила прибыльную карьеру манекенщицы и стала домохозяйкой. Поэтому по закону ему пришлось бы выложить немалую сумму, чтобы обеспечить ее после развода. Так что постановка под сомнение правдивости показаний доктора Смита сегодня есть не что иное, как потеря времени и никчемная трата денег налогоплательщиков.

— Но с доктором Смитом не все чисто, — упорствовала Керри. — Френк, я не пытаюсь создать вам неприятности. Я больше, чем кто-либо, хочу, чтобы убийца получил по заслугам, но, я клянусь вам, что Смит — нечто большее, чем убитый горем отец. Он почти сумасшедший. Видели бы вы выражение его лица, когда он мне и Робин читал лекцию о том, как надо оберегать красоту, как одни люди красоту получают даром, другие же должны достигать ее.

Грин взглянул на часы.

— Керри, ты только что завершила крупное дело. Скоро примешься за следующее. Тебя явно ждет пост судьи. Мне жаль, что Робин попала на прием именно к отцу Сьюзен Реардон. Он, кстати, вовсе не был идеальным свидетелем обвинения. Хотя бы потому, что, когда он говорил о своей дочери, в его голосе не проявлялось ни капли чувства. Да и вообще он был так холоден, так бесчувствен, что я просто удивился, когда присяжные поверили его показаниям. Так что сделай одолжение и забудь это дело.

Стало ясно, что Грин больше не хочет продолжать разговор. Керри поднялась со словами:

— Как бы то ни было, я решила проверить, все ли правильно делает доктор Смит с Робин. Джонатан подыскал мне другого пластического хирурга.

В шесть тридцать вечера того же дня Джоф Дорсо с неприязнью посмотрел на стопку записок о телефонных звонках, поступивших на его имя, пока он находился в суде. Зрелище его не вдохновило, и он отвернулся. Из окон его кабинета в Ньюарке открывался великолепный вид неба над Нью-Йорком. Только этот вид и мог принести душе покой после изматывающего дня работы в суде.

Джоф любил город. Родился он на Манхэттене, там и рос до одиннадцати лет. Потом родители переехали в Нью-Джерси. Так что ему казалось, что родина его — по обоим берегам Гудзона, и факт этот очень нравился ему.

Джофу было тридцать восемь лет, он был высок и строен, обладал крепким телосложением, совсем не соответствовавшим его любви вкусно поесть. Пышные черные волосы и оливкового цвета кожа выдавали итальянское происхождение. А вот ярко-голубые глаза были явно от бабушки — наполовину ирландки, наполовину англичанки.

Будучи старым холостяком, он и выглядел, как таковой: выбор галстуков в основном оказывался неудачным, да и прочая одежда всегда была чуточку мятой. Кипа писем и записок, предназначенных Джофу, подтверждала, однако, что он имеет репутацию прекрасного адвоката, специализирующего на защите клиентов по уголовным делам, а также свидетельствовала об уважении, которое питали к нему коллеги-юристы.

Джоф принялся, наконец, просматривать поступившие бумаги, отбирая важные, отодвигая в сторону прочие. Неожиданно он удивленно поднял брови. Керри Макграт просила его позвонить ей и оставила два номера: рабочий и домашний. Что ей могло понадобиться? Вроде бы у него не было никаких дел в работе по округу Берген, то есть по территории, входившей в компетенцию Керри Макграт.

В последние годы он порой встречал Керри на торжественных мероприятиях, проводимых адвокатурой. Был он в курсе и того, что она могла стать в скором будущем судьей, но знакомство не было близким. Звонок от нее заинтриговал его. Сейчас уже поздно звонить ей на работу. Поэтому Джоф решил найти Керри дома, причем немедленно.

Во вторую половину дня по средам у доктора Чарлза Смита приема не бывало. Эти часы он обычно отводил для хирургических операций или же повторных осмотров находящихся в больницах клиентов. В этот день, однако, он поступил иначе, отказавшись вообще от всякой работы. Подъехав по Восточной Шестьдесят Восьмой улице к коричневому кирпичному зданию фирмы, в которой работала Барбара Томпкинс, он не мог не порадоваться своему везению: как раз напротив входа в здание оказалось свободное место для парковки. Это позволило ему преспокойно остаться в своем автомобиле и ждать, когда Барбара пойдет с работы.

Когда же она наконец действительно появилась в дверях, доктор не смог сдержать улыбку. Она прекрасно выглядит, решил он. Как он ей и предлагал, волосы она носила свободно распущенными, ничем не сдерживаемыми, что, по его мнению, наилучшим образом выделяло утонченность вновь полученных ею черт лица. На Барбаре был ладно сидящий красный пиджак, черная до икр юбка и элегантные туфли. Впечатление она производила женщины изящной и, безусловно, преуспевающей. Доктору знакома была каждая деталь ее облика.

Барбара села в такси. Доктор тоже завел мотор своего двенадцатилетнего черного «мерседеса» и поехал следом. Несмотря на обычную для часа пик загруженность Парк-авеню транспортом, преследование не создало доктору никаких проблем.

Обе машины двинулись на юг. Наконец, такси остановилось у ресторана «Четыре сезона» на Восточной Пятьдесят Второй улице. Видимо, Барбара с кем-то договорилась о встрече здесь, подумал доктор. В этот час заведение должно быть полно, так что ему не составит труда проскользнуть в него незамеченным.

Покачав головой, он, однако, решил поступить иначе — развернулся и поехал домой. Тех нескольких мгновений, в течение которых он видел ее, было достаточно. Даже слишком много. На секунду ему даже показалось, что перед ним и вправду Сьюзен. Теперь же доктору просто хотелось быть одному. Медленно продвигаясь по забитой автомобилями улице, он повторял раз за разом: «Прости меня, Сьюзен. Прости меня, Сьюзен».

Когда Джонатан Гувер бывал в Хахенсаке, он обычно просил Керри пообедать с ним.

— Интересно, сколько человек за жизнь способен проглотить ресторанных супов? — шутливо спрашивал он ее при этом.

В этот день, жуя свой гамбургер в «Соляр», ресторанчике на углу, рядом со зданием суда, Керри рассказала Джонатану о виденных ею двойниках Сьюзен Реардон и о своей беседе с Джофом Дорсо. Она поведала ему о более чем отрицательной реакции своего шефа на ее намерение вновь поднять это старое дело об убийстве.

Джонатана ее рассказ серьезно обеспокоил.

— Керри, я мало что помню об этом деле. Разве что то, что был совершенно уверен в виновности муженька. И вообще, думаю, тебе не следует влезать в это дело, особенно потому, что Френк Грин приложил руку, причем в очень большой степени, насколько я помню, к вынесению обвинительного приговора. Будь разумной. Губернатор Маршалл еще достаточно молод. Он отслужил уже два срока и не может поэтому с ходу выдвигаться еще и на третий. Но свою работу он любит и хочет, чтобы Френк Грин временно занял его место. Между нами говоря, у них там есть договоренность: Грин становится губернатором на четыре года, а потом выдвигает свою кандидатуру в сенаторы. Маршалл же ему в этом помогает.

— А Маршалл тем временем опять усаживается в губернаторское кресло в Драмсвакете, да?

— Точно так. Губернаторские хоромы ему ведь, повторяю, по душе. Сейчас уже очевидно, что Грин победит на предстоящих выборах. Он прекрасно выглядит и держится на публике, гладко говорит. У него великолепный послужной список, в котором важнейшим элементом является успешное проведение дела Реардона. Наконец, по счастливому стечению обстоятельств, Грин еще, действительно, и не глуп. Он твердо намерен продолжать курс Маршалла в ведении дел штата. Фактом, однако, остается то, что если что-то вдруг нарушит успешный для Грина ход его движения вперед к губернаторству, то он может и проиграть, причем уже в ходе предвыборных собраний избирателей. Так как в затылок ему дышат еще пара потенциальных и достаточно сильных кандидатов в губернаторы.

— Джонатан, я всего лишь поговорила с Грином о необходимости повнимательнее изучить обстоятельства того дела, чтобы выяснить, не столкнулся ли главный свидетель на том процессе с какой-либо серьезной проблемой, которая могла как-то повлиять на искренность его показаний. Я имею в виду то, что отцы, конечно, страдают, когда погибает их ребенок, но доктор Смит заходит, кажется, в своих страданиях слишком уж далеко.

— Керри, Френк Грин сделал себе имя на обвинении по этому делу. Именно оно привлекло к нему столь ему необходимое внимание прессы. Когда Дукакис выдвигался в президенты, проиграл он эту гонку в основном потому, что в одной коммерческой радиопередаче кто-то высказал предположение, что именно он способствовал освобождению некоего убийцы, который потом опять взялся за свое преступное дело. Ты представляешь, что́ пресса раздует из предположения, что Грин мог приговорить невинного человека к пожизненному заключению.

— Джонатан, ты все же здорово преувеличиваешь. Я совсем этого не утверждаю. Я просто думала, что у Смита есть проблема, которая могла повлиять на его показания. Смит был главным свидетелем обвинения, и если он солгал, то это, действительно, бросает тень сомнения и на виновность Реардона.

Над ними склонился официант с кофейником:

— Еще кофе, сенатор? — спросил он.

Джонатан кивнул. Керри отрицательно помахала рукой:

— Мне больше не надо.

Джонатан неожиданно улыбнулся.

— Керри, помнишь тот случай, когда ты сторожила наш дом во время нашего отъезда и пришла вдруг к выводу, что главный садовник посадил меньшее число кустов, чем ему надо было посадить по утвержденному нами плану.

Керри смутилась.

— Помню.

— В день окончания работы ты обошла всю территорию вокруг нашего дома, сосчитала все кусты, установила, что твои подозрения оправдываются и обвинила садовника в махинациях на глазах всех его подчиненных. Так это было?

Керри не поднимала глаз от своей чашки кофе.

— Ага.

— А теперь скажи мне, чем все это потом кончилось.

— Ему, садовнику, как оказалось, не понравилось состояние некоторых саженцев, и он не стал их сажать, предполагая потом заменить их на более здоровые. Разрешения на такую операцию он спросил у Грейс, позвонив по телефону ей во Флориду.

— А еще что ты не сказала?

— Еще он был мужем кузины Грейс.

— Теперь ты понимаешь, к чему это я. — Джонатан хитро прищурился. Затем взгляд его посерьезнел. — Керри, если ты поставишь Френка Грина в неудобное положение, если ты провалишь его губернаторство, то ты сможешь распроститься и со своими мечтами о судейском месте. Твою кандидатуру похоронят в ворохе бумаг на рабочем столе Маршалла, а меня попросят предложить на пост судьи кого-нибудь еще. — Он помолчал, потом взял Керри за руку. — Прежде чем делать что-то, хорошенько подумай. Я уверен, ты примешь правильное решение.

Ровно в шесть тридцать вечера громкий звонок в дверь заставил Робин опрометью броситься открывать ее. На пороге стоял Джоф Дорсо. Керри предупредила дочь, что к ней может прийти человек, с которым надо будет полчасика посидеть над одним дельцем. Так что Робин было предписано быстро поужинать и уйти доделывать домашние задания к себе в комнату, чтобы не мешать Керри и ее гостю работать. В обмен на такое свое хорошее поведение Робин выторговала у матери разрешение на часок позже обычного посидеть у телевизора.

Робин долго, но вполне доброжелательно изучала пришедшего, затем пропустила в дом, провела в гостиную.

— Моя мама сейчас спустится к вам, — объявила она. — А я — Робин.

— Ну, а я — Джоф Дорсо. Слушай, а твой соперник чем отделался? — спросил весело Джоф, указывая на все еще сильно заметные порезы на лице Робин.

Робин улыбнулась.

— Я его просто-напросто прибила. Хотя, по правде говоря, это все от столкновения машин и стекол, которые при этом иногда летят во все стороны.

— Мне кажется, все это хорошо заживает.

— Доктор Смит, хирург по пластическим операциям именно так и говорит. Мама сказала, что вы его знаете. Я думаю, что он противный.

— Робин! — прикрикнула на дочь Керри, спускаясь по лестнице.

— Устами младенца… — улыбаясь, прокомментировал Джоф, — Керри, рад тебя видеть.

— Взаимно, Джоф. — «Надеюсь, что это я искренне», — подумала Керри, замечая под мышкой у Дорсо толстенный портфель. — Робин…

— Знаю, знаю. Домашние задания и все прочее, — подхватила с готовностью Робин. — Я вообще-то не самая аккуратная ученица в мире, знаете, — объяснила она Дорсо, — недавно в моем дневнике в разделе «домашняя работа» учительница вообще написала: «Надо работать лучше».

— Там же было еще написано: «Учись правильно распределять время и не терять его зря», — напомнила дочери Робин.

— Ну, это потому, что я часто раньше других заканчиваю классную работу, забываюсь и начинаю разговаривать с друзьями. Вот и все, ладно, я пошла. — Робин махнула рукой и взбежала вверх по лестнице.

Джоф Дорсо улыбнулся ей вслед.

— Чудесный ребенок, Керри, и такая красивая. Лет через пять-шесть тебе придется баррикадировать дверь от толп ее поклонников.

— Эта перспектива и меня пугает. Что-нибудь выпьешь, Джоф? Кофе или стакан вина?

— Нет, спасибо. Я же обещал не отнимать у тебя много времени. — Он положил свой портфель на журнальный столик. — Давай тут все это и посмотрим?

— Конечно. — Она села рядом с ним на диване, а он достал из портфеля две плотно перевязанные стопки бумаг.

— Это протоколы судебных заседаний, — сказал он, — вся тысяча их страниц. Если ты, действительно, хочешь понять суть происходившего, я бы предложил тебе все их внимательно прочесть. Если честно, то мне стыдно за то, как была нами построена защита с первого дня и до последнего. Я знал, что Скипу придется отвечать на все эти вопросы, но мы его так к этому и не подготовили должным образом. С другой стороны, не сумели с нужной степенью жесткости допросить и свидетелей со стороны обвинения. Наконец, мы вызвали в суд лишь двух свидетелей, способных дать показания о Скипе как о человеке, а должны были вызвать двадцать.

— Почему все это так получилось? — спросила Керри.

— Ну, я вообще-то был самым молодым в команде адвокатов. Фирма «Фаррелл и Штраус» только-только тогда меня наняла. Сам Фаррелл, без сомнения, когда-то был хорошим защитником. Но, когда Скип Реардон взял его своим адвокатом, лучшие годы его карьеры давно уже прошли, а многие свои качества он попросту уже утратил. Наконец, очередное дело об убийстве просто не могло его заинтересовать. Я действительно считаю, что Скипу лучше было бы выбрать гораздо менее опытного адвоката, сохранившего еще в душе должный заряд энтузиазма.

— И сам ты никак эту ситуацию исправить не мог?

— Нет. Пожалуй, нет. Я ведь только вышел из юридического института и мало что знал. В самом процессе я участия почти не принимал. Так, был мальчиком на побегушках у Фаррелла. Но даже для такого неопытного юриста, каким являлся я, было очевидно, что защита ведется из рук вон плохо.

— Ну и, значит, потом Френк Грин разгромил вас на перекрестном допросе?

— Да, совершенно верно. Он заставил Скипа признаться, что они с Сьюзен поссорились в то самое утро, что Скип говорил со своим бухгалтером о том, во сколько ему обойдется развод, что накануне он вернулся домой в шесть вечера и опять поругался с Сьюзен. Медэксперт установил, что смерть Сьюзен наступила где-то между шестью и восемью часами, то есть Скип мог, согласно его собственным показаниям, находиться на месте убийства в предполагаемый момент совершения этого преступления.

— Из газетных отчетов, которые я прочла, я поняла, что сам Скип Реардон утверждал, что он потом вернулся в контору, пропустил пару стаканчиков и уснул. Весьма малоубедительно, — заметила Керри.

— Малоубедительно, но это правда. Скип удачно вел свои дела, в основном занимался строительством высококачественных жилых домов, а в последнее время стал еще преуспевать и в строительстве магазинных помещений. Большую часть своего времени он, действительно, проводил на работе. Причем он работал как в кабинете, так и, с удовольствием облачившись в комбинезон, на стройке вместе с работягами-строителями. Именно на стройке он и отработал тот самый день, а вот вечером, побывав дома, потом вернулся в контору. Парень в тот день и вправду устал.

Дорсо открыл первую пачку документов.

— Я тебе отметил места, где излагается позиция Смита и Скипа. Главное состоит вот в чем: я убежден, что в это дело был замешан еще кто-то, и у меня есть основания полагать, что этот кто-то мужчина. Скип был уверен, что у Сьюзен роман с другим мужчиной, а может, и не с одним. Вторую ссору в тот день между ними в шесть вечера вызвало то, что Скип застал жену устанавливающей в вазу букет роз. «Роз, которые дарят только возлюбленным». Так их, по-моему, назвали потом журналисты? Сам Скип жене никаких роз не дарил в тот день. Обвинитель утверждал, что Скип пришел в ярость, задушил жену, а цветы разбросал по ее мертвому телу. Скип, конечно, утверждал, что он ничего такого не делал и что, когда уходил, Сьюзен продолжала возиться с цветами.

— А кто-нибудь проверил у местных цветочников, заказывал ли у них кто-то такие розы. Если не Скип принес их домой, то их кто-то прислал Сьюзен.

— Фаррелл додумался-таки до этого, в конце концов. Мы опросили всех цветочников в округе Берген, всех до одного. И ничего не выяснили.

— Понятно.

Джоф поднялся.

— Керри, я знаю, что прошу слишком многого, но я очень хотел бы, чтобы ты прочла эти протоколы внимательно. Особенно обрати внимание на показания доктора Смита. А потом я хотел бы, чтобы ты позволила мне поприсутствовать при твоей беседе с доктором, при том, как ты спросишь у него о его странной привычке создавать своим пациенткам лицо дочери.

Керри проводила Джофа до двери.

— Я позвоню тебе на днях, — обещала она.

У двери он задержался, повернулся к Керри.

— Я хотел бы, чтобы ты еще кое-что сделала. Давай вместе сходим в тюрьму штата, в «Трентон». Поговори сама со Скипом. Клянусь тебе бабушкиной могилой, ты почувствуешь в его словах правду, когда он будет рассказывать тебе эту историю.

В камере тюрьмы «Трентон», Скип Реардон, лежа на лавке, смотрел по телевизору вечерние новости. Ужин прошел незаметно, да иначе и быть не могло: кормили в тюрьме, как всегда, отвратительно. Сдерживать злость, раздражение Скипу становилось опять все труднее. За десять лет, проведенные за решеткой, он сумел вроде бы выработать для себя некий средний ритм жизни, ритм переживаний. Поначалу же было совсем иначе: Скип то взлетал к вершинам отчаянной надежды при подаче очередной апелляции, то впадал в полное отчаяние, когда эти апелляции отвергались.

Теперь же обычным для него состоянием души стала мрачная покорность судьбе. Он знал, что Джоф Дорсо никогда не прекратит своих попыток найти новые основания для оспаривания приговора. Но понимал он и то, что ситуация, настроения в стране поменялись. По телевизору все чаще и чаще звучали критические заявления по поводу того факта, что бесчисленные апелляции осужденных уже преступников замедляют работу судов. В каждом из этих заявлений делался вывод, что такому положению вещей должен быть положен конец. Так что, если Джоф не найдет мотивов для очередной апелляции, для той, что действительно вернет Скипу свободу, все это кончится для него тем, что он обречен будет провести в тюрьме еще двадцать лет.

В моменты особого уныния Скип возвращался в мыслях к тем годам, что он прожил на свободе до дня убийства, и понимал то, насколько глупо он вел себя, насколько глупо жил. Они ведь с Бес были почти что обручены. А он взял да по настоянию самой Бес отправился один на вечеринку, что собирала сестра Бес и муж сестры — хирург по пластическим операциям. Бес в последний момент прихворнула, но его уговорила-таки поехать одного повеселиться.

«Я и повеселился», — горько думал теперь Скип, вспоминая тот вечер. Сьюзен и ее отец тоже пришли. Скип и сейчас не мог забыть впечатления, какое Сьюзен тогда произвела на него. Как же она была красива! Это была их первая встреча. Скип с первого взгляда понял, что эта женщина принесет ему кучу неприятностей, но как идиот ринулся вперед головой, так сказать, в пропасть.

Скип резко поднялся с лавки, выключил телевизор и взглянул на папку с протоколами суда, лежавшую на полке над унитазом. Содержание этой папки он знал почти наизусть. «Вот тут этой папке и место, печально подумал он, при сортире. Пожалуй, тут она хоть пользу мне принесет, тут я смогу ее порвать и использовать по назначению».

Он потянулся. Сочетание напряженного физического труда в тюремных цехах с регулярными занятиями гимнастикой позволяло ему держать тело в хорошей форме. По вечерам он выполнял обычно серию быстрых отжиманий и приседаний. Висевшее на стене маленькое зеркало в пластмассовой оправе позволяло Скипу замечать появление в своей рыжей шевелюре все больше седых волос. Заметил он и то, что кожа его лица, некогда румяная от постоянной работы на улице, стала теперь совсем бледной, приобретя обычные «тюремные» оттенки.

Иногда он позволял себе помечтать, и любимой мечтой его было то, что каким-нибудь чудесным образом он вдруг выходил на свободу и возвращался к строительству домов.

Давящая замкнутость тюрьмы, постоянные посторонние звуки, проникавшие в его камеру, заставляли его более, чем когда-либо, желать строить такие дома для людей среднего достатка, в которых бы жильцы могли жить и всегда чувствовать себя в достаточном уединении. А еще в этих домах было бы много окон, так чтобы воздух свободно входил в комнаты. У Скипа скопилось уже множество блокнотов со схемами, планами, зарисовками прочих архитектурных идей.

Иногда его навещала Бес, не слушавшая просьб забыть его. Он показывал ей последние свои задумки, они обсуждали их так, как если бы однажды он мог и вправду вернуться к работе, которую любил, к строительству домов для людей.

Вот только он не мог себе представить, как будут жить люди в том мире, куда он выйдет когда-нибудь на свободу из этих ужасных застенков.

Керри поняла, что ей опять придется в этот вечер работать допоздна. Она принялась за чтение протоколов суда сразу после ухода Джофа, а потом продолжила, как только уложила Робин спать.

В девять тридцать позвонила Грейс Гувер.

— Джонатан сейчас занят на совещании. А я уже улеглась в постель, но что-то не спится. Вот и захотелось поболтать. Я тебя ни от чего не отрываю?

— Нет, конечно. Всегда рада с тобой пообщаться, Грейс. — Керри говорила совершенно искренне. За те пятнадцать лет, что она знала Грейс и Джонатана, она была свидетельницей ухудшения здоровья Грейс. Сначала та ходила с палочкой, потом на костылях, и вот, наконец, теперь вынуждена была передвигаться в инвалидной коляске. Со временем Грейс также вынуждена была отказаться от активных выходов в общество и оказалась заключенной в четырех стенах. Дружеские связи она ни с кем не утратила, для поддержания их в доме Гуверов часто проводились обеды и прочие мероприятия, но, как Грейс призналась как-то Керри, ей уже слишком трудны стали даже эти выходы в свет.

Керри ни разу не слышала, чтобы Грейс жаловалась на что-нибудь. «Надо делать то, что ты должен делать», — так Грейс ответила однажды Керри, когда та заявила о своем восхищении мужеством пожилой женщины.

После первых двух минут обычной их беседы «ни о чем» Керри стало, однако, ясно, что сегодня звонок Грейс имел еще и вполне конкретную цель.

— Керри, ты, как я знаю, сегодня обедала с Джонатаном. Должна честно тебе сказать, он очень обеспокоен вашим разговором. — Грейс повторила Керри те же соображения, что чуть раньше приводил ей Джонатан. В заключение она сказала: — Керри, учитывая двадцатилетний опыт пребывания на посту сенатора, Джонатан имеет, конечно, большое влияние, но и его будет недостаточно, чтобы заставить губернатора назначить тебя судьей в случае, если ты разрушишь планы самого Маршалла в отношении его преемника. Да, кстати, — предупредила Грейс, — Джонатан не знает об этом моем звонке.

«Да, скорее всего, Джонатан действительно выложил Грейс все, что его беспокоило, — решила Керри. — Интересно, что бы Грейс сказала, если бы увидела, что именно я сейчас делаю». Чувствуя себя очень неловко за то, что приходится врать, Керри попыталась во что бы то ни стало убедить Грейс в своем абсолютном нежелании «мутить воду».

— Но, Грейс, если действительно всплывет, что показания доктора Смита были ложными, то у Френка Грина появится прекрасная возможность вызвать всеобщий восторг и уважение. Он, например, сам сможет предложить суду заново разобраться в деле Реардона. Я не думаю, что люди будут обвинять его в том, что он искренне доверился показаниям доктора. Ведь у него не было никаких оснований не верить этому свидетелю? Не забывай, к тому же, что я совсем не убеждена, что в деле Реардона правосудие допустило ошибку. Я по чистой случайности наткнулась на одно обстоятельство и пройти мимо него, не разобравшись, мне не позволяет совесть.

После разговора с Грейс Керри вновь вернулась к протоколам. К моменту, когда она все их прочитала, она исписала несколько страниц, пытаясь зафиксировать возникшие у нее многочисленные соображения и вопросы.

«Розы для возлюбленной». Лгал ли Скип Реардон, когда говорил, что не покупал и не посылал жене эти цветы? Если же он сказал правду и не он их послал, то кто?

Долли Боулз, сиделка, была в доме напротив особняка Реардонов в ночь убийства; она утверждала, что видела машину перед особняком Реардонов в девять часов вечера того дня. Правда, по соседству, в одном из стоящих рядом особняков была как раз вечеринка, и кое-кто из приглашенных припарковал свои автомобили на улице. В конечном итоге, Долли оказалась весьма неудачной свидетельницей: Френк Грин установил, что в течение предшествовавшего событиям того вечера года она уже пять раз вызывала полицию, заявляла, что какие-то подозрительные типы крутятся вокруг домов, в которых она работала.

В каждом из этих случаев, «подозрительный тип» оказывался обычным разносчиком газет. В результате всякое доверие к Долли как к свидетельнице было подорвано. Присяжные, считала Керри, вряд ли вообще учли показания женщины.

Скип Реардон никогда не имел проблем с законом, всегда считался законопослушным гражданином. Тем не менее в суд были приглашены лишь два свидетеля, готовые охарактеризовать его как человека. Почему только два?

В Элпине как раз примерно в тот период, когда была убита Сьюзен Реардон, произошла целая серия ограблений особняков. Скип Реардон утверждал, что в их доме пропали некоторые драгоценности, в частности из тех, что он видел временами на своей жене. Так, говорил Скип, в спальне жены все было перевернуто, вверх дном. Однако в одном из шкафов потом был найден целый поднос с драгоценностями. Что же касается беспорядка в спальне, то горничная, приходившая убираться к Реардонам, подтвердила, что в спальне Сьюзен «всегда царил хаос».

— Она примеряла по три-четыре наряда, могла их после бросить на пол, если решала не надевать. Пудра была обычно рассыпана по всему трюмо, мокрые полотенца тоже часто валялись на полу. Мне так все это не нравилось, что порой подумывала о том, чтобы уйти от них.

Готовясь ко сну в тот вечер, Керри вновь и вновь возвращалась в мыслях к прочитанному. Она поняла, что ей надо будет сделать две вещи: назначить встречу с доктором Смитом и сходить к Скипу Реардону в тюрьму.

За девять лет, прошедшие после развода, у Керри были поклонники. С некоторыми она сходилась, потом расставалась. Сколько-нибудь серьезного увлечения как-то не случалось, а ближайшим другом оставалась Маргарет Манн, некогда бывшая ее соседкой по комнате в общежитии бостонского юридического института. В институте Марж была маленькой блондинкой, разделявшей с Керри все тяготы и радости студенческой жизни. Прошли годы, и теперь Марж стала солидным чиновником инвестиционного банка и имела квартиру на Западной Шестьдесят Восьмой улице. Иногда по пятницам вечером Керри приглашала сиделку для Робин, а сама отправлялась на Манхэттен. Там они с Маргарет ужинали в ресторане и шли на какое-нибудь бродвейское шоу или в кино. Или часами сидели за десертом и сплетничали.

В пятницу, последовавшую за тем четвергом, когда Джоф Дорсо оставил ей протоколы, Керри заехала домой к Маргарет. С удовольствием опустилась на диван, напротив которого подруга тут же установила целый поднос с разными сырами и виноградом.

Маргарет передала ей бокал вина:

— Давай-ка выпьем. Ты выглядишь прелестно.

На Керри был новый зеленый «охотничий» костюм, состоящий из долгополого пиджака и юбки ниже колен. Оглядев себя, Керри только пожала плечами.

— Спасибо за комплимент, я наконец-то улучила возможность и купила себе кое-что новенькое. Вот и ношу этот костюм целую неделю.

Маргарет засмеялась.

— А помнишь, что твоя мать говорила, накладывая помаду на губы: «Никогда не знаешь, где ждет тебя любовь…» Она была права, знаешь ли?

— Пожалуй. Они с Сэмом женаты уже пятнадцать лет, и, когда бы она ни приезжала к нам со своего востока, когда бы мы с Робин ни бывали у них в Колорадо, — они так и ходят вместе с мужем под ручку.

Маргарет улыбнулась.

— Это, наверное, и есть счастье. — Лицо ее посерьезнело. — А как Робин? Надеюсь, порезы хорошо заживают.

— Кажется, все нормально. Завтра я показываю ее еще одному хирургу. На всякий случай, для консультации.

Маргарет, поколебавшись, проговорила:

— Я хотела было тебе предложить это. У себя на работе я рассказывала об этом происшествии с Робин и упомянула доктора Смита. Один из наших клиентов, Стюарт Грант, сразу вспомнил его. Его жена консультировалась у Смита. Она что-то там хотела сделать с мешками под глазами, но больше чем на один визит ее не хватило. Ей показалось, что с доктором не все в порядке.

Керри выпрямилась.

— В каком смысле?

— Жену Гранта зовут Сузан, а доктор все время оговаривался и называл ее Сьюзен. Потом он сказал, что может «поправить» ей глаза, но хотел бы «поправить» все лицо. Потому что у нее есть все данные красавицы и не воспользоваться этим было бы равнозначно напрасно прожитой жизни.

— Как давно все это было?

— Года три-четыре назад. Да, еще кое-что. Смит бубнил еще Сузан о том, что красота предполагает ответственность и что те, кто ведет себя безответственно, вызывают на свою голову ревность, зависть и насилие. — Маргарет замолчала. — Керри, что с тобой? У тебя какое-то странное выражение лица.

— Марж, это все очень важно. Ты уверена, что Смит точно так и говорил? Что такие вот женщины провоцируют ревность и насилие?

— Я уверена в том, что Сузан именно это мне и сказала.

— У тебя есть телефон Стюарта? Я хочу поговорить с его женой.

— Телефон у меня на работе. Они живут в Гринвиче, но в списке абонентов телефонной сети их нет. Это я знаю. Так что придется ждать до понедельника. И что происходит вообще-то?

— Расскажу тебе об этом за ужином, — несколько рассеянно ответила Керри. Протоколы суда, казалось ей, теперь словно выгравированы в ее памяти. А в этих протоколах было записано буквально следующее: на суде доктор Смит заявил под присягой, что его дочь жила в вечном страхе, опасаясь вспышек беспричинной ревности и насилия со стороны Скипа Реардона. Врал ли при этом доктор? Дала ли Сьюзен Скипу повод ревновать? Если да, то к кому?

В восемь часов утра в субботу Керри опять позвонил Джоф Дорсо.

— Я звякнул себе в контору, и мне передали твою просьбу, — проговорил он. — Сегодня днем я еду в «Трентон» на встречу со Скипом. Сможешь поехать со мной? — При этой он объяснил, что, чтобы записаться на трехчасовой визит к заключенному, надо быть в приемной тюрьмы уже около часа сорока пяти.

Керри ответила почти не раздумывая.

— Конечно, смогу. Надо будет договориться с кем-нибудь посидеть с Робин. Но это не проблема. Встретимся на месте.

А через два часа Керри и немного раздраженная Робин были в Ливингстоне, Нью-Джерси, в кабинете известного специалиста по пластическим операциям Бена Рота.

— Я пропущу футбольный матч, — хныкала Робин.

— Ничего подобного, ты только чуточку на него опоздаешь, — успокаивала ее Керри, — не нервничай.

— Не чуточку, а очень опоздаю, — не унималась Робин. — Неужели доктор не мог принять нас позже сегодня вечером!

— Может быть, и смог бы, если бы ты предварительно прислала ему свой распорядок дня, — усмехнулась Керри.

— Ну, ма!

— Мисс Макграт, доктор ждет вас с Робин, — объявила наконец секретарша.

Доктор Рот, лет тридцати пяти, мягкий и добрый, в самую лучшую сторону отличался от доктора Смита. Он внимательно осмотрел лицо Робин.

— Порезы, вероятно, выглядели ужасно сразу после аварии. Тем не менее они представляют из себя именно то, что мы называем поверхностными порезами. Глубокого проникновения в кожный покров не произошло. Так что тут я никаких проблем не вижу.

Робин облегченно вздохнула.

— Отлично. Спасибо, доктор. Пошли, ма.

— Подожди в приемной, Робин. Я выйду через минуту. Я хочу поговорить немного с доктором. — В голосе Керри звучало то, что Робин обычно называла «приказной нотой».

— О’кей. — Робин нарочито глубоко вздохнула и вышла.

— Я знаю, что приема у вас ждут еще несколько пациентов, поэтому надолго вас не задержу, доктор. Просто я должна у вас кое-что спросить, — пояснила Керри.

— Я не тороплюсь. В чем проблема, мисс Макграт?

Керри в нескольких словах изложила то, что она видела в приемной доктора Смита.

— Так вот, я хочу задать вам два вопроса, — сказала она в заключение. — Можете ли вы воссоздать любое лицо? Сделать так, чтобы какое-то лицо стало похоже на лицо кого-то еще? Или для этого необходимо, чтобы присутствовало еще некое основополагающее условие, например, схожая костная структура лица? И, если есть такая возможность — воссоздавать лица, делать их похожими на чье-то лицо, — поступают ли так хирурги? Я имею в виду — воспроизводят ли они своими операциями еще чье-либо лицо?

Через двадцать минут Керри вышла в приемную, и они с Робин помчались на футбольный матч. Робин не была похожа на мать: в ней от природы не было ничего спортивного. Поэтому Керри, чувствуя, что дочь может прекрасно играть, например в футбол, вынуждена была очень много времени уделять ее физическому воспитанию. Сейчас, правда, мысли ее были заняты совсем другим. Наблюдая за тем, как Робин уверенно забивала очередной гол в ворота соперника, Керри все еще размышляла над тем, что уверенным и даже жестким тоном ответил доктор Рот на поставленные ею вопросы.

— Фактом является то, что некоторые хирурги всем своим пациентам делают одинаковые носы, глаза. Очень странно мне, однако, слышать, что какой-либо хирург стал вдруг «копировать» лица всех своих пациентов.

В одиннадцать тридцать Керри поймала взгляд Робин и помахала ей рукой. С матча Робин должна была пойти вместе со своей лучшей подругой — Кесси — к ней домой и до вечера оставаться там.

А Керри, всего несколько минут спустя, уже мчалась по дороге в сторону «Трентона».

Тюрьму штата она уже посещала несколько раз. На нее всегда самое мрачное впечатление производили здешние колючая проволока и вышки с охранниками. Перспектива очередной встречи со всем этим, конечно же, не могла радовать Керри.

Керри нашла Джофа в зале, где проводилась запись прибывших на свидания с заключенными.

— Я очень рад, что ты все же приехала, — сказал Джоф. Они почти не говорили, пока ждали часа свидания. Джоф, видимо, понял, что Керри сейчас не хочет слушать никаких его соображений или комментариев по сути приведшего ее сюда дела.

Ровно в три часа к ним подошел один из тюремных смотрителей и предложил следовать за ним.

Керри не знала, как может сейчас выглядеть Скип. Прошло ведь десять лет с того дня, как она видела его тогда в суде при вынесении приговора. Она запомнила его высоким, симпатичным, широкоплечим молодым человеком с ярко-рыжими волосами. В память врезалась, однако, вовсе не его внешность, а то, как и что сказал он тогда на суде: «Доктор Чарлз Смит — лжец. Перед судом и Богом я клянусь, он — лжец!»

— А что ты сказал Скипу Реардону обо мне? — спросила Керри у Джофа, пока они ждали, когда охранник приведет в зал свиданий заключенного.

— Только то, что ты в неофициальном качестве заинтересовалась его делом и захотела встретиться. Честное слово, Керри, я так и сказал «в неофициальном качестве».

— Прекрасно, я верю тебе.

— А вот и он.

Вошел Скип Реардон, одетый в тюремную форму, тюремного же покроя рубашку с открытым воротом. В рыжих волосах проглядывала седина. За исключением этого и морщин вокруг глаз, в остальном он выглядел точно таким, каким запомнила его Керри.

Улыбка осветила лицо заключенного, когда Джоф представил их.

Улыбка надежды, поняла Керри. С грустью она подумала, что, вероятно, ей следовало быть более осторожной и не являться сюда с такой вот готовностью. Ей следовало бы сначала все же получше изучить это дело.

Джоф сразу перешел к сути.

— Скип, как я тебе и говорил, мисс Макграт хочет задать тебе несколько вопросов.

— Понимаю. И я отвечу на любые вопросы, каковы бы они ни были. — Держался Скип открыто и вместе с тем как-то немного отрешенно. — Вы знаете же эту старую присказку: «Мне нечего скрывать».

Керри улыбнулась и с ходу задала тот вопрос, что, собственно, и привел ее сюда.

— В своих показаниях доктор Смит клялся, что его дочь, ваша жена, боялась вас, что вы были для нее постоянной угрозой. Вы же утверждали, что он лгал. Но зачем же ему было врать на этот счет?

Руки Реардона были сложены на столе перед ним.

— Мисс Макграт, если бы я знал, почему Смит поступил так, а не иначе, я здесь не сидел бы сейчас. Сьюзен и я были женаты четыре года, и за это время я доктора Смита видел очень мало. Время от времени жена ездила в Нью-Йорк, они с отцом обедали. Иногда он приезжал к нам домой, но случалось это обычно тогда, когда я бывал в отъезде. В те времена моя строительная фирма процветала. Мы строили во всех частях штата, были у нас инвестиции и под будущее строительство в Пенсильвании, например. Так что уезжал я весьма регулярно, отсутствовал дня по два, потом возвращался, уезжал опять. Когда мы встречались с доктором Смитом, он особенно со мной не разговаривал. Вроде бы ему и сказать мне было толком нечего. При этом, однако, он никогда в отношении меня не вел себя враждебно, как если бы он не любил меня за что-то. И уж точно, он не вел себя со мной так, как если бы от меня для его дочери исходила какая-либо угроза.

— А когда вы сходились вместе все трое — вы, Сьюзен и доктор Смит, ты замечал что-нибудь особенное в его к ней отношении?

Реардон взглянул на задавшего этот вопрос Дорсо.

— Вечно ты, Джоф, вот так вот закручиваешь свои вопросы. Вот и сейчас у тебя это ловко вышло. Ну, что ж, могу тебе ответить. Когда я учился еще в приходской школе, монашки страшно ругали нас за то, что мы все время болтали в церкви. Они говорили нам, что мы обязаны с благоговением относиться к святому месту, к находящимся там священным предметам. Так вот именно так, «с благоговением», Смит и относился к Сьюзен.

Странное слово для характеристики отношения отца к собственной дочери, решила Керри.

— А еще он относился к ней очень бережно, оберегал ее, — добавил Реардон. — Однажды вечером мы втроем ехали куда-то на ужин в автомобиле, и он заметил, что Сьюзен не пристегнулась ремнем к сиденью. Так он тут же прочел ей целую лекцию о том, что она обязана беречь себя, быть осторожной и так далее. Он слишком уж разнервничался по этому поводу и вроде бы даже разозлился.

Очень похоже на ту отповедь, что он не так давно прочел и нам с Робин, подумала Керри. Почти против своей воли она вынуждена была признавать, что Скип Реардон действительно производит впечатление человека, уверенного в себе и говорящего чистую правду.

— А она как себя с ним вела?

— В основном, держалась уважительно. Хотя в последнее перед смертью время бывала и раздражена, огрызалась на него.

Керри перешла к вопросам, касавшимся других аспектов дела. Спросила, в частности, о той части показаний Скипа в суде, в которой он утверждал, что незадолго до убийства стал замечать на жене очень дорогие украшения, которые сам ей не дарил.

— Мисс Макграт, я бы хотел, чтобы вы поговорили об этом с моей матерью. Она сможет вам рассказать нечто интересное. У нее есть фотография Сьюзен, сделанная на одном из благотворительных мероприятий. Фото это появилось в какой-то небольшой газетенке. Так вот на нем у Сьюзен на воротнике платья видна некая старого стиля бриллиантовая заколка. Снимок сделан был всего недели за две до убийства. Я клянусь, эту заколку и еще пару очень дорогостоящих украшений, которые я ей не дарил, видел утром в день убийства в шкатулке жены. Я прекрасно помню это, потому что, собственно, в том числе из-за этих украшений мы с Сьюзен тогда и поругались. Так вот украшения эти были в шкатулке утром, но их там уже не было на следующий день.

— Вы считаете, что их кто-то взял?

Реардон явно колебался.

— Не знаю. Либо кто-то их забрал, либо же жена просто вернула их кому-то. Но я точно знаю, что украшений на следующее утро в ее шкатулке не оказалось. Я попытался указать на это обстоятельство полиции, с тем чтобы они разобрались во всем. Но с самого начала было уже ясно, что они не верят мне. Они думали, что я просто пытаюсь заставить их поверить, что речь идет об ограблении, в ходе которого некий грабитель и убил Сьюзен.

— И еще кое-что я хотел бы добавить, — продолжил Скип. — Мой отец воевал во время Второй мировой войны, а после нее еще два года провел там, в Германии. Оттуда отец привез миниатюрную рамку для фотографий, которую потом подарил матери, когда они с ней обручались. Мать позже подарила эту рамку Сьюзен, уже на нашу с ней свадьбу. В эту рамку Сьюзен вставила мою любимую фотографию с ее изображением. Фотография в рамке всегда стояла на ночном столике в нашей спальне. Когда мы с мамой разбирали вещи Сьюзен как раз накануне моего ареста, мама заметила, что рамки нет на месте. Однако она была там, на столике, в утро дня убийства.

— Так, значит, вы утверждаете, что в вечер убийства Сьюзен кто-то проник в дом и украл украшения и эту рамку? — спросила Керри.

— Я говорю вам о том, что все это, насколько я знаю, пропало из нашего дома. Я не знаю, куда все подевалось, и я, конечно, не имею представления о том, касается ли все это убийства Сьюзен. Я знаю лишь, что эти вещи вдруг исчезли и что полиция не захотела в этом разбираться.

Керри подняла глаза от своих записей и внимательно всмотрелась в лицо сидевшего напротив человека.

— Скип, каковы были в действительности ваши взаимоотношения с женой?

Реардон вздохнул.

— Когда мы с ней впервые встретились, я был от нее просто без ума. Она мне казалась такой красивой, такой тонко чувствующей, остроумной. Женщиной, которая способна вдохновить мужчину на подвиги. А вот, когда мы поженились, то… — Скип помедлил, — ну, так сказать, жару-то было много, но он совсем не грел, мисс Макграт. Для меня брак, это очень важно, его надо беречь. Так меня воспитали. Развод — это уж последнее дело, крайнее средство. Ну, конечно, у нас с Сьюзен были и хорошие времена. Но вот сказать, что я был с ней когда-нибудь действительно счастлив или доволен судьбой, я не могу. Нет, не было такого. Другое дело, что я так был увлечен развитием своего дела, что имел возможность попросту решением этих личных проблем особо не заниматься. Я просто все больше и больше времени стал проводить на работе. Вот и все.

— Что касается Сьюзен, то, как мне кажется, у нее было все, что она желала иметь. Я зарабатывал большие деньги. Я построил для нее тот дом, о котором, по ее словам, она мечтала. Каждый день она ездила в свой клуб, играла там в гольф и теннис. Года два она при помощи специалиста-декоратора оформляла наш дом так, как того хотела. Потом был еще тот парень, из Элпина, Джесон Эрнотт. Он здорово разбирался в антиквариате, брал Сьюзен вместе с собой на всякие аукционы, подсказывал ей, что надо купить. Со временем она пристрастилась к коллекционным моделям платьев, покупала их. Она была, как ребенок, мечтавший, чтобы у него каждый день было Рождество. Учитывая то, что я все время проводил на работе, у Сьюзен была куча свободного времени. Так что ходила она туда и делала то, что только желала. Особенно она любила появляться на тех мероприятиях, которые освещались прессой так, чтобы ее фотографии потом появлялись в газетах. Долгое время я считал, что она и вправду чувствует себя счастливой. Думая об этом сейчас, по прошествии времени, я все больше убеждаюсь в том, что со мной она оставалась лишь потому, что ничего лучшего ей не подвертывалось.

— А потом… — заторопил Скипа Джоф.

— А потом она встретилась с кем-то, кто действительно показался ей еще более достойной партией, — продолжал рассказывать Реардон. — Тогда я и начал замечать у жены новые украшения. Некоторые из них были изделиями антикварными, другие — вполне современными. Она утверждала, что все это — подарки отца. Но я-то знал, что она лжет. Сейчас у ее отца находятся все ее драгоценности, включая и те, что я дарил ей.

Когда смотритель заметил им, что время свидания, кончилось, Реардон поднялся, в упор посмотрел на Керри и сказал:

— Мисс Макграт, мне не место в этой тюрьме. Там, где-то на свободе, ходит тип, который действительно убил Сьюзен. И еще где-то там есть то, что может помочь доказать это.

Джоф и Керри вместе вышли к стоянке автомобилей.

— Уверен, что у тебя не было времени пообедать, — сказал Джоф. — Может, перекусим вместе где-нибудь?

— Не могу, Джоф, мне надо возвращаться. Основываясь на том, что я знаю сегодня, я не могу назвать ни одной причины, по которой доктор Смит мог бы лгать по поводу Скипа Реардона. Реардон и сам говорит, что у них с доктором были вполне дружеские отношения. Ты же слышал его слова о том, что он не поверил Сьюзен, когда та утверждала, что именно отец подарил ей те украшения. Если же Скип действительно стал ревновать жену из-за этих драгоценностей, то… — заканчивать фразу Керри не стала.

Утром в воскресенье Робин участвовала в десятичасовой мессе в местной церкви. Когда Керри выпадало наблюдать за такими вот церемониями, гвоздем которых обычно бывали степенные шествия служек, выходивших из ризницы и гордо двигавшихся вдоль бокового нефа к центру зала, ей всегда вспоминалось, как в детстве она и сама очень хотела во всем этом поучаствовать, побыть в роли одного из служек и как ей в этом неизменно отказывали, потому что она была девочкой.

«Все меняется», — подумала Керри. Я ведь никогда и думать не думала, что увижу свою дочь служащей у алтаря или что, например, возьму да разведусь. Не помышляла я и о том, что однажды стану судьей. «Может быть, стану», — поправила себя Керри. Она знала, что Джонатан прав. Доставлять неприятности Френку Грину тождественно в нынешних условиях доставлению неприятностей самому губернатору. А это, в свою очередь, может означать крах всяких надежд на назначение судьей. С этой точки зрения, вчерашнее свидание со Скипом Реардоном может оказаться серьезной ошибкой. И зачем ей надо опять осложнять себе жизнь? Однажды ведь она уже устраивала себе подобное испытание.

Керри полагала, что в своих отношениях с Бобом Кинелленом она пережила, так сказать, всю гамму чувств. Сначала она любила его, потом страшно страдала, когда он оставил ее, затем злилась на него, а также и на себя за то, что сразу не распознала весь его эгоизм и приспособленчество. Теперь же Боб не вызывал в ней почти никаких чувств, она стала к нему совершенно равнодушной, за исключением, конечно, тех случаев, когда дело касалось Робин. И все же вид восседавших в церкви супружеских пар — неважно, были ли они ее возраста, старше или моложе — неизменно вызывал у Керри чувство сожаления, жалости к себе и к Робин. Ах, если бы Боб оказался тем человеком, каким она его видела, думала Керри. Или хотя бы тем человеком, каким он сам себя считает. Тогда бы к сегодняшнему дню они были вместе уже целых одиннадцать лет и имели бы, естественно, не одного, а нескольких детей. Сама Керри всегда хотела иметь троих детишек.

Керри продолжала внимательно следить за каждым движением Робин, которая как раз подносила кувшин с водой и чашу для омовения к алтарю, готовя его к торжественной процедуре посвящения. Дочь подняла глаза и встретила взгляд матери. Улыбка, вспыхнувшая на лице девочки, заставила сжаться сердце Керри. «На что я собственно жалуюсь? — про себя воскликнула Керри. — Что бы со мной ни случилось, у меня ведь есть она — моя дочь». Браки распадаются, они могут быть и весьма далекими от совершенства, но, по меньшей мере, они все же кое-что дают. Такая девочка, как Робин, размышляла Керри, не могла получиться ни у кого иного, кроме как у них с Бобом Кинелленом.

Керри по-прежнему наблюдала за проходящей перед ее глазами церемонией, но мысли ее вдруг перенеслись на другую семью, других родителя и дочь — на доктора Смита и Сьюзен. Сьюзен ведь тоже была уникальным результатом слияния ген отца и его тогдашней жены. В своих показаниях на суде доктор Смит сообщил, что после развода с ним его жена уехала в Калифорнию и там вновь вышла замуж. Доктор Смит даже дал согласие на удочерение Сьюзен вторым мужем бывшей жены, ибо счел, что это будет наилучшим образом отвечать интересам самой Сьюзен.

— Но потом мать Сьюзен умерла, и она приехала жить ко мне, — рассказывал суду Смит. — Я ей был нужен.

Скип Реардон отметил, что отношения доктора Смита к дочери граничило с благоговением. Когда Керри услышала эти слова, у нее перехватило дыхание. Она вдруг подумала вот о чем: ей теперь было известно, что доктор Смит делал некоторых своих пациенток похожими на дочь. Но никто понятия не имел о том, не проводил ли он операций на собственной дочери.

Керри и Робин только пообедали, когда позвонил Боб, предложив вечером взять Робин и поужинать с ней в каком-нибудь ресторане. Он сказал, что Элис уехала на неделю во Флориду и взяла с собой детей. Самому же Бобу предстояло съездить в Кетскилз посмотреть лыжный домик, который они с Элис, вероятно, купят. Так вот, не захотела бы Робин поехать вместе с ним? — спросил Боб.

— Я ведь тогда так и не смог угостить дочку ужином, — убеждал Боб. — Обещаю, что привезу ее домой к девяти.

Робин с энтузиазмом согласилась, и через час Боб заехал за ней на своем автомобиле.

Неожиданно освободившаяся вторая половина дня позволила Керри повнимательнее пройтись по протоколам суда над Реардоном. Это навело на некоторые весьма интересные мысли. И все же Керри прекрасно понимала, что даже самое тщательное изучение бумаг не может идти ни в какое сравнение с возможностью видеть и слышать показания вживую. В документах ведь не было выражений лиц свидетелей, не были слышны их голоса, не видна была вообще их реакция, физическая реакция на вопросы судьи, обвинителя и адвокатов. Керри же по собственному опыту знала, что именно личное впечатление присяжных о том, насколько правдиво говорит тот или иной свидетель, играет первостепенную роль в определении направленности и содержания приговора. Так вот, присяжные на том суде видели перед собой доктора Смита, слышали его показания, составили о нем свое собственное мнение. И, как следует из результатов судебного разбирательства, они ему поверили, поверили доктору Смиту.

Джоф Дорсо обожал американский футбол и был страстным болельщиком команды «Джаентс». Он вовсе не поэтому купил себе квартиру именно в районе Мидоулендс, но считал близость своего местожительства к стадиону, где играла любимая команда, весьма удобным для себя обстоятельством. Как бы то ни было, сидя в это воскресенье на трибуне «Джаентс стедиум», Дорсо куда меньше думал о разворачивающемся перед глазами зрелище матча хозяев поля с командой «Далас ковбойз» и куда более — о вчерашнем свидании со Скипом Реардоном и о той реакции, которую могли вызывать у Керри Макграт Скип и содержание протоколов суда по его делу.

Он передал Керри протоколы в четверг. «Успела ли она их прочитать?» — размышлял Джоф. Он надеялся, что она сама заговорит о прочитанном, когда они ждали свидания с заключенными. Она этого, однако, не сделала. Джоф пытался убедить себя в том, что скептицизм, недоверчивость Керри проистекают от ее профессионализма, что ее внешне негативная реакция на беседу со Скипом необязательно означает то, что она бросает это дело и, так сказать, «умывает руки».

Когда «Джаентс» все-таки умудрились победить, забив гол на последних секундах последней четверти, Джоф вместе со всеми выразил по этому поводу шумный восторг, но пойти отметить кружкой пива это событие где-нибудь с друзьями отказался. Вместо этого он вернулся домой и позвонил Керри.

Джоф страшно обрадовался, когда узнал, что Керри прочитала все протоколы и имеет целый ряд вопросов по их существу.

— Я готов встретиться с тобой и попытаться на них ответить, — предложил Джоф.

И тут его посетила прекрасная идея. Правда, он считал, что она откажется, когда спросил: «А не согласилась бы ты со мной поужинать?»

Долли Боулз было шестьдесят, когда она приехала жить к своей дочери в Элпин. Случилось это двенадцать лет назад, после того, как умер ее первый муж. Навязываться дочери, стеснять ее Долли не хотела, но, по правде говоря, она всегда страшно боялась оставаться дома одна и просто не представляла, как сможет находиться в одиночестве в большом доме, где они жили вдвоем с ныне покойным мужем.

Боязни Долли было свое объяснение, и носило оно чисто психологический характер. Много лет назад, когда Долли была еще маленькой, она открыла дверь разносчику, который на самом деле оказался грабителем. Долли до сих пор снились кошмары о том, как тот грабитель связывает ее, ее мать и обворовывает весь дом. Именно поэтому Долли теперь всегда с огромным подозрением относилась поголовно ко всем незнакомцам. Несколько раз она приводила в ярость своего зятя тем, что, оставаясь одна дома, вдруг принималась жать на кнопку сигнализации, если слышала поблизости «странные звуки» или видела на улице какую-нибудь незнакомую «подозрительную личность».

Дочь Долли — Дороти — и ее зять Лу много путешествовали. Поначалу, когда их дети, внуки Долли, жили вместе с ними в общем доме, Долли здорово всех выручала, так как всегда могла за детьми присмотреть. Однако прошли годы, внуки разъехались кто куда, обзавелись собственными семьями, и Долли делать стало совершенно нечего. Она пыталась было заниматься хозяйством, но жившая здесь же, в доме, экономка совершенно не нуждалась в чьей-либо помощи и, главное, такой помощи не хотела.

Практически ничем не ограниченное свободное время свое Долли все же нашла как использовать. Она стала подрабатывать сиделкой, присматривать за детьми, что периодически требовалось то в одной, то в другой семье по соседству. Долли действительно очень любила детей, с радостью часами читала им книжки, играла с ними. Всех это устраивало, и все очень любили Долли. Не совсем по душе людям приходились разве те редкие случаи, когда Долли в очередной раз звонила в полицию, чтобы сообщить о следующем подозрительном типе. Последние десять лет, правда, она этого уже не делала. С тех самых пор, как выступила свидетельницей на суде по делу Реардона. Долли каждый раз вздрагивала, когда вспоминала о том суде. Обвинитель выставил ее перед всеми такой дурой! Дороти и Лу с самого начала советовали ей не влезать во все это дело. «Мама, умоляю тебя, ничего не говори полиции», — твердила тогда Дороти.

Но Долли сочла своим долгом обратиться в полицию. Она знала Скипа Реардона, он нравился ей. Вот она и захотела помочь ему. К тому же она и вправду видела эту машину. Видел ее и Майкл, пятилетний карапуз, ни за что на свете не желавший хорошо вести себя в тот вечер. Он, мальчик, тоже видел ту машину, но об этом адвокат Скипа вообще просил не упоминать.

— Это повредит нашей защите, — сказал тогда господин Фаррелл. — Мы лишь хотим, чтобы вы сказали, что видели. А вы видели, как темный «седан» стоял у крыльца Реардонов в девять вечера того самого дня, а потом, спустя несколько минут, уехал.

Долли была уверена, что разобрала одну букву и одну из цифр регистрационного номера автомобиля. Это были «L» и тройка. На суде, однако, прокурор взял какой-то номер от автомобиля, отошел в конец зала и потребовал, чтобы она прочла его. Она не смогла. И еще прокурор заставил ее признать, что ей очень нравится Скип Реардон, особенно после того, как он помог ей откопать ее автомобиль, застрявший в снежном сугробе.

Долли понимала: то, что Скип так мило однажды с ней обошелся, вовсе не значит, что он не может быть убийцей. Дело было, однако, в другом: она просто сердцем чувствовала, что он не виновен, и молилась за него каждый вечер. Иногда даже сейчас, много лет спустя, если ей приходилось сидеть с чьими-то детьми рядом с особняком Реардонов, она смотрела на него через улицу и вспоминала тот вечер, когда убили Сьюзен. Вспоминала она и маленького Майкла. Несколько лет назад его родители куда-то переехали. Да и самому Майклу было сейчас уже лет пятнадцать. Так вот, особенно часто Долли вспоминала то, как Майкл тогда показал пальчиком на ту машину у крыльца Реардонов и пролепетал: «Папусина машина».

Долли и подозревать не могла, что в тот же воскресный вечер, когда она опять вот так глядела из окна на дом Реардонов и вспоминала ту злополучную ночь, милях в десяти от нее, в ресторанчике «Вилла Чезаре» в Хилсдейле Джоф Дорсо и Керри Макграт разговаривали именно о ней, о Долли Боулз.

По некоей невысказанной договоренности, Керри и Джоф воздерживались от всякого обсуждения дела Реардона, пока им не подали кофе. До этого момента говорил в основном Джоф. Так, он рассказал Керри о своем детстве, проведенном в Нью-Йорке.

— О своих родичах в Нью-Джерси я думал, что они обитают почти что в лесу, — усмехаясь, говорил Джоф. — А потом сам к ним приехал жить, и мне тут понравилось. Здесь и остался, здесь вырос.

У Джофа были четыре сестры, все — младше его.

— Завидую тебе, — призналась Керри, — а я единственный ребенок в семье. Мне очень нравилось ходить в гости к друзьям, где были большие семьи. Мне всегда казалось, что это здорово, когда вокруг тебя толкутся какие-нибудь карапузы — твои братишки и сестренки. Мой отец умер, когда мне исполнилось девятнадцать. Мать вновь вышла замуж, когда мне был двадцать один год. Они с отчимом уехали в Колорадо. С тех пор я вижу мать не чаще двух раз в год.

Взгляд Джофа выражал сочувствие:

— Да, родительская поддержка — это всегда очень важно. И тебе ее явно не хватает.

— Пожалуй, что так. Правда, Джонатан и Грейс Гувер несколько восполняют этот пробел. Они ведь замечательно ко мне относятся. Они мне почти как мать с отцом.

Потом они припомнили свои институтские годы, сойдясь, например, во мнении, что особенно тяжким был первый курс, пережить который опять они ни в коем разе не хотели бы.

— А почему ты решил стать адвокатом? — спросила Керри.

— Наверное, эта мысль появилась у меня еще в детстве. В нашем доме жила одна очень добрая женщина — Анна Оуэнс. Как-то, когда мне было лет восемь, я несся по коридору, торопясь успеть на лифт, и с разбегу врезался в нее. Она даже упала. Любой на ее месте набросился бы на меня, а она спокойно поднялась и сказала: «Джоф, лифт ведь опять придет». Потом она рассмеялась. А все потому, что поняла: я был страшно расстроен, что так глупо налетел на нее.

— Но не из-за этого же случая ты стал адвокатом? — улыбнулась Керри.

— Нет, не из-за этого. Три месяца спустя от нее ушел муж. Она пошла за ним, туда, где он поселился с другой женщиной, и застрелила его. Я уверен, что какое-то время она просто не контролировала свои действия. Ее адвокат попытался доказать это, но неудачно. И ее посадили на двадцать лет. Так вот, суть моего желания стать и оставаться адвокатом в том, что я, мы называем «смягчающими обстоятельствами». Когда эти обстоятельства присутствуют, когда я верю, что обвиняемый не виновен, как, например, Скип Реардон, тогда я берусь его защищать. — Джоф помедлил. — А ты почему стала прокурором?

— К этому меня побудил образ жертвы и ее семьи, — просто ответила Керри. — Кстати, если основываться на твоем подходе, то я вполне имела бы право застрелить Боба Кинеллена, а затем требовать себе оправдание с учетом этих твоих «смягчающих обстоятельств».

Такая постановка вопроса немного покоробила Дорсо. Потом он все же улыбнулся.

— Я все-таки не могу представить себе, как бы ты смогла взять да пристрелить кого-то, Керри.

— И я себе этого не представляю. — Керри помолчала, затем добавила: — За исключением тех случаев, когда что-то угрожало бы Робин. В таких обстоятельствах я, вероятно, смогу сделать все, что угодно, чтобы спасти ее. В этом я не сомневаюсь.

Керри почему-то захотелось рассказать о смерти отца.

— Я училась тогда на втором курсе в Бостонском юридическом институте. Отец ведь у меня был пилотом на лайнерах «Пан Ам», потом перешел в администрацию компании и даже дослужился до поста исполнительного вице-президента. С тех пор, как мне стукнуло три года, он везде возил нас с матерью с собой. Мы с ним побывали, кажется, во всех странах мира. Для меня отец был самым замечательным человеком на земле. — Керри вздохнула. — И вот однажды, в субботу, когда я пришла из института, он признался мне, что нехорошо себя чувствует. К врачу он решил не обращаться, так как только что прошел профилактическое ежегодное обследование. Он сказал еще, что утром будет опять в форме. На следующее утро он не проснулся.

— А твоя мать вышла вновь замуж уже через два года после его смерти? — тихо спросил Джоф.

— Да, как раз накануне моего выпуска. Сэм был вдовцом и другом отца. Он собирался уходить на пенсию и ехать в Вейл, где у него был замечательный домик. Тут умер мой отец, а немного погодя мама согласилась поехать с Сэмом. И это оказалось хорошим решением для них обоих.

— Ну, а что бы твой отец подумал насчет Боба Кинеллена?

Керри усмехнулась.

— Какая проницательность, Джоф Дорсо! Ну, что ж, вероятно, он не был бы от него в восторге.

За кофе они наконец-то перешли к обсуждению дела Реардона.

С самого начала Керри откровенно призналась:

— Я присутствовала при вынесении приговора десять лет тому назад. То, что Скип сказал тогда, выражение его лица навсегда остались с тех пор в моей памяти. Потом я еще множество раз слышала, как обвиняемые говорили, что не виновны. Но что-то в тех словах, произнесенных Скипом, именно в них, запало мне в сердце.

— Я знаю, что именно — правда, которая в них была.

Керри взглянула прямо в глаза собеседнику.

— Предупреждаю тебя, Джоф, я собираюсь тут перед тобой исполнить роль некоего адвоката дьявола, так сказать. Меня будет очень трудно в чем бы то ни было убедить. Вообще-то чтение протоколов суда, конечно, навело меня на некоторые мысли, заставило задаться рядом вопросов, но при этом ничего в этих протоколах так и не убедило меня, что Реардон не виновен. Не убедило меня в этом и наше вчерашнее с ним свидание. Лжет либо он, либо доктор Смит. Что касается Скипа Реардона, то лгать у него были и есть самые серьезные основания. Наконец, я по-прежнему считаю, что очень неудачно для Скипа выглядит тот факт, что в день смерти Сьюзен он обсуждал перспективу развода с ней и самым очевидным образом разозлился, когда узнал, сколько ему это может стоить.

— Керри, Скип Реардон всего в своей жизни достиг сам. Он сам себя вытянул из бедности, сам себя сделал преуспевающим предпринимателем. Сьюзен же и так ему уже очень дорого обходилась. Ты же слышала его слова — она была просто помешана на дорогих покупках, покупала все, что только взбредало ей в голову. — Джоф помедлил. — Нет, злиться по какому-то поводу, заявлять об этом всем — это одно. От подобного «выпускания пара», однако, чертовски далеко до убийства. В конце концов, даже понимая, что развод будет стоить ему очень дорого, Скип не мог одновременно не испытывать облегчения от осознания другого — того, что с его неудавшимся браком будет наконец-то покончено, и он сможет начать новую жизнь.

Они, естественно, не смогли обойти тему «роз для возлюбленной».

— Я глубоко убежден, что Скип их не покупал и не посылал, — заявил Джоф, отхлебывая глоток «эспрессо». — Если согласиться с этим моим утверждением, то надо согласиться и с фактором присутствия во всем этом деле еще одной персоны.

К тому моменту, когда Джоф расплачивался с официантом, Керри согласилась-таки с ним, признав, что именно показания доктора Смита послужили тем ключевым фактором, что привел в итоге к осуждению Скипа Реардона.

— Задай себе такой вопрос, — убежденно говорил Джоф. — Доктор Смит твердил всем, что Сьюзен боялась Скипа и его яростных приступов ревности. Но, если она так его боялась, как тогда она могла в тот вечер спокойно стоять у вазы и расставлять в ней розы, которые, вероятно, прислал ей другой мужчина. Не только, кстати, расставлять, но и, во всяком случае, согласно показаниям Скипа, заниматься этим просто-таки демонстративно. Вписывается это в рисуемую Смитом картину?

— Не вписывается. Но лишь в том случае, если Скип говорит правду. А вот как раз этого мы абсолютной истиной считать не можем, согласен? — возразила Керри.

— Ну, что ж, я-то как раз верю Скипу, — с убежденностью в голосе произнес Джоф. — Кроме того, не нашлось никого больше, кто подтвердил бы и показания доктора Смита. При этом Реардоны были парой весьма популярной. Так что если бы муж действительно избивал свою красавицу-жену, кто-нибудь обязательно нашелся, чтобы, так сказать, «выйти вперед» и заявить об этом на суде.

— Возможно, — согласилась Керри, — но почему же тогда, с другой стороны, никто из свидетелей защиты не опроверг и утверждений о безумной ревности Скипа? Почему защита вызвала в суд лишь двух свидетелей, способных своим мнением о Реардоне как о человеке опровергнуть утверждения доктора Смита? Нет, Джоф, боюсь, что, исходя из той информации, которая была представлена присяжным, они не имели никаких оснований не верить доктору Смиту. К тому же, все мы в общем и целом воспитаны таким образом, что верить врачу для нас дело самое естественное.

По пути домой оба молчали. Когда они подошли к двери дома Керри, Джоф отобрал у своей спутницы ключи.

— Моя мама говорила мне, что джентльмен обязан открывать дверь для леди. Надеюсь, для тебя это правило не звучит слишком сексуально?

— Нет, вовсе нет. Для меня — нет. Но, вполне возможно, я в этом плане старомодна.

Темно-синее небо над ними сверкало бриллиантовыми россыпями звезд. Дул холодный ветер. Керри зябко повела плечами.

Джоф заметил это и, торопливо повернув ключ, толкнул дверь.

— Ты не слишком тепло одета для вечерних прогулок. Так что лучше тебе поскорее укрыться в тепле дома.

Керри вошла. Джоф остался на пороге, ни жестом не показав, что рассчитывает на какое-либо с ее стороны приглашение. Вместо этого он сказал:

— Прежде чем я уйду, я хотел бы уточнить вот что: каким будет наше следующее действие?

— Я намерена встретиться с доктором Смитом, как только он согласится меня принять. И лучше, если я пойду на эту встречу одна.

— Что ж, значит, тогда к нашему разговору мы с тобой вернемся в один из ближайших дней, — констатировал Джоф. Он быстро повернулся и сошел вниз по ступеням крыльца. Керри закрыла дверь, вошла в гостиную, но свет включила не сразу. С некоторым удивлением она вдруг поняла, что все еще никак не может забыть то приятное ощущение, что охватило ее, когда Джоф взял из ее рук ключи и открыл перед ней дверь. Керри подошла к окну. Джоф как раз вывел свой автомобиль с шедшей от дома Керри подъездной дорожки на улицу и, нажав на газ, скрылся в темноте.

Той осенью сенат и палата представителей штата Нью-Джерси оказались чрезвычайно загруженными работой. Сессии обеих палат, проходившие дважды в неделю, отличались стопроцентной посещаемостью. Тому было свое объяснение: выборы губернатора штата хоть и должны были состояться лишь через год, уже сейчас вносили напряжение и нервозность в закулисную жизнь сенаторов и представителей. Порой это напряжение проявлялось и в рабочих моментах деятельности обеих палат.

Тот факт, что губернатор Маршалл очевидным образом намеревался поддержать на выборах в качестве своего преемника прокурора Френка Грина, не вполне устраивал некоторых членов его партии, которые также могли желать занять губернаторское кресло. Джонатан Гувер прекрасно понимал, что всякую тень, брошенную на репутацию Грина и, следовательно, на его шансы быть избранным губернатором, прочие претенденты на губернаторство только приветствовали бы. Любой факт, способный опорочить Грина, эти претенденты подхватили и привлекли бы к нему максимум внимания общественности. Если бы им это удалось, если бы скандал получился достаточно громким, то в результате первенству Грина в борьбе за губернаторский пост мог легко прийти конец. Сейчас, правда, Грину пока что ничто серьезно не угрожало.

В своем качестве председателя сената штата, Гувер обладал огромным политическим весом в решении политических вопросов, в частности, в своей партии. Одной из причин того, что он пять раз подряд избирался на четырехлетние сроки главой сената, была его способность смотреть в будущее при вынесении тех или иных решений и при голосованиях. Прочие сенаторы научились высоко ценить эту его способность.

В те дни, когда проходили сессии сената, Джонатан иногда задерживался в Трентоне и ужинал с друзьями. Сегодня вечером он был приглашен на ужин к губернатору.

После дневного заседания сената Джонатан вернулся в свой личный кабинет, попросил секретаршу ни с кем его не соединять и закрыл дверь на ключ. В течение следующего часа он сидел за рабочим столом, сложив руки ладонями вместе и подперев ими подбородок. Такую его позу Грейс называла «Джонатан в молитве».

Потом Джонатан поднялся, подошел к окну и выглянул на темнеющую улицу. Он только что принял важное решение. То, что Керри Макграт решила влезть в дело об убийстве Сьюзен Реардон, создало серьезную проблему. Именно на такие вот факты и клюет пресса, пытаясь сделать из них что-нибудь сенсационное. Даже если, в конце концов, ничего существенного и не будет обнаружено, в чем Джонатан, собственно, был уверен, шум вокруг всего этого мог негативно отразиться на восприятии Френка Грина в общественном мнении и действительно способен был провалить его кандидатуру на выборах.

Конечно, Керри может просто взять и оставить эту свою затею до того, как дело примет более серьезный оборот. Джонатан надеялся, что она так и сделает на благо всем. Тем не менее, он считал, что его долгом является прямо сейчас предупредить губернатора о начатом Керри расследовании и предложить Маршаллу, чтобы пока что кандидатура Керри не предлагалась сенату для одобрения в качестве судьи. Джонатан ведь понимал, что губернатору будет неприятно, если вдруг кто-либо из его собственных выдвиженцев начнет выступать против его интересов.

В понедельник утром Керри нашла в своем кабинете на столе сверток, в котором оказалась китайская фарфоровая статуэтка. Та, что еще называют «Осенние бризы». К ней было приложено письмо.

Письмо было подписано «Крис и Кен». Так звали сыновей-подростков женщины, убитой одним из ее подчиненных.

Керри сморгнула навернувшиеся на глаза слезы, внимательно рассмотрела симпатичную китайскую фигурку. Потом вызвала секретаршу и продиктовала ей ответное письмо мальчикам.

Подписывая письмо, Керри подумала о тех очевидных и прочных связях, что существуют между братьями, между ними и их матерью. «Что станет с Робин, если все же вдруг что-то случится со мной?» — в который раз уже Керри возвращалась к этой мысли. Покачав головой, она решила, что все эти грустные размышления ни к чему полезному все равно ее не приведут. Тем более, что теперь ей предстояло заняться расследованием обстоятельств очередного и еще более срочного дела, касавшегося как раз отношений еще одной дочери и ее отца.

Пришло самое время нанести, наконец, визит доктору Смиту.

Трубку в кабинете доктора подняла секретарша.

— Доктора не будет сегодня часов до одиннадцати. Что я могла бы ему передать?

Перед двенадцатью Керри перезвонили из кабинета доктора Смита. Звонила миссис Карпентер.

— Я хотела бы как можно быстрее попасть на прием к доктору, — сообщила ей Керри. — У меня к нему срочное дело.

— А по какой причине вы хотели бы быть принятой доктором, мисс Макграт?

Керри решила рискнуть.

— Скажите доктору, что причина моего к нему обращения касается Сьюзен.

Минут через пять трубку взял сам доктор Смит. Керри услышала его холодный, ровный голос:

— Что вы от меня хотите, мисс Макграт?

— Я хочу поговорить с вами о ваших показаниях на суде над Скипом Реардоном, доктор. И хотела бы, чтобы наш разговор состоялся как можно быстрее.

Керри добилась своего: доктор согласился принять ее в своем кабинете на следующее утро в половине восьмого. Керри поняла, что встать ей в таком случае придется очень рано и выйти из дома уже в шесть тридцать. Более того, ей также придется попросить соседку позвонить Робин, с тем чтобы убедиться, что дочь не уснула опять после ее ухода.

В остальном проблем не должно было возникнуть, так как в школу Робин ходила с двумя подружками. Что касается завтрака, то Робин была уже достаточно взрослой, чтобы насыпать себе миску хлопьев.

Керри позвонила своей подруге Маргарет на работу и узнала у нее номер домашнего телефона Стюарта Гранта.

— Я говорила со Стюартом о тебе и твоих вопросах по поводу того хирурга по пластическим операциям. Он ответил, что попросит жену сегодня утром посидеть дома и подождать твоего звонка, — сказала Маргарет.

Сузан Грант сняла трубку почти мгновенно. Она повторила Керри то, что раньше рассказывала Маргарет.

— Честное слово, Керри, я страшно испугалась. Я-то просто хотела подтянуть кожу под глазами. А доктор Смит стал вдруг очень настаивать на более серьезной операции. При этом он называл меня исключительно Сьюзен, и если бы я согласилась, то, я уверена, он сделал бы из меня кого-то совершенно другого. Не такую, какая есть я.

Незадолго до обеда Керри вызвала к себе Джо Палумбо.

— Мне нужна твоя помощь в одном не совсем служебном деле, Джо, — обратилась она к следователю, когда тот плюхнулся на стул. — Это касается дела Реардона.

Заметив по лицу Джо, что он не совсем понял, о чем пойдет речь, Керри решила-таки рассказать ему о виденных ею двойниках Сьюзен Реардон и о том, чем занимается доктор Смит. Поколебавшись, Керри призналась также, что виделась со Скипом Реардоном в тюрьме и что, хотя занимается всем этим сугубо неофициально, нашла целый ряд причин сомневаться в правильности проведенного расследования.

Палумбо присвистнул.

— Да, Джо, я была бы очень тебе признательна, если бы ты сохранил в тайне наш разговор. Френку Грину очень не нравится мой интерес к этому делу.

— Это и понятно, — пробурчал Палумбо.

— Интересно, что недавно Грин сам сказал мне, что на том суде доктор Смит держался слишком уж хладнокровно, невозмутимо. Это совсем странно для образа отца жертвы, не правда ли? В суде доктор Смит сообщил, что он и его жена развелись, когда Сьюзен была совсем маленькой, и что несколько лет спустя он дал согласие на ее удочерение отчимом — неким Уэйном Стивенсом. Росла Сьюзен в Окленде, в Калифорнии. Так вот, я хотела бы, чтобы ты нашел для меня этого Стивенса. Мне было бы интересно узнать от него, какой девочкой была Сьюзен, и особенно я хотела бы получить ее фотографию в подростковом возрасте.

Вытащив из папки протоколов суда над Реардоном несколько листов, Керри передала их через стол в руки Палумбо.

— Это — показания сиделки, которая в ночь убийства находилась в квартире на другой стороне улицы от дома Реардонов. Она утверждала, что видела перед домом напротив какой-то автомобиль. И стоял он там примерно в девять часов вечера. Она, эта сиделка, живет или жила со своей дочерью и зятем в Элпине. Найди и ее тоже, пожалуйста.

В глазах Палумбо сверкнул охотничий азарт.

— С удовольствием, Керри. Ты просто делаешь мне одолжение, давая такие поручения. Я очень хотел бы посадить Нашего Лидера в лужу. Должно же когда-то и с ним это случиться.

— Послушай, Джо, Френк Грин — хороший человек, — запротестовала Керри, — и я вовсе не хочу доставлять ему неприятности. Мне просто кажется, что на некоторые вопросы в этом деле ответы даны так и не были. Ну, а встреча с доктором Смитом и его одноликими пациентками вообще меня, можно сказать, напугала. Так что, если есть хоть малая вероятность того, что невиновный человек оказался в тюрьме, моим долгом является эту вероятность проверить. Вот и все. Предпринимать же что-то конкретное я, в любом случае, намерена лишь тогда, когда и если буду уверена в правильности появившихся у меня сомнений.

— Я вполне тебя понимаю, — быстро согласился Палумбо. — Но и ты должна меня понять. В принципе, я считаю, что Френк Грин — достаточно порядочный человек. Просто я предпочитаю тех, кто не бегает прятаться в кусты каждый раз, когда на кого-то из его подчиненных вдруг обрушиваются неприятности.

Повесив трубку после разговора с Керри Макграт, доктор Чарлз Смит вдруг заметил, что правая рука его вновь начала сильно подрагивать. Такое уже случалось раньше, но довольно редко. Он попытался сдержать дрожь, сжав правую руку кистью левой, но даже в таком положении кончики пальцев на правой руке продолжали мелко дрожать.

Он помнил, что миссис Карпентер как-то по-особенному взглянула на него, когда сообщила о поступившем звонке этой Макграт. Дело, конечно, в том, что звонившая упомянула имя Сьюзен, о которой Карпентер не могла ничего знать. Незнакомое имя заинтриговало медсестру, и она, естественно, хотела выяснить, что может означать этот таинственный звонок.

Доктор открыл карточку Робин Кинеллен и просмотрел содержавшиеся в ней записи. Он вспомнил, что и раньше отметил для себя, что родители девочки разведены. Как оказалось, он не заметил другого, того, что в карточке, помимо описания истории болезни Робин, содержались еще и данные о ее матери — Керри Макграт. Только сейчас доктор Смит узнал, что мать Робин — помощник прокурора округа Берген. Эта новость заставила доктора задуматься. Нет, на том суде он ее, вроде бы, не видел…

В дверь постучали. Миссис Карпентер заглянула в кабинет доктора и напомнила ему, что в смотровом кабинете номер один его ожидает очередной пациент.

— Знаю, — резко ответил доктор и отмахнулся от сестры. Потом вновь склонился над карточкой Робин. Так, значит, девочка приходила к нему на осмотры одиннадцатого и двадцать третьего октября. Одиннадцатого на приеме была также и Барбара Томкинс, а двадцать третьего — Памела Вёрс. Как неудачно получилось, подумал доктор. Вероятно, Керри Макграт видела их обеих, что, возможно, и напомнило ей Сьюзен.

Доктор еще достаточно долго не вставал из-за стола. Так все же что может означать этот звонок Керри Макграт? Что за интерес к тому старому делу? В любом случае, сейчас уже ничего в нем изменить им не удастся. Что произошло, то произошло. Скип Реардон по-прежнему в тюрьме. Там он, безусловно, и останется. Смит знал, что именно его показания в значительной степени способствовали приговору. «И в этих своих показаниях я не намерен менять ни единого слова, — мрачно размышлял доктор. — Ни единого слова».

Окруженный с обеих сторон своими адвокатами — Робертом Кинелленом и Энтони Бартлеттом — Джимми Уикс восседал в зале федерального окружного суда. Казавшаяся все более бесконечной процедура отбора присяжных для процесса над Уиксом по обвинению в неуплате подоходного налога все тянулась и тянулась.

За три недели лишь шестеро присяжных были приняты и обвинением, и защитой. Женщина, которая в данный момент проходила отбор, принадлежала как раз к тому типу людей, которых Джимми Уикс опасался и не любил больше всего. Чопорные и самодовольные, такие женщины обычно бывают столпами местных обществ. Так оно и было в данном случае. Про себя дама сказала, что является председателем женского клуба Вестдейла. Муж у нее был старшим исполнительным чиновником в какой-то строительной компании, а оба сына учились в Йельском университете.

По мере продолжения опроса дамы отношение к ней Джимми становилось, как ни странно, все лучше и лучше. Не вызывало сомнений — она именно то, что требуется обвинению. По тем ненавидящим взглядам, что дама бросала в сторону Джимми, он без труда догадывался, что она считает его грязью, и не более того.

Когда судья закончил опрос, Джимми Уикс склонился к Кинеллену и сказал: «Соглашайся».

— Ты что, с ума сошел? — не веря своим ушам, воскликнул Боб.

— Бобби, делай, как я говорю, — Джимми понизил голос. — Она же просто дура и ничего больше.

Потом Джимми зло глянул в другой конец стола защиты, где рядом со своим адвокатом невозмутимо сидел Барни Хаскелл. Если Хаскелл заключит-таки сделку с обвинением и выступит свидетелем, то Кинеллен обещал, в любом случае, развалить любые его показания на перекрестном допросе в суде.

Может быть, ему это действительно удастся, а может, и нет. Джимми Уикс не был уверен в этом, а между тем принадлежал именно к тем людям, которые любят быть во всем уверены. До этой дамы у него, так сказать, в кармане был лишь один из присяжных. Теперь, вероятно, их стало уже двое.

«Пока что все это лишь слухи, что, мол, бывшая жена Кинеллена вновь занялась старым делом об убийстве Сьюзен Реардон, — размышлял Джимми. — Однако, если за расследование того дела возьмутся серьезно, это может и для меня обернуться неприятностями. Особенно, если про такой поворот событий пронюхает Хаскелл. Потому что тогда он обязательно поймет, что у него появится еще один козырь в торговле за выгодные условия собственного оправдания».

Вечером Джофу Дорсо по интеркому позвонила его секретарша.

— Пришла мисс Тейлор, — сказала она. — Я предупредила, что вы вряд ли сможете принять ее без предварительной договоренности. Но, по ее словам, дело не отнимет у вас больше пяти минут. К тому же, дело это, как она говорит, очень важное.

Да уж, подумал Джоф, только нечто сверхважное могло заставить Бес Тейлор прийти без предварительной договоренности.

— Хорошо, — согласился Джоф. — Пригласите ее войти.

Джоф почувствовал, что вдруг разволновался. А что если она пришла сказать, что что-нибудь случилось с матерью Скипа Реардона. Миссис Реардон пережила первый свой инфаркт вскоре после осуждения сына, второй — лет пять назад. Ей, правда, удалось оправиться от обоих. При этом она заявила, что ни за что на свете не позволит себе умереть, пока ее сын находится в тюрьме за преступление, которое не совершал.

Она писала Скипу в тюрьму каждый день — писала добрые, счастливые письма, полные планов на его будущее. На последнем свидании Скип прочел Джофу строчки из письма матери, полученного накануне. «На мессе сегодня утром я напомнила Господу, что, согласно его учению, обретают те, кто ждет. Так вот, я ему сказала, что мы ждем уже достаточно долго. И знаешь, Скип, меня охватило вдруг чудесное ощущение — как будто голос в моей душе сказал мне тихо и ясно: „Недолго уже осталось ждать“».

Скип печально улыбнулся.

— Знаешь, Джоф, когда я прочел, почти поверил этому.

Секретарша ввела Бес в его кабинет. Джоф поднялся, обошел свой рабочий стол и нежно поцеловал гостью. Видя Бес, он неизменно думал об одном и том же: насколько иной была бы жизнь Скипа, если бы он женился на Бес Тейлор и так и не познакомился со Сьюзен.

Бес было столько же лет, сколько и Скипу. То есть, сейчас почти сорок. Роста она была приблизительно пять футов и шесть дюймов, с хорошей фигурой. Шатенка, вьющиеся волосы стригла довольно коротко. Еще у Бес были живые карие глаза и улыбка, излучавшая ум и доброту. Пятнадцать лет назад, когда они со Скипом встречались, Бес работала учительницей. За прошедшие годы она получила степень магистра и занимала теперь пост методиста-консультанта в одной из расположенных недалеко от дома школ.

Вид у Бес был взволнованный. Джоф пригласил ее присесть на удобный диван в углу кабинета.

— Мы тут только что приготовили кофе. Не хочешь ли чашечку? — предложил он.

Бес слегка улыбнулась.

— Не откажусь.

Поговорили о всяких пустяках. Наливая кофе, Джоф повнимательнее всмотрелся в лицо женщины и понял, что она действительно обеспокоена чем-то, каким-то новым обстоятельством, и что речь не идет о переживаниях по поводу продолжающегося заключения Скипа. Теперь Джоф уже понимал, что ничего не могло случиться с миссис Реардон. Значит, дело в чем-то другом, подумал он. Бог мой, а вдруг она кого-то повстречала, полюбила и теперь вот не знает, как сказать об этом Скипу? Он отдавал себе отчет в том, что такое может случиться. Возможно, даже должно было случиться. И все же, такая новость стала бы уже слишком тяжелым ударом для Скипа.

Когда они наконец устроились, Бес заговорила прямо о том деле, что привело ее.

— Джоф, вчера вечером я говорила со Скипом по телефону. Голос у него был страшно удрученным. Это ужасно меня обеспокоило. Ты же знаешь обо всех этих разговорах о прекращении практики постоянных апелляций, подаваемых осужденными за убийство. Скип ведь собственно и живет до сих пор только надеждой, что однажды его очередную апелляцию примут. Если же придет время, когда он будет вынужден от этой надежды отказаться, то он решит покончить счеты с жизнью. Я его знаю. Он рассказал мне о беседе с этой помощницей прокурора. Он уверен, что она ему не поверила.

— Так ты думаешь, что он замыслил покончить с собой? — быстро переспросил Джоф. — Если так, то мы должны что-то предпринять. Как примерно ведущий себя заключенный, он пользуется многими привилегиями. Так что я, пожалуй, предупрежу смотрителей.

— Нет, нет! Даже и не думай рассказывать им об этом, — воскликнула Бес. — Я же не говорю, что он прямо сейчас хочет что-то с собой сделать. Хотя бы потому, что, как он понимает, это просто убьет его мать. Просто я… — Она вскинула руки в жесте отчаяния. — Джоф, могу ли я хоть чем-то его приободрить? Я хочу знать, вернее, правда ли ты считаешь, что сможешь набрать должные основания для подачи новой апелляции?

Неделю назад, подумал Джоф, я был бы вынужден сказать ей, что изучил это дело до последней запятой и не вижу ни намека на эти самые основания. Но вот позвонила Керри Макграт, и ситуация изменилась.

Пытаясь не давать лишних надежд собеседнице, он сухо рассказал Бес о тех двух женщинах, что Керри Макграт видела в приемной доктора Смита и о все возрастающем интересе помощницы прокурора к делу Реардона. Отметив-таки блеснувшую на лице Бес радостную улыбку, Джоф про себя попросил Бога, чтобы открывшиеся возможности вновь не привели, в конце концов, к очередному безвыходному положению.

На глазах Бес заблестели слезы.

— Так, значит, Керри Макграт все еще занимается этим делом? Она не бросила его?

— Да, и весьма конкретно. Она — настоящий профессионал, Бес, — произнося эти слова, Джоф в мыслях увидел Керри, как она поправляет выбившуюся прядь светлых волос, когда сосредоточенно склоняется над документами, как в глазах ее появляется печаль при упоминании об отце. Вспомнилась Джофу и ее аккуратная, стройная фигурка, вспомнились грусть и самоирония, появлявшиеся в улыбке Керри, когда речь заходила о Бобе Кинеллене, а также та радостная гордость, которую начинала прямо-таки излучать Керри, рассказывал о своей дочери. Джофу даже послышался чуть хрипловатый голос Керри. Он вдруг опять увидел ту почти застенчивую улыбку, которую она подарила ему, когда он взял ее ключи и открыл дверь в ее дом. Тут-то Джофу и стало ясно, что после смерти отца никто, собственно, и не заботился о Керри, не ухаживал за ней.

— Джоф, если есть основания для апелляции, то не думаешь ли ты, что мы в тот раз ошиблись, когда не упомянули на суде обо мне.

Вопрос Бес вернул Джофа в настоящее. Она говорила о том обстоятельстве, которое ни разу не упоминалось на суде над Реардоном. Дело в том, что как раз накануне смерти Сьюзен Скип и Бес вновь начали встречаться. За несколько недель до этого они столкнулись случайно на улице. Скип упросил тогда Бес поужинать вместе. Они разговорились и беседовали много часов кряду. Скип признался Бес, что он несчастен, что глубоко сожалеет об их разрыве.

— Я совершил дурацкую ошибку, — сказал он ей тогда, — но как бы то ни было, ошибке этой не суждено уже длиться долго. Я с Сьюзен четыре года, и в течение трех из них, по меньшей мере, пытаюсь понять, как мог умудриться потерять тебя, Бес.

В тот вечер, когда погибла Сьюзен, Скип и Бес должны были опять ужинать вместе. Правда, в последний момент Бес вынуждена была отказаться от встречи. Именно поэтому Скип пришел домой раньше и застал Сьюзен, когда она расставляла розы в вазе.

На суде Джоф согласился с главным защитником Скипа, Тимом Фарреллом, что приглашение Бес в суд может принести не только пользу, но и вред. Обвинитель тогда, безусловно, попытается представить все дело так, что, мол, в дополнение к желанию избежать дорогостоящей процедуры развода у Скипа, в качестве побудительного мотива избавиться от жены было еще и стремление стать свободным и воссоединиться со своей бывшей возлюбленной.

С другой стороны, показания Бес могли бы стать весьма действенным противовесом утверждениям доктора Смита о том, что Скип якобы безумно ревновал Сьюзен.

До того, как Керри рассказала ему про доктора Смита и про двойников Сьюзен в его кабинете, Джоф оставался уверенным, что с Бес и ее показаниями они тогда поступили правильно. Сейчас такой уверенности у него уже не было.

— Я еще не говорил Керри про тебя. Но сейчас принял решение: я хочу, чтобы ты с ней встретилась и чтобы она услышала твой рассказ обо всем этом деле. Если у нас и есть шанс для подачи новой и успешной апелляции, то реализовать его мы сможем лишь выложив все карты на стол.

Перед самым выходом из дома на свое раннее утреннее рандеву с доктором Смитом Керри потрясла за плечо не желавшую просыпаться Робин.

— Давай, Роб, — позвала она. — И ты еще будешь жаловаться на то, что я с тобой обращаюсь как с ребенком?

— Именно, точно так ты и обращаешься, — пробурчала сонная Робин.

— Ну, ладно. Дам тебе возможность доказать твою самостоятельность. Я хочу, чтобы ты сейчас же встала и оделась. В противном случае ты обязательно опять заснешь. Миссис Уэйзер позвонит тебе в семь. Я попросила ее проверить, не заснешь ли ты после моего ухода. На кухне на стол я поставила хлопья и сок. Уходя в школу, хорошенько захлопни дверь.

Робин зевнула и опять закрыла глаза.

— Роб! Ну, пожалуйста!

— Ладно. — Со вздохом Робин спустила ноги с кровати. Волосы упали ей на лицо. Кулаками девочка принялась тереть глаза.

Керри поправила дочке челку.

— Так могу я тебя оставить одну или нет?

Сонно улыбаясь, Робин подняла взгляд на мать.

— Ага, можешь.

— Ну, ладно. — Керри чмокнула ее в макушку. — А теперь запомни. На сегодня те же указания, что и в прежние дни. Никому дверь не открывай. Я включу сигнализацию. Отключишь ее только перед самым выходом, затем снова включишь. Не садись ни в чью машину, только с Кесси и Куртни и только если это машина кого-то из их родителей.

— Знаю, знаю, — тоскливо протянула Робин.

Керри улыбнулась.

— И я знаю, что повторяю тебе это уже в тысячный раз. Ладно, пока. Увидимся вечером. А сюда в три придет Элисон.

Студентка Элисон сидела с Робин после школы и до прихода с работы Керри. Керри хотела было вызвать ее и сегодня утром, чтобы она отвела Робин в школу, но передумала, поддавшись горячим протестам дочери, утверждавшей, что уже не маленькая и сможет сама собраться в школу.

— Пока, ма.

Робин прислушалась, как мать спускается по ступенькам крыльца, затем подошла к окну и проследила за тем, как автомобиль Керри выезжает на улицу.

В комнате было холодно. Вот в семь утра, когда Робин обычно вставала, в доме уже было тепло. Какое-то время Робин решала, не залезть ли обратно в кровать, чтобы полежать еще хотя бы чуть-чуть. Не смогла с собой справиться — так и сделала. И мгновенно заснула.

Проснулась в семь. Телефон разрывался от звонков. На шестой или седьмой из них Робин села на кровати и сняла трубку.

— Да, спасибо, миссис Уэйзер. Конечно, я уже давно проснулась. Да, совершенно уверена.

«Теперь я действительно проснулась», — усмехнулась про себя Робин и вскочила с кровати.

Несмотря на ранний час, машин по дороге на Манхэттен было много. Правда, поток их двигался довольно быстро. Тем не менее дорога из Нью-Джерси через отрезок Вест-Сайд-хайвей до кабинета доктора Смита на Пятой авеню заняла у Керри целый час. Она даже опоздала на три минуты.

Доктор сам открыл ей дверь. В это утро, по сравнению с двумя их прошлыми встречами, доктор, казалось, совсем растерял даже остатки вежливости. Он не поздоровался, буркнув лишь: «Я могу уделить вам двадцать минут, мисс Макграт, и ни секундой больше». С этими словами он провел Керри в свой личный кабинет.

«Что ж, если вы, доктор Смит, хотите играть по этим правилам, — решила Керри, — то и я буду играть по ним же». Расположившись напротив доктора, она сразу перешла к делу:

— Доктор Смит, то, что я увидела двух женщин, выходящих из вашего кабинета, удивительно похожих на вашу убитую дочь Сьюзен, пробудило мое любопытство в отношении обстоятельств ее гибели. В течение последней недели я перечитывала протоколы суда над Скипом Реардоном.

От Керри не ускользнул полный ненависти взгляд, который доктор Смит бросил в ее сторону при упоминании имени Реардона. Глаза доктора сузились, губы сжались, глубокие морщины пересекли лоб, легли вертикальными бороздами по щекам.

Керри не отвела взгляд, посмотрела прямо в глаза собеседнику.

— Доктор Смит, я хочу сказать вам, как глубоко я вам сочувствую. Вы потеряли дочь. Кроме этого, вы еще пережили и развод. Я тоже. Как и у вас, у меня — единственный ребенок, дочь. Я прекрасно помню ту страшную боль, что я пережила, когда мне позвонили и сообщили, что Робин попала в автокатастрофу. Поэтому я могу себе представить, что пережили вы, когда вам сообщили о гибели Сьюзен.

Смит смотрел на нее не мигая. Пальцы его были сцеплены и не двигались. Именно в этот момент у Керри появилось чувство, что между ней и доктором существует некая непреодолимая стена. Если так оно и есть, то результат всей беседы не может вызвать ни малейших сомнений. Он выслушает ее, скажет что-нибудь в ответ насчет любви и утраты, а потом выпроводит вон. Как? Как может она пробить эту стену?

Керри подалась вперед.

— Доктор Смит, именно после ваших показаний и на их основании Скип Реардон оказался за решеткой. Вы утверждали, что он был ревнив до безумия, до бешенства, и что ваша дочь поэтому его очень боялась. А вот он говорит, что в жизни никогда и ничем не угрожал Сьюзен.

— Он лжет. — Голос доктора прозвучал холодно, без эмоций. — Он действительно очень ревновал ее. Да, вы правильно сказали, — она была моим единственным ребенком. И я любил ее до умопомрачения. Практика моя со временем становилась все более доходной, я стал немало зарабатывать и смог давать дочери многое из того, чего она не могла иметь, когда была маленькой. Мне, например, доставляло удовольствие время от времени дарить ей какую-нибудь дорогую вещицу. Реардон не верил и не верит, что все это были мои подарки. Он не поверил даже тогда, когда я сам ему об этом сказал. Он продолжал обвинять дочь в неверности.

«А может, так оно и было? Может, это все правда?» — спрашивала себя Керри.

— Но если Сьюзен опасалась за свою жизнь, то почему она не ушла от Скипа Реардона?

Лучи утреннего солнца отсвечивали от стекол очков доктора, и Керри не могла видеть его глаз. Она только гадала, неужели глаза собеседника столь же бесчувственны, как и его голос.

— Потому что, в отличие от своей матери, моей бывшей жены, Сьюзен с глубокой ответственностью относилась к браку, — ответил доктор после паузы. — Она допустила серьезную ошибку, позволив себе влюбиться в Реардона. Но еще серьезней оказалась другая ее ошибка — то, что она не воспринимала всерьез его угрозы.

Керри поняла, что ей ничего не удастся добиться от своего собеседника. И тогда она решила, что наступило время задать тот вопрос, который давно мучил ее. Постановка этого вопроса, понимала Керри, могла повлечь за собой такие последствия, к которым сама Керри, возможно, не была готова.

— Доктор Смит, не проводили ли вы каких-либо хирургических операций на вашей дочери?

Керри сразу же поняла, что вопрос ее прямо-таки взбесил доктора.

— Мисс Макграт, я принадлежу к той школе медиков, кто никогда, ни в коем случае, за исключением очевидных экстремальных ситуаций, не станет лечить собственных родственников. Кроме того, я склонен рассматривать ваш вопрос еще и как оскорбительный. Сьюзен ведь была красавицей, и красота эта ей была дана от природы.

— Вы сделали так, что как минимум еще две женщины стали поразительно походить на Сьюзен. Зачем вам это понадобилось?

Доктор Смит поглядел на часы.

— Я отвечу на этот последний вопрос, а затем буду вынужден с вами проститься, мисс Макграт. Я не знаю, что вам известно о пластической хирургии. Лет пятьдесят назад эта медицинская специальность находилась на достаточно примитивном уровне по сегодняшним понятиям. Если, например, проводилась операция на носе, то пациенты так на всю жизнь и оставались с развороченными ноздрями. Реконструктивные операции, предпринимавшиеся в целях исправления некоторых деформаций, таких, скажем, как «заячья губа» и прочие, частенько проводились страшно грубо и были весьма болезненными. Сейчас пластическая хирургия стала куда совершеннее, результаты операций — в высшей степени удовлетворительны. Мы научились делать очень многое. Наконец, пластическая хирургия перестала обслуживать лишь богатых. Она теперь доступна всем, кто вынужден или хочет прибегнуть к ее услугам.

Доктор снял очки и потер лоб так, как если бы у него болела голова.

— Родители приводят к хирургам своих детей, подростков, мальчиков и девочек, которые так страдают от каких-либо своих внешних дефектов, что просто теряют способность жить и радоваться жизни. Вчера, например, я прооперировал пятнадцатилетнего мальчика, чьи уши были такими большими и оттопыренными, что оказывались, как считал мальчик, единственным предметом, на который обращали внимание все те, кто смотрел на него. Когда мы снимем с него повязки, на первом плане уже окажутся не уши, а прочие черты его весьма симпатичного, кстати, лица. Теперь они уже больше не будут заслоняться уродством, по мнению мальчика, его ушей. Я оперирую женщин, которым надоело видеть в зеркале обвислую кожу да мешки под глазами, женщин, которые хотят вернуть свою юность, красоту. Я поднимаю кожу на лбу клиента, прячу швы под волосами, подтягиваю кожу на щеках, укрепляя ее складками за ушами. Таким образом, я «сбрасываю» своим пациентам по двадцать лет. Более того, я преображаю их взгляд на самих себя, заставляю их ценить себя куда больше.

Голос доктора зазвучал громче, резче.

— Я могу вам показать фотографии моих пациенток «до» и «после». До и после операций фотографии жертв несчастных случаев, травм, которым я сумел помочь. Вот вы спрашиваете, почему некоторые из моих клиенток становятся похожими на мою дочь. Я отвечу вам почему. Потому что в прошедшие со смерти моей дочери десять лет ко мне приходили некрасивые, несчастные женщины, а я таким образом давал им хоть немного той красоты, что была когда-то ее красотой.

Керри почувствовала, что сейчас доктор попросит ее уйти. Поэтому она поспешила задать еще один вопрос.

— Ну, а почему же тогда несколько лет назад вы сказали одной из своих потенциальных пациенток Сузан Грант, что красотой иногда злоупотребляют и это приводит к ревности и насилию? Не имели ли вы при этом в виду Сьюзен? А может, все же у Скипа Реардона были основания ревновать свою жену? Возможно, вы действительно покупали Сьюзен все эти драгоценности, о которых Скип не знал, но, с другой стороны, он клялся также, что не посылал ей те розы, что она получила в день смерти.

Доктор Смит поднялся.

— Мисс Макграт, мне кажется, что представитель вашей профессии должен знать: убийцы почти все говорят, что не виновны. А теперь прошу считать нашу беседу завершенной.

Керри не оставалось ничего другого, как последовать за доктором к выходу. Шагая следом за ним, она отметила, что доктор как-то неудобно прижимает к боку правую руку. Да она же у него дрожит! Точно, так оно и есть.

У дверей доктор произнес:

— Мисс Макграт, вы должны меня понять. От одного упоминания имени Сьюзен мне вновь становится страшно больно. Поэтому я попрошу вас о следующем: позвоните миссис Карпентер и сообщите ей имя другого врача, которому она могла бы переслать карточку Робин. Я больше не хочу иметь с вами никаких дел, не хочу видеть ни вас, ни вашу дочь.

При этих словах доктор приблизился к Керри вплотную. Она даже невольно подалась назад. Что-то в этом человеке было действительно пугающим. Его глаза, полные злобы и ненависти, казалось, просто прожигали насквозь. «Если бы у него в руках был пистолет, он бы меня точно пристрелил», — подумала Керри.

Закрыв снаружи входную дверь, Робин стала спускаться вниз по ступенькам крыльца. На другой стороне улицы она заметила небольшую черного цвета машину. Чужие, незнакомые автомобили редко бывали на их улице, тем более в утренние часы. Эта машина, однако, по какой-то еще причине вызвала у девочки странное беспокойное чувство.

Было достаточно холодно. Придерживая учебники левой рукой, Робин до упора застегнула молнию на куртке и прибавила шагу. С Кесси и Куртни они должны были, как обычно, встретиться на углу улицы, в квартале ходьбы от дома. Девочки, вероятно, уже ждали Робин, так как она на пару минут опаздывала.

На улице никого не было. С деревьев облетели уже почти все листья, голые стволы выглядели недружелюбно. Робин пожалела, что забыла надеть перчатки.

Когда девочка приблизилась к краю тротуара, она вновь взглянула через плечо на черную машину. Окно со стороны водителя медленно сползло вниз на несколько сантиметров и остановилось. Робин попыталась увидеть лицо шофера, надеясь узнать его. Но яркое утреннее солнце отражалось от стекол автомобиля таким образом, что разглядеть что-либо было просто невозможно. Потом вдруг Робин увидела руку, в которой было что-то, направленное из окна в ее сторону. Жест этот очень напугал девочку, и она бросилась бежать. Двигатель машины взревел, автомобиль почти прыжком пересек улицу. Казалось, что он несется прямо на Робин. Когда девочка думала уже, что он сейчас заедет на тротуар и раздавит ее, автомобиль вдруг развернулся и помчался вниз по улице.

Громко всхлипывая, Робин перебежала через лужайку соседнего дома и принялась отчаянно звонить во входную дверь.

Закончив разбираться с обстоятельствами взлома квартиры в Крескиле, Джо Палумбо взглянул на часы и обнаружил, что всего половина десятого. Находился он в минуте езды от Элпина, а потому решил, что сама судьба предоставляет ему возможность наведаться к Долли Боулз, сиделке, что давала свидетельские показания на суде об убийстве Сьюзен Реардон. К счастью, у него с собой оказался и номер телефона Долли.

Поначалу Долли держалась с Палумбо, представившемся следователем прокуратуры округа Берген, весьма сдержанно. Однако затем, когда Джо сообщил, что один из помощников прокурора — Керри Макграт — очень хотела бы услышать от Долли рассказ о той машине, что она видела перед домом Реардонов в вечер убийства, Долли объявила, что следила за тем процессом, на котором Керри Макграт была обвинителем, и была несказанно рада, когда Керри удалось добиться справедливого осуждения типа, убившего свою начальницу. Тут же, не удержавшись, Долли рассказала Палумбо о том случае, когда ее и ее мать связал в их собственном доме грабитель.

— Поэтому, — заключила Долли, — если вы и Керри Макграт хотите поговорить со мной, я согласна.

— Видите ли, — проговорил Джо немного неуверенно, — я хотел бы прийти к вам и поговорить прямо сейчас. А Керри, наверное, смогла бы к вам зайти позже.

Долли ответила не сразу. Палумбо не знал и не мог знать, что в этот именно момент ей опять вспомнилось насмешливое, издевательское выражение лица прокурора Грина, когда он опрашивал ее на суде.

Наконец Долли ответила.

— Я думаю, — произнесла она с достоинством, — будет лучше, если тот вечер мы все-таки обсудим с Керри Макграт. Лучше будет, если мы подождем, когда она освободится и сможет прийти сама.

До здания суда Керри добралась в 9.45, то есть значительно позже обычного. Во избежание каких-то претензий по этому поводу, она заранее предупредила коллег, что задержится по одному делу. По какому — не уточнила.

Сам Френк Грин начинал свой рабочий день в семь часов ровно. За это над ним порой подшучивали между собой подчиненные. Все, однако, знали, что прокурор считал необходимым присутствие, так сказать, «на корабле» с того же часа и всей остальной «команды». Керри прекрасно понимала, что Френк пришел бы в ярость, если бы вдруг узнал, что задержавшим ее сегодня делом была встреча с доктором Чарлзом Смитом.

Когда Керри набрала код на двери в прокуратуру и вошла внутрь, сидевший у входа охранник поднял на нее взгляд и сказал:

— Керри, прямо сейчас ступайте в кабинет мистера Грина. Он ждет вас.

«О Господи!» — пронеслось в голове у Керри.

Во второй половине дня во вторник Джесон Эрнотт покинул свой особняк в Элпине и на машине выехал в район близ Элленвилла, в Кэтскилз, где располагался его второй и с виду неприметный загородный дом, упрятанный от посторонних взглядов за грядой холмов. Именно здесь, в этом доме, Джесон хранил свои бесценные краденные сокровища.

Он знал, что дом этот был частью его пагубной страсти, продолжением его подчас неконтролируемой тяги присвоить себе те красивые вещи, которые он замечал в особняках знакомых. Ведь что ни говори, а именно красота заставляла Джесона поступать так, как он поступал. Он любил красивое, любил облик красивых вещей, прикосновение к ним. Подчас желание взять такую вещь в руки, провести пальцами по ее поверхности было столь сильным, что сопротивляться ему, казалось, не достанет никаких сил. Видение красоты было у Джесона талантом, даром небес и, следовательно, одновременно — и благословением, и проклятием. Талант этот, понимал Джесон, должен был когда-то неизбежно навлечь на его голову беду. Собственно, беда эта чуть было уже не случилась с ним однажды.

Когда гости ходили по комнатам его особняка в Элпине, восхищаясь коврами, мебелью, картинами, другими произведениями искусства, Джесон часто представлял себе, как поражены все они были бы, если он вдруг выпалил бы им что-нибудь вроде: «Все это, по моим понятиям, весьма ординарные, простенькие вещи».

Конечно, сказать это он себе никогда не позволит, так как никогда не захочет показать кому бы то ни было еще и другую свою коллекцию. Эта коллекция принадлежит только ему, ему одному. Так пусть так оно и остается впредь.

«Сегодня — праздник, „хэллоуин“», — недовольно размышлял Джесон, мчась в своем автомобиле по семнадцатому шоссе. Он был действительно рад тому обстоятельству, что уезжает именно в этот день. Он устал и не хотел сегодня быть обязанным беспрерывно открывать дверь на звонки бродящих по городу группок детей, требующих положенного им по правилам «хэллоуина» угощения.

На прошлый уик-энд Джесон останавливался в одной гостинице в Бетесде, штат Мэриленд. Там он провел время с большой пользой — ограбил в местечке Чеви-Чейз один дом, в котором несколько месяцев назад побывал на каком-то званом торжестве. В тот вечер хозяйка дома, Мира Хемилтон, много говорила о приближающейся свадьбе сына. Тот должен был жениться в Чикаго, 28 октября. Таким образом, миссис Хемилтон фактически сообщила всем и каждому вокруг, что в этот день ее особняк будет оставаться совершенно пустым.

Особняк Хемилтонов не был большим, но выглядел очень даже прилично. И, главное, заключал множество весьма ценных предметов, собиравшихся многими поколениями рода Хемилтонов. У Джесона даже слюнки потекли, когда он увидел в одной из комнат массивную печать работы Фаберже с голубыми сапфирами и золотой яйцевидной ручкой. Эта чудесная вещица и еще висевший на стене тонкой работы, небольшой, три на пять футов, обюссонский ковер с цветочными узорами по центру, были теми двумя предметами, которые Джесону захотелось заполучить во что бы то ни стало.

И вот теперь обе эти вещи покоились в багажнике его автомобиля. Джесон вез их в свое тайное убежище, в свой второй особняк в Кэтскилзе. Джесон вдруг непроизвольно нахмурился. Странным, беспокоящим показалось ему, что он сейчас совсем не испытывал обычного для себя в таких случаях торжества по поводу успешного достижения очередной поставленной перед собой цели. Напротив, какая-то смутная, неопределенная тревога то и дело накатывала на него. В уме он заново проиграл шаг за шагом все свои действия в особняке Хемилтонов.

Сигнализация была включена, но он легко с ней справился. Дом действительно оказался абсолютно пуст. Сначала Джесон хотел было быстренько осмотреть все комнаты на тот случай, если вдруг упустил, не заметил чего-нибудь достаточно ценного во время той вечеринки. Но потом передумал и решил строго придерживаться изначального замысла, то есть взять лишь те две вещи, которые себе наметил.

Не успел он отъехать от особняка и вырулить на 240-е шоссе, как мимо него на огромной скорости проскочили две полицейские машины с воющими сиренами и сверкающими огнями. Они повернули налево, как раз в ту улочку, из которой он только что выехал. Для Джесона было очевидно, что мчались они именно к особняку Хемилтонов. А это означало, естественно, что он сам каким-то образом включил еще резервную сигнализацию, существовавшую в особняке и действовавшую, видимо, независимо от основной охранной системы, которую он точно отключил.

Интересно, подумал Джесон, какая же это может быть сигнализация, какая охранная система. Что там еще могли установить Хемилтоны? А вдруг они там понаставили камер? Их ведь теперь так легко попрятать по углам. Конечно, при сегодняшнем ограблении Джесон, как обычно, работал в чулке, натянутом на голову, однако в какой-то момент вынужден был его снять, чтобы получше рассмотреть одну интересную бронзовую фигурку. Конечно, он сделал глупость, тем более, что, как выяснилось, фигурка та никакой реальной ценности не представляла.

Джесон попытался успокоиться, сказав себе, что шанс того, что его лицо могло попасть в камеру — один из миллиона. Так что надо просто забыть все эти и на этот раз прошедшие мимо неприятности и продолжать жить и действовать так и дальше. Пусть даже отныне и с несколько большей осторожностью.

Солнце почти скрылось за грядой холмов, когда Джесон, наконец, свернул на дорожку, ведшую к его тайному особняку. Тут только он ощутил прилив радости и удовольствия.

Ближайшие соседи жили в нескольких милях. Медди — раз в неделю приходившая сюда горничная — женщина крупная, с сильными руками, весьма нелюбопытная, да и вообще неумная, — должна была побывать здесь еще вчера и убраться в доме. Так что все тут теперь должно было сверкать чистотой.

Джесон знал, что его горничная неспособна отличить обюссонский ковер от какого-нибудь коврового покрытия ценою десять долларов за ярд. К тому же она принадлежала к тем людям, что гордились своей работой и получали от нее удовольствие только тогда, когда выполняли ее в совершенстве. Наконец, за десять лет своей службы у Джесона она не разбила и не стащила у него даже одной-единственной чашки.

Джесон улыбнулся, представив, как Медди отреагирует на появление в доме на стене в гостиной обюссонского коврика или шедевра Фаберже на столике в спальне хозяина. «Неужели ему недостаточно тех штуковин, что и так пылятся в его комнатах?» — наверняка спросит себя Медли и двинется дальше заниматься своими делами.

Джесон припарковал машину у бокового входа в дом и с приятным предчувствием, которое всегда охватывало его, когда он сюда приезжал, вошел в дом, зажег свет. И вновь от вида множества красивых вещей на губах и ладонях Джесона проступил пот, пот от радости и удовольствия. Несколько минут спустя, внеся в дом свой походный чемоданчик, пакет с едой, купленной по дороге, и, конечно, новые приобретения для своей коллекции, Джесон закрыл входную дверь и задвинул засов. Пришло время вновь приступить к обычным здесь вечерним занятиям.

Первым же делом Джесон отнес произведение Фаберже наверх и поставил его на античного стиля столик у своей кровати. Сделав это, он отступил на шаг назад, чтобы лучше полюбоваться приобретением. Потом вновь приблизился, чтобы сравнить новую вещь с миниатюрной рамкой для фотографий, стоявшей на том же столике в течение всех последних десяти лет.

Рамка эта напоминала Джесону об одном из тех немногих случаев, когда он все же обманулся в выборе. Рамка была хорошей, но все же копией, всего лишь копией работы Фаберже. Сейчас факт этот выглядел совершенно очевидным. Голубая эмаль рамки смотрелась блеклой на фоне глубоких цветов, характерных для покрытия печати. Золотые края рамки с жемчужной инкрустацией совсем не казались теперь Джесону чем-то даже отдаленно напоминающим Фаберже.

Из недр этой рамки на Джесона по-прежнему смотрело улыбающееся лицо женщины — лицо Сьюзен.

Он не любил вспоминать о том вечере — одиннадцать лет назад. Тогда он залез в дом Реардонов через открытое окно гостиной, что располагалось рядом с большой спальней. Джесон был уверен, что дом пуст, потому как накануне днем Сьюзен сама сказала ему, что приглашена на ужин, а Скипа тоже не будет дома. Секретный код, отключавший сигнализацию, у Джесона был, но, подойдя к дому, он, к своему удивлению, заметил, что одно из окон широко открыто. Джесон свободно влез в него и поднялся на второй этаж. Света нигде не было. И тут вот в одной из спален дома Джесон нашел эту самую миниатюрную рамку, которую и взял с собой. Рамка стояла на ночном столике. С расстояния в несколько метров выглядела она вполне подлинной. Джесон как раз хотел рассмотреть вещицу поближе, когда услышал вдруг чей-то резкий вскрик. Кто это? Сьюзен? Может быть, и она? Запаниковав, Джесон быстро сунул рамку в карман и спрятался в шкаф.

Сейчас Джесон вновь осмотрел рамку. Случалось, что в течение прошедших десяти лет с того вечера он задавался вопросом, по какому именно извращению своей души он до сих пор не вынул из этой рамки фотографию Сьюзен или почему вообще все это до сих пор не выкинул. Ведь рамка была всего лишь подделкой, не подлинником.

Рассматривая рамку сегодня, Джесон, наконец, впервые кажется понял, почему не тронул ни фотографию, ни рамку. Потому что эта фотография позволяла ему лучше заслонить в своей памяти то уродливое, перекошенное ужасной, смертной гримасой лицо Сьюзен, которое он увидел тогда, в тот вечер, когда бежал из дома Реардонов.

— Ну что ж, все присяжные подобраны, и их состав нас вполне устраивает, — бодрым тоном шепнул Боб Кинеллен своему подзащитному. При этом никакой особенной бодрости он не испытывал.

Ответный взгляд Джимми Уикса был откровенно кислым.

— Бобби, все эти твои присяжные, за редким исключением, — сплошная дрянь.

— Вовсе нет, поверь мне, — принялся возражать Боб.

Зятя поддержал Энтони Бартлетт.

— Боб прав, Джимми. И ты должен с ним согласиться. — При этом Бартлетт показал глазами на другой конец стола защиты, на сидевшего там Барни Хаскелла, выражение лица которого существенно помрачнело. В задумчивости Хаскелл подпирал подбородок руками. Энтони знал, что за Хаскеллом наблюдает и Боб. Более того, Бартлетт прекрасно знал, что Боб при этом думает.

«Хаскелл — диабетик. Он ни за что не захочет садиться в тюрьму. Он знает кучу всяких дат, фактов, цифр, и нам будет страшно сложно все это опровергнуть… И еще — он знает все насчет Сьюзен».

Процесс предполагалось начать на следующий день утром.

Выйдя из здания суда, Джимми Уикс направился прямо к своей машине. Шофер распахнул дверь, и он скользнул внутрь на заднее сиденье, не удостоив адвокатов даже своим обычным нечленораздельным «до свидания».

Кинеллен и Бартлетт посмотрели вслед отъехавшей машине.

— Я возвращаюсь в контору, — сказал Кинеллен тестю, — у меня еще кое-какие дела.

— Да, конечно, — с готовностью согласился Бартлетт.

При этом слова его прозвучали как-то уж очень нейтрально.

— Завтра утром увидимся, Боб.

«Увидимся, конечно, увидимся, — повторял про себя Боб, шагая к стоянке. — Вот значит, как ты решил действовать. Умываешь руки? Уходишь в сторону? Так, чтобы, если я в чем-то запачкаюсь, ты остался чистеньким?»

Боб знал, что у Бартлетта где-то припасена целая куча денег. Миллионы, наверное. Так что, даже если Уикса осудят и если их юридическая фирма пойдет ко дну, с ним-то, с Бартлеттом, все равно ничего не случится. Может быть, он всего лишь станет куда больше времени проводить на Палм-Бич со своей женой — Элис Старшей.

«Рискую всем именно я. — рассуждал Кинеллен, протягивая квитанцию кассиру стоянки. — Я рискую и могу здорово пострадать. Да, и еще, у Джимми должна была быть какая-то причина для того, чтобы настоять на согласии по кандидатуре этой дамы — Вагнер — при определении состава присяжных. Что бы это могла быть за причина?»

Джоф Дорсо позвонил Керри, когда та уже собралась уходить из кабинета.

— Я была сегодня у доктора Смита, — торопливо сообщила ему Керри. — А около пяти сегодня же у меня состоится встреча с Долли Боулз. Так что сейчас я с тобой совсем не могу разговаривать. Мне надо еще успеть забрать Робин из школы.

— Керри, мне все же очень хотелось бы узнать, что сказал тебе доктор Смит, а также то, что скажет Долли Боулз. Может, опять вместе поужинаем?

— Мне бы не хотелось куда-то уходить из дома сегодня вечером. Но, если ты не против того, чтобы поужинать салатом и макаронами…

— С удовольствием! Не забывай, ведь я же итальянец.

— Тогда встречаемся у меня в семь тридцать.

— Согласен.

В этот вечер Джонатан Гувер никак не мог заставить себя расслабиться и с обычным удовольствием потягивать традиционный перед ужином стаканчик мартини. Обычно это ему легко удавалось. Отпивая разбавленный «тремя каплями» вермута джин, с плавающими в нем двумя оливками, он любил сиживать в кресле у камина по вечерам и, не торопясь, обсуждать с Грейс случившееся за день.

Сегодня же, помимо груза навалившихся на него самого забот, он не мог также не замечать, что какие-то неприятные мысли мучают и супругу. Вряд ли мысли эти касались ее собственного здоровья. Даже если бы, например, усилились ее боли, она все равно в этом ему не призналась. Да они вообще никогда не говорили между собой о ее здоровье.

Еще с самых первых лет знакомства Джонатан научился ограничиваться формальным вопросом: «Как себя чувствуешь, дорогая?», на которой жена неизменно отвечала: «Совсем неплохо».

Прогрессирующий ревматизм не мешал Грейс одеваться с ее всегдашней элегантностью. Правда, теперь она вынуждена была постоянно носить платья и кофты с длинными рукавами, должным образом скрывающими разбухшие вены на кистях. Даже когда вечера они проводили вдвоем, без гостей, Грейс одевала широкие домашние платья, прятавшие все больше деформировавшиеся под действием ревматизма ноги и ступни.

Грейс полулежала на диване, обложенная со всех сторон подушками. В такой позе болезненный изгиб ее позвоночника не бросался в глаза. А ясные серые глаза, напротив, смотрелись просто красиво на алебастровом фоне белого лица. Только вот уродливые руки, скрюченные пальцы выдавали симптомы поразившей ее организм болезни.

Грейс оставалась в постели до десяти-одиннадцати часов. Джонатан, напротив, вставал рано. Поэтому увидеться и поговорить супруги могли только вечером.

Грейс печально улыбнулась мужу:

— Я в тебя прямо, как в зеркало, смотрюсь, Джонатан. Ты ведь тоже чем-то расстроен, да? И я уверена, что беспокоит тебя то же, что и меня. Дай мне высказаться первой. Видишь ли, я говорила тут с Керри…

Джонатан вскинул брови.

— Ну, и?..

— Боюсь, что она не собирается бросать дело этого Реардона.

— И что она тебе сказала?

— Важно, скорее, то, чего она мне не сказала. Она вообще была очень уклончива. Сначала меня выслушала, потом сообщила, что у нее есть причины считать, что показания доктора Смита не соответствуют действительности, что они лживы. Она одновременно признала, что у нее нет, правда, и конкретного повода считать, что Реардон не убивал, но настаивала, что ее долгом является выяснить, не была ли по данному делу совершена судебная ошибка.

Лицо Джонатана покраснело. Он явно разозлился.

— Грейс, порой чувство справедливости у Керри граничит с глупостью. В общем, вчера вечером я смог-таки убедить губернатора отложить представление сенату кандидатов на судейские должности. Он согласился с моими доводами.

— Джонатан!

— Это все, что я мог сделать. Иначе мне пришлось бы просто просить губернатора воздержаться пока от того, чтобы предлагать назначить Керри судьей. У меня не было выбора. Грейс, Прескот Маршалл был хорошим, просто выдающимся губернатором. Ты это знаешь. При нем я смог добиться, чтобы сенат провел необходимые реформы законодательства, пересмотрел структуру налогообложения, обеспечил привлечение инвестиций в наш штат. Мы провели реформу в социальной сфере, при этом избежав того, чтобы положение бедных еще более ухудшилось. Одновременно нам удалось прижать тех, кто не гнушался мошенничеством. Так вот, я хочу, чтобы Маршалл вновь стал губернатором через четыре года. Мне тоже не особенно нравится Френк Грин, но на посту губернатора он сослужит свою службу — он сохранит для Маршалла его пост и не испортит то, что Маршалл и я сумели сделать. Но, если Грин провалится на выборах, если победит другая сторона, тогда все, что мы делали, рискует быть разваленным.

Голос Джонатана стал, наконец, мягче. На Грейс посмотрел усталый человек, выглядевший на все свои шестьдесят два года.

— Я приглашу Керри и Робин на ужин в воскресенье, — предложила Грейс. — Сможешь еще раз с ней поговорить, попытаться убедить ее. Не думаю, что из-за этого Реардона надо жертвовать чьим бы то ни было будущим.

— Прекрасно, а я позвоню Керри сегодня же вечером, — поддержал жену Джонатан.

Джоф Дорсо позвонил в дверь Керри ровно в половине восьмого. Открыла ему опять Робин, все еще не снявшая костюм ведьмы и не смывшая с лица ведьмину раскраску. Брови девочки были очерчены толстым угольным карандашом, густая белая пудра покрывала все лицо, за исключением тех мест, где на щеках и подбородке проходили линии порезов. На плечи Робин падали длинные волосы черного парика.

Джоф даже отпрянул назад.

— Ой, ну ты прямо меня напугала!

— Здорово, — обрадовалась Робин. — Спасибо, что пришли вовремя. Я должна как раз уходить на вечеринку. Причем прямо сейчас. У нас там будет разыгрываться приз за самый страшный костюм. В общем, мне надо бежать.

— Ты обязательно выиграешь этот приз, — заверил девочку Джоф, входя в дом. Потом он втянул воздух носом. — О, как вкусно пахнет!

— Это мама. Она готовит чесночные хлебцы, — объяснила Робин. Потом крикнула, обращаясь в глубь дома. — Ма, пришел мистер Дорсо.

Джоф широко улыбнулся, когда одна из дверей распахнулась и появилась Керри, вытирая руки полотенцем. На ней были зеленые брюки и зеленый свитер с высоким воротником. Джоф не мог не отметить, как падавший сверху свет подчеркивал золотые оттенки в волосах Керри, россыпи веснушек на ее лице.

«На вид ей не больше двадцати трех», — поразился он. Тут только он заметил, что за теплой улыбкой Керри все же не удается скрыть беспокойство, жившее в ее глазах.

— Джоф, рада тебя видеть. Входи и располагайся. Я должна еще проводить Робин до места ее вечеринки. Это недалеко — всего квартал.

— Давай я это сделаю? — предложил Джоф. — Тем более, что я еще даже пальто не снял.

— Ну, хорошо, — медленно проговорила Керри, борясь с сомнениями. — Но обязательно доведи ее до самых дверей, ладно? Прямо до входа, а не до поворота к дому.

— Ну, ма! — запротестовала Робин. — Я уже не боюсь! Честно!

— Ты — нет, зато теперь боюсь я.

«О чем это они?» — подумал Джоф.

— Керри, — принялся успокаивать он, — все мои сестры были младше меня. Так вот, до того, как все они поступили в колледж, я только и делал, что провожал их, а потом встречал. И не дай Бог мне было куда-то их не довести или где-то не встретить. Так что, бери, Робин, свою метлу и пошли. Ведь у тебя есть метла?

По дороге к дому, где проводилась вечеринка, Робин рассказала Джофу все про ту машину, что напугала ее утром.

— Мама держится спокойно, но я вижу, что все это просто сводит ее с ума, — призналась Робин. — Уж очень она обо мне печется. Я даже немного жалею, что рассказала ей об этом.

Джоф резко остановился и внимательно посмотрел на Робин.

— Робин, послушай меня. Гораздо хуже не говорить ничего маме, если что-нибудь такое вдруг случается. Обещай мне такой глупости никогда не делать.

— Ладно, не сделаю. Я уже обещала это маме. — Размалеванные губы девочки расплылись в широкой хитрой улыбке. — Я вообще-то хорошо держу свои обещания. За исключением тех, что даю, когда обещаю вставать вовремя. Я ненавижу рано вставать по утрам.

— Я тоже, — с готовностью согласился Джоф.

Пять минут спустя, сидя на кухне на высоком стуле и наблюдая за тем, как Керри готовит салат, Джоф решил поставить вопрос ребром:

— Робин рассказала мне об утреннем происшествии, — сказал он. — Как ты думаешь, это серьезно?

Керри складывала свежевымытые листья салата в большую миску.

— Один из наших следователей, детектив Джо Палумбо, говорил об этом с Робин сегодня днем. Ему это все не понравилось. Он считает, что, если машина резко и необъяснимо делает разворот совсем рядом с тобой, — это может испугать кого угодно. Но гораздо серьезнее другое — то, что Робин точно видела, как окно машины приоткрылось и что-то было направлено в ее сторону… Джо предположил, что кто-то мог зачем-то сфотографировать Робин.

Джо отметил, что голос Керри дрогнул.

— Зачем?

— Не знаю. Френк Грин считает, что это может быть связно с тем делом, которое я недавно вела. Я не согласна. Но я с ума схожу, думая, что какой-нибудь психопат вдруг мог увидеть Робин и начать ее преследовать. Это ведь тоже возможно. — Керри принялась с ненужным ожесточением рвать листья салата. — Суть в том, что сама я ничего не смогу предпринять, чтобы должным образом защитить Робин.

— Да, одной решать все эти проблемы действительно трудно, — мягко заметил Джоф.

— Ты имеешь в виду, что я разведена? И что рядом со мной нет мужчины, который смог бы лучше позаботиться о безопасности дочери? Но ведь ты же видел ее лицо. Эти раны она получила именно тогда, когда была с отцом. Она не пристегнулась в машине, а он принадлежит как раз к тому типу водителей, кто давит на газ, едва сев в автомобиль, кто резко тормозит, даже если для этого нет причин. Мне не важно, делает ли он это потому, что хочет казаться крутым, или же действительно Боб Кинеллен любит риск. Это мне не важно. Просто в нашем с Робин конкретном случае нам с ней безопаснее обходиться вообще без него.

Бросив последний лист салата в миску, Керри добавила извиняющимся тоном:

— Прости меня. Боюсь, ты пришел к нам есть спагетти не в самый лучший вечер, Джоф. Сегодня у меня не то настроение, чтобы быть общительной. Хотя, ладно, отложим все это. Важнее — результаты моих встреч с доктором Смитом и Долли Боулз.

За салатом с чесночными хлебцами Керри рассказала гостю о своем свидании с доктором Смитом.

— Он ненавидит Скипа Реардона, — признала Керри, — но эта его ненависть — особого рода.

Заметив непонимающее выражение на лице Джофа, Керри добавила:

— Я имею в виду вот что. Обычно родные жертв преступления действительно ненавидят убийц, жаждут, чтобы те понесли должное наказание. Но у всех этих людей их ненависть так тесно переплетается с чувством горя, что оба чувства просто-таки рвутся наружу. Они заметны сразу. Часто такие люди любят показывать вам детские или выпускные фотографии погибшей дочери, всегда готовы рассказать вам о том, какой девочка была, какой конкурс выиграла в восьмом классе, и тому подобное. Потом они, конечно, срываются, начинают плакать, их горе захлестывает их. Если это отец, то он часто говорит вам, что если бы ему дали возможность остаться наедине с убийцей, то он бы с ним разобрался по справедливости. Отец убитой может даже вообще заявить вам, что готов сам собственноручно включить ток электрического стула, на котором казнят убийцу. Так вот, ничего этого, никаких таких чувств у Смита я не заметила. От него исходила одна лишь ненависть.

— И какой вывод ты из этого делаешь? — спросил Джо.

— Либо Скип Реардон действительно убийца и врет, утверждая, что не виновен, либо здесь другое, и мы обязаны выяснить, действительно ли смерть Сьюзен лежит в основе столь воинственного неприятия Скипа Реардона со стороны Смита. Если мы изберем вторую версию, то нам тогда потребуется точнее определить суть взаимоотношений Смита и Сьюзен. Не забывай, что Смит на суде сам признал, что не видел дочь с детских лет и до того момента, когда ей исполнилось почти двадцать лет. Она однажды просто явилась к нему в кабинет и назвала себя. По фотографиям, которые у нас имеются, можно говорить о том, что она действительно была очень привлекательной женщиной. — Керри поднялась. — Поразмышляй над этим, пока я буду раскладывать по тарелкам спагетти. Потом я расскажу тебе о разговоре с Долли Боулз и о «папочкиной машине».

Джоф с таким интересом слушал отчет Керри о визите к Долли Боулз, что даже толком не смог оценить действительно изысканный вкус приготовленного хозяйкой блюда под морским соусом.

— В общем, — тем временем подытожила Керри, — насколько поняла Долли, и ваша адвокатская контора, и прокуратура отвергли даже возможность того, что Майкл может оказаться вполне надежным свидетелем.

— Тим Фаррелл сам допрашивал Долли Боулз, — сказал Джоф. — Я вроде бы припоминаю, он что-то говорил о том, будто какой-то пятилетний ребенок с проблемами развития видел некую машину. Но я не обратил на это особого внимания.

— Разобраться во всем этом будет нелегко, — признала Керри, — но Джо Палумбо — тот следователь, о котором я тебе говорила и который сегодня беседовал с Робин, принес мне досье расследования нашей прокуратурой дела Реардона. Я хотела бы, чтобы ты посмотрел его и нашел, может быть, имена тех мужчин, с которыми Сьюзен могла иметь роман. Потом нетрудно будет через отдел транспортных средств определить, не имел ли кто из них одиннадцать лет назад черный «мерседес». Конечно, машина могла быть зарегистрирована на другую фамилию или даже взята напрокат, и тогда мы ни к чему не придем.

Керри взглянула на часы, висевшие над кухонной плитой.

— О, уже много времени! — произнесла она.

Джоф понял, что она имела в виду необходимость сходить за Робин.

— А когда заканчивается вечеринка?

— В девять. Обычно так поздно такие мероприятия не кончаются. Но ведь вечер «хэллоуина» — особое время для детворы, правда же? Как насчет чашечки «эспрессо» или обычного кофе? Я все хочу купить себе кофеварку для «каппучино», но никак не соберусь.

— «Эспрессо» я бы выпил. Думаю, настало время и мне кое-что поведать. Я хочу тебе рассказать о Скипе Реардоне и Бес Тейлор.

Когда он в общих чертах изложил Керри историю отношений Бес и Скипа, она задумчиво произнесла:

— Я, конечно, понимаю, почему Тим Фаррелл боялся вызвать Тейлор в качестве свидетеля, но, с другой стороны, если Скип уже встречался с Тейлор, был влюблен в нее к тому моменту, когда была убита Сьюзен, то это явно подрывает доверие к версии событий, изложенных доктором Смитом.

— Точно. Именно так. И тогда реакция Скипа на картину Сьюзен, расставляющей в вазе цветы, подаренные другим мужчиной, может вообще выразиться в двух словах: «Слава Богу!».

Зазвонил висевший на стене телефон. Теперь уже Джоф посмотрел на часы.

— Ты сказала, что Робин надо забирать в девять, да? Давай-ка я сам схожу за ней, пока ты будешь беседовать по телефону.

— Спасибо, — согласилась Керри и сняла трубку. — Алло…

Голос ее мгновенно смягчился:

— А, Джонатан! Я как раз собиралась тебе позвонить.

По пути домой Робин рассказала Джофу о том, как здорово они с друзьями повеселились. При этом, правда, ей все же не удалось выиграть первый приз на самый страшный костюм.

— Потому что пришла кузина Кесси, — объяснила Робин, — и у нее был костюм скелета, к которому ее мама догадалась еще пришить настоящие суповые кости. Это придало всему костюму особую страшность. Спасибо, мистер Дорсо, за то, что вы меня встретили.

— Так вот в жизни и получается, — то выигрываешь, а то и не получается. Да, кстати, а почему бы тебе не называть меня проще — Джоф?

Керри только открыла дверь, а Джоф уже понял: случилось что-то очень неприятное, что в корне изменило настроение хозяйки. Слишком уж очевидные усилия она делала, чтобы удержать на лице внимательное выражение, когда слушала рассказ Робин о закончившейся вечеринке.

Наконец, Керри не выдержала.

— Ну, ладно, Робин, времени уже больше девяти часов, а ты обещала…

— Знаю, знаю. Я обещала быстро укладываться спать и не волочить при этом нарочно ноги. — Робин чмокнула мать. — Я тебя люблю, ма. Спокойной ночи, Джоф.

С этими словами девочка взбежала вверх по ступенькам.

Лицо Керри исказила гримаса. Джоф заметил это, взял ее за локоть, провел на кухню и притворил дверь.

— Что случилось?

Керри попыталась говорить ровно.

— Губернатор должен был завтра представить сенату на одобрение три кандидатуры на замещение судейских должностей. В том числе и мою. Джонатан попросил губернатора отложить это представление. Из-за меня.

— Сенатор Гувер так с тобой поступил!? — воскликнул Джоф. — Мне казалось, что он твой большой друг. — Внимательно посмотрев на Керри, он добавил: — Погоди-ка, уж не связано ли это с делом Реардона и с Френком Грином?

Собственно, знать ее мнение ему и не надо было. Он и так был уверен в существовании такой связи.

— Керри, это ведь нечестно! Я очень сожалею. Но ты ведь сказала «отложить». Речь, значит, не идет о снятии твоей кандидатуры.

— Джонатан никогда не пошел бы на то, чтобы снять мою кандидатуру вообще. В этом-то я уверена. — Голос Керри теперь звучал несколько тверже. — Но я уверена также и в том, что не могу требовать от Джонатана, чтобы он слишком из-за меня рисковал. Я рассказала ему о своих встречах с доктором Смитом и Долли Боулз.

— И какова была его реакция?

— Мой рассказ не впечатлил его. Он считает, что возобновлением расследования дела я ненужным образом ставлю под сомнение профессиональную пригодность и репутацию Френка Грина и одновременно рискую быть обвиненной в том, что бесцельно трачу деньги налогоплательщиков на расследование, которое было уже проведено и завершено десять лет назад. Джонатан заметил мне, в частности, что апелляционные суды уже пять раз подтверждали виновность Реардона.

Керри помотала головой, как бы пытаясь освободиться от ненужных мыслей. Потом отвернулась от Джофа.

— Извини, Джоф, что я вот так заставила тебя терять время. Пожалуй, я согласна с мнением Джонатана. Он прав — в тюрьме сидит именно убийца, и заключен он туда на законном основании — решением присяжных. Впоследствии их решение было неоднократно поддержано прочими судами. Почему же я тогда должна считать, что знаю нечто большее, чем знали все они? — Керри опять повернулась лицом к Джофу. — Убийца в тюрьме. Ну, а я — я, пожалуй, оставляю все это дело, — произнесла она, пытаясь придать своим словам как можно больше убежденности.

Лицо Джофа окаменело. Он явно пытался скрыть накатившие на него злость и раздражение.

— Что ж, прекрасно! До свидания, Ваша Честь, — сказал он. — И спасибо за угощение.

В лаборатории при штаб-квартире ФБР в Квантико четыре агента наблюдали за тем, как на экране компьютера проступают контуры лица человека, ограбившего в прошедший уик-энд особняк Хемилтонов в районе Чеви-Чейз.

Грабитель имел неосторожность снять с головы чулок-маску, пытаясь получше рассмотреть одну из статуэток. Поначалу полученное скрытой камерой изображение выглядело слишком размытым, нечетким для опознания, но после ряда компьютерных операций некоторые детали лица все же проступили конкретнее. «Может быть, этого будет даже достаточно для опознания, — размышлял Сай Морган, старший агент ФБР. — Пока более или менее четко видны лишь линия носа и рта этого типа. Как бы то ни было, это все, что у нас есть, и это может помочь кому-то вспомнить этого человека».

— Сделайте экземпляров двести этого изображения и раздайте по тем семьям, чьи дома когда-либо подвергались такого же рода ограблениям, что и особняк Хемилтонов. Это не так уж много, но у нас хотя бы появился шанс поймать когда-нибудь этого негодяя. — Морган нахмурился. — Я надеюсь, что когда мы его возьмем, отпечатки его пальцев совпадут с теми, что мы нашли в ту ночь, когда убили мать конгрессмена Пила, неожиданно решившую на свою голову не уезжать из своего особняка на уик-энд.

Ранним утром, как обычно, Уэйн Стивенс был занят чтением газет. Он сидел в гостиной своего уютного, в испанском стиле, дома в Окленде, в штате Калифорния. Два года назад Уэйн вышел на пенсию, оставив достаточно успешное страховое дело, и теперь выглядел человеком, вполне довольным своим существованием. Даже на заслуженном отдыхе выражение лица его не теряло живости, а регулярные занятия спортом сохраняли и тело в приличных физических кондициях.

Обе замужние дочери Стивенса жили со своими семьями совсем неподалеку, в получасе езды. Сам Уэйн женился уже в третий раз восемь лет назад на Кэтрин, причем весьма удачно. Именно третий брак позволял ему теперь со знанием дела утверждать, что предыдущие два его союза оставляли желать много лучшего.

В общем, когда вдруг в его доме в это утро зазвонил телефон, Уэйн Стивенс совсем не предполагал, что звонивший вдруг напомнит ему кое-какие из неприятных событий прошлой жизни.

В трубке раздался голос с очевидным акцентом обитателя Восточного побережья.

— Мистер Стивенс? Меня зовут Джо Палумбо. Я — следователь прокуратуры округа Берген, штат Нью-Джерси. Скажите, вашу приемную дочь звали Сьюзен Реардон, не так ли?

— Сьюзен Реардон? Нет, такой я не знаю. Подождите-ка, — засомневался Стивенс. — Может, вы имеете в виду Сюзи, а?

— Вы так называли Сьюзен?

— Видите ли, у меня была приемная дочь, которую мы называли Сюзи, но полное ее имя было Сью Элен, а не Сьюзен.

До Стивенса вдруг дошло, что инспектор сказал «звали».

— С ней что-то случилось?

За три тысячи километров от него Джо Палумбо чуть не выронил из рук трубку телефона.

— Так вы что, не знаете, что Сьюзен, или Сью, как вы ее называли, была убита десять лет тому назад? — Джо нажал на клавишу магнитофона, который теперь стал записывать весь их дальнейший разговор.

— Бог мой! — Уэйн Стивенс перешел на шепот. — Нет, конечно, я ничего об этом не знал. Я каждый год отправлял ей поздравительные открытки на рождество на имя ее отца, доктора Чарлза Смита. Она мне, правда, так ни разу и не ответила.

— А когда вы ее в последний раз видели?

— Лет восемнадцать назад, сразу после того, как Джин — моя вторая жена и ее мать — умерла. Сюзи всегда была неспокойной, невеселой и, честно говоря, трудной девочкой. Я был уже вдовцом, когда мы встретились с ее матерью. Мы с Джин поженились. У меня тогда уже были две маленькие дочери. Я удочерил и Сюзи. Так мы с Джин и растили девочек всех вместе. Потом, когда жена умерла, Сюзи получила сумму страховки и вдруг заявила, что уезжает в Нью-Йорк. Ей тогда исполнилось уже девятнадцать. Через несколько месяцев я получил от нее довольно злое письмо, в котором она сообщала, что с нами ей всегда жилось плохо и поэтому она больше ни с кем из нас не хочет знаться. Еще она написала, что будет жить со своим настоящим отцом. Я, конечно, немедленно перезвонил доктору Смиту. Но он очень резко со мной обошелся, сказав, что с его стороны было грубой ошибкой позволять мне удочерить его девочку.

— Так, значит, Сьюзен, то есть Сюзи, ни разу с вами сама не говорила?

— Ни разу. Делать было нечего, и я не стал настаивать. Я лишь надеялся, что ее отношение со временем опять изменится. Так что же с ней произошло?

— Десять лет назад ее муж был осужден за то, что якобы убил ее в порыве ревности.

Перед глазами Уэйна Стивенса пролетели воспоминания о Сьюзен разных лет. Он видел ее то вечно ноющим карапузом, то пухленькой, но всегда чем-то раздраженной девочкой-подростком, занявшейся было гольфом и теннисом, но, по-видимому, так и не получившей никакого удовольствия от своих очевидных способностей к обоим видам спорта. Вспомнил Стивенс и о том, как прислушивалась Сюзи ко всем телефонным звонкам. Ей, однако, никогда не звонили, и поэтому девочка с завистью смотрела на сестер, когда к тем заходили приглашавшие их на свидания ухажеры. Тогда часто Сюзи убегала наверх, в свою спальню, громко хлопая дверью.

— Муж приревновал ее к другому мужчине? — недоверчиво спросил Стивенс.

— Да. — Джо Палумбо уловил удивление на другом конце провода и понял, что интуиция Керри правильно подсказала ей необходимость поглубже копнуть прошлое Сьюзен. — Мистер Стивенс, могли бы вы описать внешность вашей приемной дочери?

— Сью была… — Стивенс заколебался. — Ну, она не была, в общем, красавицей, — выговорил он наконец.

— А есть ли у вас ее фотографии? Могли бы вы мне их переслать? — попросил Палумбо. — Я имею в виду те, что были сделаны незадолго до ее решения уехать на Восток.

— Конечно, есть. Но послушайте, если все это произошло больше десяти лет назад, зачем вы опять этим делом занимаетесь?

— Затем, что один из помощников прокурора считает, что не все аспекты этого дела тогда были должным образом изучены судом.

«Бог мой, неужели интуиция Керри действительно оказалась верной», — подумал Джо после того, как еще раз настоятельно попросил Уэйна Стивенса послать фотографии Сюзи срочной почтой.

Утром в среду, только Керри успела расположиться в своем рабочем кабинете, как позвонила ее секретарша и сообщила, что ее хочет видеть Френк Грин.

Прокурор вновь не стал тратить лишних слов.

— Что произошло, Керри? Как я понял, губернатор отложил представление кандидатур на судейские должности. При этом прошла информация, что проблемы возникли именно с твоей кандидатурой. Что-нибудь не так складывается? Могу ли я помочь?

«Да, пожалуй, действительно можете. Вы, Френк, могли бы мне помочь, — если бы сказали губернатору, что приветствуете новое расследование дела Реардона, ибо оно способно выявить некогда совершенную серьезную судебную ошибку. И это, несмотря на то, что такое расследование может очень навредить вашей собственной репутации. Вот если бы вы вдруг смогли поступить так благородно, Френк!»

Вместо этого Керри произнесла:

— О, нет, я уверена, что вскоре все образуется.

— Ты не поссорилась случайно с сенатором Гувером?

— Напротив, он был и остается одним из моих самых близких друзей.

Когда Керри уже уходила, прокурор сказал:

— Керри, я тебя понимаю, это все очень неприятно — пытаться держать нос по ветру в ожидании какого-нибудь завидного назначения. Я ведь тоже жду-не дождусь своего избрания. Ты знаешь, меня порой просто кошмары мучают — так я боюсь, что на каком-то этапе все вдруг сорвется.

Вернувшись к себе, она отчаянно пыталась сосредоточиться на вопросах сегодняшнего рабочего дня. Присяжные большого жюри только что подтвердили подсудность дела против некоего типа, подозреваемого в сорвавшейся попытке ограбления бензоколонки. Обвинение звучало пока как попытка убийства и вооруженного ограбления. Один из служащих бензоколонки получил серьезное огнестрельное ранение и все еще находился в реанимации. Если он умрет, то грабитель автоматически будет обвиняться уже не в попытке убийства, а в убийстве.

К тому же вчера апелляционный суд отверг приговор суда, признавшего одну женщину виновной в непредумышленном убийстве. Дело это тоже широко освещалось в прессе, но, к счастью, апелляционный суд в своем решении указал лишь на некомпетентность защиты и не высказал никаких критических замечаний в адрес прокурорских действий.

Планировалось, что, когда Керри станет произносить текст присяги судьи, Библию перед ней будет держать Робин. Джонатан и Грейс обещали купить Керри судейские мантии — пару на каждый день, и еще одну — для торжественных случаев. Маргарет же настаивала на своем праве лучшей подруги подать Керри и помочь надеть эту самую мантию, в которую новому судье надо будет впервые облачиться для церемонии принесения присяги. Церемонии, на которой Керри, наконец, произнесет: «Я, Керри Макграт, торжественно клянусь, что…»

Слезы выступили на глазах Керри, когда в голове ее вновь прозвучали слова, сказанные Джонатаном накануне: «Керри, пять раз апелляционный суд признавал Реардона виновным. Ты в своем уме? Почему ты этого не можешь понять?». Что ж, Джонатан прав. Чуть попозже, сегодня же, она позвонит ему и скажет, что бросает заниматься этим старым делом.

Керри вдруг поняла, что кто-то давно уже стучится в дверь ее кабинета. Быстро смахнув рукой слезы, она крикнула:

— Войдите!

Вошел Джо Палумбо.

— Какая же ты все-таки умница, Керри!

— Не уверена в этом. Что там у тебя?

— Помнишь, ты сказала, что не мешало бы узнать, не проводил ли доктор Смит операций над собственной дочерью?

— Он категорически отрицал это, Джо. Я же тебе говорила.

— Знаю, знаю. Но потом ты мне все-таки поручила покопаться в прошлом Сьюзен. Так вот, послушай, что я выяснил.

Эффектным жестом Джо водрузил на стол Керри магнитофон.

— Тут запись основной части моего разговора с мистером Уэйном Стивенсом, отчимом Сьюзен Реардон.

Джо нажал клавишу пуска.

Керри слушала, и ее вновь охватывали противоречивые чувства. Так, значит, все-таки Смит — лжец, говорила себе Керри, вспоминая, с каким возмущением доктор отреагировал на ее простое предположение о том, что он мог провести пластическую операцию собственной дочери. Да, он — лжец, и при этом еще и прекрасный актер.

Запись кончилась. Джо в ожидании воззрился на Керри.

— Что делаем дальше, Керри?

— Не знаю, — медленно проговорила она.

— Как это «не знаю»? Ведь ясно же, что Смит соврал нам.

— Этого мы как раз пока не установили. Давай подождем фотографий, которые обещал тебе Стивенс, и не будем чрезмерно возбуждаться. Многие девочки-подростки совершенно неожиданно превращаются в красивых женщин, как только им делают хорошую прическу и приличный макияж.

Палумбо с недоверием поглядел на Керри.

— Ну-ну, конечно. Скажи еще, что свиньи тоже летают.

Дейдра Реардон уловила отчаяние в голосе сына, когда разговаривала с ним по телефону в воскресенье, а затем и во вторник. Поэтому в среду она решила совершить долгую и изнурительную поездку на автобусе, поезде и вновь на автобусе, чтобы навестить Скипа в тюрьме Трентона.

Невысокая женщина, от которой ее сын унаследовал ярко-рыжую шевелюру, мягкие голубые глаза и кельтские черты лица, Дейдра Реардон выглядела сейчас на все свои почти семьдесят лет. Некогда плотно сбитая фигура ее теперь производила впечатление некоей внутренней слабости, шаг почти утратил былую энергию. Проблемы со здоровьем заставили миссис Реардон уйти с работы продавщицы в магазине «Эй-энд-Эс», и теперь она свои выплаты в счет социального страхования производила из жалованья, получаемого за выполнение отдельных поручений в конторе местного приходского священника.

Средства, которые Дейдра скопила в те времена, когда Скип хорошо зарабатывал и много денег давал матери, давно кончились. Большая их часть была потрачена на покрытие судебных расходов в связи с подачей апелляций по делу сына, ни одна из которых так и не увенчалась успехом.

До тюрьмы Дейдра добралась во второй половине дня. Был будний день, поэтому говорить с заключенным она могла лишь по телефону, видя его через стеклянную перегородку. По первому же взгляду на лицо сына она поняла, что произошло то, чего она больше всего боялась. Скип оставил всякую надежду.

Раньше в таких случаях, когда Дейдра видела, что сын очень расстроен, она пыталась отвлечь его от грустных мыслей рассказами о всяких незначительных событиях в жизни соседей, знакомых, о делах прихода, то есть всеми теми пустяками, касающимися родных, знакомых мест, которые любят слушать люди, эти места покинувшие, но собирающиеся вскоре туда вернуться и поэтому желающие быть в курсе всех дел.

Сегодня, однако, поняла Дейдра, пустая болтовня делу не поможет.

— Скип, что произошло? — напрямую спросила она.

— Ма, вчера позвонил Джоф. Он сказал, что помощница прокурора, что приезжала сюда ко мне… В общем, она не хочет больше заниматься моим делом. Она умывает руки. Я заставил Джофа сказать мне правду, перестать вешать мне лапшу на уши.

— Как ее зовут, Скип? — спросила Дейдра, пытаясь сохранять спокойствие. Она слишком хорошо знала своего сына, чтобы подбадривать его ничего не значащими увещеваниями.

— Ее зовут Макграт, Керри Макграт. Кажется, ее должны вскоре назначить судьей. Если мне совсем уж повезет, ее назначат в апелляционный суд, и, если вдруг потом Джоф найдет возможность подать еще одну апелляцию, она ее примет и с удовольствием провалит.

— Разве могут нового судью назначить сразу в апелляционный суд? — возразила Дейдра.

— Какая разница! У нас ведь с тобой, ма, ничего уже не осталось. Только время, правда?

Скип признался, что отказался сегодня говорить по телефону с позвонившей ему Бес.

— Ма, Бес должна устраивать свою жизнь без меня. Это ей никогда не удастся, если она так и будет вечно привязана ко мне и к моим проблемам.

— Скип, но Бес ведь любит тебя!

— Значит, пусть полюбит кого-то другого. Я ведь когда-то умудрился влюбиться в другую, правда?

— О, Скип! — Дейдра Реардон почувствовала, что ей становится трудно дышать. После этого у нее обычно начинала неметь рука, а потом появлялась острая боль в груди. Доктор предупредил ее, что если проводимая на следующей неделе специальная процедура не улучшит положения, то придется делать еще одну операцию на сосудах. Об этом Скипу мать пока не говорила. Да и теперь не скажет, незачем.

Дейдра едва сдерживала слезы, так ей было больно смотреть в печальные глаза сына. Ведь Скип всегда был таким хорошим мальчиком. Когда он рос, у нее с ним никогда не возникало ни малейших проблем. Даже совсем маленьким, если он вдруг уставал, он и то не капризничал. Дейдра любила рассказывать один случай, приключившийся, когда Скип был совсем малышом. Он потихоньку ушел из гостиной, где мать усадила его, пока готовила ужин, притопал в свою спальню, вытащил из кроватки сквозь прутья одеяло и, завернувшись в него, улегся спать на пол, под кроватку.

Не обнаружив сына в гостиной, мать принялась метаться по их маленькой квартирке, зовя малыша. Больше всего она испугалась того, что он как-то сумел выйти на улицу и там потеряться. То же примерно чувство отчаяния охватило Дейдру и сейчас. Она вновь как бы теряла Скипа, хотя и в другом смысле.

Невольно она протянула к сыну руку, но натолкнулась на стекло перегородки. Она хотела обнять его, прижать к себе этого прекрасного, замечательного человека, своего сына. Хотела сказать ему, чтобы он не беспокоился, что все будет хорошо. Поговорить так, как не раз в прошлые годы, когда что-то беспокоило Скипа. И вдруг она поняла, что именно должна сказать Скипу сейчас.

— Скип, я не хочу, чтобы ты говорил подобные вещи. Ты не можешь решать за Бес, любить ей тебя или нет. Потому что она действительно тебя любит. Ну а я, я пойду к этой твоей Керри Макграт. Ведь почему-то она пришла и встретилась с тобой. Люди из прокуратуры просто так в тюрьму к осужденным не заходят. Я выясню, почему она вдруг тобою заинтересовалась, а потом столь же неожиданно утратила интерес. Но и ты должен мне помочь. И не смей подводить меня, говоря мне подобные вещи.

Время свидания, как всегда, быстро подошло к концу. Дейдре удалось-таки сдержать слезы до того момента, как охранник увел Скипа. Потом она быстро вытерла мокрые глаза руками. Губы ее сжались в плотную полоску, она встала, подождала, пока боль в груди утихнет, и решительным шагом направилась к выходу.

«Погода, как в ноябре, — размышляла Барбара Томпкинс, проходя свои обычные десять кварталов пути из офиса фирмы, расположенного на пересечении Шестьдесят Восьмой улицы и Медисон-авеню, к себе домой на перекресток Шестьдесят Первой улицы и Третьей авеню. — Надо было одеть что-нибудь потеплее». Но что значат какие-то минуты дискомфорта в сравнении с прекрасным расположением духа, в котором она пребывала уже долгое время!

Не проходило дня, чтобы она не возвращалась радостными мыслями к чуду, совершенному для нее доктором Смитом. Сейчас просто невозможно было представить, что всего каких-то два года назад она работала в захолустной рекламной конторке в Олбани и занималась тем, что пробивала в журналах упоминания о той или иной крохотной косметической фирме.

Ненси Пирс была одной из немногих ее тогдашних клиенток, общение с которыми доставляло удовольствие. Ненси всегда в шутку и всерьез прикидывалась некоей «простушкой Джейн» с сильно развитым комплексом неполноценности, порожденным постоянной работой в контакте с самыми роскошными манекенщицами. И неожиданно Ненси ушла в продолжительный отпуск и вернулась уже выглядя «на миллион долларов». Откровенно, даже с чувством гордости, поведала она всем вокруг, что сделала пластическую операцию.

— Послушай, — сказала она тогда Барбаре, — у моей сестры лицо «мисс Америки», но при этом она вынуждена все время бороться, причем безуспешно, с лишним весом. Так вот, она мне все время твердит, что в ней, в ее теле, живет некая худенькая, стройненькая девчонка, которая изо всех сил стремится вырваться на свободу, наружу. А я себе всегда говорила, что во мне живет другая, очень симпатичная девчонка, которая тоже пытается вырваться наружу. Моя сестра пошла за помощью к врачам в клинику «Золотая дверь». Ну а я — я выбрала доктора Смита.

Глядя на нее, на вновь обретенную ею легкость в движениях, уверенность в себе, Барбара дала себе слово: «Если когда-нибудь у меня появятся деньги, я тоже пойду к этому доктору». Тут вскоре приказала долго жить «добрая, милая» тетушка Бетти. Умерла она в восемьдесят семь лет, оставила Барбаре тридцать пять тысяч долларов и завещала на эти деньги как следует погулять и получить кучу удовольствия.

Барбара прекрасно помнила свой первый приход к доктору Смиту. Войдя в комнату, где она сидела на самом краешке смотрового стола, доктор повел себя с ней крайне холодно. Это даже немного напугало ее.

— Что вам угодно? — почти рявкнул Смит.

— Я хотела бы узнать у вас, сумеете ли вы сделать меня красивой, — спросила у него тогда Барбара немного неуверенно. Потом, собравшись с духом, поправилась. — Я имею в виду — очень красивой.

Не произнося ни слова, доктор остановился перед ней, пододвинул яркую лампу, поднял ей подбородок, пробежал пальцами по контурам ее лица, ощупал скулы, лоб. Обследование заняло несколько долгих минут.

Потом он отступил на шаг.

— Зачем вам это?

Она рассказала ему о той красивой женщине, что, вероятно, живет в ней и ищет возможности проявиться. Потом добавила, что вроде бы не должна очень уж хотеть стать красивой, но вдруг с чувством опровергла сама себя: «Но я как раз хочу, очень хочу!»

Доктор неожиданно улыбнулся. Улыбка получилась скованной, невеселой, но вполне искренней.

— Если бы вы такого желания не испытывали, если не сказали мне об этом, я бы и заниматься вами не стал, — заверил ее доктор.

Операция, которую он провел, получилась удивительно сложной и даже, казалось, запутанной. Серией хирургических вмешательств он сначала увеличил ей подбородок, уменьшил уши, убрал темные круги из-под глаз и облегчил чересчур тяжелые веки. Глаза открылись шире, стали большими и светлыми. Следующим шагом доктор увеличил ей губы — они стали полными, провоцирующими; потом убрал следы давнишних угрей со щек, сузил нос, поднял брови. Более того, кое-что он сделал и с телом Барбары, подправив некоторые ее формы.

После этого доктор направил ее в парикмахерский салон, где цвет ее волос поменяли с мышиного на темно-шатеновый, на тот цвет, что стал идеально оттенять кремовый оттенок его нового лица, достигнутый последовательными процедурами кислотной обработки кожи. Косметологи салона подробно проинструктировали Барбару расчет тонкостей макияжа.

В довершении всего доктор посоветовал ей оставшиеся средства потратить на одежду и в сопровождении опытного консультанта отправил в магазин высокой моды на Седьмую авеню. Под руководством консультанта Барбара и подобрала там первый в своей жизни изысканного стиля гардероб.

Доктор Смит настоял на том, чтобы Барбара переехала в Нью-Йорк, подсказал, где можно найти квартиру, сам лично эту квартиру осмотрел. Потом потребовал у нее обещания приходить к нему на профилактические осмотры каждые три месяца.

Год, прошедший с момента переезда на Манхэттен и получения новой работы в престижной фирме «Прайс энд Веллоун», выдался для Барбары просто головокружительным. Головокружительным и удивительно интересным. Прожила его Барбара действительно полной жизнью.

Подходя сейчас к дому, она вдруг беспокойно оглянулась. Накануне вечером она ужинала с одним из своих клиентов в «Марк отеле». И, когда уходила, вдруг заметила доктора Смита, сидевшего в одиночестве за одним из крайних маленьких столиков.

Неделей раньше она уже имела случай мельком видеть его в «Оак рум» — ресторане при гостинице «Плаза».

Тогда, в первый раз, она не придала этому значения, но вот вчера ей вдруг вспомнилось, что однажды вечером, где-то месяц назад, когда она закончила ужин с еще одним из своих клиентов в «Четырех сезонах» и вышла на улицу в поисках такси, ей показалось, что кто-то следит за ней из машины, стоявшей на другой стороне улицы.

Барбара облегченно вздохнула, когда привратник поприветствовал ее и распахнул дверь здания, где находилась ее квартира. Войдя внутрь, она еще раз оглянулась.

Черный «мерседес» замер в потоке машин как раз напротив нее. Ошибки быть не могло: за рулем сидел доктор Смит. Она узнала его, хотя он и пытался отвернуть лицо, якобы рассматривая что-то по другую сторону улицы.

Да, это был именно доктор Смит.

— С вами все в порядке, мисс Томпкинс? — спросил привратник. — Мне кажется, что вы не особо хорошо себя чувствуете.

— Нет, спасибо. Все хорошо. — Барбара быстро вошла в вестибюль здания. «Он следит за мной, — думала она, ожидая лифт. — Ну и что же я могу против этого предпринять?»

Несмотря на то что Керри приготовила для Робин ее самые любимые блюда — жареную куриную грудку, жареную картошку, зеленую фасоль, листья зеленого салата и бисквиты, — разговор за столом не клеился, ели они почти в полном молчании.

Когда Керри пришла сегодня домой с работы, Элисон, студентка-сиделка, шепнула ей на ухо: «Мне кажется, что Робин очень расстроена». С этого момента Керри только и ждала возможности как-нибудь выяснить причины печали дочери.

Пока Керри готовила обед, Робин сидела за высоким столиком рядом и готовила домашние задания. Какое-то время Керри ждала, что дочь заговорит сама, но Робин делала вид, что страшно занята уроками.

Керри вынуждена была даже спросить, может ли она, наконец, ставить на стол тарелки с едой.

— Ты уже все закончила с уроками, Роб?

Приступили к ужину. Робин повела себя немного раскованнее.

— Ты съела свой завтрак в школе? — Керри не выдержала и нарушила молчание. — А то ты выглядишь совсем голодной.

— Конечно, ма. Почти весь съела.

— Хорошо.

«Она все же так на меня похожа, — подумала Керри. — Если обижена или расстроена, то предпочитает сама справляться со своими чувствами. Держит все в себе».

— Мне нравится Джоф. Он такой здоровский, — неожиданно сказала Робин.

Джоф? Керри опустила глаза, сосредоточившись на разделке курицы в своей тарелке. Ей не хотелось опять вспоминать иронично-презрительную реплику, брошенную Дорсо тогда перед уходом: «До свидания, Ваша Честь!»

— Угу, — промямлила она, надеясь таким образом дать понять, что Джоф не играет в их с Робин жизни большого значения.

— А когда он опять придет? — спросила Робин.

Настал черед Керри быть уклончивой.

— Ну, не знаю. Он ведь приходил только потому, что это нужно было для работы над делом, которое он ведет.

Робин вдруг забеспокоилась.

— Наверное, не следовало мне говорить об этом папе?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, папа мне сказал, что когда ты станешь судьей, то будешь встречаться только с судьями и когда-нибудь выйдешь за одного из них замуж. Я и не собиралась с ним о тебе говорить, но заметила просто, что как-то вечером к тебе по делу приходил один адвокат, который мне понравился. Папа спросил, кто это был.

— И ты сказала ему, что это был Джоф Дорсо. Ну и что? Что же в этом плохого?

— Не знаю. Папа, кажется, за это на меня рассердился. Нам было так весело до этого, а потом он вдруг замолчал и сказал мне только, чтобы я доедала мои креветки и что пора возвращаться домой.

— Роб, папе совершенно все равно, с кем я встречаюсь, а Джоф Дорсо не имеет вовсе никакого отношения ни к нему, ни к его клиентам. Папа сейчас занят очень сложным делом. Так что, вероятно, ты просто отвлекла его на время от его серьезных мыслей, а потом, когда ваш обед подходил к концу, мысли эти вновь вернулись к нему и испортили настроение.

— Ты, правда, так думаешь? — с надеждой в голосе спросила Робин, и глаза ее просияли.

— Я, правда, так думаю, — твердо произнесла Керри. — Ты же сама не раз видела, в каком я нахожусь мрачном настроении, когда у меня идет суд.

Робин рассмеялась.

— Да уж, конечно, видела.

Утром в четверг Кейт Карпентер пришла на работу без четверти девять. На этот день не было запланировано никаких операций или процедур в кабинете доктора Смита, да и первый клиент должен был появиться не раньше десяти. Не пришел еще даже сам доктор Смит.

В приемной сидела одна секретарша. Она была чем-то весьма обеспокоена.

— Кейт, Барбара Томпкинс просила тебя ей перезвонить. При этом она очень не хотела, чтобы ты об этом говорила доктору Смиту. Она сказала, что это очень важно.

— Может быть, у нее возникли проблемы, связанные с той операцией, которую мы ей сделали? — заволновалась Кейт. — Но с момента операции прошло уже больше года.

— Об этом она мне ничего не говорила. Я ей сообщила, что ты скоро подойдешь. Так что она сейчас дома ждет твоего звонка.

Не снимая пальто, Кейт проследовала в крошечную комнатку, считавшуюся кабинетом их бухгалтера, прикрыла за собой дверь и набрала номер телефона мисс Томпкинс.

Со все возрастающей тревогой выслушала она рассказ Барбары, теперь уже совершенно убежденной в том, что, ведомый некоей нездоровой страстью, доктор Смит преследует ее.

— Я не знаю, что мне делать, — призналась Барбара, — я ему так благодарна за то, что он сделал. Вы же знаете об этом, миссис Карпентер. Но происходящее начинает пугать меня больше и больше.

— И он так ни разу к вам и не подошел?

— Ни разу.

— Знаете, дайте мне подумать надо всем этим, посоветоваться кое с кем. Прошу вас пока не говорить об этом никому. У доктора Смита прекрасная репутация, и было бы ужасно погубить ее без серьезных на то оснований.

— Я никогда не смогу отблагодарить должным образом доктора Смита за то, что он сделал для меня, — тихо произнесла Барбара Томпкинс. — Но, прошу вас, попытайтесь предпринять что-нибудь как можно быстрее.

В одиннадцать Грейс Гувер позвонила Керри на работу и пригласила их с Робин на ужин в предстоящее воскресенье.

— Мы совсем мало вас видим в последнее время, — пожаловалась Грейс. — Надеемся, что вы примете наше приглашение. Я обещаю, что Селия постарается приготовить что-нибудь сногсшибательное.

Селия была горничной-кухаркой, приходившей к Гуверам по выходным. Готовила она много лучше той женщины, что убиралась и готовила в доме по будним дням. Когда Селия знала, что в гости приедет Робин, она всегда пекла плюшки и делала изумительные шоколадные пирожные. Если маленькая гостья и ее мать не съедали эти лакомства за ужином, их выдавали им с собой, так сказать, «на вынос».

— Конечно, мы приедем, — с готовностью согласилась Керри. Воскресенье — это самый семейный день недели, подумала она, вешая трубку. Поэтому по воскресным вечерам она всегда старалась устроить для Робин что-нибудь интересное, например, поход в кино, в музей или, в особых случаях, в театр, на Бродвей.

«Если бы только был жив мой отец, — думала Керри. — Они с мамой жили бы где-нибудь поблизости, хотя бы часть года. А еще было бы здорово, если бы Боб Кинеллен оказался тем человеком, каким я его себе представляла».

Керри попыталась отбросить невеселые мысли. «Робин и мне чертовски повезло, потому что у нас с ней есть Джонатан и Грейс, — напомнила она себе. — Они-то нас никогда не оставят».

Вошла Джанет, секретарша Керри, и прикрыла за собой дверь.

— Керри, приглашали ли вы к себе некую миссис Дейдру Реардон? Может, вы просто забыли мне об этом сказать?

— Дейдру Реардон? Нет, не приглашала.

— Она сейчас в приемной и говорит, что не уйдет, пока вы ее не примете. Может, вызвать охрану?

«Бог мой! — поняла вдруг Керри. — Ведь это же мать Скипа Реардона! Что ей от меня понадобилось?»

— Нет, не надо звать охрану. Пригласи ее войти, Джанет.

Дейдра Реардон перешла прямо к делу.

— Я обычно не проникаю так вот, силою, в кабинеты людей, мисс Макграт, но слишком уж важное дело привело меня. Вы побывали в тюрьме у моего сына. На это вас должно было что-то подвигнуть. Что-то заставило вас предполагать, что могла быть совершена судебная ошибка. Я-то знаю, эта самая ошибка как раз и была совершена. Я знаю моего сына и уверена, что он не виновен. Но почему тогда, повидавшись со Скипом, вы не захотели ему помочь? Особенно в свете того, что выяснилось насчет доктора Смита?

— Дело не в том, что я не захотела ему помочь, миссис Реардон. А в том, что я просто не могу ему помочь. У меня нет никаких новых данных. Странно, конечно, что доктор Смит делает некоторых женщин, своих пациенток, похожими на дочь, но в этом нет ничего противозаконного. Может, это просто помогает ему справляться с постигнувшим его несчастьем.

При этих словах лицо Дейдры Реардон стало выражать уже не беспокойство, а ярость.

— Мисс Макграт, доктор Смит не знает, что такое страдание. Я, конечно, мало с ним виделась в те четыре года, что Сьюзен и Скип были женаты. Я особо и не хотела с ним видеться. Потому что в его отношении к Сьюзен было что-то не совсем нормальное, нездоровое. Помню, я однажды заметила на щеке Сьюзен грязное пятнышко. Так доктор Смит тоже это заметил, подошел к ней и стер это пятнышко. И сделал это так, как если бы стирал пыль со статуи. При этом он чрезвычайно внимательно осмотрел лицо дочери, чтобы убедиться, что теперь оно безукоризненно чисто. Он гордился ею. Это правда. Но в этой гордости его не было ничего от любви или привязанности. Ничего.

Джоф тоже говорил, что в суде Смит держался слишком уж спокойно, без малейших эмоций, припомнила Керри. Но и это тоже абсолютно ничего не доказывало.

— Миссис Реардон, я, конечно, понимаю, как вы, должно быть, себя чувствуете… — начала было она.

— Ничего подобного! Простите, но этого понять вы просто не в состоянии, — прервала ее Дейдра Реардон. — Мой сын не способен на насилие! Он не смог бы так же, как, скажем, вы или я, схватить веревочный пояс от платья Сьюзен, обмотать им ее шею и задушить. Подумайте, каким надо быть человеком, чтобы совершить подобное! Просто чудовищем! И это вот чудовище, которое могло так зверски убить другого человека, было в тот вечер в доме Скипа! А теперь вспомните Скипа и подумайте над моими вопросами.

Слезы выступили на глазах Дейдры Реардон.

— Неужели суть его характера, его доброта так и не дошли до вас! Вы что, слепы и глухи, мисс Макграт? Неужели мой сын выглядит и ведет себя так, как какой-нибудь убийца?

— Миссис Реардон, я обратилась к этому делу только потому, что была обеспокоена чрезмерным увлечением доктора Смита внешностью дочери, а не потому, что считала, что ваш сын не виновен. Его виновность устанавливал и установил суд. Ваш сын подал несколько апелляций, не правда ли? Они не были приняты. Так что я ничем не могу вам помочь.

— Мисс Макграт, кажется, у вас есть дочь?

— Да, есть.

— Так вот, попытайтесь представить, что она провела в тюрьме десять лет и ей еще предстоит пробыть в заключении двадцать лет за преступление, которое она не совершила. Вы считаете, что ваша дочь когда-нибудь будет способна на убийство?

— Нет, так я не считаю.

— Мой сын тоже неспособен. Пожалуйста, мисс Макграт, вы можете помочь Скипу! Не бросайте его! Я не знаю, почему доктор Смит солгал относительно Скипа, но, мне кажется, я начинаю это понимать: он ревновал его, потому что именно Скип был женат на Сьюзен и имел на нее права мужа. Подумайте об этом.

— Мисс Реардон, как мать, я понимаю ваше горе, — мягко проговорила Керри, глядя в усталые, полные отчаяния глаза пожилой женщины.

Дейдра Реардон поднялась.

— Как я вижу, вы не принимаете то, что я вам говорю, мисс Макграт. Джоф сказал, что вы скоро станете судьей. Так пусть поможет Бог тем людям, кто придет к вам за правосудием!

Вдруг лицо пожилой женщины посерело.

— Мисс Реардон, что с вами? — прикрикнула Керри.

Трясущимися руками миссис Реардон открыла сумочку, достала маленький пузырек, вытряхнула из него на ладонь таблетку, засунула ее под язык и, ни слова не говоря, вышла.

Несколько долгих минут Керри смотрела на закрытую дверь. Потом взяла чистый лист бумаги и написала:

Перечитывая написанное, Керри вспоминала последнюю фразу, брошенную ей Дейдрой Реардон полным отчаяния и обвинения голосом.

Джоф Дорсо был занят участием в тяжбе в суде Ньюарка. Ценою больших усилий ему удалось добиться приемлемой договоренности с судом и обвинением, должным образом учитывающим интересы его клиента — восемнадцатилетнего паренька, который решил покататься с дружками на отцовском автомобиле, не справился с управлением и врезался в грузовик. При этом водитель грузовика сломал руку и ногу.

Пьян паренек не был, вел себя всегда хорошо, в нечестных делах замешан не был и явно раскаивался в содеянном. С учетом этого, согласно достигнутой Дорсо договоренности, его лишь на два года лишили водительских прав и приговорили к выполнению ста часов общественных работ. Джоф был доволен приговором, так как заменить пареньку колледж тюрьмой было бы, с его точки зрения, огромной ошибкой.

И вот теперь, во второй половине дня в четверг, у Джофа выдалось, против обыкновения, немного свободного времени, и он решил выяснить, как разворачиваются события в суде над Джимми Уиксом. Ему хотелось послушать первые прения сторон. И еще, сознавался себе Джоф, он был не прочь узнать, чего стоит Боб Кинеллен как адвокат.

Джоф уселся в глубине зала, переполненного, как он заметил, в основном прессой. Джимми Уиксу удавалось так много раз ускользать от приговора, что журналисты стали даже называть его «Тефлоновый Джимми», так же, как некогда называли одного неуловимого главаря мафии, — «Тефлоновый Дон». Правда, Дон давно уже отбывал в тюрьме пожизненное заключение.

Когда Джоф появился на процессе, Кинеллен как раз произносил вступительные фразы своего первого выступления. «Что ж, он хорошо держится, — признал Джоф. — Знает, как вести себя с присяжными, когда придать своему голосу нотки возмущения, негодования, когда можно и нужно высмеять обвинение. К тому же у него идеальные внешние данные, манеры». Джоф попытался представить Керри замужем за этим парнем. Это ему не удалось. «Или просто я не хочу этого делать», — признался себе Джоф. Во всяком случае, с некоторым облегчением подумал он, Керри точно уж не особо по нему сохнет.

«И, кстати, какое это имеет значение?» — спросил себя Джоф. Тут судья объявил перерыв.

В коридоре к Джофу подошел Ник Кляйн, репортер из «Стар-Леджер». Поздоровавшись, Джоф отметил:

— Как вас тут много.

— Ожидается сенсация, — объяснил Ник. — У меня источник в министерстве юстиции. Так вот, Барни Хаскелл пытается, оказывается, выторговать себе сделку повыгоднее. Ему недостаточно того, что предлагалось обвинением раньше. Он теперь намекает на то, что может привязать Джимми к какому-то убийству, за которое в тюрьме сидит кто-то другой.

— Вот бы мне заполучить такого свидетеля по одному моему делу, — мечтательно проговорил Джоф.

В четыре часа Джо Палумбо получил срочной почтой пакет от Уэйна Стивенса из Окленда, штат Калифорния. Он торопливо вскрыл его и вытащил оттуда две пачки фотоснимков, стянутых резинками. К одной из пачек была прикреплена записка:

Двадцать минут спустя Джо был уже в кабинете Керри. Он положил ей на стол фотографии со словами: «Взгляни-ка, убедись! Может, и после этого ты будешь утверждать, что Сюзи, — извини, я имею в виду Сьюзен — могла безумно похорошеть, правильно уложив волосы».

В пять часов Керри позвонила в кабинет доктора Смита. Доктор уже ушел. Так, собственно, Керри и предполагала, поэтому тут же попросила к телефону миссис Карпентер.

Когда Кейт Карпентер взяла трубку, Керри спросила:

— Миссис Карпентер, как долго вы работаете у доктора Смита?

— Четыре года, мисс Макграт. Почему вы об этом спрашиваете?

— Четыре года? А я вот почему-то, исходя из того, что вы мне когда-то говорили, считала, что вы у него работаете дольше.

— Нет, это не так.

— Видите ли, я хотела бы знать, были ли вы у доктора, когда он либо сам проводил операцию своей дочери — Сьюзен, либо просил сделать это одного из своих коллег. Я могу подсказать вам, как выглядела его дочь. В вашей приемной я как-то увидела двух пациенток и выяснила их имена. Так вот, обе эти женщины — Барбара Томпкинс и Памела Вёрс — как две капли воды похожи на дочь доктора Смита, разумеется, на ту женщину, которой она стала после обширной пластической операции, а не на девочку-дурнушку, какой Сьюзен когда-то родилась.

Керри уловила удивленный вздох собеседницы.

— Я и не знала, что у доктора Смита была дочь, — призналась миссис Карпентер.

— Она погибла почти одиннадцать лет назад. Ее убили. Суд присяжных постановил, что сделал это ее муж. Он до сих пор в тюрьме, но по-прежнему настаивает на своей невиновности. Доктор Смит являлся главным свидетелем обвинения на состоявшемся тогда процессе.

— Мисс Макграт, — проговорила миссис Карпентер. — Я очень неловко себя сейчас чувствую по отношению к доктору, но вместе с тем считаю, что вам просто необходимо немедленно переговорить с Барбарой Томпкинс. Я дам вам ее номер телефона.

Медсестра рассказала Керри о звонке напуганной Барбары.

— Так значит, доктор Смит преследует Барбару Томпкинс! — воскликнула Керри. Она пыталась быстро оценить возможные последствия вновь открывшихся обстоятельств.

— Ну, во всяком случае, он ходит за ней по пятам, — уточнила миссис Карпентер. — У меня есть как ее рабочий, так и домашний телефоны.

Керри записала оба номера.

— Миссис Карпентер, я должна буду поговорить с доктором Смитом, но очень сомневаюсь, что он согласится принять меня. Появится ли он завтра на работе?

— Да, но у него будет очень загруженный день. Освободится он только после четырех.

— К этому примерно времени я и заеду к вам. Но не говорите ему об этом, пожалуйста. — Керри решила задать еще один вопрос. — А есть ли у доктора Смита машина?

— О, да, ведь он живет в Вашингтон-Мьюс, в доме, когда-то перестроенном из депо конных экипажей. При доме есть гараж, куда он и ставит свой автомобиль.

— А что это за автомобиль?

— Да все тот же, что и всегда. Четырехдверный «мерседес-седан».

Керри сильнее сжала трубку телефона.

— Какого он цвета?

— Черного.

— Вы сказали тот же, что и всегда. Вы имеете в виду то, что он всегда себе покупал именно черные «мерседесы-седаны»?

— Я имею в виду то, что он ездит на одном и том же автомобиле вот уже двенадцать лет как минимум. Это я точно знаю, потому что он рассказывал об этом одному из своих клиентов, который оказался служащим фирмы «Мерседес».

— Спасибо, миссис Карпентер.

Когда Керри положила трубку, в кабинет опять вошел Джо Палумбо.

— Послушай, Керри, к тебе приходила мать Скипа Реардона?

— Да.

— Так вот. Наш Лидер увидел и узнал ее. Он как раз бежал со встречи у губернатора. И теперь он хочет знать, какого черта она сюда заявилась и почему обратилась именно к тебе.

Придя домой вечером в четверг, Джоф Дорсо остановился у окна и принялся рассматривать небо над Нью-Йорком. В течение всего этого дня к нему беспрестанно возвращались им же самим брошенные Керри полные сарказма слова: «Ваша Честь…». Все дальнейшие мысли о возможных последствиях этих слов он, правда, решительно гнал от себя. Днем ему это удавалось, но сейчас, вечером, когда он остался наедине с собой, делать это он оказался уже не в силах.

«Какого черта я взбесился?» — негодовал Джоф. Керри ведь сама по велению своей совести позвонила мне и попросила принести протоколы суда. Сама вызвалась поговорить с доктором Смитом и Долли Боулз. Приехала в Трентон встретиться со Скипом. И почему же она не имеет права не хотеть потерять свое судейское назначение, особенно если при этом она действительно не верит в невиновность Скипа?

«У меня не было никакого права так с ней разговаривать. Я должен извиниться перед ней и не обижусь на нее, даже если она не станет меня слушать и бросит трубку. Следует признать, — сказал себе Джоф, — я просто был уверен, что, чем больше она будет узнавать о „деле об убийстве возлюбленной“, тем больше она будет убеждаться в невиновности Скипа». Но откуда он взял эту свою уверенность? Керри ведь имеет все основания согласиться с мнением присяжных и апелляционного суда. И глупо думать, что такой своей позицией она лишь пытается защитить свои личные интересы.

Джоф засунул руки глубоко в карманы брюк. Было уже второе ноября. Через две недели наступит День Благодарения. Еще один День Благодарения, проводимый Скипом в тюрьме. Примерно в то же время миссис Реардон предстоит еще одна операция на сердце. Десятилетнее ожидание чуда сказывается на здоровье пожилой женщины.

И все же кое-что полезное из всего этого получилось, напомнил себе Джоф. Керри может и не верить в невиновность Скипа, но своим вмешательством она как-никак открыла два новых направления расследования, по которым он, Джоф, может теперь работать и двигаться вперед. Одним из таких направлений явился рассказ Долли Боулз о «папочкиной машине» — черном четырехдверном «мерседесе». Другим — странная тяга доктора Смита воспроизводить лицо Сьюзен у других женщин. Во всяком случае, с этих двух сторон Джоф еще не подходил к изучению обстоятельств ставшего для него почти родным дела.

Звонок телефона прервал его размышления. Он хотел было не поднимать трубку, но сделал-таки это. Возможно, опять последовав шутливой заповеди матери, часто говорившей: «Как можно не поднять трубку звонящего телефона! А вдруг это звонят, чтобы сказать тебе, что ты получаешь горшок золота?»

Звонила Дейдра Реардон, пожелавшая поведать о своем визите к Скипу, а потом и о посещении кабинета Керри Макграт.

— Дейдра, неужели вы все так и сказали Керри? — спросил Джоф. Он даже не пытался скрыть, что очень расстроен тем, что сделала пожилая женщина.

— Да, все так и сказала! И не жалею об этом, — ответила миссис Реардон. — Джоф, в этой жизни Скипа удерживает только надежда. А эта женщина одним махом лишила его надежды.

— Дейдра, благодаря Керри у меня появились новые данные по нашему делу, новые направления работы. И из них может получиться кое-что полезное, кое-что интересное и важное.

— Она виделась с моим сыном, смотрела ему в лицо, задавала вопросы и, несмотря на это, пришла к выводу, что он — убийца, — продолжала возражать миссис Реардон. — Извини, Джоф. Я, вероятно, старею, я устала, становлюсь злой на всех. Но я все равно не жалею ни об едином слове, сказанном Керри Макграт.

Миссис Реардон бросила трубку, не попрощавшись.

Джоф глубоко вздохнул и набрал номер Керри.

Доктор Смит почувствовал что-то неладное в отношении к нему со стороны Кейт Карпентер. Причем чувство это не покидало его весь день. Несколько раз ловил он на себе ее озадаченный взгляд. «Что бы это могло значить?» — не понимал он.

Сидя вечером в своей домашней библиотеке в любимом своем кресле и потягивая традиционный после рабочего дня коктейль, доктор размышлял над возможными причинами странного поведения медсестры. Он был уверен, что она, конечно, заметила легкую дрожь в его руке во время операции на носе одного из пациентов, что он провел на днях. Но и это не объясняло взглядов, которые сестра бросала в его сторону. Что бы ни было у нее на уме, это что-то являлось серьезным. В этом доктор был уверен.

Вчера вечером он совершил большую ошибку, поехав следом за Барбарой Томпкинс. Машина его застряла в автомобильном потоке как раз напротив входа в ее дом. Он, конечно, попытался насколько мог спрятать лицо, но, несмотря на все усилия, Барбара могла его все же заметить.

С другой стороны, в центре Манхэттена люди часто мельком замечают многих своих знакомых. Так что даже, если она его и заметила, это вряд ли могло показаться ей чем-то из ряда вон выходящим.

А вот самому доктору было совсем недостаточно увидеть Барбару вот так — мельком. Он хотел видеть ее иначе — долго. Так, чтобы иметь возможность рассмотреть ее, изучить по-настоящему. Хотел, наконец, поговорить с ней. На прием же к нему она должна была прийти лишь через два месяца. А он жаждал встречи с ней раньше. Он не мог так долго ждать, чтобы увидеть, как ее глаза, такие сияющие теперь, освобожденные от тяжести век, улыбнутся ему через стол.

Она не была Сьюзен. Сьюзен никто уже стать не сможет. Но, как и Сьюзен, чем больше привыкала Барбара к своей красоте, тем больше ее личность эту красоту в себя впитывала. Он вспомнил то угрюмое, мрачное, некрасивое существо, что впервые явилось когда-то к нему в кабинет. А потом за какой-нибудь год, прошедший после операции, Сьюзен преобразилась, дополнив трансформацию внешности радикальной переменой своей личности.

Смит слабо улыбнулся, вспомнив то, с какой кокетливостью, с каким призывом, провокацией умела двигаться Сьюзен. Любой ее жест заставлял мужчин оборачиваться, впиваться в нее взглядами. Позже она приобрела привычку при беседе чуть склонять голову набок так, что у каждого, с кем она разговаривала, создавалось впечатление, что именно он — единственный человек на свете, к которому она испытывает неподдельный интерес.

Сьюзен и говорить стала другим голосом — более низким, даже с хрипотцой. Это придавало ее интонациям некое интимное качество. Дразня, она могла еще как-то по-особенному провести пальцем по руке собеседника — а разговаривала она только с мужчинами — так, что у того начинала кружиться голова.

Когда доктор как-то заговорил со Сьюзен об этих изменениях в ее личности, она ответила:

— Что ж, у меня было два хороших учителя. Две мои сестры, две дочери отчима. Мы, правда, все поменяли в той старой сказке: они были красавицами, а я — уродливой, злой Золушкой. К тому же вместо мачехи, что была в сказке, у меня оказался ты.

Перед самым концом, однако, вся эта похожая на сюжет «Пигмалиона» история стала напоминать кошмар. Уважение и любовь, которые Сьюзен вроде бы раньше испытывала к отцу, стали куда-то уходить. Сьюзен все меньше была склонна прислушиваться к отцовским советам. В конце концов, она ведь пошла куда дальше простого и невинного флирта. Он много раз предупреждал ее, что она играет с огнем, что Скип Реардон будет способен и на убийство, если узнает, как она себя ведет.

Любой мужчина, женатый на такой красавице, какой была Сьюзен, способен на убийство, считал доктор Смит.

Доктор вздрогнул и раздраженно посмотрел на свой уже пустой стакан. Теперь у него не будет возможности достичь того совершенства, которого он добился в Сьюзен. Он скоро должен будет оставить хирургию, пока не случилось что-нибудь непоправимое. Он опоздал, ничто уже нельзя исправить. Он знал, что болен, что болезнь Паркинсона уже прошла первые стадии.

И хотя Барбара не была такой, как Сьюзен, она все же из всех его нынешних пациентов являлась наиболее ярким подтверждением его таланта. Доктор потянулся к телефону.

«Надеюсь, она не очень расстроена», — подумал доктор, услышав в трубке голос Барбары, произнесший:

— Алло.

— Барбара, что-нибудь случилось? Это доктор Смит.

Он услышал, как у Барбары перехватило дыхание. Но его собеседница быстро взяла себя в руки и ответила.

— О нет, конечно, нет. Как ваши дела, доктор?

— Все хорошо. Я хотел бы попросить вас об одном одолжении. Я тут собираюсь заехать в больницу «Ленокс-Хилл» навестить смертельно больного друга и, конечно, буду страшно расстроен после этого визита. Так вот, я хотел бы просить вас поддержать меня и отужинать со мной. Я мог бы заехать за вами в половине восьмого.

— Я… Я не знаю…

— Ну, пожалуйста, Барбара. — Доктор попытался придать своему голосу игривые интонации. — Вы же говорили, что обязаны мне всей своей новой жизнью. Неужели вы не можете уделить мне из этой новой жизни хотя бы пару часов?

— Конечно, могу.

— Прекрасно, значит, в половине восьмого.

— Хорошо, доктор.

Повесив трубку, доктор удивленно поднял брови. В голосе Барбары ему послышались нотки отчаяния. Говорила она так, как если бы он просто заставил ее согласиться на встречу.

Если так, то она и в этом тоже все больше начинала походить на Сьюзен.

Джесон все никак не мог освободиться от ощущения, что в его жизни что-то идет не совсем так, как следовало бы. День он провел в Нью-Йорке, сопровождая пятидесятидвухлетнюю Веру Шелби Тодд в ее бесконечных поисках персидских ковров.

Вера позвонила ему утром и спросила, может ли он посвятить этот день ей. Представительница известного на Род-Айленде семейства Шелби, Вера жила в одном из красивых особняков в Такседо-парк и, конечно, не любила, когда ей в чем-нибудь отказывали. Когда умер ее первый супруг, она вышла замуж за Стюарта Тодда, но решила не продавать особняк в Такседо-парк. Теперь, используя практически неограниченные финансовые возможности второго мужа, Вера часто прибегала к услугам столь авторитетного эксперта, каким слыл Джесон Эрнотт, для приобретения редких вещей по вполне приемлемым для богатых людей ценам.

Джесон впервые встретился с Верой не в Нью-Йорке, а на приеме, организованном семейством Шелби в Ньюпорте. Одна из кузин Веры представила ей Джесона, и, когда Вера поняла, что новый знакомый живет относительно недалеко от ее особняка в Такседо-парк, она стала часто приглашать его на вечеринки и приемы в своем доме. С готовностью принимала она и приглашения на званые мероприятия, которые организовывал Эрнотт.

В общении с Верой полезным Джесон считал еще и то, что она неизменно рассказывала ему все, что удавалось узнать о полицейском расследовании ограбления в Ньюпорте, которое сам же Джесон и совершил несколько лет назад.

— Моя кузина Джудит так тогда расстроилась, — доверительно рассказывала Вера. — Она просто понять не могла, почему кто-то унес у нее картины Пикассо и Гейнсборо, но не тронул творение Ван Эйка. Желая разобраться, она позвала к себе искусствоведа, который и поведал ей, что грабитель в ее дом приходил весьма разборчивый, знающий. Картина Ван Эйка, которую вор не стал красть, оказалась подделкой. Джудит пришла просто в бешенство. Зато все мы, ее родня, вынужденные долгое время слушать ее хвастовство о том, как прекрасно она разбирается в живописи, были очень довольны, и с тех пор часто посмеиваемся над ней за тот ее конфуз.

Сегодня, однако, после долгих, изматывающих хождений, после бесконечного осматривания до смешного дорогих ковриков времен правления всех персидских династий от Ахеменидов до Сефевидов, так и не завершившегося выбором чего-либо, что точно соответствовало бы запросам Веры, Джесону страшно хотелось вернуться наконец домой.

Но, поддавшись настоянию Веры, он согласился пообедать с ней в «Четырех сезонах». Занудное это мероприятие окончательно вывело Джесона из себя. Злился он, правда, лишь до того момента, когда, допив свой «эспрессо», Вера произнесла:

— Ох, совсем забыла тебе сказать. Помнишь, пять лет назад ограбили дом моей кузины Джудит на Род-Айленде?

Джесон плотнее сжал губы.

— Да, конечно. Ужасно неприятная была история.

Вера кивнула.

— Это уж точно. Но вот вчера Джудит прислали из ФБР фотографию. Недавно ограбили дом в Чеви-Чейз, и сделавший это грабитель попал на скрытую камеру. ФБР считает, что это может быть тот же человек, что ограбил тогда дом Джудит и еще множество других особняков.

Джесон почувствовал, как напрягся буквально каждый его нерв. Он встречался с Джудит Шелби всего несколько раз, а в последние лет пять и вообще не виделся. Естественно, она его узнать не сможет. Пока что не сможет.

— А четкая у них получилась фотография? — спросил он как можно более безразлично.

Вера рассмеялась.

— Да что ты! Совсем, нет! По словам Джудит, там виден только профиль какого-то человека. К тому же при плохом освещении. Человек этот приподнял на лоб чулок-маску, но она все же закрывает всю верхнюю часть его головы. Джудит сказала, что видны оказались лишь нос и рот. В общем, она выбросила это фото.

У Джесона вырвался вздох облегчения, хотя он и понимал, что радоваться пока что нечему. Если это фото пришло Джудит, то, вероятно, получили его и десятки владельцев прочих особняков, что он когда-то ограбил.

— Мне кажется, что Джудит, в конце концов, давно забыла ту свою историю с подделкой Ван Эйка, — продолжала рассказывать Вера. — А между тем этот грабитель, согласно приложенной к снимку информации ФБР, весьма опасен. Его разыскивают еще и с целью допросить в связи с убийством матери конгрессмена Пила. Вероятно, она застала его на месте преступления в своем доме и поплатилась за это жизнью. Джудит тоже, кстати, чуть было в вечер ограбления не вернулась домой раньше запланированного. Представляешь, что могло бы произойти, если бы она тоже натолкнулась на вора!

Джесон еще плотнее сжал губы. Так, значит, они еще пытаются ему пришить и убийство этой старухи Пил!

Робин как раз выключила учебную передачу, которую показывали по телевизору, когда раздался звонок в дверь. Девочка обрадовалась, услышав голос Джофа Дорсо в коридоре, и побежала с ним поздороваться. Она тут же заметила, что и гость, и ее мать выглядят слишком уж серьезными. Наверное, они поссорились тогда, а теперь решили помириться.

За ужином, как отметила Робин, мать была необычно молчалива. Джоф, напротив, много шутил, рассказывал всякие смешные истории о своих сестрах.

Какой же он хороший, этот Джоф, думала Робин. Он напоминал ей Джимми Стюарта в фильме «Жизнь прекрасна!», который они с матерью смотрели каждое Рождество. У Джофа была такая же застенчивая, добрая улыбка, мягкий голос и еще волосы, которые никогда не лежали так, как, наверное, следовало.

От Робин не ускользнуло то, что мать слушала рассказы Джофа лишь вполуха. Девочке стало очевидно, что у взрослых какое-то дело и что им надо поговорить. Но только без нее, без Робин. Поняв все это, Робин решила пойти на большую жертву и отправиться к себе наверх, чтобы там заняться домашним заданием по природоведению.

Сначала, правда, она помогла убрать со стола и только потом объявила о своем благородном намерении. Мать явно восприняла ее решение с облегчением. Значит, она действительно хочет поговорить с Джофом наедине, про себя обрадованно отметила Робин. Может, это хорошее предзнаменование.

Джоф остановился под лестницей и подождал, пока щелкнет замок на двери в комнату Робин. Потом он вернулся на кухню.

— Покажи мне это фото.

Керри достала снимок из кармана и протянула адвокату.

Джоф внимательно рассмотрел фотографию.

— Я думаю, Робин правильно описала все, что произошло с ней в то утро, — констатировал он. — Машина должна была быть припаркована прямо напротив вашего дома, через улицу. Только так можно было получить такой кадр. Кто-то, значит, снял ее спереди, когда она шла в направлении снимающего от крыльца дома.

— Значит, она была права и насчет того, что машина сорвалась с места и двинулась прямо на нее, — продолжила мысль Джофа Керри. — А что, если бы машина не вывернула вовремя? Но все же, Джоф, зачем кому-то все это делать?

— Не знаю, Керри. Зато мне ясно другое — ко всему этому надо отнестись самым серьезным образом. Что ты намерена предпринять?

— Завтра утром я покажу снимок Френку Грину. Мы проверим, не отмечалось ли появление в наших краях каких-нибудь типов с сексуальными отклонениями. Робин я теперь буду возить в школу сама. Обратно она также не станет больше ходить пешком с другими детьми. Сиделка будет теперь ее забирать из школы. Я и в школе всех предупрежу, чтобы они знали, что за Робин может кто-то охотиться.

— А не следует ли все рассказать самой Робин?

— Не уверена, что это надо делать. Пока еще не надо, наверное.

— А ты уже говорила об этом с Бобом Кинелленом?

— Бой мой!.. Мне это и в голову почему-то не пришло. Да, конечно, с Бобом надо поговорить.

— Правильно. Я бы хотел знать, если бы что-то подобное происходило с моим ребенком, — согласился Джоф. — Слушай, позвони-ка ему прямо сейчас. А я пока приготовлю нам с тобой по чашке кофе.

Дома Боба не оказалось. Ответившая на звонок Элис была с Керри вежлива, но холодна:

— Он все еще на работе, — ответила она. — Он почти что поселился в своем кабинете в последние дни. Что-нибудь ему передать?

«Ничего, только то, что его старшая дочь в опасности, — мысленно ответила Керри, — и у нее нет в доме пары слуг, которые жили бы постоянно при ней и следили бы за ее безопасностью, пока родители работают».

— Я позвоню Бобу на работу. До свидания, Элис.

Доктор Смит повел Барбару Томпкинс в «Ле Сирк» — очень модный и чрезвычайно дорогой ресторан в центре Манхэттена.

— Некоторым женщинам нравятся другие — укромные и тихие заведения, но мне кажется, что вам по душе должны быть именно такие вот первоклассные, роскошные рестораны, где человек может и на других посмотреть, и себя показать, — сказал доктор своей красивой молодой спутнице.

Доктор заехал за Барбарой к ней домой. От его внимания не ускользнуло, что она уже была готова к выходу и в квартире ее они не задержались ни на секунду. Пальто лежало на стуле в прихожей, сумочка — на столике рядом. Она не предложила гостю даже аперитива.

«Она не хочет оставаться со мной наедине», — понял доктор.

В ресторане, однако, среди множества людей окруженная вниманием суетившегося вокруг метрдотеля Барбара явно успокоилась.

— Здесь все так не похоже на Олбани, — проговорила Барбара. — Я все еще живу, как тот ребенок, у которого каждый день — именины.

Доктор был так потрясен этим признанием, что даже не сразу нашелся, что ответить. Поскольку фраза Барбары была по смыслу близка к тому, что однажды сказала Сьюзен, когда сравнила себя с девочкой, сидящей перед рождественской елкой, под которой ее ждут все новые и новые подарки. Сьюзен, однако, со временем превратилась из восторженного ребенка в избалованную, не помнящую добра взрослую женщину. «Я ведь так мало просил у нее, — думал доктор. — Разве не имеет художник права восхищаться своим творением! Почему это творение должно транжирить свою красоту в общении с отбросами человечества, в то время, как создавший его автор не может даже вдоволь налюбоваться плодом своих творческих усилий».

Доктору было приятно отметить, что в зале ресторана, полном привлекательных, элегантных женщин, большинство посетителей, тем не менее, не упускали случая, чтобы лишний раз взглянуть именно на Барбару. Он обратил на это обстоятельство внимание собеседницы.

Та отрицательно покачала головой, как бы не принимая его точку зрения.

— Но ведь это правда, — настаивал на своем доктор. Взгляд его стал жестче и холодней. — Не следует это все воспринимать как само собой разумеющееся, Сьюзен. Поступая так, вы обидели бы меня.

Только значительно позже, после того, как их тихий ужин завершился и он проводил Барбару до дома, доктор задался вопросом, не называл ли он порой свою спутницу Сьюзен. И если так, то как часто это имя соскальзывало у него с языка.

Доктор вздохнул и откинулся на спинку сиденья, закрыв глаза. В такси, везшем его домой, в южные кварталы города, Чарлз Смит вспоминал о том, как было удобно ему проезжать когда-то каждый день мимо дома Сьюзен. Было это тогда, в те времена, когда все его желания были направлены на то, чтобы увидеть ее хотя бы мельком. Если она не играла где-нибудь в гольф, Сьюзен обычно сидела перед телевизором. При этом она никогда не давала себе труда задвигать шторы на огромном окне в гостиной, где это происходило.

Поэтому доктор без труда мог рассматривать ее, сидящую в своем любимом кресле, поджав под себя ноги. Правда, порой доктор оказывался свидетелем другой сцены — Сьюзен сидела не в кресле, а на диване рядом со Скипом Реардоном. Супруги обычно сидели близко друг к другу, плечо к плечу, положив вытянутые ноги на журнальный столик. Такую гармонию доктор не одобрял.

Барбара не была замужем и, насколько доктор знал, никого конкретного на примете в смысле замужества не имела. Поэтому сегодня он и попросил ее называть его Чарлз. Потом в голову ему пришла мысль, не подарить ли ей тот браслет, что был на Сьюзен в день ее гибели. Не изменит ли этот подарок к лучшему ее к нему отношение?

Сьюзен он подарил в свое время несколько украшений. Вещи очень тонкой и дорогой работы. Правда, вслед за его подарками дочь стала принимать подношения и от других мужчин, а от отца требовать, чтобы он врал и говорил всем, что и это — его подарки.

Смит почувствовал, как радость от часов, проведенных вместе с Барбарой, уходит. Доктор встрепенулся, поняв, что таксист уже в который раз нетерпеливо говорит ему что-то.

— Эй, мистер, вы что — уснули? Мы давно приехали.

Джоф не стал долго задерживаться в доме Керри после ее звонка Кинеллену.

— Боб согласился со мной, — сказала ему Керри за кофе.

— Он что-нибудь еще предложил?

— Нет, конечно, нет. Как обычно, «ты уж с этим сама справляйся, Керри. Все, что бы ты ни решила, мне подойдет». — Керри опустила свою чашку. — Вообще-то… Я не совсем объективна к нему. Он и вправду был расстроен тем, что случилось с Робин. Да я и не знаю, что он мог бы еще придумать.

Они сидели на кухне. Керри выключила верхнюю люстру, думая, что с кофе они переместятся в гостиную. Этого они почему-то не сделали и теперь сидели лишь при тусклом свете бра на стене.

Джоф всматривался в озабоченное лицо женщины, сидевшей напротив. Он видел грусть в ее карих глазах, чувствовал ее решимость, отраженную в плотно сжатых красивых губах, в напряженном подбородке. Вместе с тем в Керри угадывалась и какая-то уязвимость, незащищенность. Он хотел обнять ее, уверить, что она может на него во всем положиться.

Но одновременно он понимал и то, что сделать этого она не захочет. Керри Макграт не ожидала ни от кого помощи и не хотела ее.

Джоф еще раз решил попробовать извиниться за свою презрительную реплику, брошенную в тот вечер, когда он решил, что Керри заботится только о себе. Прощения он хотел попросить также и за беспардонный визит Дейдры Реардон в рабочий кабинет Керри.

— Я просто чертовски тогда расстроился, — признался Джоф. — Я знаю, что если бы ты в душе согласилась с тем, что Скип не виновен, то ты бы меньше, чем кто-либо еще, колебалась, прежде чем броситься ему на помощь. Я ведь тебя знаю. Ты — боевой парень, Керри Макграт!

«Неужели?» — с сомнением спросила себя Керри. Сейчас было не время говорить Джофу о том, что́ она обнаружила в досье прокурорского расследования относительно Джимми Уикса. Она, конечно, скажет ему об этом, но попозже. А до того ей надо еще повидаться с доктором Смитом. Доктор гневно отверг ее предположение о том, что он мог сделать хирургическую операцию Сьюзен, но он ведь ничего не сказал о том, что мог отправить ее на операцию к какому-нибудь другому хирургу. Формально он ведь не врал.

Когда несколько минут спустя Джоф собрался уходить, они с Керри задержались в коридоре.

— Мне нравится быть с тобой, — признался Джоф, — и это не имеет никакого отношения к делу Реардона. Не поужинать ли нам вместе в субботу вечером? Робин тоже можем взять с собой.

— Она с удовольствием согласится.

Джоф открыл дверь, потом вдруг наклонился к Керри и легко коснулся губами ее щеки.

— Ты и сама, конечно, это знаешь, но тем не менее я бы тебя попросил запереть дверь на оба засова и включить сигнализацию. И еще я бы тебе посоветовал не думать очень уж много над этой фотографией и попытаться поскорее уснуть.

Когда он ушел, Керри пошла наверх взглянуть на Робин. Девочка работала над докладом к следующему уроку природоведения и даже не услышала, как вошла мать. Стоя в дверях, Керри разглядывала дочь. Робин сидела спиной, ее длинные каштановые волосы рассыпались по плечам, голова была сосредоточенно склонена вперед, ногами она обхватила ножки стула, на котором сидела.

«Она — невинная жертва того, кто сделал эту фотографию, — подумала Керри. — Робин как я, она независима. Ей очень не понравится, что ее будут возить в школу и забирать оттуда, она будет злиться, что ей запретят ходить одной в гости к Кесси».

В голове Керри вдруг опять зазвучал голос несчастной Дейдры Реардон, раз за разом спрашивавший ее, как отнеслась бы она к тому, что ее ребенок оказался на десять лет в тюрьме за преступление, которого не совершал.

Выторговывание для себя выгодных условий сделки с правосудием проходило не слишком гладко для Барни Хаскелла. В семь утра в пятницу он встретился с адвокатом Марком Янгом в его роскошном кабинете в Саммите. Кабинет этот находился всего в получасе езды от зала суда в южных кварталах Ньюарка, но уже как бы в совершенно ином измерении, в другом мире.

Янг, глава команды адвокатов, защищавших Барни, был примерно того же возраста, что и его подзащитный, — 55 лет. На этом, правда, сходство между ними кончалось, печально признавался себе Барни. Янг был ухожен и элегантен даже в столь ранний час, одет в свой «адвокатский», в мелкую полоску костюм, сидевший на нем, как вторая кожа. Барни, естественно, знал, что, если адвокат снимет пиджак, его впечатляющего вида плечи тут же исчезнут. Но и это не поднимало ему настроения. Совсем недавно «Стар-Леджер» поместил статью с описанием типичного облика преуспевающего адвоката. Одной из неизменных черт такого адвоката было как раз ношение тысячедолларовых костюмов.

Что касается Барни, то свою одежду он покупал в магазинах готового платья. И все потому, что Джимми Уикс никогда не платил ему достаточно денег, чтобы поступать как-то иначе. И вот теперь ему, Барни, грозила тюрьма, если он и дальше будет держаться Джимми. До сих пор представители федеральной власти — «федералы» — вели себя с ним жестко. Они соглашались обсуждать только сокращение срока заключения, а вовсе не полное оправдание и освобождение. Даже если он сдаст им Джимми. Они почему-то считали, что смогут добиться осуждения Джимми и без помощи Барни.

Может быть, смогут, а может быть, и нет, размышлял Барни. Ему казалось, что они все же блефуют. Барни помнил, что адвокатам Джимми и раньше удавалось неоднократно выводить своего клиента из-под удара. Кинеллен и Бартлетт были, что ни говори, прекрасными специалистами своего дела и до сих пор неизменно добивались своего — проводили Уикса сквозь запутанные процедуры судебных разбирательств без существенного для того ущерба.

На этот раз, правда, судя по первому выступлению представителя министерства юстиции, у федералов было достаточно сильных аргументов. И все же обвинение не могло не опасаться того, что Джимми опять уйдет от них благодаря какой-то новой и неожиданной уловке.

Барни провел рукой по своей рыхлой шее. Он знал, что внешне всем кажется немного придурковатым, недотепистым банковским клерком. Эта внешность, кстати, часто его выручала. Люди обычно не обращали на него внимания, не запоминали его. Это касалось даже самых близких знакомых Уикса. Они считали его мальчиком на побегушках. Никто из них и понятия не имел о том, что именно Барни занимается обращением незаконных доходов в инвестиции, что именно он работает со счетами Джимми, разбросанными по банкам всего мира.

— Мы сможем включить вас в программу защиты свидетелей, — сказал Янг, — но только после того, как вы отсидите в тюрьме пять лет.

— Это слишком много, — возразил Барни.

— Послушайте, Барни, — вы все намекаете на то, что сможете привязать Джимми к какому-то убийству, — проговорил Янг, изучая идеально правильной формы ногти на своих руках. — Барни, я, как мог, приукрашивал это ваше обещание. Но пришло время сказать по этому поводу еще что-то, либо заткнуться. Они, федералы, безусловно хотели бы повесить на Уикса еще и убийство. Таким образом они смогут упрятать его за решетку навсегда. Если он получит пожизненное заключение, то развалится и вся его преступная организация. Именно эту цель они и преследуют.

— Я могу привязать его к убийству. Им, правда, придется доказать, что именно он убил. Кстати, насколько верны слухи, что прокурор, ведущий дело против Уикса, подумывает о том, чтобы выдвинуть свою кандидатуру в губернаторы и побороться за это место с Френком Грином?

— Так оно и есть, — подтвердил Янг. — Если, конечно, каждый из кандидатов будет поддержан своими партиями. — Он открыл ящик стола и извлек оттуда пилочку для ногтей. — Барни, боюсь, вам надо перестать ходить вокруг да около. Пора доверить мне то, что вы знаете и на что намекаете. Иначе я не смогу помочь вам принять верное решение по поводу того, какие шаги предпринять дальше.

Почти ангельской невинности черты лица Барни исказила гримаса. Затем лоб его вновь разгладился.

— Хорошо. Я скажу вам все. Помните «дело об убийстве возлюбленной», когда одну очень красивую молодую женщину нашли дома убитой с разбросанными по телу розами. Это произошло лет десять назад, и именно на этом деле Френк Грин сделал себе имя.

Янг кивнул.

— Помню. Грин добился осуждения мужа убитой. Вообще-то сделать это было нетрудно, но пресса писала о том процессе очень много. — Адвокат прищурился. — Ну и что? Не хотите ли вы сказать, что Уикс как-то замешан в этом деле?

— Если помните, муж утверждал, что не дарил жене этих роз, что их, следовательно, должен был прислать какой-то другой мужчина, с которым у его жены был роман. — Янг кивнул, а Хаскелл тем временем продолжал: — Те розы послал Сьюзен Реардон Джимми Уикс. Я-то это точно знаю. Именно я отнес их ей домой без двадцати шесть в вечер ее смерти. К букету была приколота записка, которую написал сам Джимми. Я могу даже показать вам, что в этой записке было. Дайте мне листок бумаги.

Янг протянул Барни блокнот, в котором помечал поступавшие по телефону сообщения. Барни взял ручку. Чуть позже он повернул блокнот к адвокату.

— Джимми называл Сьюзен «моя возлюбленная», — объяснил он. — На тот вечер он назначил ей свидание. И написал в своей записке следующее.

Янг изучил верхнюю страничку переданного ему Хаскеллом блокнота. На ней были изображены шесть музыкальных нот в ключе «До». И подпись: «Дж.».

Янг пропел ноты, потом поднял глаза на Барни.

— Это же первая фраза из песни «Позволь мне называть тебя моей возлюбленной», — сказал он.

— Ага. А после первой фразы в этой песне как раз следует вторая и слова: «Я влюблен в тебя».

— И куда же делась эта записка?

— В том-то и дело. Ни одна из газет не сообщала о том, нашли ли ее потом в доме Реардонов. А ведь цветы-то нашли — они были разбросаны по телу убитой. Я только занес букет и пошел дальше. Я тогда уезжал в Пенсильванию по делам Джимми. Потом, правда, много слышал, что́ об этом деле говорили другие. Так вот, Джимми просто с ума сходил по этой женщине, по Сьюзен, и его страшно бесило то, что она любезничает с другими мужчинами. Когда он посылал ей те цветы, он поставил ей ультиматум — требовал, чтобы она добилась развода и держалась отныне подальше от остальных мужчин.

— И как она отреагировала?

— О, ей нравилось дразнить Джимми. Ей это доставляло, казалось, колоссальное удовольствие. Я знаю, что один из наших ребят пытался предупредить ее, сказать, что Джимми может быть опасен. Но она лишь рассмеялась в ответ. Думаю, что в тот вечер она просто зашла слишком далеко. Разбросать цветы по мертвому телу — это как раз то, что сделал бы Джимми на месте убийцы.

— Да, но записку-то его так и не нашли.

Барни пожал плечами.

— На суде об этом никто ничего не говорил. Мне велели вообще помалкивать о Сьюзен. Но я знаю — в тот вечер она опять заставила Джимми ждать, а потом и вообще вывела его из себя. Один из ребят Джимми как-то сказал мне, что Джимми тогда страшно разозлился и кричал, что убьет ее. Вы же знаете его характер. И еще вот что. Джимми покупал ей кое-какие драгоценности, украшения. Я это знаю, потому что оплачивал их и у меня были даже копии чеков. На суде над Реардоном много говорили о всяких драгоценностях, о тех вещицах, которые, по словам мужа, он жене не дарил. Но, как утверждал неизвестно почему отец Сьюзен, все, что было в доме найдено, подарил дочери он.

Янг оторвал верхний листок блокнота, тот, на котором писал Барни, сложил его вдвое и засунул в нагрудный карманчик пиджака.

— Барни, думаю, что у вас будет возможность начать хорошую новую жизнь где-нибудь в Огайо. Вы понимаете, что только что предоставили министерству юстиции уникальный шанс не только прижать Джимми за убийство, но также еще и лишить Френка Грина всех шансов стать губернатором, обвинив его в осуждении невиновного.

Мужчины улыбнулись друг другу через стол.

— Скажите им, что я не хочу жить в Огайо, — пошутил Барни.

Они вместе вышли из кабинета и пошли по коридору к лифтам. Когда один из лифтов подошел и его двери начали открываться, Барни почувствовал что-то неладное. В лифте не было света. Повинуясь инстинкту, Барни развернулся и бросился бежать.

Но было уже поздно. Барни умер почти сразу же, за какие-то мгновения до того, как Марк Янг почувствовал, как первая из пущенных в него пуль разрывает лацкан тысячедолларового пиджака.

Керри узнала о двойном убийстве из сообщения «Дабл-ю-си-би-эс-радио», которое слушала в машине по пути на работу. Тела убитых были обнаружены секретаршей Марка Янга. В радиосообщении говорилось также, что сам Янг и его клиент Барни Хаскелл договорились встретиться в семь часов, поэтому какое-то время вход в контору оставался совершенно свободным.

Когда секретарша пришла на работу в семь сорок пять утра, входная дверь оказалась вообще открытой. Секретарша решила, что Янг просто забыл ее запереть, что случалось с ним и раньше. Затем она поднялась на лифте наверх, на этаж, где располагались рабочие помещения конторы Янга, и обнаружила там тела убитых.

Завершалось сообщение заявлением Майка Мерковского, прокурора округа Эссекс, который отметил, что, по-видимому, оба мужчины подверглись нападению с целью ограбления. Вероятнее всего, утверждал прокурор, грабители проникли в здание вслед за будущими своими жертвами, напали на них и убили, видимо встретив с их стороны сопротивление. Барни Хаскелл был застрелен сзади, пули попали ему в голову и шею.

Когда репортер «Си-би-эс» спросил, нельзя ли считать возможным мотивом убийства тот факт, что, согласно некоторым сообщениям, Барни Хаскелл выторговывал у министерства юстиции свое освобождение по делу против Джимми Уикса в обмен на доказательства того, что Уикс замешан в каком-то убийстве, прокурор достаточно резко ответил: «Без комментариев».

Похоже на дело рук мафии, подумала Керри, выключая радио. И надо же было такому случиться, чтобы именно Боб представлял интересы этого Джимми Уикса. Черт, как круто все заворачивается!

Как Керри и предполагала, на столе ее ждала записка от Френка Грина. Она была очень коротка, в три слова: «Зайди ко мне». Керри сбросила пальто и направилась через большой зал прокуратуры в кабинет шефа.

Прокурор сразу перешел к делу.

— Что делала здесь мать Реардона и почему спрашивала именно тебя?

Керри ответила, осторожно подбирая слова.

— Она приходила потому, что я недавно ездила в тюрьму к Скипу Реардону. Ее сын правильно понял, что ничего нового в обстоятельствах его дела я не увидела, ничего, что могло бы стать основанием для новой апелляции.

Керри заметила, что после этих слов напряженные морщины вокруг рта Грина немного разгладились. Тем не менее, было очевидно и то, что прокурор по-прежнему зол.

— Я тебе мог бы сказать это с самого начала. Керри, неужели ты думаешь, если бы я считал десять лет назад, что существует хоть намек на нечто, подтверждающее невиновность Скипа Реардона, я бы попытался скрыть это нечто. Просто-напросто такого намека не было. Ты представляешь, какой шум поднимет пресса, если узнает, что прокуратура опять занимается тем старым делом? Пресса с удовольствием примется изображать этого Скипа Реардона жертвой. Ведь именно за такие публикации и покупают газеты. А им только дай возможность облить грязью кого-нибудь из политических деятелей.

Глаза прокурора сузились, он принялся пальцем барабанить по столу в такт своим аргументам.

— Мне очень жаль, что тебя еще не было в прокуратуре, когда мы расследовали то дело. Жаль, что ты не видела ту прелестную молодую женщину, задушенную с такой зверской силой, что глаза ее буквально вылезли из орбит. Утром же того дня Скип Реардон так громко кричал на жену, что слышавший его служащий электрической компании чуть было не решил вызвать полицию, пока не случилось что-то плохое. Так он показал под присягой на суде. Я думаю, что из тебя, Керри, получится хороший судья, если тебе представится такая возможность. Но запомни: хороший судья должен выносить правильные решения — на то он и судья. Твое суждение по данному делу совершенно неправильно.

«Если представится возможность». Что это — предупреждение? — размышляла Керри.

— Френк, извините, что я вас расстроила своими действиями. Если вы не против, давайте сменим тему. — Она достала фотографию Робин из кармана пиджака и протянула ее прокурору. — Это пришло вчера почтой в простом неподписанном конверте. На Робин та одежда, что была на ней утром в тот самый четверг, когда, по ее словам, она увидела напротив дома незнакомую машину и решила, что кто-то хочет на нее напасть. Так вот, она оказалась права.

Вся злость и раздражение слетели с лица Грина.

— Надо обсудить, как обеспечить безопасность девочки.

Прокурор согласился с планом Керри поставить в известность о происходящем в школе, возить Робин на занятия и обратно.

— Я выясню, есть ли в ваших краях кто-то из типов, сидевших за сексуальные преступления. Мог также появиться кто-либо из недавно освободившихся или переехавших. Я все же считаю, что и тот негодяй, которого ты осудила на прошлой неделе, мог подговорить своих дружков отомстить тебе. Мы попросим также полицию Хохокуса понаблюдать за твоим домом. У тебя, кстати, есть огнетушители?

— Нет, только противопожарная система.

— Купи себе тогда на всякий случай пару огнетушителей.

— Вы предполагаете, что может случиться поджог?

— Такое бывало. Не хочу пугать тебя, но надо принять все меры предосторожности.

Только когда Керри собралась уходить, прокурор упомянул об убийстве в Саммите.

— Оперативно сработал Джимми Уикс. И тем не менее даже без показаний Барни Хаскелла твоему бывшему мужу трудно будет снять Уикса с крючка.

— Френк, вы так говорите, будто знаете, что это было именно предумышленное убийство.

— Все об этом знают, Керри. Удивительно, почему это Джимми вообще ждал так долго и давно не покончил с Хаскеллом. В общем радуйся, что ты вовремя избавилась от своего муженька. Уж больно связан он теперь оказался с Уиксом.

Боб Кинеллен не знал об убийстве Барни Хаскелла и Марка Янга до тех пор, пока не вошел в здание суда без десяти девять и на него не набросились журналисты. Как только он понял, о чем идет речь, он осознал и другое. То, что давно ждал такого разворота событий.

Как мог быть Хаскелл таким глупцом, чтобы предполагать, что Джимми даст ему возможность свидетельствовать в суде против него.

Кинеллен сумел разыграть перед прессой должное потрясение. Голос его звучал весьма убедительно, даже когда, отвечая на вопрос, он сказал, что смерть Хаскелла ни в коей мере не повлияет на стратегию защиты господина Уикса.

— Джеймс Форест Уикс не виновен в тех преступлениях, которые предъявляются ему, — заявил Кинеллен. — Какой бы договоренности ни удалось добиться с обвинением мистеру Хаскеллу, мы смогли бы в суде разбить его показания, доказать, что они являются всего лишь нечестным и своекорыстным вымыслом. Я глубоко сожалею о гибели мистера Хаскелла, а также моего коллеги и друга Марка Янга.

После этих слов он умудрился проскользнуть в лифт, подняться на второй этаж и таким образом миновать прочие группы журналистов, дежуривших на подходах к залу заседаний суда. Джимми Уикс был уже на своем месте за столом защиты.

— Слышал о Хаскелле?

— Никто от этого не застрахован. Теперь столько развелось бандюг.

— Да, конечно, Джимми.

— Это ведь немного выравнивает шансы команд на поле, Бобби?

— Это уж точно, Джимми.

— Видишь, и ты со мной соглашаешься.

Боб осторожно проговорил:

— Джимми, кто-то послал моей бывшей жене фото моей дочери — Робин. Ее сняли в четверг, когда она выходила из дома и направлялась в школу. И сделал этот снимок человек, сидевший в автомобиле. Машина эта потом почему-то резко сорвалась с места и круто развернулась прямо перед девочкой. Робин даже подумала, что автомобиль может выскочить на тротуар и сбить ее.

— Послушай, Бобби, о неумелости водителей Нью-Джерси просто легенды ходят. Ты же знаешь.

— Джимми, лучше будет, если ничего плохого не случится с моей дочерью. Этого я не хочу.

— Бобби. Я не знаю, что ты имеешь в виду. Скажи мне лучше, когда там твоя бывшая женушка станет судьей? Когда она уйдет, наконец, из прокуратуры? Наверное, тогда, когда прекратит совать нос в дела других людей, а?

Боб понял, что на свой вопрос он уже получил исчерпывающий ответ. Кто-то из ребят Джимми сфотографировал Робин. И он, Боб, должен будет позаботиться о том, чтобы Керри прекратила расследование дела Реардона. Кроме того, лучше будет, если и он сам кое-что сделает, а именно: обеспечит оправдание Джимми.

— Добрый день, Джимми. Привет, Боб.

Боб поднял глаза и увидел своего тестя, Энтони Бартлетта. Тот сел за стол рядом с Джимми.

— Жаль Хаскелла и Янга, — заметил Бартлетт.

— Трагичный случай, — согласился Джимми.

Как раз в этот момент секретарь суда жестом пригласил обвинителя, а также Боба и Бартлетта в комнату судьи. Судья Бентон поднял на вошедших хмурый взгляд.

— Думаю, вы все знаете о трагедии, происшедшей с господами Хаскеллом и Янгом.

Все опечаленно закивали.

— Как бы это ни было трудно, я считаю, что, коли суд уже продолжается два месяца, он должен идти дальше. К счастью, присяжные изолированы от внешнего мира, и новости эти до них не дойдут. Не дойдут до них, таким образом, и слухи о некоей возможной причастности к случившемуся мистера Уикса. Я просто сказал присяжным, что отсутствие господ Хаскелла и Янга они должны понимать как указание на то, что в их задачу теперь более не входит рассмотрение дела против господина Хаскелла.

— Я попросил присяжных не обсуждать исчезновение одного из обвиняемых. Так, чтобы это не оказало какого-либо отрицательного воздействия на ясность их суждения по делу против господина Уикса.

— Есть вопросы? Нет. Что ж, тогда давайте продолжать работу.

Когда присяжные вошли в зал суда и заняли свои места, Боб отметил вопросительные взгляды, которые каждый из них бросал на пустые стулья Хаскелла и Янга. Коль уж судья попросил их не отвлекаться на рассуждения по поводу отсутствия Барни, подумал Боб, они только об этом сейчас и размышляют. При этом Боб прекрасно мог себе представить, что первое, что пришло каждому из них в голову, — то, что Барни просто сдался и признал свою вину. «Что ж, это нам не может помешать», — успокоил себя Боб.

Довольный столь благоприятным для защиты умозаключением, Боб перевел взгляд на присяжного «номер 10» — на госпожу Лилиан Вагнер. Он знал, что эта Вагнер — известная в городе активистка всевозможных общественных движений, страшно гордящаяся своими образцовым мужем и сыновьями, своим завидным социальным положением, — может стать для Уикса источником больших прибылей. Так почему же Джимми тогда попросил дать согласие на ее кандидатуру?

Этого Боб не знал. Как не знал и того, что один из «компаньонов» Джимми Уикса как раз накануне изоляции присяжных от внешнего мира установил контакт с членом жюри «номер 2» — Альфредом Уайтом. Уикс узнал, что у Уайта была смертельно больная жена, и что он почти разорился на оплате медицинских счетов. В такой ситуации совсем было отчаявшийся господин Уайт с готовностью принял 100.000 долларов в обмен на голос в поддержку невиновности господина Уикса.

Керри беспомощно оглядела кипу досье, громоздящихся на тумбочке рядом с ее рабочим столом. Она понимала, что скоро ей придется взяться и за них. Пришло время распределять новые дела среди сотрудников прокуратуры. Кроме того надо было обсудить с Френком или Кармен, его первым заместителем, условия переговоров с некоторыми обвиняемыми, согласными давать показания. В общем, ей предстояла очень большая работа, и именно на ней Керри, как она и сама понимала, следовало сейчас сосредоточить все свое внимание…

Вместо этого Керри попросила секретаршу попытаться дозвониться до доктора Крейга Райкера, психиатра, к которому в ходе различных процессов Керри не раз обращалась как к свидетелю обвинения. Касалось это в основном дел об убийствах. Райкер был опытным, серьезным специалистом, чья жизненная философия, кроме всего прочего, была весьма близка взглядам Керри. Он считал, что, хотя жизнь и наносит порой человеку тяжелые раны, он должен эти раны зализывать и продолжать жить дальше. Особенно важно для Керри было еще и то, что доктор Райкер обладал поразительной способностью снимать с обстоятельств того или иного дела пелену медицинского жаргона, которую порой пытались напустить психиатры и психологи, вызванные в суд защитой.

Особенно понравилось Керри то, как однажды в суде, отвечая на вопрос, не является ли обвиняемый сумасшедшим, доктор сказал: «Конечно, является. Но это вовсе не значит, что он не отвечает за свои действия. Он прекрасно знал, что делает, когда вошел в дом своей тети и убил ее. А все потому, что он просто-напросто накануне успел прочесть тетино завещание».

— Доктор Райкер занят с пациентом, — сказала Керри секретарша. — Он перезвонит вам без десяти одиннадцать.

Ровно без десяти одиннадцать Джанет сообщила Керри, что ее спрашивает доктор Райкер.

— Что случилось, Керри?

Керри рассказала ему о том, как доктор Смит делает своих пациенток похожими на дочь.

— При этом он так упорно и основательно отрицал, что делал своей дочери операцию, — добавила Керри, — что это действительно может оказаться правдой. Ведь он мог отправить ее на операцию к кому-то из своих коллег. Может быть, таким образом он просто пытался справиться с постигшим его горем?

— Если это — форма противостояния горю, то она достаточно необычна, — сделал заключение Райкер. — Ты сказала, что он не видел свою дочь с детских лет?

— Верно.

— А потом она просто взяла и в один прекрасный день заявилась к нему?

— Да.

— А что он вообще за человек, этот доктор Смит?

— Достаточно выдающаяся личность.

— Живет один?

— Не удивлюсь, если так оно и есть.

— Керри, мне надо бы узнать о нем побольше. И, конечно, мне хотелось бы выяснить, оперировал ли он все же свою дочь или нет. Или же действительно послал к коллеге. А может, она вообще пришла к нему уже после операции?

— О последней вероятности я даже не подумала.

— Видишь ли, если, я повторяю, если, он и правда встретил Сьюзен после стольких лет разлуки, увидев перед собой какую-нибудь простушку или даже просто некрасивую молодую женщину, сделал ей операцию и тем самым превратил в красавицу, если творение его ему очень понравилось, то тогда мы вполне можем иметь дело со случаем эротомании.

— Это еще что такое? — спросила Керри.

— Понимаешь, это понятие достаточно широкое. Но если предположить, что одиноко живущий доктор встречает свою дочь после стольких лет, делает из нее богиню красоты и понимает, что создал нечто изумительное, неповторимое, то тогда все это действительно может укладываться в обозначенную мною категорию. Такие люди обычно бывают очень ревнивы к своим творениям и даже влюбляются в них. Подобные психические расстройства встречаются часто у людей, пораженных манией преследования.

Керри вспомнила слова Дейдры Реардон о том, что доктор Смит относился к Сьюзен как к прекрасной вещи. Она рассказала доктору Райкеру, как Смит однажды стер грязное пятнышко с лица дочери, а потом отчитал ее за недостаточно внимательное и бережное отношение к своей красоте. Она также поведала ему о разговоре Кейт Карпентер с Барбарой Томпкинс, о том, что пациентка Смита всерьез опасалась преследований доктора.

Райкер помолчал немного, потом сказал:

— Керри, ко мне пришел следующий пациент. Но я бы попросил тебя держать меня в курсе того, как будет разворачиваться дальше это дело. Я бы очень хотел за ним последить.

В этот день Керри собиралась уйти с работы пораньше, чтобы оказаться в кабинете доктора Смита как раз после приема им последнего пациента. Потом она, правда, передумала, поняв, что лучше будет подождать, пока отношения доктора Смита с его дочерью не станут для нее несколько более ясными. Кроме того, ей хотелось сегодня побыть дома с Робин.

Миссис Реардон считает, что отношение Смита к Сьюзен было не совсем нормальным, размышляла Керри.

Френк Грин тоже подметил, насколько бесчувственным, холодным выглядел Смит на суде.

Наконец, Скип Реардон говорил, что к ним в дом тесть заходил совсем нечасто и что если он со Сьюзен и встречался, то происходило это, в основном, в его, Скипа, отсутствие.

Мне следует побеседовать с кем-то, кто знал всех этих людей и кто в то же время может быть объективен в их оценке, — продолжала размышлять Керри. — Мне также хотелось бы еще раз поговорить, теперь уже без лишних эмоций, с миссис Реардон. Но что я могу ей сообщить? Что мне стало известно, будто один мафиози, который сейчас обвиняется в суде, называл Сьюзен «моя возлюбленная», когда играл с ней в гольф? Или что служитель гольф-клуба, таскавший за ними клюшки, подозревал, что между ними роман?

Открытые ею новые факты могут, напротив, только забить еще пару гвоздей в крышку гроба Скипа Реардона. Так как обвинитель может попытаться доказать, что, даже если Скип и хотел развода со Сьюзен для возвращения к Бес, он все равно мог прийти в ярость, узнав об измене Сьюзен с мультимиллионером в то время, как именно он, муж, платит за трехтысячедолларовые костюмы от Сен-Лорана.

В пять часов Керри как раз собиралась выходить из своего кабинета, когда позвонил Боб. Кэрри уловила волнение в его голосе.

— Керри, мне надо было бы заехать поговорить с тобой на пару минут. Ты когда будешь дома? Примерно через час?

— Да.

— Тогда и увидимся, — быстро произнес Боб и повесил трубку.

«Зачем ему вдруг понадобилось приезжать ко мне?» — удивилась Керри. Может, его действительно сильно взволновала фотография Робин? Или просто у него выдался чересчур трудный денек в суде? Последнее было вполне возможным, решила Керри, вспомнив мнение Френка о том, что даже без показаний Хаскелла правительство может добиться осуждения Джимми Уикса. Керри надела пальто, повесила на плечо сумочку. Ей вдруг вспомнилось, как в первые полтора года замужества она с радостью бежала домой. Бежала, чтобы провести вечер в компании Боба Кинеллена.

Когда она приехала домой, ее встретил обвиняющий взгляд Робин.

— Ма, почему это Элисон забрала меня из школы и отвезла домой на машине? Мне она ничего не стала объяснять. А я выглядела перед всеми как форменная дура!

Керри взглянула на сиделку.

— Элисон, не буду вас задерживать. Спасибо.

Когда они остались одни, Керри внимательно посмотрела на возмущенное лицо Робин.

— Помнишь ту машину, что напугала тебя тогда… — начала она.

Когда Керри закончила, Робин долгое время сидела не двигаясь.

— Страшновато это все, ма, да?

— Да уж, это точно.

— Именно поэтому ты пришла вчера вечером такая усталая и вымотанная?

— Я не предполагала, что выгляжу так плохо. Но ты права, мне вчера было очень плохо.

— И Джо тоже из-за этого прибежал?

— Да, из-за этого.

— Надо было вам мне все рассказать вчера.

— Я не знала, как тебе все это рассказать, Роб. Я и сама была не взводе.

— Что же мы теперь будем делать?

— Будем вести себя очень осторожно. Это, конечно, не слишком весело. Но прежде всего надо выяснить, кто был в тот вечер в этой машине на другой стороне улицы и зачем.

— Ты думаешь, что он может вернуться и тогда уж точно задавит меня?

Керри хотела было закричать: «Нет, конечно, нет!» Вместо этого она подошла к дивану, где сидела Робин, и обняла дочь.

Робин положила голову на плечо матери.

— В общем, если эта машина появится снова, мне надо будет спасаться, бежать, да?

— Да. Но лучше, если мы не позволим этой машине появиться опять, Роб.

— А папа знает?

— Я позвонила ему вчера. Он сейчас приедет.

Робин выпрямилась, радостно вскинула голову.

— Потому что он беспокоится за меня?

«Как же она обрадовалась! — подумала Керри. — Так, как если бы он вдруг ей сделал большое одолжение».

— Конечно, он беспокоится, переживает за тебя.

— Здорово! Ма, а могу я Кесси все рассказать?

— Нет, пока что не надо. Обещай мне это, Робин. До тех пор, пока мы не узнаем, кто этим занимается…

— И пока его не поймают, — закончила за мать девочка.

— Точно. Вот тогда ты сможешь всем все рассказать.

— Ладно. А что мы сегодня будем делать?

— Ничего, посидим дома. Закажем пиццу. Я заехала в видеотеку, взяла пару фильмов напрокат.

Хитрая улыбка, столь любимая Керри, появилась на лице Робин.

— Надеюсь, что-нибудь интересненькое?

«Она хочет развеселить меня, — подумала Керри. — Хочет не показать, как она напугана».

Без десяти шесть приехал Боб. Робин с радостным визгом бросилась в его объятия.

— Ну, как я выгляжу? Храбро я держусь в минуту опасности? — спросила девочка.

— Ладно, вы тут пообщайтесь, а я пойду переоденусь, — объяснила Керри.

Боб неожиданно отпустил Робин.

— Только, пожалуйста, недолго, Керри, — быстро проговорил он. — Дело в том, что я забежал всего на пару минут.

Керри заметила расстроенную гримасу на лице Робин, и ей вдруг захотелось задушить Кинеллена. Неужели он не может подарить девочке хоть немного тепла и любви. Для разнообразия, зло подумала она. Пытаясь говорить ровно, Керри произнесла:

— Я спущусь через минуту.

Наверху она быстро переоделась в брюки и свитер, но нарочно задержалась еще минут на десять. Когда она все же собралась идти вниз, в ее дверь постучали и раздался голос Робин:

— Ма?

— Входи, — Керри хотела было добавить: «Я уже готова», — но замолчала, увидев расстроенное лицо Робин. — Что случилось?

— Ничего, просто папа попросил меня побыть наверху, пока он будет с тобой разговаривать.

— Понятно.

Боб стоял посреди ее рабочего кабинета. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке и торопился поскорее уйти.

Даже не подумал снять пальто, отметила Керри. Что же он еще тут умудрился сделать, чтобы вконец расстроить Робин? Наверное, только и твердил ей, как страшно спешит.

Боб обернулся, услышав ее шаги.

— Керри, мне уже надо возвращаться в контору. У меня еще много дел к завтрашнему заседанию суда. Но я пришел сказать кое-что очень важное.

Он достал из кармана небольшой листок бумаги.

— Ты слышала, что случилось с Барни Хаскеллом и Марком Янгом?

— Конечно.

— Керри, у Джимми Уикса есть свои пути добывать информацию. Не знаю как, но он многое узнает. Например, он узнал как-то, что в субботу ты ездила в Трентон, в тюрьму, встречаться с Реардоном.

— Узнал? — Керри удивленно посмотрела на бывшего мужа. — А ему-то какое до этого дело?

— Керри, прекрати играть в куклы! Меня все это очень беспокоит. Джимми близок к отчаянию, к панике. Так вот, я тебе уже сказал, он много чего знает. Посмотри-ка вот на это.

Кинеллен передал Керри листок бумаги, который достал из кармана. Это была фотокопия небольшой записки. Сама записка представляла собой вырванную из блокнота формата шесть дюймов на девять страничку с изображенными на ней шестью музыкальными нотами в ключе «До» и приписанной под ним фразой: «Я влюблен в тебя» — и подпись «Дж.».

— И что же это должно означать? — спросила Керри, успев уже про себя быстро пропеть ноты. Тут же, еще до того, как Боб ответил, она вдруг все поняла. Кровь похолодела в ее жилах. Шесть нот сложились в первую музыкальную фразу песни «Позволь мне называть тебя моей возлюбленной».

— Где ты это взял и что означает написанное? — Голос Керри зазвучал резче.

— Оригинал этой записки нашли в нагрудном карманчике пиджака Марка Янга. Его вещи осмотрели в морге. Это почерк Хаскелла, а сам листок оторван от блокнота, что лежал на столе в кабинете Марка Янга рядом с телефоном. Секретарша сказала, что положила на стол шефу новый блокнот накануне вечером. Так что написать все это на верхнем листочке блокнота Хаскелл мог только сегодня где-то между семью и семью тридцатью утра.

— За несколько минут до своей смерти?

— Да. Керри, я уверен, что это убийство связано с договоренностью с обвинением, которую выторговывал себе Барни Хаскелл.

— Договоренность? Так ты имеешь в виду, что убийство, которое, по словам Хаскелла, он мог повесить на Джимми Уикса, и есть «дело об убийстве возлюбленной»? — Керри не могла поверить. — Так, значит, у Джимми был все-таки роман со Сьюзен, да? Уже не хочешь ли ты мне сказать, Боб, что тот, кто сфотографировал Робин, тот, кто чуть было не сбил ее своей машиной, работал на Джимми Уикса? И что именно Уикс пытается таким способом запугать меня?

— Керри, я ничего не хочу сказать. Только одно — оставь это дело. Ради Робин, оставь это дело.

— Уикс знает, что ты пошел ко мне?

— Он знает, что ради Робин я обязательно захочу тебя предупредить…

— Подожди-ка. — Керри смотрела неверящим взглядом на бывшего мужа. — Давай выясним все до конца. Ты пришел, чтобы предупредить меня, что твой клиент, бандит и убийца, которого ты представляешь, поручил тебе меня предупредить, открыто или завуалировано, что лучше мне будет поступить так, как он хочет. Бог мой! Боб, как же низко ты пал!

— Керри, я лишь пытаюсь спасти жизнь моей дочери!

— Твоей дочери? С чего это она вдруг стала тебе так дорога? Ты что, не помнишь, сколько раз ты обижал ее! Например, тогда, когда не являлся на встречи с ней, вопреки данным обещаниям? Какая наглость с твоей стороны! Убирайся вон!

Когда Боб отвернулся, собираясь уходить, Керри неожиданно вырвала у него из рук фотокопию записки Хаскелла.

— А это я оставлю у себя.

— Отдай. — Кинеллен, схватив Керри за руку, принялся размыкать сведенные пальцы.

— Папа, оставь маму в покое!!

Оба резко обернулись. Робин стояла в дверях. Почти исчезнувшие шрамы вновь проступили красными линиями на неожиданно побледневшем лице девочки.

Доктор Смит вышел из своего кабинета в четыре двадцать, через какие-нибудь минуты после последнего своего в тот день пациента — женщины, которая когда-то с его помощью «убрала» живот и теперь регулярно являлась на профилактические осмотры.

Кейт Карпентер с облегчением посмотрела доктору вслед. В последнее время она начинала страшно нервничать в его присутствии. Сегодня она опять заметила дрожь в руке доктора, когда тот снимал швы у миссис Прайс, наложенные ей при операции по «поднятию» бровей. Нервничала, однако, медсестра не только из-за этих, весьма реальных, видимых свидетельств ненормального состояния доктора. Дело в том, что она все больше убеждалась, что у него что-то глубоко не в порядке с психикой.

Больше всего прочего расстраивало Кейт то, что она просто не знала, к кому обратиться, с кем поделиться своими наблюдениями. Чарлз Смит являлся — во всяком случае, раньше был — блестящим хирургом. Поэтому Кейт не хотелось, чтобы ее шеф оказался как-либо дискредитирован или, скажем, с позором изгнан из профессионального братства. В других обстоятельствах она бы поговорила с его женой или с близким другом. Но у доктора Смита жена давно умерла, а друзей, казалось, вообще не было.

Сестра Кейт Карпентер — Джин — работала в социальной службе и наверняка поняла бы переживания Кейт и подсказала ей, как поступить и куда обратиться, чтобы обеспечить доктора Смита помощью, в которой тот безусловно нуждался. Но Джин была в отпуске где-то в Аризоне, и Кейт не знала, как ее там найти, даже если бы очень захотела это сделать.

В четыре тридцать позвонила Барбара Томпкинс.

— Миссис Карпентер, я больше так не могу! Вчера вечером доктор Смит позвонил мне и практически потребовал, чтобы я поужинала с ним. За ужином он называл меня Сьюзен. Хотел, чтобы я его звала по имени — Чарлз. Спросил меня, есть ли у меня жених. Извините меня, я, конечно, знаю, что очень многим ему обязана, но он меня начинает здорово пугать. Я просто места себе найти не могу. Я даже на работе стала оглядываться. Мне кажется, что он может стоять у меня за спиной или прятаться где-то, подглядывая за мной. Я действительно больше не могу выносить всего этого! Так не может дальше продолжаться!

Кейт Карпентер поняла, что и она тоже всего этого долго не вынесет. Единственный человек, вдруг поняла она, к которому она и Барбара могут обратиться и кому могут довериться, это мать Робин Кинеллен — Керри Макграт.

Кейт знала, что Керри — адвокат, помощник прокурора в Нью-Джерси. Кроме того, она еще и мать, и как мать должна быть благодарна доктору Смиту за то, что он помог ее ребенку. Наконец, размышляла Кейт, Керри Макграт гораздо больше осведомлена о прошлом доктора Смита, чем сама Кейт или кто-либо еще из работавших у доктора. Кейт, конечно, не знала, почему Керри интересуется прошлым доктора, но, по ее мнению, делает она это не для того, чтобы ему навредить. В разговоре Керри сообщила Кейт, что доктор был разведен, а также, что у Смита была дочь, которую потом, правда, убили.

Чувствуя себя, тем не менее, как Иуда Искариот, миссис Карпентер дала Барбаре Томпкинс домашний телефон помощника прокурора округа Берген Керри Макграт.

После ухода Боба Кинеллена Керри и Робин долго еще сидели на диване молча, плечо к плечу, закинув ноги на журнальный столик.

Потом, осторожно подбирая слова, Керри проговорила:

— Что бы ты ни подумала после сцены, которую ты только что видела, папа все равно очень любит тебя, Роб. Он беспокоится о тебе. Я не в восторге от того, что он вляпывается во всякие неприятности, но я уважаю его чувство к тебе, даже если я в конце концов сегодня разозлилась и прогнала его.

— Ты разозлилась, потому что он сказал тебе, что беспокоится обо мне?

— Да нет, конечно, все было совсем не так! Просто твой отец меня иногда страшно злит. Как бы там ни было, я убеждена, что ты вырастешь не такой, как он, ты не будешь, как он, попадать впросак, а потом убеждать всех, что выбираться из неприятностей надо не по совести, а руководствуясь прагматическими соображениями, следуя, как он говорит, «этике обстоятельств». Мол, я, может, и плохо поступаю, но я вынужден так делать.

— Значит, сейчас папа именно так поступает?

— Пожалуй, что да.

— Он знает, кто меня сфотографировал?

— Ему кажется, что знает. Видишь ли, это все касается того дела, над которым работает Джоф и в котором он просил меня помочь ему. Он пытается добиться освобождения из тюрьмы человека, который, по его убеждению, не виновен.

— И ты помогаешь ему?

— Видишь ли, я сначала думала, что своим вмешательством только раздразню гусей. Теперь, правда, я начинаю понимать, в этом была моя ошибка, и есть целый ряд причин считать, что клиент Джофа Дорсо действительно мог оказаться осужденным несправедливо. С другой стороны, я совершенно не собираюсь подвергнуть тебя опасности ради возможности доказать это. В этом ты можешь быть совершенно уверена.

Робин какое-то время смотрела прямо перед собой, потом повернулась лицом к матери.

— Но, ма, это же неправильно. И совершенно несправедливо. Ты только что набросилась на папу, а потом сама поступаешь точно так же, как и он. Разве то, что ты не хочешь помочь Джофу, соглашаясь при этом, что его клиент не виновен и не должен сидеть в тюрьме, не является проявлением той же самой «этики обстоятельств»?

— Робин!

— Нет, правда! Подумай сама. А пока давай действительно закажем пиццу. Я умираю с голоду.

Керри с удивлением следила за тем, как ее дочь поднялась с дивана и взяла пакет с видеофильмами, которые они собирались посмотреть. Робин изучила названия фильмов, выбрала один и вставила кассету с ним в видеомагнитофон. Прежде чем нажать на «пуск», девочка сказала:

— Ма, я, правда, считаю, что тот человек в машине хотел только напугать меня. Я не думаю, что он бы сбил меня. И я не против того, что ты будешь отвозить меня в школу, а Элисон — забирать оттуда. Какая, в конце концов, разница!

Керри продолжала внимательно смотреть на дочь, затем медленно покачала головой.

— Разница в том, что я просто горжусь тобой и мне стыдно за саму себя! — Керри быстро обняла дочь, так же быстро отпустила и вышла на кухню.

Через несколько минут, когда Керри раскладывала на столе тарелки для пиццы, зазвонил телефон. Неуверенный голос произнес:

— Миссис Макграт, я — Барбара Томпкинс. Извините за беспокойство. Дело в том, что миссис Карпентер, работающая у доктора Смита, посоветовала мне обратиться именно к вам.

Барбара начала рассказывать, а Керри схватила ручку и стала стремительно записывать на листочках лежавшего у телефона блокнотика: «Барбара обратилась к доктору Смиту… Он показал ей фотографию… Спросил, не хочет ли она выглядеть так же, как женщина на снимке… Сделал ей операцию… Потом стал советовать, как устроить жизнь… Помог найти квартиру… Направил ее к человеку, который помог ей приобрести нужный гардероб… Теперь доктор стал ее преследовать… называет „Сьюзен“…»

В конце разговора Барбара добавила:

— Мисс Макграт, я так благодарна доктору Смиту. Он просто перевернул, преобразил мою жизнь. И я не хочу рассказывать о том, что он делает, полиции, не хочу просить их призвать его к порядку. Я не желаю причинять ему никаких неприятностей. Но при этом я не могу продолжать жить вот так, ничего не предпринимая, чтобы помешать ему.

— Вы считаете, что в какие-то моменты он бывал опасен для вас, так сказать, физически? — спросила Керри.

Томпкинс секунду колебалась, потом медленно проговорила:

— Нет, пожалуй, нет. Я имею в виду то, что он никогда не докучал мне чисто физически. Напротив, он был всегда со мной предельно вежлив и предупредителен, относился ко мне так, как если бы я какая-то хрупкая вещица — например, фарфоровая статуэтка или что-то в этом роде. И в то же время я иногда вдруг ощущала в нем какую-то страшную, едва сдерживаемую ярость, и чувствовала, что она может с легкостью быть обращена и против меня. Вот, например, когда он зашел за мной перед нашим ужином. Я тогда сразу же поняла, он остался очень недоволен тем, что я была уже готова к выходу, когда он позвонил, и мы сразу же вместе ушли из моей квартиры. Мне тогда даже на какое-то мгновение показалось, что он может взорваться. А я просто не могла оставаться с ним один на один. Еще я думаю, что, если бы я просто-напросто отказалась встретиться с ним, он тогда тоже мог бы очень-очень разозлиться. Но опять же я знаю, что он всегда был очень добр ко мне и много для меня сделал. И мне больно думать, что какие-нибудь меры, которыми власти могут ограничить его свободу, повредят его репутации.

— Барбара, я собираюсь встретиться с доктором Смитом в понедельник. Он об этом еще не знает. Учитывая то, что́ вы только что рассказали, особенно как он называл вас «Сьюзен», я действительно прихожу к выводу, что доктор может находиться сейчас в некоем серьезном нервном кризисе. Надеюсь, я смогу убедить его в необходимости обратиться за медицинской помощью. Но при этом я не стану отговаривать вас от обращения в полицию. По правде говоря, я как раз считаю, что вам следует это сделать.

— Нет, пока что я воздержусь. В следующем месяце мне предстоит командировка. Я, наверное, перенесу ее на будущую неделю. А когда вернусь, я хотела бы еще раз переговорить с вами и тогда уже решить, что мне делать дальше.

Джесон Эрнотт решил в этот день, пятницу, посидеть спокойно дома, приготовить себе какой-нибудь простенький обед. Для этого он отправил служанку, приходившую к нему убирать дважды в неделю, в магазин за продуктами. Она вскоре вернулась с заказанным им филе из морского языка, горошком и французскими булочками. Планы Джесона, однако, затем резко поменялись — в пять часов позвонила Аманда Кобл и пригласила поужинать с ней и ее супругом Ричардом в «Риджвуд кантри клаб».

Супруги Кобл нравились Эрнотту. Они были очень богаты, но совершенно незаносчивы, милы в общении и действительно интеллигентны. Ричард работал банкиром в крупном международном банке, а Аманда — дизайнером по квартирным интерьерам. Джесону всегда приятно было беседовать с ними. С Ричардом, например, он любил поговорить о будущем мировых рынков. Кроме того, Джесону импонировало, что Ричард с большим уважением относится к его мнению делового человека, а Аманда — высоко ценит познания в искусстве и антиквариате.

Так что, решил Джесон, ужин с Коблами будет приятным отдыхом после тяжелых испытаний, перенесенных в Нью-Йорке в обществе нервной, взбалмошной Веры Тодд. К тому же, именно с помощью Коблов Джесону часто удавалось заводить знакомства с весьма интересными людьми. Так, именно они представили его одной семейке, что потом позволило Джесону осуществить едва ли не самое удачное свое ограбление в Палм-Спрингс три года назад.

Эрнотт подъехал к главному входу в клуб как раз в тот момент, когда Коблы передавали ключи от своего автомобиля швейцару. Он чуть отстал от супругов, подождал, пока они пройдут через просторный холл. Коблы остановились поприветствовать изысканно одетую пару, как раз покидавшую клуб. Мужчину Джесон узнал сразу же. Это был сенатор Джонатан Гувер. Джесон присутствовал на нескольких политических званых ужинах, где сенатор был одним из главных гостей. Разговаривать с ним ему, правда, до сих пор не приходилось.

Женщина рядом с сенатором, хотя и сидела в инвалидной коляске, выглядела, тем не менее, удивительно впечатляюще. На ней был голубой вечерний костюм, юбка которого опускалась до туфель с высокой шнуровкой. Джесон слышал, что жена сенатора была инвалидом, но раньше никогда ее не видел. Привыкший замечать вокруг себя малейшие детали, Джесон обратил внимание на положение рук женщины. Кисти их были сведены вместе и таким образом частично скрывали от посторонних глаз страшно распухшие суставы пальцев.

Она, вероятно, была сказочно красива в молодости. И оставалась таковой до тех пор, пока ее не подкосила какая-то болезнь, решил Джесон, изучая по-прежнему прелестные черты лица женщины. Особенно выделялись ее голубые глаза цвета сапфира.

Аманда Кобл в этот момент подняла глаза и увидела Джесона.

— Джесон, ты уже здесь!

Она помахала ему рукой. Когда он приблизился, Джесона представили сенатору и его супруге.

— Мы как раз говорили об этом ужасном убийстве в Саммите, происшедшем сегодня утром. И сенатор, и Ричард знали погибшего адвоката — Марка Янга.

— Совершенно очевидно, что все это — дело рук мафии, — категорично заявил Ричард Кобл.

— Согласен, — поддержал его Джонатан Гувер. — Такого же мнения придерживается и губернатор. Мы все с вами знаем, сколько сил он положил на борьбу с преступностью в последние восемь лет. И теперь надо, чтобы его доброе дело продолжил такой человек, как Френк Грин. Могу вас заверить: если бы того же Уикса судили в суде нашего штата, обвинение наверняка смогло бы договориться с Хаскеллом и получить его показания. И тогда этого убийства никогда бы не случилось. А теперь еще этот Ройс — человек, который и довел все до нынешнего плачевного состояния, — хочет стать нашим губернатором. Лично я сделаю все, чтобы этого не произошло!

— Джонатан! — запротестовала Грейс Гувер. — Аманда, ты должна со мной согласиться, мы уже по всем показателям вступили в предвыборный год. — Все рассмеялись, а Грейс добавила: — Пожалуй, мы не будем вас больше задерживать. Нам давно пора домой.

— Моя жена постоянно пытается удерживать меня в рамках приличий. И началось это еще с тех самых пор, когда мы с ней познакомились на первом курсе института, — объяснил Джонатан Гувер Джесону. — Рад был с вами вновь увидеться, господин Эрнотт.

— Господин Эрнотт, а мы с вами нигде не могли раньше встречаться? — неожиданно спросила Грейс Гувер.

Какая-то внутренняя защитная система заставила Джесона мгновенно напрячься, сосредоточиться. Интуиция подсказывала, что ему может угрожать серьезная опасность.

— Не думаю, — медленно проговорил он, а про себя подумал, что уж точно запомнил бы встречу с такой женщиной. Почему же она вдруг решила, что видела его?

— Мне просто вдруг показалось, что я вас знаю. Что ж, наверное, я ошиблась. До свидания.

Несмотря на то, что Коблы, как и ожидалось, и в этот вечер оказались очень интересными собеседниками, что ужин также выдался отменным, Джесон, не переставая, говорил себе, что лучше было бы ему остаться дома да поджарить себе принесенное служанкой филе.

Когда он вернулся домой в десять тридцать вечера, его окончательно расстроило одно из посланий, записанное на автоответчике. Оно было от Керри Макграт, которая представилась помощником прокурора округа Берген. Она оставила свой номер телефона и просила перезвонить ей либо сегодня, если Джесон придет домой до одиннадцати, либо завтра утром как можно раньше. Макграт объяснила, что хотела бы поговорить с Джесоном неофициально о его бывшей знакомой и соседке, ставшей жертвой убийства, — о Сьюзен Реардон.

В пятницу вечером Джоф Дорсо ужинал в доме своих родителей в Эссекс-Феллз. Отвергнуть родительское приглашение он никак не мог. Дело в том, что на уик-энд из Бостона неожиданно приехала его сестра Мариан с мужем Доном и двухгодовалыми близнецами. Мать Джофа тотчас решила собрать у себя всех остальных своих детей, чтобы достойно поприветствовать приехавших. Собраться все могли только в пятницу, поэтому и решено было семейный ужин провести именно в этот день недели.

— Так что, Джоф, прошу тебя отложить все твои прочие дела, ладно? — Эти слова матери звучали наполовину как просьба, а наполовину как приказ.

У Джофа особых планов и не было, но, стараясь поддержать в глазах матери свой престиж занятого человека, он намекнул, что приглашений на ужины у него хоть отбавляй.

— Не знаю, ма. Мне тогда придется кое-что поменять в своем расписании…

Он тут же пожалел, что сказал это. Тактика оказалась в корне неправильной. Голос матери мгновенно изменился, и она с живейшим интересом принялась расспрашивать его: «Джоф, неужели у тебя свидание? Ты встретил какую-нибудь хорошую девушку? Тогда ни в коем случае ничего не меняй. Просто приведи ее к нам. Мне так хочется посмотреть на нее!»

Джоф закатил глаза.

— Если честно, ма, я просто пошутил. Нет у меня никакого свидания. Так что буду у вас около шести.

— Ну, ладно, дорогой. — Было очевидно, что радость матери от перспективы увидеть сына была все-таки немного подпорчена тем обстоятельством, что представление родителям возможной будущей невестки в очередной раз откладывалось.

Положив трубку, Джоф сказал себе, что если бы речь шла не о сегодняшнем вечере, а о субботнем, завтрашнем, то он, наверное, серьезно подумал бы о том, не пригласить ли в дом родителей Керри и Робин. Им наверняка там понравилось бы. Особенно горы.

Джоф с некоторым волнением вдруг понял, что уже несколько раз за сегодняшний день приходит к мысли, что Керри очень понравилась бы его матери.

Джесон Эрнотт не мог заснуть почти всю ночь, потому что так и не был в силах решить, что делать в связи со звонком помощника прокурора Керри Макграт. Звонок сильно обеспокоил Джесона, несмотря на то, что, как Керри сама деликатно отметила, обратилась она в сугубо «неофициальном качестве».

К семи утра Джесон принял-таки решение. Он перезвонит мисс Макграт и весьма вежливо, но в то же время достаточно независимо и жестко сообщит ей, что с радостью встретится с ней, если только беседа их не займет слишком много времени. Оправданием спешки будет для него то, что он якобы должен срочно уезжать в какую-нибудь деловую поездку.

Ехать же Джесон намеревался в Кэтскилз. Так он, во всяком случае, пообещал себе. Там он спрячется в своем втором, тайном, доме. И никто его не найдет. Он переждет, пока все уляжется. «При этом я не должен никому показывать, что меня что-то вдруг озаботило», — говорил себе Джесон.

Приняв решение, Джесон наконец-то крепко заснул. Так он обычно спал, громко и удовлетворенно храпя, после успешных операций, когда знал, что в очередной раз вернулся домой целым, невредимым и свободным.

Джесон позвонил Керри Макграт утром, сразу же как проснулся, в девять тридцать. Трубку она сняла мгновенно. Ему стало гораздо легче, когда в голосе женщины он уловил нотки искренней благодарности.

— Мистер Эрнотт, я весьма вам признательна за то, что вы мне перезвонили, уверяю вас, все это действительно неофициально, — сказала Керри. — Я натолкнулась на ваше имя в связи с делом об убийстве Сьюзен Реардон. Ведь много лет назад вы были ее другом и консультантом по антиквариату. Видите ли, в этом деле появились некоторые новые моменты. Поэтому я бы очень хотела поговорить с вами о том, какими вам виделись взаимоотношения между Сьюзен и ее отцом, доктором Чарлзом Смитом. Обещаю отнять у вас всего несколько минут.

Она говорила совершенно искренне. Джесон всегда умел прекрасно отличать правду от лжи. Это, собственно, было почти что его призванием. «Что ж, рассказать о Сьюзен для меня не составит ни малейшего труда», — решил Джесон. Он много раз ходил с миссис Реардон по магазинам. Так же, как сделал это недавно в компании Веры Шелби Тодд. Сьюзен нередко посещала вечеринки, которые он организовывал. При этом к нему столь же часто приходили и еще многие десятки людей. Так что в этом факте никто не сможет усмотреть ничего подозрительного.

Узнав, что у Керри назначена встреча сегодня же в час дня, Эрнотт согласился принять Керри в течение ближайшего часа.

Керри решила поехать к Джесону Эрнотту вместе с Робин. Она понимала, что вчерашняя ее схватка с Бобом из-за листочка бумаги — копии записки Хаскелла — весьма расстроила девочку, и подумала, что поездка в автомобиле до Элпина и обратно даст им целый час для спокойной беседы наедине друг с другом. За неприятную сцену с Бобом она винила только себя. Ей следовало бы сразу понять, что бывший муж ни за что не согласится отдать ей записку. Правда, теперь, уже после того, как Боб вновь забрал записку, Керри все равно знала, что именно в ней было написано. Керри даже переписала слова записки на отдельном листочке и намерена была при первой же возможности показать их Джофу.

День стоял солнечный и яркий. В такие дни, думала Керри, душа обновляется. Теперь, решив наконец глубже заняться делом Реардона, Керри была полна желания сделать это как можно более оперативно.

Робин согласилась на поездку в Элпин с радостью, хотя и отметила, что хотела бы вернуться к полудню. Потому что рассчитывала пригласить Кесси на обед.

В машине Керри сообщила дочери о своих планах оставить ее в семье Дорсо на то время, пока сама она вместе с Джофом будет в Трентоне.

— Это все потому, что ты беспокоишься о моей безопасности? — как бы невзначай поинтересовалась Робин.

— Да, — призналась Керри. — Я хочу, чтобы ты была там, где, я уверена, о тебе могут позаботиться. Я знаю, что у Дорсо с тобой будет все в порядке. Вот, а в понедельник, после того как я завезу тебя в школу, мне надо будет поговорить обо всем этом с Френком Грином. Сейчас, Робин, когда мы приедем к Джесону Эрнотту, то войдем в дом вдвоем. Но, как ты знаешь, мне надо будет поговорить с ним наедине, то есть без тебя. Ты захватила с собой какую-нибудь книгу?

— Ага. Интересно, сколько там у Дорсо будет его племянников и племянниц. Давай-ка посчитаем. У него четыре сестры. Младшая не замужем. У самой старшей три ребенка. Мальчику — десять. Он почти мой ровесник. — Девочке — семь лет. И еще одному мальчику — четыре. Вторая сестра Джофа имеет четырех детей, но они все маленькие. Старшему, кажется, лет шесть. Вот, ну, а у третьей сестры двухгодовалые близнецы.

— Роб, Бог мой! Как ты все это выведала? — удивилась Керри.

— Джоф же сам о них рассказывал, когда ужинал тогда у нас. Ты просто невнимательно его слушала, наверное. То есть, я уверена, что ты совсем его не слушала. В любом случае, думаю, там, у Дорсо, будет здоровски. К тому же Джоф говорит, что его мама прекрасно готовит.

Когда они выехали из Клостера и въехали в Элпин, Керри сверила маршрут по карте и произнесла:

— Уже недалеко.

Через пять минут они подъезжали по дорожке к европейского стиля особняку Джесона Эрнотта. Яркое солнце играло на роскошном здании. Фасад выглядел просто потрясающе: гармония камня, лепных форм, кирпича, дерева и высоких с красивыми стеклами окон.

— Ух ты! — не удержалась Робин.

— Да уж, когда видишь подобное, становится ясно, насколько скромно живем мы сами. — Керри тоже была потрясена особняком Эрнотта.

Они подъехали к крыльцу по изящной, в форме полукольца, дорожке.

Прежде чем они успели отыскать звонок, двери распахнулись. Их встретил сам Джесон Эрнотт, приветствовав весьма радушно:

— Здравствуйте, мисс Макграт. А это ваша помощница?

— Я же сказала вам, что мой визит к вам будет совершенно неофициальным, мистер Эрнотт, — напомнила Керри, представляя хозяину Робин. — Может быть, она сможет подождать где-нибудь в доме, пока мы с вами будем разговаривать.

При этом Керри показала на стул, стоящий у бронзовой скульптуры, изображающей в человеческий рост двух сражающихся рыцарей.

— О, нет! Девочке будет гораздо удобнее не здесь, а в маленьком кабинете. — Джесон показал на комнату слева от холла. — А мы с вами можем отправиться для разговора в библиотеку. Это как раз за маленьким кабинетом.

«Здесь все, как в каком-нибудь музее», — думала Керри, следуя за Эрноттом. Ей бы хотелось чуть задержаться и повнимательнее рассмотреть изящные ковры на стенах, тонкой работы мебель, картины, да и вообще весь интерьер, дававший ощущение удивительной гармонии. «Я пришла сюда за другим, — напомнила себе Керри, — и именно на этом должна сосредоточиться. К тому же я обещала хозяину отнять у него немного времени».

Когда они с Эрноттом уселись друг против друга в красивых креслах стиля «морокко», Керри сказала:

— Господин Эрнотт, несколько недель назад моя дочь Робин попала в автокатастрофу и получила порезы на лице. Ее лечил доктор Чарлз Смит.

Эрнотт поднял брови.

— Тот самый доктор Чарлз Смит, который является отцом Сьюзен Реардон?

— Тот самый. Я потом еще дважды приходила к нему с Робин на контрольные осмотры. И каждый раз видела в его приемной пациенток, поразительно похожих на Сьюзен Реардон.

Эрнотт удивленно смотрел на собеседницу.

— Надеюсь, это было простое совпадение. Не мог же доктор сознательно воссоздавать у своих пациенток лицо Сьюзен.

— Как интересно вы об этом сказали, господин Эрнотт. Я пришла к вам — как я вам об этом и сообщила по телефону — для того чтобы попытаться получше узнать Сьюзен. Мне необходимо выяснить, например, какими на деле были взаимоотношения у нее с отцом, а также, если вам что-либо об этом известно, с мужем.

Эрнотт откинулся на спинку кресла, поднял взгляд к потолку, обеими руками подпер в задумчивости подбородок.

«Сколько позы в этом движении, — подумала Керри. — Он это делает, чтобы произвести на меня впечатление. Зачем это ему надо?»

— Я начну с моей встречи со Сьюзен. Произошло это лет двенадцать назад. Однажды она просто позвонила мне в дверь. Должен вам сказать, что красоты она была просто необыкновенной. Она представилась и сообщила, что они с мужем заняты строительством особняка по соседству и она хотела бы обставить этот особняк предметами антиквариата. Она сказала, ей стало известно, что я иногда сопровождаю своих друзей на аукционы, где помогаю правильно и вовремя называть цену.

Я подтвердил, что это действительно так, но при этом заметил, что не считаю себя специалистом по интерьерам и не хотел бы, чтобы меня считали профессиональным консультантом по аукционам.

— Вы берете деньги за оказываемые вами услуги?

— Поначалу не брал. Но позже установил некую справедливую таксу, потому что понял, что именно благодаря мне все эти симпатичные люди, посещая аукционы и прочие подобные мероприятия, не только не покупали втридорога всякую ерунду, но и умудрялись приобретать по выгодным ценам весьма дорогостоящие вещи. Сперва никакого интереса к сотрудничеству со Сьюзен я не почувствовал. Видите ли, она мне показалась довольно навязчивой.

— Но потом вы все же начали с ней «сотрудничать»?

Эрнотт пожал плечами.

— Мисс Макграт, когда Сьюзен хотела чего-то, она это обязательно получала. Знаете, поняв, что отчаянно флиртуя со мной, она лишь вводит меня в скуку, Сьюзен решила покорить меня другим способом. Человеком она была очень забавным, с ней было весело. Это мне и понравилось. Так мы и стали очень хорошими друзьями. Я вообще-то до сих пор страшно переживаю ее гибель. Мне ее очень не хватает. Кроме того, она очень украшала вечеринки, которые я проводил у себя.

— На эти вечеринки приходил и Скип?

— Весьма редко. Ему здесь бывало скучно, да и мои завсегдатаи не считали его симпатичным и интересным человеком. Прошу правильно меня понять. Он был интеллигентным, хорошо воспитанным молодым человеком. Но уж очень он отличался от большинства моих знакомых. Он принадлежал к той категории людей, что встают рано, много работают и совершенно не склонны к «пустой болтовне». Так он во всеуслышание заявил как-то Сьюзен, когда однажды вечером просто взял и ушел с моей вечеринки, оставив жену здесь одну.

— В тот вечер она приехала к вам на своем автомобиле?

Эрнотт улыбнулся.

— У Сьюзен никогда не бывало проблем с транспортом: каждый был готов подвезти ее…

— Как бы вы охарактеризовали взаимоотношения Сьюзен и Скипа?

— Как всё менее теплые. Я знал их в последние два года их брака. Вначале казалось, что они любят друг друга, но вместе с тем порой становилось ясно и другое. То, что иногда ей просто скучно с мужем. Под конец же они проводили вместе очень мало времени.

— Доктор Смит утверждал, что Скип дико ревновал Сьюзен и не раз угрожал ей в этой связи.

— Если так и было, мне Сьюзен ни разу об этом не говорила.

— А хорошо ли вы знали доктора Смита?

— Столь же хорошо, вероятно, как знали его прочие друзья Сьюзен. Если, например, мы со Сьюзен приезжали в Нью-Йорк в те дни, когда он не работал, он часто присоединялся к нам. Под конец, правда, его внимание стало тяготить Сьюзен. Иногда она жаловалась мне: «И угораздило же меня сказать ему, что я приеду сегодня в Нью-Йорк».

— А давала ли она ему понять, что тяготится его обществом?

— Она достаточно открыто демонстрировала на публике свое равнодушие к Скипу. Столь же открыто показывала и то, что доктор Смит ее раздражает.

— Вы ведь знаете, что воспитывалась она у матери и отчима?

— Да. Она говорила мне, что подростковые годы ее были очень несчастными. Дочери отчима страшно завидовали ее красоте. Однажды она сказала: «Вот Золушка… В какой-то мере моя жизнь у отчима была похожа на эту сказку».

«Что ж, это отвечает на тот вопрос, что я хотела было задать следующим», — подумала Керри. Ей стало ясно, что Сьюзен не сообщила Эрнотту о том, что росла девочкой совсем не красивой и к тому же звалась не Сьюзен, а Сюзи.

Неожиданно на ум Керри пришел другой вопрос.

— А как она называла доктора Смита?

Эрнотт помедлил.

— Или «доктор», или «Чарлз», — ответил он, спустя мгновение.

— Не «папа»?

— Никогда она его так не называла. Во всяком случае, я не припомню ни одного подобного случая. — Эрнотт со значением взглянул на часы.

— Я знаю, что обещала не отнимать у вас слишком много времени, но я просто обязана выяснить еще одну вещь. Был ли у Сьюзен роман с каким-нибудь мужчиной? Конкретно, не встречалась ли она с Джимми Уиксом?

Эрнотт, как показалось Керри, задумался, прежде чем ответить.

— Я ее как-то представил Джимми Уиксу. Случилось это как раз в этой комнате. Он единственный раз пришел на мою вечеринку. По-моему, они в тот вечер очень много общались. Вы, возможно, знаете, что от Уикса всегда исходит некое впечатление силы. Именно оно, безусловно, привлекло Сьюзен. Ну и от Джимми не ускользнула удивительная красота Сьюзен. Сьюзен потом еще хвасталась, что после той встречи Джимми стал часто бывать в «Пелисейдз кантри клаб», где Сьюзен проводила много времени. Раньше Уикс там практически не бывал, хотя давно уже тоже являлся членом этого клуба.

Керри вспомнила то, что говорил служащий клуба, носивший клюшки для гольфа за Сьюзен и Джимми Уиксом, и спросила:

— Так ей нравилось это обстоятельство?

— О, очень даже! Хотя я и не думаю, что она как-либо показала это самому Джимми. Она знала, что у Уикса в то время была масса подружек, а потому ей нравилось заставлять его ревновать, страдать. Вы помните одну из первых страниц в книге «Унесенные ветром», ту, где говорится о том, как Скарлетт отбивала у других девушек их кавалеров.

— Да, помню.

— Так вот именно этим и занималась Сьюзен. Многие думали, что Сьюзен должна была бы повзрослеть и бросить занятие, являющееся, скорее, подходящим для девушек-подростков, не правда ли? Но, нет. Не было в округе, пожалуй, мужчины, которого она не пыталась в свое время обольстить. Причем весьма успешно. За это женщины ее не особо любили.

— А как реагировал доктор Смит на ее флирт?

— Это его просто бесило, скажем так. Думаю, что, если бы было возможно, доктор Смит воздвиг вокруг дочери крепостные стены с четырех сторон, чтобы оградить ее ото всех. Так, как в музеях, например, администрация огораживает свои наиболее ценные экспонаты.

Он даже не предполагает, как точно его выражение, как близко оно к действительности, подумала Керри. Она вспомнила слова Дейдры Реардон по этому же поводу — о взаимоотношениях доктора Смита и Сьюзен, о том, что доктор обращался с дочерью, как с прекрасной, ценной вещью.

— Если ваше предположение верно, то не могло ли быть такое отношение доктора к дочери основанием для нелюбви Смита к Скипу Реардону?

— Нелюбви? Думаю, речь здесь может идти о более сильном чувстве. Я считаю, что доктор просто ненавидел Скипа.

— Господин Эрнотт, есть ли у вас основания считать, что Сьюзен получала в подарок драгоценности от кого-либо еще, кроме отца и мужа?

— Если так оно и было, то мне она об этом не говорила. У нее было несколько очень ценных вещиц. Вот это я точно знаю. Скип покупал ей кое-какие драгоценности ко дню рождения каждый год. Дарил он ей их и на Рождество. Причем она показывала ему конкретно, что именно хотела бы иметь. Было у нее и еще несколько предметов антиквариата от Картье, выпущенных этой фирмой в единственном экземпляре. Вроде бы эти драгоценности подарил ей отец.

«Во всяком случае, он так утверждает», — про себя добавила Керри. Она поднялась.

— Господин Эрнотт, как вы считаете, это Скип Реардон убил Сьюзен?

Джесон тоже поднялся с кресла.

— Мисс Макграт, я считаю себя большим специалистом в том, что касается антиквариата и предметов обстановки. Я значительно меньше разбираюсь в людях, чем в вещах. Но ведь любовь и деньги и вправду являются двумя самыми вескими причинами для любого убийства. К сожалению, в данном деле оба этих побудительных мотива были у Скипа. Вы со мной согласны?

Скип Реардон пережил, наверное, самую тяжелую неделю в своей жизни. Скептицизм, которые он прочитал в глазах помощника прокурора Керри Макграт, посетившей его в тюрьме, довершил для Скипа тот путь к отчаянью, который для него начался известием, что ему, скорее всего, больше не дадут возможности подать апелляцию.

С тех пор в голове Скипа как будто пел хор голосов, без конца повторявший одну и ту же фразу: «Еще двадцать лет, прежде чем они смогут выпустить тебя за хорошее поведение». Фраза эта звучала опять и опять, без остановки. Всю неделю, вместо того чтобы, как обычно, читать или смотреть телевизор по вечерам, Скип, не отрываясь, разглядывал фотографии в рамках, висевшие на стене его камеры.

На большинстве этих фотографий были Бес и мать Скипа. Некоторые снимки сделаны уже лет семнадцать назад. Когда Скипу было всего двадцать три и они с Бес только начали встречаться. Сама Бес в то время получила первое назначение учителем в одну из школ, а Скип открыл свое дело — заработала «Строительная компания Реардона».

За те десять лет, что Скип просидел за решеткой, он провел многие сотни часов перед этими фотографиями. При этом он каждый раз задавался вопросом, почему же все вдруг обернулось так неудачно. Если бы в тот злополучный вечер он не повстречал Сьюзен, то к нынешнему моменту они с Бес были бы женаты уже четырнадцать или даже пятнадцать лет. У них, наверное, было бы уже двое или трое детей. «Как бы, интересно, это было — иметь сына или дочь?» — спрашивал себя Скип.

Он построил бы для них с Бес дом, который они с женой спланировали бы вместе. Это было бы не то несуразное, ультрасовременное, огромное архитектурное творение, что у него получилось под давлением и в угоду капризам Сьюзен. Их со Сьюзен особняк со временем Скип просто возненавидел.

Все эти годы в тюрьме дух Скипа поддерживало знание того, что он не виновен, его вера в американскую систему правосудия и в то, что однажды весь этот кошмар кончится. В своих мечтах он многократно представлял момент, когда апелляционный суд признает, наконец, доктора Смита лжецом, а Джоф придет к нему в тюрьму и скажет: «Пошли, Скип. Ты — свободный человек».

Согласно тюремному распорядку Скипу было разрешено дважды в день звонить по телефону. Обычно он по два раза в неделю звонил своей матери и Бес. Кто-то один из них, как минимум, приезжал к нему в тюрьму на свидание в субботу или воскресенье.

На этой неделе Скип не стал звонить ни одной из женщин. Он вообще решил не звонить. И Бес он больше не позволит приезжать сюда. Она должна теперь подумать об устройстве собственной жизни. Ей уже скоро сорок. Ей надо встретить кого-нибудь, выйти замуж, завести детей. Она ведь так любит детей. Именно поэтому она стала учительницей, а потом и методистом.

Скип принял еще одно решение. Он больше не будет тратить время на планировку всяких там квартир и домов, которые мечтал когда-нибудь начать строить. К тому времени, когда он выйдет из тюрьмы — если он вообще когда-нибудь отсюда выйдет, — ему стукнет уже почти шестьдесят. Слишком поздно начинать новое дело. Да и волновать это никого уже больше не будет.

Поэтому, когда в субботу утром Скипу сообщили, что ему звонит его адвокат, он поднял трубку телефона с твердым намерением сказать Джофу, чтобы и он тоже забыл о нем и о его деле. Джофу тоже давно следовало заняться чем-то более для себя полезным и перспективным. Новость о том, что Керри Макграт собирается вновь приехать к нему, теперь уже в сопровождении его матери и Бес, привела Скипа в ярость.

— Что ей взбрело в голову, этой Макграт?! А, Джоф? — спросил Скип возмущенно. — Она, вероятно, хочет показать маме и Бес, почему именно она считает, что они теряют понапрасну свое время, пытаясь вызволить меня отсюда? Продемонстрировать им, почему, по ее мнению, каждый их аргумент в мою поддержку на деле оборачивается против меня? Скажи этой Макграт, что у меня нет желания выслушивать все это в очередной раз! Суд и так провел замечательную работу, убеждая меня в том же самом!

— Слушай, Скип, заткнись, пожалуйста, — резко оборвал своего клиента Джоф. — Интерес Керри к тебе и всему этому делу приносит ей кучу неприятностей, включая угрозу того, что кое-что неприятное может случиться с ее десятилетней дочерью, если Керри не пожелает отступить и больше не будет заниматься твоим делом.

— Угроза? Ей угрожают? Кто? — Скип поглядел на трубку телефона в своей руке так, как если бы она вдруг превратилась в некий чужеродный предмет. Как могло такое случиться, чтобы дочери Керри Макграт вдруг стал кто-то угрожать из-за него, из-за Скипа Реардона?

— Речь не только о том, «кто» ей угрожает? Скорее, о том, «почему» кто-то это делает. Мы уверены, что этот кто-то — Джимми Уикс. Почему он это делает — вот в чем вопрос. Почему он боится нового расследования твоего дела. Так что послушай меня: Керри хочет еще раз пройтись по каждому дюйму, по каждой детали дела вместе с тобой, с твоей матерью и с Бес. У нее куча вопросов, которые она хотела бы вам всем задать. У нее также есть, что рассказать тебе о докторе Смите. Мне незачем напоминать, что это именно его показания обусловили, в основном, твое осуждение. Мы будем у тебя в конце времени, отведенного для свиданий, так что постарайся быть как можно более сговорчивым и получше отвечать на вопросы, которые тебе будут задавать. Это наилучшая наша возможность вытащить тебя из тюрьмы, наилучшая из тех, что нам когда-либо представлялись. И, наконец, возможность эта может быть нашим последним шансом.

Джоф повесил трубку. Охранник отвел Скипа обратно в камеру. Скип сел на кровать, закрыл лицо руками. Он не хотел этого, но, вопреки его желанию, луч надежды, с которой, как он считал, было раз и навсегда покончено, вновь затеплился в его душе и стал разгораться теперь все ярче и ярче.

Джоф заехал за Керри и Робин в час дня. Они добрались до дома семьи Дорсо в Эссекс-Феллз. Джоф ввел Керри и Робин в просторный холл, представил их своим родителям и многочисленным родственникам. В конце недавнего семейного ужина он кратко объяснил взрослым членам своего семейства обстоятельства, вынуждающие его оставить в этом доме на какое-то время дочь Керри Макграт.

Интуиция матери Джофа мгновенно подсказала ей, что та женщина, которую ее сын называл не иначе как «мать Робин», может пользоваться особым расположением Джофа.

— Конечно, привози Робин. Пусть она побудет у нас всю вторую половину дня, — с готовностью согласилась пожилая женщина. — Бедное дитя! Как это кому-то пришло в голову задумывать причинить ей вред! А когда ты и мать девочки — Керри, я не запомнила ее фамилии, — когда вы вернетесь из Трентона, то вы, я надеюсь, поужинаете все вместе у нас.

Джоф отделался туманным «посмотрим», отдавая себе отчет в том, что, действительно, если не произойдет ничего непредвиденного, они с Керри и Робин могли бы поужинать с родителями сегодня вечером.

Сейчас же, вновь войдя в дом, Джоф уловил одобрение в глазах матери, успевший быстро оглядеть Керри. На Керри было пальто из верблюжьей кожи с ремнем и прекрасно шедшие к нему брюки. Зеленый «охотничий» свитер с высоким воротом подчеркивал её зеленые глаза. Распущенные волосы свободно падали на плечи. Единственным макияжем на лице Керри были: помада на губах и легкие тени на веках.

Тут же Джоф отметил, что его матери понравилась и то, с какой искренностью, хотя и немногословно, поблагодарила Керри за возможность оставить Робин погостить немного в этом доме. «Мама всегда говорила, что голос человека, его слова, должны звучать правильно, идти от души», — вспомнил Джоф.

Робин обрадовалась, узнав, что все девять внуков и внучек где-то здесь, в доме.

— Дон собирается сводить тебя, Робин, и еще двух старших детей в «Спортивный мир», — сообщила девочке миссис Дорсо.

Керри попыталась было протестовать.

— Я не уверена…

— Дон — это тот самый мой шурин, что является капитаном полиции штата Массачусетс, — успокоил ее Джоф. — Не беспокойся, он сумеет обеспечить полную безопасность детей.

Было очевидно, что Робин все здесь нравится. Она с улыбкой проследила, как мимо них просеменили два двухгодовалых близнеца, преследуемые своим четырехлетним кузеном.

— Это уже похоже на некий «детский час пик», ма. Правда? — весело заметила девочка, обращаясь к матери. — Так что пока, ма. Увидимся.

Сай Морган, старший агент ФБР, которому было поручено расследование ограбления особняка Хемилтонов, в субботу днем сидел в своем рабочем кабинете в Квантико и изучал компьютерные распечатки, относящиеся к делу, а также к тем делам, которые могли быть с ним как-либо связаны.

ФБР попросило Хемилтонов, а также всех прочих жертв схожих ограблений дать списки гостей, которые побывали на вечеринках и прочих праздничных мероприятиях в их поместьях в последние несколько месяцев перед ограблениями. На основе этих списков компьютер составил общий список всех гостей, а затем еще и отдельный перечень тех фамилий, что встречались достаточно часто.

Проблема в том, размышлял Сай, что огромное множество всех этих людей вращаются в одних сферах, где они часто видятся, особенно на всяких массовых мероприятиях.

Как бы то ни было, выяснилось, что около дюжины фамилий присутствовало во всех списках ограбленных практически неизменно. В окончательном перечне они были расположены уже в алфавитном порядке. Этот перечень и был сейчас перед глазами Моргана.

Первым в нем стоял Эрнотт, Джесон.

Тут вряд ли есть что-либо интересное для нас, решил Сай. Эрнотта потихоньку проверили года два назад и пришли к выводу, что он чист. У него были солидные вложения в недвижимость, на его личные счета не поступало никаких неожиданных и крупных перечислений, что могло бы быть увязано с реализацией, например, награбленной добычи. Доходы, которые он получал в качестве процентов со своей собственности, вполне соответствовали стилю его жизни. Наконец, в декларацию о доходах Эрнотт аккуратно заносил результаты всех своих операций на рынке ценных бумаг. Его весьма уважали как эксперта и искусствоведа, специалиста по антиквариату. Наконец, он часто принимал у себя гостей, и общество весьма его любило.

Если и было что-то подозрительное в облике Эрнотта, так это то, что, возможно, он слишком уж безупречен. Слишком. А также то, что его глубокие познания в антиквариате и высоком искусстве весьма соответствовали выборочному, просвещенному подходу грабителя, отбиравшего лишь самое лучшее в имуществе своих жертв. «Может, не повредит еще разок проверить этого типа, если не подвернется более убедительной кандидатуры», — подумал Сай. Тут его отвлекло другое имя в изучаемом списке, представившееся гораздо более интересным. Это был некий Шелдон Ленди, владелец собственной рекламной конторы.

Ленди, кажется, действительно знаком со многими представителями высшего света, размышлял Сай. При этом больших денег иметь ему неоткуда, зато живет он просто шикарно, на широкую ногу. Кроме того, Ленди отвечает тому общему описанию грабителя, подсказанному компьютером. Он — средних лет, не женат, с высшим образованием и собственным делом.

ФБР разослало порядка шестисот писем с копией снимка, сделанного скрытой камерой в особняке Хемилтонов, большинству людей, упоминавшихся в списках гостей, посещавших ограбленные впоследствии особняки. Результатом на данный момент было всего около трех десятков разного рода ответов. Одним из них был звонок от женщины, которая утверждала, что на снимке, может быть, изображен ее бывший муж.

— Он обокрал меня до нитки, пока мы с ним были в браке, а потом еще и здорово нажился на нашем разводе. К тому же у него был именно такой острый подбородок, как у этого типа на фото, — с энтузиазмом сообщала агентам ФБР звонившая. — Я бы проверила его как следует, если бы была на вашем месте.

Вспомнив сейчас о звонке женщины, Сай откинулся на спинку кресла и улыбнулся. Бывший муж той женщины — член сената Соединенных Штатов Америки.

Джонатан и Грейс Гуверы ждали Керри и Робин к часу дня. Они оба всегда считали, что неторопливый обед в воскресенье является весьма достойной и успокаивающей нервы привычкой.

К сожалению, хорошая ясная погода, державшаяся в субботу, не дожила до воскресенья. Небо посерело, ветер похолодал. Правда, спасало то, что к полудню дом наполнился сочным ароматом готовившегося на кухне ягненка. Камин ярко горел в любимой комнате четы сенатора — в библиотеке. Супруги удобно устроились в любимых креслах в ожидании гостей.

Грейс была поглощена разгадыванием кроссворда в «Таймс», а Джонатан внимательно изучал газетный раздел «Культура и отдых». Он услышал раздосадованный вздох жены и увидел, как выпущенная ею ручка скользнула меж ее пальцев на ковер. Грейс с трудом начала было наклоняться, чтобы подобрать ее.

— Грейс! — недовольно воскликнул Джонатан, быстро поднялся и подал жене упавшую вещь.

Грейс глубоко вздохнула, принимая ручку из его рук.

— Честное слово, Джонатан, что бы я без тебя делала?

— Тебе не представится случая попробовать, дорогая. Кроме того, я тоже не представляю, что бы делал без тебя.

Грейс взяла его руку и несколько мгновений прижимала ее к своей щеке.

— Я знаю, дорогой. И, поверь мне, это одна из тех мыслей, что позволяет мне жить дальше.

Изолированные от внешнего мира присяжные суда по делу против Джимми Уикса так пока и не знали об убийстве Барни Хаскелла и Марка Янга. Напротив, пресса делала все, чтобы остальная публика, каждый человек узнал об этом громком деле все подробности. В выходные большинство редакторских колонок в газетах были посвящены именно этому убийству и его расследованию, в каждой передаче новостей практически без конца показывалось место совершенного преступления.

В полицию позвонил-таки насмерть перепуганный свидетель драмы, имя которого власти так и не решились открыть публике. В то утро он направлялся к одному из банковских автоматов получить наличные со своего счета и заметил, как темно-синяя «тойота» въехала в гараж здания, в котором располагалась юридическая контора Марка Янга. В этот момент на часах было семь минут восьмого. Переднее правое колесо машины свидетеля показалось ему приспущенным, и он притормозил, чтобы проверить, так ли это. Свидетель как раз присел у своей машины, когда дверь здания напротив распахнулась и оттуда выбежал мужчина лет тридцати. Он бегом направился к «тойоте». Лицо человека почти невозможно было разглядеть. В руке он держал нечто, похожее на больших размеров пистолет.

Свидетель различил часть регистрационного номера «тойоты». Номер этот принадлежал явно другому штату. Полиция провела быстрые розыски автомобиля, которые завершились успехом. «Тойота» оказалась той, что была украдена вечером в четверг в Филадельфии. Поздно вечером в пятницу сожженный каркас этого автомобиля был обнаружен в Ньюарке.

В свете показаний вдруг появившегося свидетеля исчезли всякие основания предполагать, что Хаскелл и Янг могли стать жертвами простых грабителей. Стало ясно, что речь действительно идет о деле рук мафии, о заказном убийстве. Никто не сомневался и в том, что заказал это убийство именно Джимми Уикс. Меньше ясности у полиции было насчет того, как все это можно будет доказать. Свидетель вряд ли смог бы опознать убийцу. Он его просто не разглядел. Машина тоже практически уничтожена. Что же касается убивших двух людей пуль, то, вне всяких сомнений, они были выпущены из незарегистрированного оружия, которое к тому же теперь покоилось где-то на дне реки или же в рождество по традиции будет сдано властям какого-нибудь штата в обмен на детские игрушки. В последнем случае принесшего оружие даже не будут спрашивать, где он его взял.

В понедельник Джоф Дорсо вновь несколько часов просидел на процессе Джимми Уикса. Представители правительственных служб, министерства юстиции продолжали строить свое обвинение, кирпичик за кирпичиком добавляя к одному серьезному доказательству другое, казавшееся столь же неопровержимым. Ройс — государственный обвинитель, который, как считали, имеет намерение выставить свою кандидатуру в губернаторы штата и побороться за этот пост с Френком Грином, пока вел себя достаточно сдержанно и на первый план выходить не спешил. Он походил на школьного учителя: характерные для представителей данной профессии очки в стальной оправе и реденькая шевелюра. На суде он пока придерживался тактической линии, заключавшейся в том, чтобы держаться скромно и лишь отбивать неприемлемые для обвинения объяснения чрезвычайно запутанных деловых операций и финансовых сделок компаний «Уикс энтерпрайзиз».

В распоряжении Ройса было множество карт и схем, которые он представлял и объяснял аудитории при помощи длиннющей указки. Такими указками пользовались монашки-воспитательницы, объяснявшие когда-то Джофу правила грамматики в начальной школе. Джоф признал то мастерство, с которым Ройс комментировал сложнейшие махинации Уикса простыми фразами, которые могли без труда понимать несведущие в финансовых делах присяжные. Усвоить объяснения Ройса мог любой человек, для этого не надо было быть ни математическим гением, ни даже профессиональным бухгалтером.

Ройс также вызвал в суд пилота личного самолета Джимми Уикса и буквально закидал его жесткими, точными вопросами:

— Насколько регулярно готовили вы отчетность об использовании самолета корпорации?.. Как часто самолет использовался господином Уиксом сугубо для целей его собственных развлечений?.. Как часто предоставлял он этот самолет своим друзьям для их личных увеселительных поездок?.. Ведь именно компания оплачивала все счета по обеспечению функционирования самолета, независимо от того, кто и для каких целей его использовал?.. Все эти деловые расходы, которые господин Уикс якобы производил, на самом деле были расходами на организацию его веселого времяпровождения, не правда ли!?..

Когда наступил черед Боба Кинеллена опрашивать свидетеля, он попытался использовать все свое обаяние, чтобы заставить пилота запутаться в собственных словах, обмануться в датах, в целях тех или иных перелетов. И вновь Джоф вынужден был констатировать, что Кинеллен был хорошим специалистом своего дела. Хотя все же недостаточно хорошим, если учитывать сложность той ситуации, в которой оказались он и его клиент. К тому же Джоф понимал, что сейчас было просто невозможно представить, что именно творилось в головах присяжных. Как бы то ни было, считал Дорсо, члены жюри просто не могли верить в то, что говорила сторона Уикса.

Джоф внимательно всмотрелся в каменное лицо Джимми Уикса. В суд он всегда являлся одетым в строгий деловой костюм, белую рубашку с галстуком. Он действительно был похож на того, чью роль пытался здесь играть — пятидесятилетнего бизнесмена-предпринимателя, владеющего множеством самых различных предприятий и якобы подвергающегося в этом суде неоправданному и несправедливому преследованию, напоминающему очередную «охоту на ведьм».

Сегодня Джоф, вглядываясь в Уикса, пытался понять и другое — какова могла быть его связь со Сьюзен Реардон. Насколько серьезна она была? Был ли Уикс тем мужчиной, что подарил Сьюзен драгоценности? Джоф знал о клочке бумаги, найденном в пиджаке убитого адвоката Хаскелла со словами, которые, как предполагают, могла содержать записка, сопровождавшая розы, кем-то подаренные перед смертью Сьюзен Реардон. Однако Хаскелл был теперь мертв, а оригинал записки так никто и не нашел, поэтому доказать как-либо причастность Уикса к убийству по-прежнему представлялось невозможным.

Тем не менее, понимал Джоф, драгоценности могли послужить отправной точкой для еще одного взгляда на все дело Реардона. И, следовательно, во всем, что с этими драгоценностями могло быть связано, стоило попробовать разобраться подробнее. А что, если Уикс для всех своих подружек покупает побрякушки в каком-нибудь одном месте, предположил Джоф. — «Я ведь и сам встречался одно время с дамочкой, которая мне рассказывала, что ее приглашал на свидания Уикс». Имя дамочки он никак не мог вспомнить. Это, однако, не было проблемой. Надо только пробежаться по своим дневниковым записям за последние года два-три. Джоф был уверен, что пометил где-нибудь нужное имя.

Судья объявил очередной перерыв в заседании суда, и Джоф воспользовался этим, чтобы поскорее выскользнуть в дверь. Он уже преодолел половину длинного коридора, ведшего к выходу, когда вдруг услышал, как кто-то окликает его. Это был Боб Кинеллен. Джоф подождал, пока Боб догонит его.

— По-моему, вы начали очень интересоваться моим клиентом? — тихо спросил Кинеллен.

— Пока с моей стороны это всего лишь интерес общего характера, — ответил Джоф.

— Так вот почему, значит, вы встречаетесь с Керри?

— Боб, мне представляется, что у вас нет ни малейшего права задавать мне подобные вопросы. Тем не менее я вам все же отвечу. Я был рад очутиться рядом с ней в тот момент, когда вы соизволили объявить ей потрясающую новость о том, что ваш выдающийся клиент угрожает жизни ее дочери. Вас после этого не выдвигали на звание «Лучшего отца года», а? Если еще нет, то будьте уверены, с этим задержек не будет. Я, правда, все же сомневаюсь, что титул вы сподобитесь получить.

Утром в понедельник Грейс Гувер оставалась в постели дольше обычного. Несмотря на то что в их доме было хорошо натоплено, зимний холод пробирался-таки до костей и суставов пожилой женщины. Ее руки, суставы пальцев, ноги страшно болели. Как только закончатся заседания законодательных органов штата, они с Джонатаном немедленно отправятся в свой дом в Нью-Мексико. Грейс убеждала себя, что там ей будет гораздо лучше, что жаркий сухой тамошний климат значительно улучшит состояние ее здоровья.

Многие годы тому назад, когда болезнь ее только начиналась, Грейс приняла решение никогда не поддаваться чувству жалости к самой себе. По ее убеждению, жалость к себе вообще самое отвратительное из чувств. И все же в наиболее тяжелые дни Грейс вынуждена была признать, что ее страшно расстраивают не только постоянно нарастающие боли, но еще и то обстоятельство, что она вынуждена все больше и больше отказываться от сколь-либо активных форм жизни.

Она была, пожалуй, одной из немногих жен политиков, которым действительно нравилось сопровождать супруга на те многочисленные мероприятия, куда такие фигуры, как, например, Джонатан Гувер, были обязаны являться. Ей доставляло удовольствие видеть, каким уважением повсеместно пользуется ее муж. Грейс вообще очень гордилась мужем. Он давно должен был бы стать губернатором. Она-то понимала это лучше, чем кто-либо еще.

После того как Джонатан отбывал необходимое-количество времени на подобных протокольных мероприятиях, они вместе с ним отправлялись спокойно поужинать где-нибудь, а то и, поддавшись настроению момента, сбегали ото всех на уик-энд в какое-нибудь укромное местечко. Грейс улыбнулась, вспомнив, как однажды, лет через двадцать после свадьбы, один из их собеседников на каком-то курорте в Аризоне признал, что выглядят они как молодожены.

Теперь из-за того, что она вынуждена перемещаться только в инвалидной коляске и к тому же возить с собой служанку, которая помогала бы ей принимать ванну и одеваться, путешествия, и даже просто остановка в гостинице, превращались для Грейс в предприятие совершенно невозможное. От Джонатана столь деликатные заботы Грейс принять не могла, а потому и предпочитала оставаться дома, где ее обслуживала ежедневно приходившая женщина.

Ужин в клубе несколько вечеров назад, тем не менее, ей весьма понравился. Это был фактически единственный ее выход в свет за последние несколько недель.

«Этот Джесон Эрнотт! Странно, почему я никак не могу не думать о нем?» — размышляла Грейс, пытаясь одновременно разогнуть не слушающиеся пальцы. Она еще раз спросила Джонатана об Эрнотте, но единственное, что смог предположить супруг, что, скорее всего, Грейс могла видеть его на каком-нибудь благотворительном мероприятии.

Большие званые торжества Грейс не посещала лет двенадцать. И уже тогда, двенадцать лет назад, передвигалась она исключительно с помощью двух палок, а потому и не любила бывать в шумном обществе, в толпе людей. Так что, исходя из этого, Грейс прекрасно знала, что вовсе не встреча на светском рауте заставила ее мучительно вспоминать теперь этого человека. «Ну, ладно, — вновь сказала она сама себе, — когда-нибудь все вспомнится само собой».

Горничная, которую звали Кэрри, вошла в спальню с подносом в руках.

— Я решила, что вы уже готовы к тому, чтобы выпить вторую чашечку чая, — бодро проговорила она.

— Я и вправду готова, Кэрри. Спасибо.

Керри поставила поднос и поправила Грейс подушки.

— Так вам будет удобнее. — Кэрри сунула руку в карман и достала оттуда сложенный вдвое листок бумаги. — Ах да, миссис Гувер, вот что я нашла в корзине для бумаг в кабинете сенатора. Как я поняла, сенатор выкинул листок, но я все же решила у вас спросить разрешения. Могу ли я взять его себе? Мой внук просто бредит профессией агента ФБР и хочет таким агентом когда-нибудь стать. И он страшно обрадуется, если вдруг увидит самое настоящее письмо, посланное федеральным бюро предполагаемым свидетелям. — Кэрри развернула листок и протянула его Грейс.

Грейс взглянула на листок, протянула было его обратно горничной, но вдруг рука ее остановилась на полпути. Этот снимок Джонатан показал ей вечером в пятницу и спросил: «Это случайно не кто-то из твоих знакомых, а?» Сопровождавшее снимок письмо объясняло, что фотография рассылается всем, кто был в то или иное время гостем особняков, которые потом, немного время спустя, подвергались ограблению.

На нечетком, почти неразличимом снимке, был запечатлен преступник на месте совершения преступления. Именно этого типа подозревали в совершении многочисленных аналогичных краж со взломом. Каждая такая кража следовала через какой-то промежуток времени после вечеринки или другого светского мероприятия, проведенного в доме, становившемся впоследствии объектом ограбления. ФБР предполагало, что ограбления совершались кем-то из гостей.

Заканчивалось сопроводительное письмо ФБР обещанием властей сохранить конфиденциальность любой полученной от свидетелей информации.

— Я знаю, что несколько лет назад ограблению подвергся и вашингтонский особняк Пилов, — сказал тогда Джонатан. — И произошла ужасная история. Я бывал у них в доме на торжествах по случаю избрания Джона Пила сенатором. Так вот, две недели спустя его мать вернулась раньше запланированного домой с загородной поездки и, вероятно, натолкнулась дома на вора. В результате ее потом нашли у основания лестницы в ее же доме со сломанной шеей. А из дома пропала картина кисти Джона Уайта Александера.

«Может быть, я и обратила особое внимание на этот снимок, потому что хорошо знала семью Пилов», — размышляла Грейс, крепко сжимая в пальцах фотографию предполагаемого грабителя. Снявшая преступника камера находилась, вероятно, ниже объекта съемки. Поэтому и лицо вора казалось немного угловатым, слишком узким.

Грейс внимательно изучила смутные очертания лица, тонкую шею, острый нос, сжатые полоской губы. Все эти черты не выглядят так у человека, на которого глядишь прямо в лицо. Но вот когда смотришь в лица людей снизу, например из инвалидной коляски, то они становятся как раз такими — ненормально узкими, заостренными.

«Я могу поклясться, что тип на фото похож на того мужчину, что мы встретили на днях в клубе, на Джесона Эрнотта, — пришла к выводу Грейс. — Может ли такое быть?»

— Кэрри, дай-ка мне пожалуйста, телефон. — Мгновение спустя Грейс уже беседовала с Амандой Кобл, с той, которая представила ее Джесону Эрнотту в клубе. После обычных между ними приветствий Грейс перевела разговор на Эрнотта. При этом она призналась, что до сих пор уверена, что где-то видела этого мужчину.

— Где он живет? — спросила Грейс у подруги. — И чем он занимается?

Повесив трубку, Грейс отхлебнула уже совсем остывшего чая и вновь принялась изучать фотографию. По информации Аманды, Эрнотт был знатоком искусства, в том числе старинного, и вращался в самом изысканном обществе многих городов, начиная от Вашингтона и кончая Ньюпортом.

Грейс позвонила Джонатану в его кабинет в Трентоне. На месте супруга не оказалось, но он вернулся в контору в половине четвертого и тут же перезвонил жене. Грейс сообщила ему, что она вычислила, что именно Джесон Эрнотт является тем самым вором, которого разыскивает ФБР.

— Слушай, дорогая, это ведь весьма серьезное обвинение, — осторожно проговорил Джонатан.

— У меня острый глаз, Джонатан. И ты отлично это знаешь.

— Да, знаю, — спокойно согласился муж. — Но, если честно, будь это кто другой, а не ты, я бы предложил ему хорошенько подумать, прежде чем рассказывать обо всем полиции. Я и сейчас на твоем месте не стал бы подавать никакого письменного заявления. Если же ты настаиваешь, то я бы попросил тебя сообщить мне конфиденциальный номер этого письма из ФБР. Я позвоню им и поговорю.

— Нет, — возразила Грейс. — Коли ты действительно согласен с тем, что надо рассказать все ФБР, то я им сама позвоню. Если я что-то напутала, то ты окажешься тут совсем ни при чем. Если же я окажусь права, то, по крайней мере, еще сумею почувствовать, что и сама могу приносить еще хоть какую-то пользу. Мне очень нравилась мать Джона Пила. Я познакомилась с ней давным-давно. И я хотела бы оказаться тем человеком, кто поможет поймать ее убийцу. Никому не должно быть позволено убивать и не нести за это справедливого наказания.

Доктор Чарлз Смит пребывал в отвратительном расположении духа. Уик-энд он провел в полном одиночестве, которое стало еще более невыносимым из-за того, что доктор так и не смог дозвониться до Барбары Томпкинс. Погода в субботу выдалась чудесная, и Смит собирался пригласить Барбару прокатиться на автомобиле по Вестчестеру, а затем пообедать в ресторанчике одной из небольших гостиниц, расположенных на берегу Гудзона.

На его звонки, однако, отвечал лишь автоответчик. Так что, даже если Барбара и появлялась в тот день дома, позвонить ему она так и не захотела.

Воскресенье не принесло никаких перемен. Обычно по воскресеньям Смит заставлял себя просматривать страницы «Таймс», посвященные культуре и отдыху, и выбирал себе спектакль в каком-нибудь театре подальше от Бродвея, или поэтический вечер, или же другое культурное мероприятие, например в Центре Линкольна. В это воскресенье идти куда-либо ему, однако, никак не хотелось. Большую часть дня он провел лежа на застеленной кровати, одетый. При этом он не сводил глаз с фотографии Сьюзен на стене.

«В то, чего я добился, трудно поверить, — говорил он себе. — Девочка некрасивая, с отвратительным характером, рожденная от двух красивых родителей, благодаря именно мне получила возможность осуществить то право, которое есть у каждого рождающегося ребенка, — право родиться и жить красивой. Я дал уже взрослой женщине немыслимый шанс как бы вновь воспользоваться этим правом. Я дал ей не только это, но и еще много больше. Я дал ей такую красоту, такую удивительную красоту, которая вызывала чувство благоговения у каждого, кто встречал Сьюзен».

В понедельник доктор позвонил Барбаре на работу. Ему ответили, что миссис Томпкинс уехала в служебную командировку в Калифорнию и что две недели ее в городе не будет. Вот это действительно расстроило доктора. Потому что он знал, что его обманывают. Ведь за разговором во время их ужина вечером в четверг Барбара говорила ему совсем о другом — о том, что с нетерпением ждет делового обеда с кем-то из клиентов в «Ля Гренуй» в следующую среду. Он запомнил точно слова Барбары, потому что она еще добавила, что никогда в этом ресторане не была и с удовольствием отобедает там.

Остаток дня в понедельник доктору никак не удавалось сосредоточиться на проблемах своих пациентов. При этом график приема не был чересчур насыщенным. Казалось, все меньше и меньше людей обращаются к нему за медицинской помощью. Даже те, кто приходили за первой консультацией, на повторные приемы почти никогда уже не являлись. Доктора это, правда, не очень волновало — мало кто из его пациентов имели шанс превратиться в действительно красивых людей.

Сегодня доктор вновь то и дело замечал на себе странные взгляды миссис Карпентер. Она, конечно, была очень хорошей медсестрой, но, решил доктор, вероятно, пришло время подумать о том, чтобы отказаться от ее услуг. На днях, во время операции на носе одного из пациентов, доктору показалось, что миссис Карпентер смотрит на него с каким-то даже волнением, так же, как, например, мать смотрит на своего ребенка, выступающего в школьном концерте, — с волнением и надеждой на то, что сын или дочь отыграет свою роль правильно, не сделав ошибку, не споткнувшись.

Пациент, который должен был прийти последним, в половине четвертого, свой визит отменил, и поэтому Смит решил сегодня уйти домой пораньше. Дома он намеревался взять машину, подъехать к конторе, где работала Барбара, припарковаться напротив входа и подождать конца рабочего дня. С работы Барбара обычно уходила в начале шестого. Доктор, однако, хотел занять свой наблюдательный пост несколько раньше. Так сказать, на всякий случай. Мысль о том, что она может сознательно пытаться избегать встреч с ним, не давала доктору покоя. Если это окажется правдой, то он просто представить себе не мог, что в таком случае предпринять.

Доктор как раз выходил из дверей здания, где находился его кабинет, когда заметил направляющуюся ему навстречу Керри Макграт. Он огляделся, пытаясь придумать способ избежать встречи. Но это было уже невозможно.

— Доктор Смит! Как хорошо, что я застала вас, — начала Керри. — Мне необходимо поговорить с вами об одном важном деле.

— Миссис Макграт, миссис Карпентер и моя секретарша все еще в кабинете. Что бы вам ни было нужно, они смогут вам в этом помочь. — Доктор повернулся и попытался проскользнуть мимо Керри.

Керри пошла рядом, не отставая ни на шаг.

— Доктор Смит, миссис Карпентер и ваша секретарша вряд ли смогут рассказать мне что-либо о вашей дочери. К тому же ни та ни другая не могут быть ответственны за заключение в тюрьму ни в чем не повинного человека.

Чарлз Смит отреагировал так, как если бы кто-то вдруг плеснул в него кипятком.

— Да как вы смеете! — Доктор развернулся и схватил Керри за руку.

Керри вдруг поняла, что он может сейчас ее ударить. Его лицо исказила гримаса ярости, рот скривился в злом оскале. Она почувствовала, как дрожат пальцы, сжимавшие ее локоть.

Проходивший мимо мужчина с любопытством посмотрел на них и даже остановился.

— С вами все в порядке, мисс? — спросил он.

— Со мной все в порядке, доктор? — спокойным голосом переадресовала Керри вопрос Смиту.

Доктор отпустил ее локоть.

— Да-да, конечно. — Он быстро двинулся по Пятой авеню.

Керри не отставала.

— Доктор Смит, вам же все равно придется поговорить со мной. И для вас гораздо лучше будет, если вы выслушаете меня до того, как события выйдут из-под моего контроля и приведут вас к весьма серьезным неприятностям.

Доктор продолжал молчать.

Керри замерла, преградив ему путь. При этом она отметила, что дышал доктор взволнованно, нервно.

— Доктор Смит, мне все равно, будете вы и дальше пытаться от меня убегать или нет. В любом случае, я могу идти так же быстро, как и вы. Так что не убежите. Может быть, мы все же вернемся в ваш кабинет или здесь есть какое-нибудь спокойное местечко, где мы сможем выпить по чашечке кофе? Нам надо поговорить! В противном случае, боюсь, что вы будете арестованы по обвинению в преследовании другого человека.

— По обвинению… по какому обвинению?.. — Смит вновь резко повернулся лицом к Керри.

— Ваше внимание пугает Барбару Томпкинс. Интересно, вы и Сьюзен так же пугали, доктор? Ведь вы были в ее доме в вечер ее гибели, не правда ли? Два человека, женщина и маленький мальчик, видели черный «мерседес» перед домом Реардонов. Женщина запомнила частично регистрационный номер того «мерседеса» — тройку и букву «Л». Сегодня я узнала, что в номере вашего «мерседеса» есть восьмерка и буква «Л». Это весьма близко к тому, что могла заметить та женщина. Так где мы с вами обсудим все это?

Доктор продолжал не отрываясь смотреть на Керри. В его глазах полыхала ярость. Потом, отметила Керри, чувство это постепенно уступило место отчаянию и отрешенности. Фигура доктора как бы обвисла, руки опустились.

— Я живу неподалеку, на этой же улице, — произнес доктор. На Керри он больше не смотрел. Они стояли на углу. Доктор махнул влево, указывая направление движения.

Керри восприняла сказанное доктором как своеобразное приглашение. «Не совершаю ли я ошибку, соглашаясь принять его предложение? — спросила она сама себя. — Правда, похоже, что он действительно на грани срыва. Интересно, есть ли у него в доме служанка?»

И все же Керри решила, что вне зависимости от того, останется она с доктором в его квартире наедине или же там будет прислуга, другого шанса выяснить интересующие ее проблемы ей может и не представиться. Шок, полученный доктором от сказанных ею только что слов, мог кое-что действительно надломить в душе Смита. Она была уверена, что доктор был по натуре своей способен на то, чтобы засадить другого человека в тюрьму, но в то же время его вовсе не радовала перспектива самому оказаться под судом в качестве обвиняемого.

Они подошли к дому номер двадцать восемь по Вашингтон-Мьюс. Смит достал ключ и точным движением вставил в замочную скважину. Повернул его, а потом толкнул дверь.

— Что ж, входите, если вы так этого хотите, мисс Макграт, — сказал доктор.

В ФБР продолжали поступать сведения от людей, бывавших на торжествах и вечеринках в одном или более из ограбленных особняков. На основании этих обвинений агенты ФБР разрабатывали теперь уже порядка двенадцати версий. Сай Морган, однако, был убежден, что именно его версия единственно правильная. Уверенность его особенно окрепла после того, как днем в понедельник его главный подозреваемый — Шелдон Ленди — признал, что руководимая им рекламная компания является всего лишь прикрытием для его истинной деятельности.

Ленди вызвали на допрос, и Сай полагал, что вот-вот услышит решающее признание. Вдруг Ленди, ломая руки и утирая выступивший на лбу пот, спросил шепотом допрашивающих его агентов.

— Вы когда-нибудь читали «Скажи все»!

— Это какая-то бульварная газетенка. Она продается в основном в супермаркетах, кажется? — стал вспоминать Сай.

— Да, именно. Причем самая известная из подобных изданий. В неделю печатается четыре миллиона экземпляров. — В голосе Ленди послышались нотки гордости. Затем он опять перешел на почти неслышный шепот. — Но вы не должны никому об этом говорить. Прошу вас! Никто не должен знать, что именно я — главный автор «Скажи все». Если об этом узнают мои друзья, они все от меня отвернутся.

«Только и всего! — разочарованно думал Сай, глядя вслед уходящему Ленди. — Этот трус всего лишь писака-сплетник. Так оно и есть — у него и духа-то не хватило бы, чтобы провернуть хотя бы одно из совершенных кем-то ограблений».

Без четверти четыре в кабинет Сая вошел один из его подчиненных.

— Сай, там звонят по конфиденциальному телефонному номеру, который мы давали тем, кто хотел бы что-то сообщить об ограблении особняка Хемилтонов. По-моему, этот звонок может тебя заинтересовать. Звонит женщина. Ее зовут Грейс Гувер. Ее муж — сенатор штата Нью-Джерси. Она говорит, что видела того типа, которого мы ищем несколько дней подряд. Это один из тех, чьи имя уже всплывало в связи с нашим делом, — Джесон Эрнотт.

— Эрнотт! — воскликнул Сай, хватая трубку телефона. — Миссис Гувер? Меня зовут Сай Морган. Спасибо, что позвонили.

Слушая собеседницу, он понимал, что разговаривает с тем типом свидетеля, встретить которого мечтает каждый адвокат, каждый юрист. Дама говорила очень логично, ясно, четко формулировала свои мысли, объясняя, почему именно и как, смотря на Джесона Эрнотта снизу, из инвалидной коляски, узнала в нем преступника. Случилось это потому, что снявшая грабителя камера также была расположена ниже объекта съемки, и фотография получилась как бы тоже снизу.

— Если смотреть на господина Эрнотта, находясь на одной с ним высоте, то его лицо будет казаться полнее, чем тогда, когда смотришь на него снизу вверх, — подробно объясняла Грейс. — К тому же, когда я спросила Эрнотта, не знакомы ли мы с ним, он как-то особенно крепко сжал губы. Думаю, он всегда так делает, когда ему требуется вдруг сосредоточиться на чем-то очень важном. Отметьте, как плотно сжаты губы у того человека, что изображен на вашем снимке. Я считаю, он был сосредоточен на статуэтке, бывшей в его руках, когда попал на ваш снимок. Скорее всего, он решал, является ли статуэтка подлинником или нет. Моя знакомая говорит, что Эрнотт является крупным специалистом по предметам искусства.

— Да, это так и есть. — Сай Морган почувствовал волнение. Наконец-то он был почти у цели. — Миссис Гувер, мне трудно высказать всю мою благодарность за этот ваш звонок. Вы ведь знаете, что если представленные вами сведения дадут результат и виновный будет осужден, то вас ждет существенное вознаграждение — порядка ста тысяч долларов.

— О, деньги меня мало волнуют, — сказала Грейс Гувер. — Если я их и получу, то передам на нужды благотворительности.

Повесив трубку, Сай грустно подумал о счетах за обучение собственных сыновей в колледжах за второе полугодие следующего года, лежавших в данный момент на его рабочем столе дома. Потом он тряхнул головой, отбросил эти неуместные мысли и по интеркому вызвал трех следователей, ведших под его началом расследование дела об ограблении особняка Хемилтонов.

Он поручил им следить за Эрноттом круглые сутки. Судя по результатам той проверки, которую они провели по поводу Эрнотта два года назад, если он и был вором, то умел прекрасно заметать следы своей преступной деятельности. Так что лучше будет повнимательнее, спокойно приглядеться к этому типу какое-то время! И тогда он, возможно, приведет «хвост» к тому тайнику, где прячет награбленное.

— Если все это не окажется очередным ложным следом, если нам повезет, то мы действительно сможем таким образом раздобыть доказательства, что именно Эрнотт совершил все эти преступления, — проговорил Сай. — Тогда потом мы постараемся доказать его причастность к убийству матери конгрессмена Пила. Наш босс явно хочет, чтобы раскрытие того дела об убийстве получило хорошую прессу. Ведь всем известно, что мать самого президента частенько поигрывала в бридж с погибшей миссис Пил.

В квартире доктора Смита было вполне чисто, однако Керри не могла не отметить некоторые признаки того, что в течение последних лет особого внимания обстановке он не уделял. Например, когда-то безукоризненно белые шелковые абажуры ламп, такие же, что были в доме бабушки Керри, теперь сильно потемнели от времени. Один из абажуров на самом видном месте был даже прожжен, и здесь шелк совсем разошелся. Старые, покрытые велюром стулья выглядели осевшими и какими-то жесткими, колючими.

Кабинет, где оказались доктор и Керри, имел высокие потолки и при желании мог быть оформлен очень красиво. Керри, однако, казалось, что все здесь как бы замерло во времени, так, как если бы было подготовлено для съемок черно-белого фильма о жизни людей в сороковые годы.

Керри сняла плащ, но доктор Смит, однако, не сделал даже попытки помочь ей или взять его из ее рук. Он явно не рассчитывает на ее тут долгое пребывание, а потому и не считает необходимым беспокоиться по всяким формальным пустякам. Керри сложила плащ и пристроила его на ручку кресла, в котором сидела.

Сам Смит замер в напряженной позе на стуле с высокой спинкой, то есть, там, куда, как была уверена Керри, он никогда бы не сел, если бы был дома один.

— Что вы от меня хотите, мисс Макграт? — Сильные линзы очков, почти лишенных оправы, увеличивали глаза доктора. Взгляд этих глаз пугал Керри своей скрытой ненавистью и вызовом.

— Я хочу узнать правду, — ровным голосом ответила Керри. — Я хочу узнать, почему вы утверждали, что это именно вы подарили дочери все те драгоценности, которые, как оказалось, на деле подарил Сьюзен совсем другой мужчина. Я хочу также знать, почему вы лгали по поводу Скипа Реардона. Ведь он же никогда не угрожал Сьюзен! В общении с ней он мог срываться, выходить из себя. Он мог злиться на нее, кричать. Но он ей никогда не угрожал. Разве, не так? По какой же причине вы стали утверждать, что он это делал?

— Скип Реардон убил мою дочь! Он задушил ее. Он задушил ее с такой зверской силой, что лопнули сосуды в ее глазах. С такой дикой силой, что оказались раздавленными кровяные сосуды ее шеи, язык вывалился из ее рта и висел, как у какого-нибудь тупого дохлого животного… — Доктор неожиданно замолчал. То, что началось как взрыв ярости, завершилось чуть ли не всхлипом.

— Я понимаю, как больно вам было видеть картину всего этого, доктор Смит, — мягко проговорила Керри. Она тут же нахмурилась, когда заметила, что доктор смотрит куда-то в сторону, мимо нее. — Но почему же вы все-таки в этой трагедии обвиняли только Скипа?

— Он был ее мужем! И он ревновал ее, ревновал как сумасшедший! Это — факт! И это было очевидно всем вокруг. — Доктор помедлил. — Мисс Макграт, я больше не хочу с вами говорить на эту тему. Напротив, я хочу выяснить, что вы имеете в виду, когда обвиняете меня в преследовании Барбары Томпкинс.

— Погодите-ка! Давайте сначала выясним все до конца с Реардоном, доктор. Вы не правы! Скип не ревновал Сьюзен, он вовсе не сходил от ее похождений с ума. Он знал, что она встречалась с каким-то мужчиной. — Керри помедлила. — Ведь и сам он тоже встречался с другой женщиной.

Голова доктора Смита дернулась назад. Так, как если бы Керри вдруг ударила его.

— Этого не может быть! Он был женат на потрясающей женщине. Он боготворил ее!

— Это вы, доктор, ее боготворили. — Керри не собиралась говорить подобных слов, но когда произнесла их, то поняла, что оказалась совершенно права в своих предположениях. — Вы ведь фактически просто поставили себя на место мужа Сьюзен, не правда ли? Ведь, если бы вы были мужем Сьюзен и узнали, что у нее роман с другим мужчиной, вы были бы способны на убийство. Ведь так! Да! — Керри в упор смотрела на Смита.

Доктор даже не моргнул.

— Да как вы смеете! Сьюзен была моей дочерью! — холодно возразил он. — Вот что — убирайтесь-ка отсюда! — Доктор встал и двинулся на Керри, явно намереваясь схватить ее и вышвырнуть вон.

Керри вскочила на ноги, схватила плащ, прижала к себе и отступила на несколько шагов назад. Оглядевшись, она поняла, что в случае необходимости сможет проскочить мимо доктора к входной двери.

— Нет, доктор Смит! Все ведь обстоит совсем не так! — произнесла Керри твердо. — Вашей дочерью была Сюзи Стивенс. А Сьюзен, она была не вашей дочерью, а вашим творением! И вы считали поэтому, что являетесь ее собственником! Точно так же, как теперь вы считаете, что владеете Барбарой Томпкинс. Доктор, вы ведь были в Элпине, когда погибла Сьюзен, в тот вечер! Так это вы ее убили?! Говорите!

— Я? Убил ли я Сьюзен?! Вы с ума сошли?!

— Но ведь вы были там!

— Нет, я там не был!

— Были! Вы были там! И мы докажем это, могу вам обещать. Мы собираемся повторно расследовать дело Реардона и добиться, чтобы осужденный по вашей милости невиновный человек был освобожден из тюрьмы. Вы ревновали Сьюзен к нему, к Скипу Реардону, доктор Смит. И вы отомстили ему за то, что у него были права на Сьюзен, а у вас их не было. Вы, конечно, очень старались заполучить такие права. И переусердствовали! Сьюзен надоело ваше постоянное стремление привлечь к себе ее внимание.

— Это неправда! — Доктор произнес эти слова сквозь плотно стиснутые зубы.

Керри заметила, что рука Смита начала сильно дрожать. Она понизила голос и проговорила почти миролюбиво.

— Доктор Смит, если это не вы убили вашу дочь, то это, конечно, сделал кто-то другой. Кто-то другой, но не Скип Реардон! Я верю, что вы любили Сьюзен, по-своему. Верю, что вы тоже хотели, чтобы ее убийца был наказан. Но можете вы, наконец, понять, что именно вы в результате сделали? Вы фактически позволили убийце вашей дочери спокойно разгуливать на свободе. Он благодарен теперь вам за то, что своими показаниями вы прикрыли его. Если бы у нас были те драгоценности, что, как уверен Скип, вы не дарили Сьюзен, мы могли бы проследить, откуда они взялись. Выяснить, кто мог подарить эти украшения Сьюзен. Скип уверен, что по меньшей мере одно из них исчезло и, следовательно, могло быть украдено в тот самый вечер, в вечер убийства.

— Он лжет!

— Нет, не лжет! И говорил об этом с самого начала. Кроме того, в вечер убийства из дома исчезла еще одна вещь — фотография Сьюзен в миниатюрной рамке. Стояла рамка на ночном столике Сьюзен. Это вы взяли рамку?

— Я не был в доме Реардона в вечер убийства Сьюзен!

— Тогда кто же в тот вечер взял у вас покататься ваш «мерседес»?

Громкое, гортанное «Вон!» Смита стало ответом на вопрос Керри.

Керри поняла, что лучше ей больше не испытывать терпение доктора. Она осторожно обошла Смита, подошла к дверям и обернулась.

— Доктор Смит, Барбара Томпкинс мне все рассказала. Она очень встревожена. Она ускорила свой отъезд в командировку только из-за вас, чтобы скрыться от вас. И, когда через десять дней она вернется в Нью-Йорк, я лично сопровожу ее в полицию, где она составит жалобу против вас.

Керри открыла дверь, и порыв холодного свежего ветра ворвался в дом, некогда бывший помещением для каретных экипажей.

— Она сделает это, если только вы не согласитесь с тем фактом, что действительно нуждаетесь в медицинской и психотерапевтической помощи. И если вы не убедите меня в том, что сказали мне всю правду о событиях того вечера, когда погибла Сьюзен. И если, наконец, вы мне не отдадите те драгоценности, которые, по вашему мнению, вашей дочери мог подарить другой мужчина, а не ее муж.

Министерство юстиции США, совместно с прокуратурами округов Миддлсекс и Оушн, получило ордера на обыск как в доме постоянного местожительства покойного Барни Хаскелла, так и в его загородном особняке. Барни жил большую часть времени отдельно от своей жены в приятного вида доме на тихой улочке в Эдисоне, симпатичном городке, населенном в основном людьми среднего достатка. Соседи Хаскелла сообщили следствию, что никаких неприятностей Барни им никогда не доставлял. Напротив, всегда был очень вежлив при встречах.

Жена Барни круглый год обитала в другом месте, в загородном особняке — современном двухэтажном строении на берегу океана, на Лонг-Бич-Айленд. Соседи сообщили, что здесь Барни появлялся и жил подолгу только летом. Много времени он проводил на рыбалке, используя для этого свою двадцатитрехфутовую яхту «Крис Крафт». Другим хобби Хаскелла оказалось плотничество. В гараже он устроил себе даже маленькую мастерскую.

Супружеская пара, жившая по соседству, рассказала, что жена Барни как-то пригласила их посмотреть массивный, из белого дуба шкафчик, который Барни сделал специально для размещения там музыкального центра. Шкафчик, казалось, был предметом особой гордости хозяина дома.

Следователи министерства юстиции предполагали, что у Барни должны были быть вполне весомые факты против Джимми Уикса. Достаточно весомые, чтобы служить должным основанием в его позиции по выторговыванию оправдательной договоренности с обвинением. Предполагали они также, что если им не удастся быстро обнаружить эти факты, то люди Джимми Уикса сумеют их найти первыми и уничтожить.

Не обращая внимания на отчаянные протесты вдовы Хаскелла, кричавшей, что Барни был всегда лишь жертвой, что это ее дом, даже если он и зарегистрирован на имя несчастного Барни, и что у властей нет никаких прав превращать все здесь в развалины, следователи перевернули все вверх дном и в загородном особняке Хаскелла. Не пощадили и дубовый шкафчик, закрепленный на гвоздях на стене над телевизором.

Именно сняв этот шкафчик, следователи неожиданно обнаружили под этим весьма хитроумным прикрытием сейф — достаточно большой, чтобы в нем поместились регистрационные книги о деятельности небольшой фирмы.

У входа в загородный особняк Хаскеллов собралась толпа журналистов. Несколько телевизионных камер успели зафиксировать прибытие на место действия специалиста по вскрытию сейфов, давно оставившего свою преступную профессию и теперь работавшего на федеральное правительство. Пятнадцать минут спустя сейф был этим специалистом благополучно вскрыт, и уже вскоре, где-то в 4.15 пополудни, в тот же день государственному обвинителю Ройсу позвонил Лес Ховард.

Он оповестил Ройса об обнаруженном в тайнике Хаскелла втором комплекте бухгалтерских книг компании «Уикс энтерпрайзиз». Вместе с ними были найдены подробнейшие учетные книги за все последние пятнадцать лет, в которых Барни собственноручно и ежедневно записывал отчеты обо всех деловых встречах Джимми Уикса, а также делал собственные пометки о том, чему встречи босса были посвящены и о чем на них шла речь.

Обрадованному Ройсу сообщили также, что в том же сейфе обнаружили коробки из-под обуви, где были аккуратно сложены чеки на покупки всяких дорогостоящих товаров, включая меха, драгоценности и автомобили в подарок подружкам Джимми. Все эти расходы были красноречиво озаглавлены Барни, как «Траты, не учтенные при уплате налогов».

— Это же золотая жила! Это же то, что нам надо! — уверял Ховард Ройса. — Барни явно был в курсе старого изречения «Поступай со своим другом так, как если бы он мог превратиться в твоего врага». Видимо, с первого же дня службы у Уикса Барни стал готовиться к тому, что однажды ему придется купить собственную свободу в обмен на помощь в осуждении Джимми. Он словно бы с самого начала знал, что и он сам, и Уикс могут попасть под суд.

Судья решил перенести заседание суда на утро следующего дня, не начинать заслушивание очередного свидетеля в этот день в четыре часа. «И это тоже нам на руку», — подумал Ройс. Повесив трубку, он продолжал еще долго улыбаться, как бы смакуя только что полученные радостные вести. Вслух он громко произнес:

— Спасибо, Барни! Я всегда знал, что ты поможешь нам, что бы с тобой ни случилось.

Затем Ройс надолго замолчал, размышляя над тем, что предпринять в качестве следующего шага.

Марта Льюс, официальный личный бухгалтер Джимми, отвечавшая за ведение его скрытых учетных книг, должна была предстать перед судом в качестве свидетеля защиты. От нее в суд уже поступили данные под присягой показания, что те бухгалтерские записи, что она вела для Джимми, были совершенно правильными, достоверными и единственными в своем роде. Ройс теперь был вполне уверен в том, что в новых обстоятельствах ему не составит труда убедить бедную женщину, что ее интересам теперь отвечает совершенно другое. Ройс был уверен, что ему удастся перевести женщину в категорию свидетелей обвинения в обмен на обещание спасти от длительного тюремного заключения, которое теперь ей вполне определенно светило.

Джесон Эрнотт проснулся поздно утром в воскресенье в предгриппозном состоянии и решил не ехать сегодня в Кэтскилз, как планировал. Вместо этого он провел весь день в постели, вставая лишь для того, чтобы приготовить себе немного поесть. Именно в такие дни Джесон часто жалел, что в его доме нет постоянной прислуги.

С другой стороны, полное одиночество доставляло ему очевидное удовольствие. Дом принадлежал ему одному, никто не мешался под ногами.

Джесон принес в спальню книги, газеты и читал их весь день, попивая апельсиновый сок и иногда подремывая.

Каждые несколько часов, правда, он чувствовал потребность в очередной раз доставать фотографию, пришедшую из ФБР, с тем чтобы в очередной раз убедиться, что никто просто не сможет узнать его по этому туманному изображению, лишь отдаленно напоминающему фотоснимок.

К вечеру понедельника Джесон стал чувствовать себя гораздо лучше. К тому же он совсем убедил себя, что фотография, присланная ФБР, не могла представлять для него ни малейшей опасности. Джесон уверил себя, что, если даже к нему явится агент ФБР и станет допрашивать как одного из гостей, бывавших на вечеринке в особняке Хемилтонов, даже в этом случае никто не будет способен установить хоть малейшую связь между ним, Джесоном Эрноттом, и сфотографированным ФБР грабителем.

Это будет сделать просто невозможно на основании такой фотографии. Или, например, на основании его, Джесона, телефонных переговоров. Или, наконец, по какому-либо из произведений искусства, картине или скульптуре, находящихся в этом, всем известном, его доме. Тем более невозможно это предположить на основании его финансовых счетов. Даже тот факт, что в день ограбления Хемилтонов он снял номер в одной из гостиниц Вашингтона, не скажет следствию ничего, потому что номер был им зарегистрирован на одну из тех вымышленных фамилий, которыми время от времени пользовался Эрнотт.

Так что проблем не было. Он в полной безопасности. И все же Джесон обещал себе, что завтра, и уж не позже среды, он поедет в Кэтскилз и проведет там несколько дней, отдыхая среди ненаглядных своих сокровищ.

Джесон не мог предполагать, что агенты ФБР уже получили судебный ордер на прослушивание его телефонных разговоров и теперь постоянно скрытно наблюдали за его домом. Не мог он знать и о том, что отныне он не сможет уже сделать ничего без того, чтобы каждый его шаг фиксировался агентами.

Направляясь на своей машине на север от манхэттенской Гринвич-Виллидж, Керри попала в поток плотного автомобильного движения. Люди начали уже возвращаться с работы. Со стоянки на Двенадцатой улице она выехала без двадцати пять, а до своего дома доехала лишь в пять минут седьмого. «Вольво» Джофа была припаркована перед въездом в гараж у ее дома.

Керри позвонила домой из машины, когда уезжала с работы, и была лишь частично успокоена известием, что дома находились только Робин и сиделка — Элисон. Керри в который раз предупредила их обеих, чтобы они ни при каких обстоятельствах не выходили из дома и никому не открывали дверь до того момента, пока она сама не появится на пороге.

И вот теперь перед ее домом стояла машина Джофа. Зато не было автомобиля Элисон. Неужели Джоф примчался, потому что что-то случилось? Керри выключила двигатель, фары, выскочила из машины, поспешно захлопнула за собой дверцу и бросилась к дому.

Робин явно следила за матерью из окна. Входная дверь отворилась, как раз когда Керри взбегала по ступенькам крыльца.

— Роб, что-нибудь случилось?!

— Да нет, мам, все в порядке. Когда приехал Джоф, он сказал Элисон, что она может отправляться домой и что он дождется твоего приезда. — Робин вдруг сама забеспокоилась. — Мы сделали что-нибудь не так? Ну, что впустили в дом Джофа?

— Нет, конечно, нет. — Керри обняла дочь. — Где Джоф?

— Я здесь, — сказал Джоф, появляясь в дверях кухни. — Я просто подумал, что, отведав домашней кухни от Дорсо субботним вечером, ты не откажешься от еще одного произведения этой же самой кухни и сегодня. Сегодня у нас, правда, меню будет совсем простеньким: бараньи котлеты, зеленый салат и жареная картошка.

Керри вдруг поняла, что не только очень взволнованна, но еще и страшно проголодалась.

— Звучит просто здорово. — Она вздохнула и принялась расстегивать пуговицы на плаще.

Джоф бросился ей помогать. Самым естественным жестом он принял ее плащ, перекинул его через руку. Второй рукой он обнял Керри за талию и поцеловал в щеку.

— Что — трудный денек выдался на вашем, так сказать, производстве?

Какое-то мгновение Керри стояла, уткнувшись лбом Джофу в теплый подбородок.

— Бывали дни и полегче, — призналась она.

— Мам, — вступила в разговор Робин, — я пойду наверх доделывать уроки. Но именно я нахожусь в опасности, и мне надо знать, что происходит вокруг. Я хочу, чтобы ты и мне сообщила, что там тебе сказал доктор Смит, когда вы с ним встретились.

— Нет, ты пока действительно иди, доделывай уроки, а я немного отдохну, и потом, обещаю, расскажу тебе все о состоявшемся разговоре.

— Хорошо.

Джоф включил газовый камин в гостиной, принес туда бутылку «черри», поставил на журнальный столик рядом с приготовленными бокалами.

— Надеюсь, я не слишком тут расхозяйничался, — извиняющимся голосом спросил он у Керри.

Керри опустилась на диван, сбросила туфли. Она отрицательно покачала головой и произнесла.

— Нет, вовсе нет.

— У меня есть для тебя кое-что новенькое. Но прежде ты должна поставить меня в известность о том, как прошел разговор со Смитом.

— Лучше я сначала расскажу тебе о Френке Грине. Я сообщила ему, что должна сегодня уйти с работы пораньше, и вынуждена была при этом объяснить, почему.

— И что же он тебе сказал на это?

— Важнее было то, что он не сказал, но что было понятно нам обоим и без слов. Надо отдать ему должное: он сдержался, хотя его явно подмывало выложить мне все, что он обо мне думает. Вместо всего этого он попросил меня верить в то, что он ни за что на свете не пошел бы на осуждение невинного человека лишь для того, чтобы избежать для себя каких-либо политических неприятностей. — Керри пожала плечами. — Проблема, однако, в другом. В том, что я ему не очень-то верю.

— Почему же? Вполне вероятно, что так оно и есть и он говорит искренне. Но что же Смит?

— Я задела его за живое, Джоф. Уверена, мне это удалось. Смит близок к нервному срыву. Он скоро сломается. Если он не начнет говорить правду, то следующим шагом я заставлю Барбару Томпкинс подать на него официальную жалобу по факту преследования с его стороны. Угроза такой жалобы буквально потрясла его, это было очевидно. Мне, однако, кажется, что до этого довести дело он не пожелает и предпочтет прийти к нам сам. И тогда мы получим ответы на некоторые интересующие нас вопросы.

Керри пристально посмотрела в камин, на огонь, лизавший ненастоящие поленья. Потом она медленно добавила:

— Джоф, я призналась Смиту, что у нас есть два свидетеля, видевшие его автомобиль в тот самый вечер. Я в упор спросила его, не хочет ли он во что бы то ни стало оставить Скипа в тюрьме потому, что сам убил Сьюзен. Мне кажется, Джоф, он был просто влюблен в Сьюзен. Не как в свою дочь, и даже, наверное, не как в женщину, а как в свое творение.

Керри повернулась лицом к Джофу.

— Подумай-ка над такой версией: Сьюзен страшно надоело, что отец постоянно вертится вокруг нее. Об этом мне говорил Джесон Эрнотт, и я вполне ему верю. И вот в вечер убийства доктор Смит опять заявляется к дочери домой. Скип приходит домой тоже, но сразу же уходит. Так, как он об этом и рассказывает. Уходит после того, как застает Сьюзен расставляющей в вазе цветы, полученные в подарок от другого мужчины. При этом не забудь, что карточка, наверняка прикрепленная к букету, так никогда и не была найдена. Смит приезжает к дочери и тоже видит ее с букетом цветов. Это бесит его, он чувствует себя страшно обиженным, он ревнует. Теперь он недоволен уже не только Скипом, но также и Джимми Уиксом. В приступе ярости он душит Сьюзен, а поскольку он всегда терпеть не мог Скипа, то забирает с собой карточку, присланную вместе со злополучным букетом, выдумывает историю о том, как Сьюзен страшно боялась ревности Скипа, и таким образом становится главным свидетелем обвинения на суде против Реардона.

— В результате Смит не только наказывает Скипа, мешавшего доктору получать больше внимания Сьюзен, не только заточает его в тюрьму на долгие тридцать лет, но еще и пускает полицию и следствие по совершенно ложному следу.

— Что ж, выглядит вполне приемлемо, — подумав, признал Джоф. — Но почему же тогда Джимми Уикс так не хочет возобновления расследования дела Реардона?

— Я тоже об этом думала. Действительно, столь же вероятным представляется и та версия, по которой, например, это у Уикса был роман со Сьюзен. Тогда именно Уикс со Сьюзен могли поссориться в тот вечер. И Уикс мог убить ее. Могло случиться и иначе. Например, Сьюзен рассказала Джимми об участке земли в Пенсильвании, который Скип выставил на продажу. В свою очередь и Джимми мог по неосторожности проговориться Сьюзен об автотрассе, которая должна была пройти как раз через эти земли и затем, поняв свою ошибку, убить Сьюзен, чтобы не позволить ей рассказать все Скипу. Насколько я могу судить, Уикс скупил потом участки земли, выставленные на продажу и находившиеся по пути будущей автотрассы, практически за бесценок, не правда ли?

— Дорогая, ты сегодня многое успела обдумать, как я погляжу, — признал Джоф. — И каждую версию выстраиваешь прямо-таки мастерски. Кстати, ты не слушала случайно последние известия по пути сюда?

— Нет, моей голове требовалось немного отдыха. Поэтому радио в машине я переключила на станцию, которая передавала шлягеры прошлых лет. Иначе я просто сошла бы с ума в этих ужасающих пробках.

— Что ж, наверное, ты поступила правильно. Но, если бы ты все же слушала новости, то узнала кое-что интересное. То, что именно Барни Хаскелл намеревался предложить обвинению в обмен на свое оправдание, теперь стало известно министерству юстиции. С найденными властями записями, которые вел Барни, как считают, вряд ли смогут сравниться по своей обстоятельности любые прочие бухгалтерские записи в мире. Так что, если Френк Грин и вправду достаточно сообразителен, он завтра же, вместо того чтобы мешать тебе вести расследование, напротив, потребует предоставить ему доступ ко всем записям Барни, по которым можно будет установить, какие именно драгоценности приобретал Джимми в последние месяцы перед убийством Сьюзен. Если нам удастся установить связь между Уиксом и, скажем, браслетом со знаками зодиака, то мы тем самым сможем доказать, что Смит лгал на суде. — Джоф поднялся. — Пожалуй, Керри Макграт, вы в полной мере заслужили свой сегодняшний ужин. Ждите здесь! Я дам вам знать, когда у меня все будет готово.

Керри удобнее устроилась на диване, поджав под себя ноги, и потягивала «черри». Полного комфорта ей ощутить, правда, не удалось, даже несмотря на горящий газовым пламенем камин. Через мгновение она не выдержала ожидания, встала и направилась на кухню.

— Не против, если я понаблюдаю, как работает шеф-повар? К тому же здесь, мне кажется, гораздо теплее.

Прогнав из своей квартиры Керри, доктор Смит еще долго сидел без движения. «Маньяк!» «Убийца!» «Лжец!!» Обвинения, которые Керри бросала ему, до сих пор заставляли доктора вздрагивать от возмущения и отвращения. Точно такие же чувства он испытывал, когда видел перед собой уродливое, некрасивое или израненное лицо. Он начинал прямо-таки дрожать от страстного желания это лицо изменить, поправить его, придать ему ту красоту, которую его руки могли творить из костей, мышц, из плоти людей.

В такие моменты ощущавшаяся доктором ярость, гнев могли быть направлены против, например, огня пожара, против несчастного случая, или же против неудачного сочетания генов, которые стали причиной уродства или травмы конкретного человека. Теперь же доктор испытывал ярость по отношению к молодой женщине, которая была тут только что и имела наглость так сурово осуждать его.

«Маньяк!..» Как посмела она так его обозвать. И лишь за то, что вид почти совершенной красоты, сотворенной его же собственными руками, доставлял ему удовольствие! Доктору захотелось вдруг заглянуть в будущее и узнать, не таким же ужасным образом и сама Барбара Томпкинс выразит ему вскоре свою благодарность. Он ведь мог дать ей, Барбаре, и совершенно иное лицо, кожа которого собиралась бы в морщины под глазами темными мешками, а ноздри зияли темными дырами.

А что, если действительно эта Макграт отведет Томпкинс в полицию, где Барбара согласится составить против него жалобу. Ведь Керри только что угрожала, что сделает это. И, скорее всего, так оно и выйдет на самом деле.

Она еще обозвала его убийцей. Убийцей! Неужели она и правда думает, что он мог убить Сьюзен? Чувство острой жалости вновь всколыхнулось в душе доктора, то самое чувство, которое он пережил, когда раз за разом звонил в дверь дочери в тот вечер, когда потом вдруг повернул ручку двери и обнаружил, что она не заперта.

Тогда он и увидел Сьюзен. Она лежала в коридоре, почти у самых его ног. Это была Сьюзен и одновременно — не она. Непонятное, незнакомое ему человеческое существо с искаженным лицом, выпученными, в крови, глазами, широко открытым ртом, вывалившимся оттуда языком. Это был вовсе не тот эталон женской красоты, который доктор когда-то создал.

Даже тело Сьюзен выглядело некрасивым, вывернутым, скрюченным. Ее левая нога была подвернута, каблук левой туфли буквально вонзался в правую икру. И везде были разбросаны эти красные розы — насмешливый дар, подношение в честь смерти.

Смит прекрасно помнил, как замер над мертвым телом дочери. При этом думал он о чем-то совершенно неуместном. Он думал, что точно так же чувствовал бы себя Микеланджело, если бы его взору предстала им же созданная «Пьета», разбитая, исковерканная так, как сделал это тот сумасшедший в соборе Святого Петра.

Доктор вспомнил тогда, стоя над телом дочери, как он отчитывал ее за то, что она не внемлет его предупреждениям. Она ведь и за Реардона вышла против воли отца.

— Подожди, не торопись, — умолял он ее тогда. — Он недостаточно хорош для тебя.

— Если тебя одного слушать, — крикнула она в ответ, — то я вообще никогда не найду того, кто был бы достоин меня.

Ему пришлось потом сносить то, как они со Скипом смотрели друг на друга, как пожимали руки друг другу, как сидели, прижавшись друг к другу на диване. Терпел он и то, как порой Сьюзен усаживалась на колени к Скипу, устроившемуся в большом глубоком кресле. В такой позе доктор часто заставал их, когда подглядывал по вечерам с улицы через окно гостиной.

Сносить такое было для доктора тяжело. Но еще тяжелее для него оказалось, что со временем Сьюзен наскучил семейный покой и она стала все чаще интересоваться другими мужчинами. Никто из этих мужчин не был ее достоин. И тем не менее Сьюзен стала приходить к отцу и упрашивать его, говоря: «Чарлз, ну пожалуйста, скажи Скипу, что это ты купил мне вот это… и это… и это тоже…»

Иногда она так говорила ему:

— Доктор, почему вы так расстроены? Вы же сами говорили мне, что я должна отвеселиться за все мои невеселые годы в прошлом. Вот этим я, собственно, и занимаюсь. А Скип, он слишком много работает. С ним мне не бывает весело. Ты же тоже рискуешь, когда оперируешь? Я такая же, как ты. Я тоже рискую. И помните, доктор Чарлз, вы ведь добрый папа, великодушный отец.

За этим обычно следовал совсем недочерний поцелуй. Она явно заигрывала с ним, будучи уверена и в своей власти над ним, и в его терпимости к ее выходкам.

Убийца? Нет, это Скип — убийца! Стоя над телом дочери, Смит сразу понял, что именно произошло. Неотесанный муженек заявился домой, застал супругу за расстановкой цветов, полученных от другого мужчины, и пришел в ярость. «Так же, как пришел бы в ярость на его месте я», — подумал Смит. Так он подумал тогда, стоя над телом дочери. И тут взгляд его упал на присланную с цветами карточку, наполовину скрытую телом Сьюзен.

Продолжая стоять над телом Сьюзен, Смит и придумал, что и как должно будет произойти впоследствии. Скипа могут посчитать ревнивцем-мужем, и присяжные на суде вполне будут способны прийти к заключению, что он убил свою жену в приступе сильных чувств. Если это произойдет именно так, то Скип сможет отделаться очень легким приговором. Или его могут вообще оправдать.

«Я этого не допущу», — поклялся доктор над телом дочери. Решив это, он закрыл глаза, чтобы не смотреть на страшное, искаженное лицо убитой. С закрытыми глазами он вновь видел лицо той, прежней красавицы Сьюзен. «Я этого не допущу, Сьюзен, обещаю тебе!»

Выполнить это обещание оказалось делом довольно простым. Достаточно было взять с собой записку, которая была прислана вместе с букетом роз, потом отправиться домой и ждать неизбежного звонка с извещением о смерти дочери.

Когда же полицейские стали допрашивать его, он сообщил им, что Скип был страшно ревнив, что Сьюзен боялась его ревности и даже опасалась за свою жизнь. Он также сказал им, что именно он подарил Сьюзен все те драгоценности, которые вызывали подозрения Скипа.

Так что пусть теперь эта мисс Макграт говорит все, что ей взбредет в голову. Настоящий убийца находится в тюрьме! Там он и должен оставаться.

Было уже десять часов вечера, когда Чарлз Смит наконец поднялся со стула. Все было кончено, это он понимал. Он понимал, что больше оперировать он не сможет. Кроме того, ему больше уже не хотелось даже видеть Барбару Томпкинс. Она теперь вызывала у него чувство отвращения. Доктор вошел в спальню, открыл маленький сейф, спрятанный в стенном шкафу, и достал оттуда пистолет.

То, что он намерен сделать, сделать будет просто. «Что со мной потом станет?» — подумал доктор. Он верил в то, что душа не погибает, что она переселяется. Да, может быть, и его душа бессмертна. И, может быть, на этот раз его душа переселится в человека одного возраста со Сьюзен. Может, они полюбят друг друга. Довольная улыбка заиграла на губах доктора.

Когда он уже закрывал дверь сейфа, взгляд его упал на стоявшую тут же шкатулку с украшениями Сьюзен.

А что, если Макграт права? Что, если это не Скип, а кто-то другой убил Сьюзен? Макграт сказала, что этот человек радуется сейчас, с издевательской усмешкой благодарит его, Чарлза Смита, за показания, из-за которых был осужден именно Скип.

Если была совершена ошибка, то сейчас еще есть возможность исправить ее. Если убийца действительно не Реардон, то Макграт получит все необходимое, чтобы найти человека, который убил Сьюзен.

Смит взял в руки шкатулку с драгоценностями, положил на ее крышку пистолет и все это отнес на стол в свой рабочий кабинет. Затем точными, привычными движениями положил перед собой лист чистой бумаги, открыл колпачок ручки и начал писать.

Закончив, он кое-как втиснул шкатулку с драгоценностями и свое письмо в один из почтовых пакетов «Федерал экспресс», которые на всякий случай всегда хранил в кабинете. На получившейся посылке он написал адрес: «Помощнику прокурора Керри Макграт. Прокуратура округа Берген, Хахенсак, Нью-Джерси». Адрес этот давно прочно сидел в его памяти.

Потом он надел пальто, шарф и отправился пешком до пункта приема посылок «Федерал экспресс», что находился в восьми кварталах от его дома.

Было всего одиннадцать, когда он вернулся домой. Доктор снял пальто, опять взял в руки пистолет, вернулся в спальню и вытянулся на кровати. Раздеваться он не стал. Доктор выключил все лампы в комнате, за исключением той, что освещала фотографию Сьюзен на стене.

Этот день он завершит вместе со Сьюзен. А новую свою жизнь начнет в первые минуты после полуночи. Решение он уже принял и чувствовал себя теперь спокойно, даже счастливо.

В половине двенадцатого неожиданно зазвонил дверной звонок. Кто это может быть, подумал доктор. Звонок почему-то разозлил его, он даже попытался не отвечать на него. Но звонил явно кто-то очень настырный, никак не желавший снимать пальца с кнопки звонка. Доктор уже не сомневался, кто это вздумал его беспокоить. Такое однажды уже было. Рядом, на углу ближайшей улицы, произошел несчастный случай, и видевший это сосед прибежал сюда к нему за помощью. В конце концов, все знали, что Чарлз Смит — доктор. Вероятно, опять произошел какой-нибудь несчастный случай. Что ж, уникальное профессиональное умение доктора еще хоть раз принесет кому-то пользу.

Доктор Смит отодвинул засов на двери и распахнул ее. В следующее мгновение его отбросило назад. Пущенная с близкого расстояния пуля попала ему прямо между глаз.

Во вторник в девять часов утра, когда Джоф Дорсо приехал в свою юридическую контору, в приемной его ждали Дейдра Реардон и Бес Тейлор.

Бес извинилась от имени обеих женщин.

— Джоф, прости нас, пожалуйста, что мы явились без предупреждения. Но дело в том, что Дейдра должна завтра утром ложиться на операцию в больницу. И я подумала, что на душе у нее будет гораздо спокойнее, если она сможет перед больницей опять поговорить с тобой несколько минут и передать тебе, в частности, ту фотографию Сьюзен, о которой мы упоминали на днях.

Дейдра Реардон взволнованно смотрела на адвоката.

— Да бросьте вы, Дейдра, — мягко произнес Джоф. — Вам нет никакой необходимости извиняться передо мной. Вы, в конце концов, мать моего главного клиента.

— Да, конечно. Только клиент этот не приносит вам никакого дохода, — пробормотала Дейдра Реардон. При этом, правда, на лице ее заиграла улыбка облегчения. Джоф взял ее руки в свои. — Видите ли, мне до сих пор неловко, что я на прошлой неделе ворвалась в кабинет этой славной Керри Макграт и так плохо с ней обошлась. Только потом я узнала, что кто-то вдруг стал угрожать дочери мисс Макграт из-за того, что она попыталась помочь моему сыну.

— Керри прекрасно поняла, почему вы себя так вели в тот день. А сейчас пройдемте в мой кабинет. Уверен, что нас там уже ждет готовый кофе.

В половине десятого утра Джесон Эрнотт выглянул из окна своего дома, увидел пасмурное, затянутое облаками небо и почувствовал какую-то смутную тревогу. Если не считать остаточные болезненные ощущения в ногах и спине, то он в целом справился с простудой или вирусом, который заставил его провести в постели весь последний уик-энд. Выздоровление, однако, не радовало его настолько, чтобы избавиться от некоего неприятного ощущения, от чувства того, что что-то складывается не так, как надо.

А все, конечно, из-за чертова письма ФБР. Джесон вспомнил, что точно такую смутную тревогу ощущал он и в первые дни после того происшествия в особняке конгрессмена Пила. Тогда, когда он пришел в особняк, там горели только светильники первого этажа, работавшие от автоматического выключателя. А во всех помещениях верхнего этажа лампы были потушены. Джесон как раз шел по коридору верхнего этажа, неся в руках снятую со стены картину, когда вдруг услышал звук шагов человека, поднимающегося навстречу вверх по лестнице. Эрнотт едва успел закрыть лицо картиной, как коридор залил яркий свет.

Джесон услышал испуганный вздох и возглас: «О Боже мой!» Он понял, что перед ним мать конгрессмена. Он совсем не хотел причинять ей какой-нибудь вред. Повинуясь инстинкту, он лишь стремглав бросился вперед, прикрываясь выставленной перед собой картиной как щитом. Он просто хотел сбить старую женщину с ног и отнять очки, чтобы она потом не смогла его опознать. В его намерения входило лишь бегство. Во время недавних торжеств в доме у Пилов Джесон долго беседовал с матерью конгрессмена и прекрасно знал, что без очков она слепа, как летучая мышь.

Углом рамки картины, что была в его руках, он, однако, нанес пожилой женщине слишком сильный удар, который к тому же пришелся в висок. Женщина упала навзничь и покатилась вниз по лестнице. По последнему клокочущему всхлипу, который вырвался из груди старухи, Джесон понял, что убил ее. В течение долгих месяцев после этого случая Эрнотт с опаской оглядывался, ожидая, что с минуты на минуту за ним явится полиция, что на него наденут наручники и поведут в тюрьму.

Вот и сейчас, как ни пытался он убедить себя в том, что ему нечего бояться, история с письмом ФБР заставляла его переживать почти так же, как после гибели матери конгрессмена.

Тогда единственным утешением для Джесона было любование шедевром Джона Уайта Александера — картиной «На отдыхе», что он украл из дома Пилов. Картину эту он повесил в Кэтскилзе в своей спальне. Так же, как висела она и в особняке конгрессмена Пила.

Джесону доставляло особое удовольствие сознавать, что тысячи людей толпами валят в музей «Метрополитен», чтобы поглазеть на «Отдыхающую» — вторую часть композиции из двух картин кисти Александера, в то время как лучшая, по мнению Джесона, из двух полотен художника — доступна лишь его взгляду. На обеих картинах была изображена одна и та же женщина с красивыми чертами лица, правильными формами тела. Женщина на полотне «На отдыхе», однако, прикрыла глаза, что придавало ее лицу куда более чувственное выражение, теперь напоминавшее Джесону то, которое он часто видел на лице Сьюзен.

Миниатюрная рамка с фотографией Сьюзен также продолжала все эти годы стоять на ночном столике Эрнотта. То, что рамка и картина Александера находятся в одной комнате, нравилось Джесону, хотя он и понимал, что слабая имитация работы Фаберже была явно недостойна компании шедевра живописи кисти великого художника. Рамка никак не подходила даже к ночному столику, на котором стояла, ибо столик этот был выполнен из мрамора с позолотой в изысканном стиле готического Возрождения. Столик этот Эрнотт вывез вместе почти со всей остальной мебелью из особняка Меррименов в тот день, когда против своего обыкновения использовал для ограбления целую бригаду помощников, замаскированную под сотрудников транспортной компании.

Оставив воспоминания, Джесон решил позвонить, наконец, в Кэтскилз и предупредить о своем приезде. Он любил приезжать туда, когда в доме было уже хорошо натоплено, а холодильник заполнен. Однако с домашнего телефона звонить он не стал. Он решил сделать это с сотового аппарата, зарегистрированного на одно из вымышленных имен.

Френк Грин был занят на одном из судебных процессов, поэтому лишь к полудню Керри смогла встретиться с ним и рассказать об убийстве доктора Смита и о посылке, полученной ею от погибшего по почте «Федерал экспресс». К этому времени Керри уже успела собраться с духом и теперь даже не понимала, почему позволила себе так разнервничаться, когда ей позвонил Джоф. Со своими эмоциями и их неожиданными проявлениями она, однако, решила разобраться несколько позже, а сейчас ей надо было во что бы то ни стало окончательно успокоиться. Тем более, что, как она прекрасно знала, Джо Палумбо сидел в машине напротив входа в школу, где училась Робин. В его задачу входило встретить девочку после занятий, сопроводить домой и охранять там вплоть до приезда с работы Керри.

Грин внимательно изучил содержимое шкатулки с драгоценностями, сравнивая каждый предмет со списком, приведенным доктором Смитом в его последнем письме Керри.

— Браслет со знаками зодиака, — читал Грин. — Вот он. Часы с золотыми цифрами, кардан из слоновой кости, бриллиантовый и золотой обод. Вот они. Кольцо из розового золота с изумрудами и бриллиантами. Передо мной. Антикварной работы бриллиантовый браслет. Три ленты с бриллиантами, крепящиеся бриллиантовыми застежками. — Эту вещицу Грин поднял ближе к свету. — Какая красивая штуковина!

— Да. Если помните, этот браслет был на Сьюзен в вечер убийства. У Сьюзен имелась еще одна вещица — антикварная бриллиантовая булавка, вернее — двойная булавка. Ее описывал следствию еще в самом начале Скип Реардон. Доктор Смит ее не упоминает. А Джоф как раз прислал мне фотографию из местной газеты, на которой изображена Сьюзен с этой булавкой. Сфотографировали ее на благотворительном мероприятии всего за несколько недель до гибели. Булавки этой так потом и не нашли в доме Реардонов. На фотографии хорошо видно, что булавка очень похожа на этот браслет и тоже является работой антикварной. Заметьте, что все лежащие здесь вещи очень красивы, но выполнены они в современном стиле.

Керри внимательнее всмотрелась в немного нечеткую фотографию Сьюзен с двойной булавкой на лацкане пиджака и поняла, почему, описывая булавку. Дейдра Реардон как-то сказала, что что-то в ней напоминает образ «мать и дитя». Дейдра Реардон еще объяснила тогда, что булавка состоит как бы из двух взаимосвязанных частей — из той, что побольше и выполнена в форме цветка, и той, что чуть меньше и похожа на почку. Обе части скреплены цепочкой. Керри продолжала еще какое-то время вглядываться в снимок, с удивлением отмечая, что что-то в нем кажется ей очень знакомым.

— Надо будет посмотреть, не упоминается ли эта булавка в записях Хаскелла, — предложил Грин. — Теперь давай кое-что проясним. Значит, ты считаешь, что, за исключением булавки, все драгоценности, что упоминает в своем письме доктор, и являются теми, о которых по просьбе Сьюзен доктор говорил Скипу, что это он их подарил дочери?

— Да. Собственно, именно это нам и сообщает в своем письме доктор Смит. Это же, кстати, говорил мне и Скип, когда я была у него в субботу.

Грин положил на стол перед собой письмо Смита.

— Керри, как ты думаешь, могли за тобой следить, когда ты шла вчера на свидание со Смитом?

— Думаю, вполне могло быть. Именно поэтому я так переживаю за безопасность Робин.

— На сегодняшнюю ночь мы поставим у вашего дома полицейскую машину. Но я бы полагал лучшим выходом из положения перевезти вас с Робин в какое-нибудь более надежное место. Особенно учитывая то, что все это дело лишь начинает разворачиваться. Джимми Уикс — загнанное в угол животное. Ройс, конечно, может в ходе своего процесса добиться осуждения Уикса за неуплату налогов. Но на основании того, что обнаружила ты, мы вполне можем установить виновность Уикса в совершенно ином по тяжести преступлении — в убийстве.

— Вы имеете в виду ту записку, что он послал Сьюзен вместе с розами? — Записку, как знала Керри, уже передали на исследование специалистам-графологам, и Керри воспользовалась случаем, чтобы попытаться выведать у Грина судьбу листочка бумаги, найденного в кармане пиджака адвоката Хаскелла, застреленного на днях вместе со своим клиентом.

— Да, конечно. Ноты на записке, присланной с цветами, не могли быть написаны кем-либо из служащих цветочного магазина. Не мог же клиент по телефону надиктовать цветочнику музыкальную запись. А Уикс, насколько я знаю, является достаточно хорошим музыкантом-любителем. Если он вдруг на какой-то вечеринке садится за пианино, то моментально становится центром всеобщего внимания. Такой уж он человек. Так что, если окажется, что именно Уикс приложил эту записку к цветам, и если мы установим связь украшений со счетами, зафиксированными в бухгалтерских записях Хаскелла, то все дело Реардона приобретет совершенно иное, новое качество.

— И если в отношении Скипа будет возбужден новый процесс, то он, следовательно, имеет право на освобождение под залог до окончания этого нового процесса… или же до снятия с него обвинений, — ровным голосом произнесла Керри.

— Если все пойдет, как мы предполагаем, я буду выступать именно за это, — подтвердил Грин.

— Френк, есть еще один вопрос, который я хотела бы перед тобой поставить, — сказала Керри. — Мы знаем, что Джимми Уикс пытается заставить нас отказаться от возобновления расследования дела Реардона. Но он может это делать и по совсем другим причинам, нежели тем, что мы предполагаем. Я узнала, что Уикс приобрел у Скипа Реардона права собственности на участки очень перспективных земель в Пенсильвании. При этом, очевидно, Джимми поступал так на основании некоей секретной информации, полученной от кого-то из сотрудников государственных служб. Если это было действительно так, то сделка между Уиксом и Реардоном может быть признана незаконной. Такое преступление Уикса, конечно, не столь серьезно, как убийство, если действительно именно он убил Сьюзен. Но, даже если дело ограничится операцией с земельными участками и неуплатой налогов, Уикс рискует сесть в тюрьму на весьма продолжительный срок.

— И ты, значит, считаешь, он обеспокоен тем, что твое вмешательство в расследование дела Реардона может привести к открытию незаконности старых его сделок? — спросил Грин.

— Да, вполне возможно.

— Неужели ты действительно думаешь, что это может служить достаточным основанием, чтобы пытаться напугать тебя, угрожая жизни Робин? — Грин покачал головой. — Мне так не кажется.

— Френк, из того, что я узнала от моего бывшего мужа, Уикс достаточно беспринципен и коварен, он способен пойти на все, абсолютно на все, чтобы защитить свои интересы. При этом ему совершенно неважно, в чем именно его обвиняют — в убийстве или в краже газеты. Есть еще одна причина, по которой версия причастности Уикса к убийству может и не оправдать себя, даже если мы и установим, что у Уикса был роман со Сьюзен. — Керри рассказала Грину об отношениях между Джесоном Эрноттом и Сьюзен и о предположении Грейс Гувер по поводу того, что Эрнотт является профессиональным вором.

— Ты считаешь, Эрнотт причастен к убийству Сьюзен Реардон? — уточнил Грин.

— В этом я не могу быть уверена, — медленно произнесла Керри. — Все зависит от того, действительно ли он замешан во всех этих ограблениях.

— Подожди-ка. Я попрошу ФБР передать нам по факсу письмо, которое они рассылали предполагаемым жертвам ограблений и их гостям. — Грин нажал на клавишу интеркома. — Сейчас я выясню, кто у них ведет это расследование.

Менее чем через пять минут вошла секретарша с текстом письма ФБР, только что поступившим по факсу. Грин показал секретарше конфиденциальный номер телефона, указанный на факсе, и попросил соединить его со старшим агентом ФБР.

Минуту спустя Грин уже беседовал с Саем Морганом. Он включил спикер на своем телефонном аппарате, чтобы Керри также могла слышать разговор двух мужчин.

— Дело начинает разворачиваться, — сообщил Морган. — У Эрнотта оказывается есть еще один дом, в Кэтскилзе. Мы решили туда наведаться и попытаться поговорить со служанкой. Если что получится, мы вам сообщим.

Керри вцепилась руками в подлокотники своего кресла и, повернувшись к динамику, из которого слышался голос неизвестного ей человека, произнесла:

— Господин Морган, речь идет об одном очень важном обстоятельстве. Если вы еще на связи с тем вашим агентом, что пойдет говорить с прислугой Эрнотта, не могли бы вы попросить его узнать у служанки, не видела ли она в доме миниатюрную овальную рамку для фотографий. Рамка сделана из голубой эмали, в которую вставлены мелкие жемчужины. В рамке может быть, а может и не быть фотография очень красивой темноволосой женщины. Если рамка находится где-нибудь в доме, то через нее мы сможем установить связь между Джесоном Эрноттом и одним убийством.

— У меня есть возможность все это передать моему агенту. Он сделает так, как вы просите. О результатах я вам сообщу, — обещал Морган.

— В чем дело? — резко спросил Грин, когда разговор с ФБР закончился.

— Скип Реардон с самого начала утверждал, что из его спальни в вечер убийства Сьюзен исчезла миниатюрная рамка — имитация работы мастера Фаберже. Этой рамки, а также той двойной булавки, о которой мы с вами говорили, мы так до сих пор найти и не смогли. — Керри подалась вперед и взяла в руки бриллиантовый браслет. — Взгляните, этот браслет совершенно не похож на все остальные украшения. Он как бы из абсолютно другого мира. — Керри вновь поднесла к глазам газетную вырезку с фотографией Сьюзен с бриллиантовой булавкой. — Странно. Мне начинает казаться, что я где-то уже видела эту булавку. Причем не всю, а вот эту маленькую ее часть, которая присоединена к большой. Может быть, мне так кажется потому, что про эту булавку твердили Скип и его мать в каждом из своих заявлений во время расследования. Протоколы расследования я теперь, кажется, знаю почти наизусть.

Керри опустила браслет обратно в шкатулку.

— Джесон Эрнотт проводил со Сьюзен очень много времени. Может, он и не был к ней так безразличен, как стремится это теперь показать. Представь, что это могло быть следующим образом, Френк. Скажем, Джесон тоже мог влюбиться в Сьюзен. И подарить ей бриллиантовый браслет и булавку. Пожалуй, именно он мог выбрать такие подарки. Потом он вдруг понимает, что Сьюзен вовсю крутит с Джимми Уиксом. В тот вечер он мог прийти к Сьюзен и увидеть ее с цветами и карточкой, которые, как мы предполагаем, послал Уикс.

— Так ты считаешь, что он мог убить ее и отобрать булавку?

— А также взять еще и миниатюрную рамку. По словам миссис Реардон, речь идет о действительно прекрасной вещице.

— А почему же он не взял браслет?

— Пока я ждала, когда вы освободитесь сегодня утром, я рассматривала фотографии тела убитой Сьюзен, сделанные до того, как ее забрали из дома Реардона. Я заметила, что у Сьюзен на левой руке надет золотой браслет. Он хорошо виден на фотографии. А вот второго бриллиантового браслета, что был на другой руке, не видно. Я проверила по записям. Дело в том, что при падении он поднялся у нее вверх по руке и оказался спрятан под тканью рукава. Вот его и не было заметно. К тому же, по словам медицинского эксперта, имеющимся в досье расследования, браслет этот имел новый и очень жесткий второй замок. Сьюзен могла в какой-то момент спрятать браслет, подняв его выше по руке. Или, может быть, она вдруг передумала надевать его, но не смогла снять. Наконец, она могла спрятать браслет под рукав, поняв, что нападающий на нее человек разыскивает именно эту вещь, например, если эта вещь — его подарок. Какими бы ни были причины такого действия со стороны Сьюзен, но ей удалось так спрятать браслет, что напавший на нее человек его не нашел.

Ожидая ответного звонка от Моргана, Грин и Керри занялись подготовкой письма с фотографиями драгоценностей из шкатулки Сьюзен, которое они намеревались послать всем ювелирам Нью-Джерси.

В один из моментов этой их совместной работы Френк заметил:

— Керри, а ты знаешь, ведь если информация, полученная нами от миссис Гувер, подтвердится, то получится, что мы поймаем убийцу матери одного из конгрессменов благодаря сведениям, предоставленным женой сенатора нашего штата. Интересно, да? А в случае, если мы еще потом установим причастность Эрнотта к делу Реардона…

«В этом вот весь Френк Грин — кандидат в губернаторы, поддерживаемый нынешним губернатором, — подумала Керри. — Он уже занят тем, что пытается как-то подсластить пилюлю, как-то скрасить то, что осудил невиновного человека. Что ж, наверное, в этом и заключается суть политического мастерства», — пришла к выводу Керри.

Медди Плет так и не заметила, что за ее автомобилем уже следовала другая машина, когда она заезжала в супермаркет за покупками для Джесона Эрнотта. Медди купила все, что потребовал хозяин. Не заметила она преследования, и когда вышла из магазина, села в свой автомобиль и выехала из города Элленвилла вдоль по узкой, извилистой дороге, по направлению к невзрачному загородному дому, где обитал некто, кого она знала как Найджела Грея.

Она вошла в дом Грея и была очень удивлена, когда почти следом за ней, минут десять спустя, во входную дверь особняка позвонили. Медди знала, что в этот дом никто и никогда не приходит. Более того, господин Грей всегда строго-настрого приказывал ей никого в его дом не впускать. И даже не открывать дверь никому, за исключением тех людей, которых она сама знала.

Медди осторожно выглянула в окно, расположенное сбоку от крыльца, и увидела у самой двери, на верхней ступеньке, элегантно одетого мужчину. Мужчина тут же заметил ее и показал ей значок агента ФБР.

— ФБР, мадам. Я бы попросил вас открыть мне дверь. Я должен кое-что выяснить у вас.

Медди сильно испугалась, но дверь открыла. Это позволило ей внимательнее разглядеть карточку агента с бросавшейся в глаза эмблемой ФБР, которую невозможно было ни с чем спутать. На карточке присутствовала также фотография агента, стоявшего теперь перед ней собственной персоной.

— Добрый день, мадам. Я — агент ФБР Милтон Роуз. Я вовсе не хотел пугать вас или расстраивать своим появлением, но мне очень важно срочно поговорить с вами насчет мистера Джесона Эрнотта. Вы ведь его домохозяйка, не правда ли?

— Сэр, я не знаю никакого мистера Эрнотта. Этот дом принадлежит мистеру Найджелу Грею, и я уже многие годы у него работаю. Он должен приехать сюда сегодня днем. Причем довольно скоро! И еще могу сказать вам: мне строго-настрого запрещено кого-либо впускать в этот дом без разрешения хозяина.

— Мадам, я вовсе и не прошу вас впустить меня в дом. В любом случае, у меня нет ордера на обыск. Но поговорить с вами я все же должен. Ваш мистер Грей на самом деле является мистером Джесоном Эрноттом, которого мы подозреваем в причастности к десяткам краж различных произведений искусства, а также других весьма ценных предметов. Он может также оказаться виновным в убийстве пожилой матери одного из конгрессменов, которая, как представляется, могла застать его у себя дома во время попытки ограбления.

— О, мой Боже! — потрясенно вздохнула Медди. Конечно, нелюдимость мистера Грея всегда казалась ей странной, но для себя она объясняла это вполне понятным желанием человека побыть наедине с самим собой, отдохнуть ото всего и всех здесь, в Кэтскилзе. Теперь-то она начала понимать, что ее хозяин мог прятаться в этом одиноком доме и по совершенно другим причинам.

Тем временем агент Роуз принялся описывать Медди один за другим предметы искусства, исчезнувшие из того или иного особняка, в которых Джесон Эрнотт бывал в качестве гостя на каком-либо торжественном мероприятии. К великому своему сожалению, служанка подтвердила, что практически все перечисленные предметы действительно находились в том самом доме, на крыльце которого они сейчас стояли. Да, конечно, и овальная миниатюрная рамка с фотографией женщины тоже была здесь и стояла на ночном столике в спальне хозяина.

— Мадам, мы знаем, что он скоро тут появится, ваш хозяин. Поэтому я должен просить вас пойти со мной. Я уверен, что вы ничего не знали о том, что делал ваш хозяин, так что самой вам ничего не грозит. Что же касается дома, то мы сейчас же запросим по телефону ордер, с тем чтобы иметь основания обыскать дом и произвести арест самого мистера Эрнотта.

Мягко взяв потрясенную Медди под локоть, агент Роуз отвел ее в ожидавшую у дома машину.

— Не могу в это поверить, — расплакалась Медди. — Я ничего не знала.

В половине первого этого же дня Марта Льюс, двадцать лет бывшая личным бухгалтером Джеймса Фореста Уикса, сидела насмерть перепуганная в кабинете государственного обвинителя Брендона Ройса и нервно мяла в руках насквозь мокрый от слез носовой платок.

Ее собственные показания, данные под присягой несколько месяцев назад, только что были ей вновь зачитаны.

— Так вы подтверждаете нам все то, что тогда сказали? — спросил Ройс, постучав пальцем по зачитанному тексту.

— Я вам сказала правду. Я считала, что это была правда, — почти шепотом ответила Марта. При этом она нервно переводила взгляд со стенографистки на своего племянника, молодого адвоката, которому она позвонила в панике, когда вдруг узнала о результатах обыска в доме Барни Хаскелла.

Ройс подался вперед.

— Мисс Льюс, я должен еще раз предупредить, что вы находитесь в весьма серьезном положении. Если вы будете продолжать лгать под присягой, это приведет к большим неприятностям. У нас есть достаточно доказательств, чтобы добиться осуждения Джимми Уикса. Я готов выложить перед вами все свои карты. Коли нас столь трагичным образом лишили такого свидетеля, как Барни Хаскелл, мы, естественно, заинтересованы в том, чтобы нашим свидетелем стали вы. Живым свидетелем. — Ройс подчеркнул именно слово «живым». — И подтвердили правильность сделанных Барни записей. Если вы откажетесь сделать это, то мы все равно посадим Джимми Уикса, но в этом случае, мисс Льюс, мы будем вынуждены весьма серьезно заняться лично вами. Лжесвидетельство является тяжелым преступлением. Другим, не менее серьезным правонарушением является противодействие ходу правосудия. И, наконец, третье серьезное преступление, в котором мы вас можем обвинить, содействие кому-либо в уклонении от уплаты налогов.

Лицо Марты Льюс исказила гримаса. Она заплакала. Из бледно-голубых глаз обильными потоками полились слезы.

— Когда моя мама долго болела, мистер Уикс оплатил все ее больничные счета.

— Очень мило с его стороны, — признал Ройс. — Но использовал он для этого деньги налогоплательщиков.

— Мой клиент имеет право хранить молчание, — пискнул вдруг адвокат-племянник.

Ройс бросил в его сторону уничтожающий взгляд.

— Об этом мы уже говорили, адвокат. Кстати, вы можете сказать своему клиенту, что мы вовсе не стремимся упрятать за решетку пожилую женщину, которая всего-навсего неправильно трактует чувство лояльности. Сегодня, и только сегодня, мы готовы предложить вашему клиенту полное оправдание, полную неприкосновенность в обмен на должное сотрудничество с его стороны. Если она согласится на наши условия, то после процесса сможет уйти на все четыре стороны. Напомните, однако, своему клиенту, — голос Ройса наполнился сарказмом, — что Барни Хаскелл чересчур долго ждал, прежде чем согласился на наше предложение, и вы знаете, что из этого вышло…

— Полное оправдание? — уточнил адвокат-племянник.

— Полное. При этом мы немедленно возьмем мисс Льюс под нашу охрану. Потому что не хотим, чтобы с ней тоже что-нибудь случилось.

— Тетя Марта… — начал молодой человек, голос его заметно дрожал.

Женщина прекратила всхлипывать.

— Знаю, дорогой, знаю. Мистер Ройс, видите ли, я всегда подозревала, что мистер Уикс…

Новость о том, что в летнем особняке Барни Хаскелла, в тайнике, были обнаружены разоблачающие Джимми Уикса документы и записи, прозвучала для Боба Кинеллена похоронным звоном по его надеждам добиться оправдания своего клиента. Даже тесть Боба, всегда невозмутимый Энтони Бартлетт, и тот начал признавать, что их поражение на идущем процессе неотвратимо.

В четверг, на утреннем заседании суда, государственный обвинитель Ройс попросил и получил у судьи согласие на продление на один час обеденного перерыва в заседании суда. Боб догадывался, зачем Ройсу дополнительное время. Обвинению требовалось надавить на Марту Льюс, свидетеля со стороны защиты, вызывавшую у присяжных наибольшее доверие своим скромным и, казалось, искренним поведением.

Если Хаскелл действительно вел вторые, параллельные бухгалтерские книги, то, вероятно, предполагал Боб, показания Льюс, ранее утверждавшей, что именно бухгалтерские книги компании Джимми Уикса были единственно верными, теперь могли использоваться обвинением как инструмент давления на свидетельницу.

Если же Марта Льюс согласится стать свидетелем обвинения в обмен на обещание неприкосновенности и оправдания, то, понимал Кинеллен, дело Уикса можно считать окончательно проигранным.

Боб Кинеллен молча сидел на своем месте в зале суда и старался смотреть на все, что угодно, кроме своего клиента. При этом Боб чувствовал себя страшно усталым и измотанным. Так, как если бы на него постоянно давила невыносимая тяжесть. Он никак не мог понять, когда впервые ощутил эту тяжесть. Напрягшись и вспомнив предыдущие дни, он неожиданно понял, когда именно это ощущение пришло к нему. Тогда, когда он сам передал Керри угрозу, которую Джимми Уикс имел наглость выдвинуть против ребенка Боба. Теперь Боб ясно это понимал. В течение одиннадцати лет, несмотря ни на что, он, Боб Кинеллен, все же умудрялся не нарушать в своей практике закон. Ведь Джимми Уикс имел право на защиту в суде, а задача адвоката уберечь того от осуждения. Эту работу Боб и выполнял, действуя исключительно в рамках закона. Если при этом кто-то и прибегал к использованию каких-то других средств, то сам Боб об этом ничего не знал, либо ничего не хотел знать.

На этом суде, осознал Боб, он вдруг стал участником действий, идущих в обход законов. Уикс, например, только что сообщил ему, почему именно он настоял на включении миссис Вагнер в состав присяжных. Дело в том, что отец этой женщины сейчас находился в тюрьме в Калифорнии. Тридцать лет назад он убил целую семью туристов в Йосемитском заповеднике. Так что теперь Боб прекрасно знал, что Уикс намеренно скрыл свое знание того факта, что у одного из присяжных отец сидит в тюрьме, и намерен был теперь использовать эту свою информацию для шантажа этого присяжного, а также в будущем для оспаривания приговора, который вынесет суд при данном составе присяжных. Боб знал, что такие методы не являются этичными. Наконец, ему просто надоело «идти по тонкому льду». Боб больше не хотел этим заниматься. Он никак не мог забыть чувство страшного стыда, которое охватило его, когда Робин увидела, как он борется с Керри. До сих пор слышал он сдавленный крик девочки, когда она, спускаясь с лестницы, вдруг стала свидетельницей неприглядной сцены. Как, интересно, Керри тогда все это объяснила Робин? «Твой папа сообщил, что тебе угрожает один из его клиентов. Этот клиент твоего отца нанял какого-то негодяя, чтобы он попугал тебя на прошлой неделе». Наверное, так? Или примерно так?

Джимми Уикс страшно боялся тюрьмы. Перспектива оказаться в камере приводила его в ужас. Поэтому он был готов на все, лишь бы избежать заключения.

К тому же, совершенно очевидно, что Джимми страшно удручен. В перерыве Уикс, Бартлетт и Кинеллен обедали в отдельном кабинете ресторана неподалеку от зала суда. После того как у них приняли заказ, Джимми вдруг резко произнес:

— Я не желаю, чтобы кто-либо из вас даже заикался о возможности сделки с обвинением. Понятно?

Бартлетт и Кинеллен ничего не ответили, лишь продолжали молча смотреть на своего клиента.

— Что касается присяжных, то я не думаю, что вам следует особо рассчитывать на помощь со стороны этого нытика, у которого больна жена.

«Это я и сам знаю давным-давно», — про себя согласился Боб. Вслух говорить об этом он не счел, однако, необходимым. В любом случае, если у его клиента и есть виды на кого-то из присяжных, то он, Кинеллен, не имеет к этому никакого отношения. Так думать Бобу было гораздо удобнее. «Да, скажи еще, что Хаскелл стал жертвой вооруженных грабителей», — саркастически произнес внутренний голос.

— Бобби, я получил информацию из моих источников, что секретарь суда, обслуживающий присяжных, кое-что тебе должен по прошлым вашим делам, не правда ли? — вдруг спросил Уикс.

— Что ты имеешь в виду? — Боб Кинеллен задумчиво вертел в руках салатную вилку.

— Ты прекрасно знаешь, что именно я имею в виду. Ведь именно ты спас его сыночка от неприятностей, от больших неприятностей. Так что он должен быть тебе очень признателен.

— И что еще?

— Думаю, пора бы намекнуть той вон красномордой, надменной бабенке Вагнер, что сведения о ее папаше-убийце попадут на первые страницы всех газет, если только она не усомнится в серьезности обвинений против меня, когда дело дойдет до вынесения присяжными приговора.

«Поведешься с собаками, и у тебя блохи появятся». Как раз о таких вот случаях предупреждала его Керри. А было это еще до того, как родилась Робин.

— Джимми, у нас и так есть основания для проведения нового судебного разбирательства по нашему делу, потому что эта присяжная скрыла факты, касающиеся ее отца. Это ведь наша козырная карта, которую надо до поры придержать в резерве. Сейчас нет нужды ее выкладывать на стол. — Боб покосился на своего тестя. — Энтони и я и так рискуем, не сообщая данную информацию суду. Мы, конечно, сможем потом сказать, что не знали об этом обстоятельстве до окончания суда. В любом случае, даже если тебя и осудят, ты будешь оставаться на свободе под залог, а потом уж мы постараемся вновь и вновь откладывать повторное судебное разбирательство.

— Нет, Бобби, это меня не устраивает. На этот раз ты должен кое в чем поучаствовать лично. Тебе придется по-дружески побеседовать с секретарем присяжных, он тебя послушает. И поговорит с той дамочкой, которая и так уже вляпалась по уши, потому что не сообщила всех данных при заполнении опросных листов присяжных. В результате твоего разговора мы будем иметь уже не тех присяжных, что готовы были бы мне и смертную казнь вынести, а совсем иной состав, который, при случае, сможет меня вообще оправдать. Только потом мы с вами начнем затягивать дальнейшее рассмотрение дела. Тянуть будем до тех пор, пока вы не найдете надежного способа на следующем суде добиться моего стопроцентного оправдания.

Официант вернулся к их столику с закусками. Боб Кинеллен заказал эскарго, которое в этом ресторане готовили просто изумительно. Вкуса он, однако, совершенно не почувствовал. Осознал он это лишь тогда, когда официант убирал его пустую тарелку. «Да, пожалуй, не один только Джимми оказался загнанным в угол, — констатировал Боб. — Я тоже загнан в этот угол вместе с Уиксом».

Керри вернулась в свой кабинет после ответного звонка Сая Моргана. Теперь она была абсолютно уверена в том, что Эрнотт имеет какое-то отношение к гибели Сьюзен Реардон. Выяснить, какое именно, удастся, однако, лишь тогда, когда его задержат агенты ФБР и когда она и Френк Грин получат возможность допросить Эрнотта.

На рабочем столе Керри поджидала целая кипа посланий, одно из которых было от Джонатана. На листочке бумаги стояла пометка «Срочно». Джонатан просил немедленно связаться с ним по оставленному телефонному номеру его личного рабочего кабинета. Керри, не теряя времени, перезвонила сенатору.

— Спасибо, что так оперативно ответила на мою просьбу, Керри. Мне надо по делам ехать в Хахенсак, и, пользуясь этим случаем, я хотел бы поговорить с тобой. Могу угостить тебя обедом?

Несколько недель назад сенатор предложил ей примерно то же самое, но тогда он назвал ее «судьей». Сейчас он так не сказал.

Керри понимала, что это не случайно. Сенатор Джонатан был с ней совершенно откровенен. Если политические последствия начатого ею расследования будут стоить Френку Грину поста губернатора, то ей придется окончательно распроститься с мечтами о судейской должности, какими бы обоснованными эти мечты ей ни казались. Тут уже речь шла не об обоснованности, а о политике. И кроме нее есть множество высококвалифицированных юристов, жаждущих стать судьями.

— Да, конечно, Джонатан.

— Тогда встречаемся в «Солярисе» в половине второго.

Керри была уверена в том, что знает, по какой причине ей позвонил Джонатан. Он прослышал про убийство доктора Смита и теперь страшно беспокоился за нее и за Робин.

Керри набрала номер кабинета Джофа. Тот как раз подкреплялся сандвичем прямо на рабочем месте.

— Если бы я не сидел на стуле, то просто упал бы, — признался Джоф, когда Керри рассказала ему новости об Эрнотте.

— ФБР сфотографирует и опишет все, что найдет в его особняке в Кэтскилзе. Морган сказал, что они пока не приняли решение, будет ли целесообразнее перевезти все, что они там найдут, на склад или же просто приглашать ограбленных когда-то людей туда, в Кэтскилз, чтобы они прямо на месте опознавали свои вещи. Я бы хотела, чтобы, когда мы с Грином отправимся допрашивать Эрнотта, с нами поехала и миссис Реардон, которая сможет стопроцентно опознать рамку для фотографии, подаренную сыну на свадьбу.

— Что ж, я попрошу ее на несколько дней отложить свою операцию. Кстати, Керри, один из моих коллег был в федеральном суде сегодня утром. Он сообщил мне, что Ройс попросил судью продлить на час обеденный перерыв. По слухам, он пытается договориться с личным бухгалтером Джимми Уикса насчет ее показаний против патрона в обмен на полное оправдание. При этом Ройс явно не хочет рисковать потерей другого прекрасного свидетеля, проявляя чрезмерную принципиальность.

— Значит, там все движется к развязке?

— Точно.

— А ты уже сообщил Скипу о письме Смита?

— Я позвонил ему сразу же после разговора с тобой.

— И какова была его реакция?

— Он расплакался. — Голос Джофа стал хриплым. — Я тоже. Скоро он выйдет на свободу, Керри. И все это благодаря тебе.

— При чем тут я! Так все получилось благодаря вам с Робин. Я-то уже готова была бросить это дело.

— Ладно, мы поспорим об этом в другой раз. Керри, тут по другому телефону как раз звонит Дейдра Реардон. Я попросил секретаршу разыскать ее. Так что с тобой свяжусь чуть позже. И вообще я не хотел бы, чтобы вы с Робин оставались одни сегодня вечером.

Перед выходом на встречу с Джонатаном Керри позвонила Джо Палумбо. Тот поднял трубку почти сразу же:

— Палумбо.

— Это Керри, Джо.

— Только что кончилась перемена. Робин вошла обратно в здание школы. Моя машина стоит напротив входа. После занятий я отвезу ее домой и посижу с ней. — Он помедлил. — Не волнуйся, мамаша. Я как следует позабочусь о твоем ребятенке.

— Я в этом и не сомневаюсь. Спасибо, Джо.

Пора было идти на встречу к Джонатану. Проходя по длинному коридору и потом в лифте Керри продолжала думать о деле. Ей не давала покоя та исчезнувшая двойная бриллиантовая булавка. Что-то в этой вещице казалось ей очень знакомым. Две составные части. Цветок и почка, похожие на мать и дитя. «Мамаша и ее ребятенок», как только что сказал Джо. Почему же эта булавка так ей что-то напоминает? — продолжала гадать Керри.

Джонатан уже сидел за столиком и потягивал содовую из высокого стакана. Он поднялся, увидев Керри. То, как по-родственному, крепко он обнял ее, немного успокоило Керри.

— Ты выглядишь очень усталой, девушка, — отметил сенатор. — Или же ты просто очень расстроена?

Когда он так с ней говорил, Керри вспоминала уют и теплоту счастливых дней, когда был еще жив ее отец. За такие мгновения Керри всегда была очень благодарна Джонатану, который во многих отношениях сумел заменить ей отца.

— Да уж, денек выдался трудный, — призналась Керри, садясь. — Ты знаешь новость насчет Смита?

— Грейс мне позвонила. Она услышала сообщение по радио, когда завтракала сегодня в десять утра. Похоже, это опять дело рук ребят Уикса. Мы с Грейс страшно переживаем за вас с Робин.

— Я тоже переживаю. Но, что касается Робин, то Джо Палумбо, один из наших следователей, сейчас дежурит перед ее школой. Он встретит ее и отвезет домой. И там будет ждать моего возвращения.

К их столику подошел официант.

— Давай сначала сделаем заказ, — предложила Керри, — а потом я полностью введу тебя в курс дела.

Они заказали по порции лукового супа, который принесли практически сразу же. Пока ели, Керри рассказала сенатору о поступившей утром посылке по почте «Федерал экспресс» с драгоценностями Сьюзен Реардон и письмом от доктора Смита.

— Керри, мне становится стыдно за то, что я когда-то пытался отговорить тебя от ведения этого расследования, — тихо произнес Джонатан. — Я сделаю все, что будет зависеть от меня. Но если губернатор решит, что ход твоего расследования ставит под сомнение избрание Грина, то он может возложить всю ответственность за это на тебя.

— Что ж, во всяком случае, я пока не буду отчаиваться и терять надежду, — заметила Керри. — И еще нам надо быть благодарными Грейс за ту ценную информацию, что она предоставила ФБР. — Керри рассказала о том, что обнаружилось в отношении Джесона Эрнотта.

— Я теперь прекрасно вижу, каким именно образом Френк Грин попытается сгладить негативный эффект того факта, что он добился несправедливого осуждения ни в чем не повинного Скипа Реардона. Он просто изнемогает от желания поскорее объявить всем, что коварный грабитель, убивший к тому же еще и мать конгрессмена Пила, наконец, пойман, причем благодаря информации, предоставленной женой сенатора Гувера. В результате такой трактовки событий вы с прокурором должны будете крепко подружиться. В этом не будет ничего удивительного. Но в любом случае ты являешься, вероятно, самым уважаемым политиком штата Нью-Джерси.

Джонатан улыбнулся в ответ.

— Тут мы даже можем немножко помочь твоему прокурору и сказать, что Грейс сначала проконсультировалась у самого Грина и тот посоветовал ей сообщить властям имеющуюся у НСС информацию как можно скорее. — Сенатор вновь стал серьезным. — Керри, а как может предполагаемая вина Эрнотта в деле Реардона отразиться на Робин? Может быть, это именно Эрнотт сфотографировал девочку и потом прислал тебе фотографию?

— Это невозможно! Ведь собственный отец Робин пришел тогда к нам, чтобы, угрожая, потребовать отказаться от дальнейшего расследования. Он же тогда признал фактически, что именно Джимми Уикс поручил кому-то из своих ребят сделать фотоснимок Робин.

— Что ты намерена делать дальше?

— Скорее всего мы с Френком Грином завтра утром привезем Дейдру Реардон в Кэтскилз, чтобы она могла опознать миниатюрную рамку, которая находится в особняке Эрнотта. Эрнотта как раз сейчас, видимо, арестовывают. Они на какое-то время поместят его в местную тюрьму. А потом, когда следствие начнет устанавливать, по какому именно ограблению проходят те или иные украденные вещи, они станут поочередно возить арестованного на места его преступлений. Думаю, что ФБР очень хочется поскорее подтвердить причастность Эрнотта к убийству матери конгрессмена Пила. Кроме того, конечно, есть вероятность, что он может быть замешан и в смерти Сьюзен Реардон. Так что и мы попробуем проверить эту версию.

— А что, если он не захочет давать вам показания?

— Мы рассылаем письма всем ювелирам Нью-Джерси. При этом, естественно, основное внимание уделяем округу Берген, потому что и Уикс, и Эрнотт живут именно здесь. Я думаю, что кто-то из ювелиров сможет узнать какое-либо из современной работы украшений Сьюзен и подтвердить, что покупал его именно Джимми Уикс. Что же касается того браслета антикварной работы, то он, должно быть, был подарен Эрноттом. Когда этот браслет был найден на руке Сьюзен, эксперты установили, что у него был новый, совсем недавно сделанный замок. Сама же вещица столь неординарна, что делавший этот замок ювелир должен будет его обязательно вспомнить. Чем больше таких зацепок мы сможем обнаружить в отношении Эрнотта, тем легче будет заставить его говорить и пойти с нами на какое-то соглашение.

— Значит, завтра рано утром ты намерена выехать в Кэтскилз?

— Да. Естественно, я не хочу оставлять Робин одну дома утром. Но если Френк вдруг захочет выехать очень рано, то мне придется попросить сиделку прийти пораньше.

— У меня есть предложение получше. Пусть Робин переночует сегодня у нас. Завтра утром я отвезу ее в школу. Или, если ты хочешь, скажи своему Палумбо, пусть он это сделает. В нашем доме прекрасная охранная система, по последнему слову техники. Ты это сама знаешь. Я все время дома. Кроме того, возможно, ты этого не знаешь, но даже у Грейс, в ее ночной тумбочке, есть пистолет. Я давно уже обучил ее им пользоваться. Наконец, я думаю, что очередной визит Робин доставит Грейс огромное удовольствие. В последнее время она совсем расстроенная, а с Робин всегда так любит проводить время.

Керри улыбнулась.

— Да, с Робин не соскучишься, — признала она. Подумав, Керри добавила: — Джонатан, пожалуй, я соглашусь с твоим предложением. Мне сегодня надо будет поработать над еще одним делом, которым я занимаюсь. И я хочу еще раз тщательно пройтись по делу Реардона, чтобы выяснить, что мы могли бы использовать при допросе Эрнотта. Когда Робин вернется сегодня домой из школы, я позвоню ей и сообщу о твоем плане. Ей он обязательно понравится. Она обожает вас с Грейс и страшно любит вашу розовую гостевую комнату.

— Когда-то это была твоя комната, помнишь?

— Конечно, помню. Как я могу это забыть? Именно тогда, когда я жила в этой комнате, я однажды попыталась обвинить в воровстве того кузена Грейс, ну садовника.

Продленный судьей перерыв завершился, и государственный обвинитель Ройс вновь появился в зале суда, готовый к продолжению процесса «Соединенные Штаты Америки против Джеймса Фореста Уикса». Чувствовал себя Ройс теперь еще более уверенно, чем раньше. Ибо он успел убедиться, что за ничем не примечательной, скромной внешностью Марты Льюс скрывалась почти компьютерная память. Убийственные факты, которые должны будут окончательно и бесповоротно прижать к стенке Джимми Уикса, сыпались из уст женщины потоком под весьма мягким нажимом двух помощников Ройса.

Как вынужден был признать Ройс, адвокат — племянник Льюс — оказался не без способностей. Он настоял на том, чтобы до того, как его тетушка начнет давать показания, заключенная между нею и обвинением сделка была бы при свидетелях запротоколирована и подписана. В обмен на ее искреннее и честное сотрудничество, от которого впоследствии женщина не имела права отказаться, с Марты снимались, сейчас и на будущее, все существующие обвинения со стороны федеральных или иных органов правосудия в связи с какими-либо уголовными или гражданскими делами.

Как бы то ни было, до представления показаний Марты Льюс в суде дело пока что не дошло. Обвинение продолжало действовать по заранее разработанному плану и ни в чем от него не собиралось отступать. Так, на сегодня в суд был приглашен владелец ресторана, который, в обмен на возобновление своей лицензии, согласился признать, что в свое время должен был платить работавшему на Джимми Уикса человеку пять тысяч долларов в месяц.

Когда подошла очередь адвокатов защиты допрашивать свидетеля, Ройсу пришлось то и дело вскакивать с места с протестами против действий Боба Кинеллена, который слишком уж жестко взялся за владельца ресторана, острыми и быстрыми вопросами ловя его на разных незначительных ошибках, которые тем не менее в итоге заставили свидетеля признать, что он так ни разу и не видел, чтобы Джимми Уикс лично дотрагивался до денег, которые для него передавались. Признал свидетель и то, что он не мог быть до конца убежден, что сборщик денег, говоривший, что работает на Уикса, работал на самом деле на самого себя. «Хорош этот Кинеллен, — признал Ройс. — Как, однако, жаль, что свой талант он расходует на помощь такому подонку!»

Ройс и предполагать не мог, что и сам Роберт Кинеллен сейчас полностью разделял то же чувство сожаления. Боб думал об этом даже в тот момент, когда убеждал восприимчивых к его умелым аргументам присяжных в несостоятельности очередного свидетеля обвинения.

Едва войдя в дверь своего дома в Кэтскилзе и обнаружив, что Медди здесь нет, Джесон Эрнотт понял: что-то обстоит совсем не так, как надо. Совсем не так.

Если Медди нет, если она не оставила ему никакой записки, то, значит, действительно происходит нечто нехорошее. «Все кончено, — вдруг решил Джесон. — Сколько им еще потребуется времени, чтобы выйти на меня? Совсем немного». В этом он был почти уверен.

Неожиданно он почувствовал голод. Джесон бросился к холодильнику, достал оттуда копченую семгу, которую заказывал Медди. Вместе с рыбой он вытащил сливочный сыр и упаковку сухих хлебцев. Тут же, в холодильнике, охлаждалась бутылка «Пуйи-Фьюиссе».

Джесон приготовил себе порцию рыбы, налил в бокал вина. Прихватив с собой бокал и тарелку, он двинулся по комнатам дома. «Это похоже на прощальный обход, — подумал он, вновь любуясь красотой вещей вокруг себя. Изысканные гобелены в столовой. Обюссонский ковер в гостиной. Ходить по такому ковру — привилегия. Или вот эта бронзовая скульптура Чейма Гросса, изображающая стройную женщину с маленьким ребенком на ладони. Гросс вообще любил тему матери и ребенка». Эрнотт вспомнил, что мать и сестра Гросса погибли в нацистских лагерях.

«Конечно, мне потребуется адвокат. Хороший адвокат. Но кто?» Джесон неожиданно улыбнулся. Он знал, кто придется ему по вкусу, — Джофри Дорсо, тот, кто в течение десяти лет неустанно трудился во имя оправдания Скипа Реардона. У Дорсо прекрасная репутация, и он, вероятно, не откажется взять нового клиента. Особенно того, кто даст показания, которые помогут ему вернуть свободу бедняге Реардону.

В дверь позвонили. Джесон никак на это не прореагировал. Звонок повторился, на этот раз более настойчиво. Джесон доел последний из хлебцев, проглотил, смакуя, последний кусочек нежной семги.

Теперь звонили еще и в дверь черного хода. Так, окружили, подумал Эрнотт. Ну, что ж. Он давно знал, что все это когда-нибудь произойдет. Если бы он прислушался к своим инстинктам, и вовремя, на прошлой неделе, уехал из страны! Джесон допил вино, решив, что еще один стаканчик будет не лишним, и отправился на кухню. Теперь уже во все окна дома заглядывали люди с агрессивным довольным выражением на лицах. Люди, которые получили право применить власть.

Эрнотт кивнул им и поднял бокал в шутливом приветственном тосте. Продолжая потягивать вино, он прошел к черному ходу и распахнул дверь. Отступил, пропуская в дом целую толпу мужчин.

— ФБР, господин Эрнотт! — крикнул кто-то из них. — У нас есть ордер на обыск в вашем доме.

— Господа! Господа! — пробормотал Джесон. — Я умоляю вас быть предельно осторожными. Здесь очень много красивых, дорогих и даже бесценных вещей. Возможно, вы не привыкли иметь дело с подобными вещами, однако я прошу вас уважать их, их красоту. К тому же вы принесли с собой столько грязи на ваших ботинках!

Керри позвонила Робин в половине четвертого. Дочь сообщила, что они с Элисон сейчас играют в одну из тех компьютерных игр, что когда-то ей подарили дядя Джонатан и тетя Грейс. Керри изложила дочери план дальнейших действий.

— Мне надо будет сегодня допоздна работать, а завтра придется уже часов в семь быть в дороге. А Джонатану и Грейс, как ты знаешь, доставит огромное удовольствие, если ты переночуешь у них сегодня. Да и мне будет спокойнее знать, что ты с ними.

— А почему господин Палумбо ждал меня сегодня в машине у школы? И почему он меня отвез домой? Почему он и сейчас сидит напротив нашего дома в своей машине? Это все потому, что мне действительно что-то страшное угрожает, да?

Керри попыталась придать своим словам легкость и непринужденность.

— Вынуждена тебя разочаровать. Мы всего лишь предпринимаем меры предосторожности, Роб. Само-то дело приближается к развязке, все уже практически решено.

— Здорово! Мне нравится этот мистер Палумбо. Ладно, я сегодня переночую у тети Грейс и дяди Джонатана. Мне ведь они тоже нравятся. А как же ты? Господин Палумбо и ночь тут проведет, перед нашим домом?

— Ну, во-первых, сегодня я вернусь домой довольно поздно. А к тому времени местные полицейские уже начнут патрулирование. Они будут проезжать перед нашим домом каждые пятнадцать минут. Этого вполне достаточно.

— Будь осторожна, ма. — На какое-то мгновение вся бравада Робин улетучилась, и Керри услышала голос маленькой испуганной девочки.

— Ты тоже будь осторожна, дорогая. И не забудь сделать домашние задания.

— Обязательно! Я попрошу у тети Грейс разрешения еще раз посмотреть ее старые фотоальбомы. Мне так нравятся эти старомодные платья, прически. Насколько я помню, фотографии в альбомах расположены по датам, по годам. Так что это может навести меня на некоторые интересные мысли. Тем более, что в фотокружке следующим нашим заданием будет составление семейного фотоальбома таким образом, чтобы фотографии как бы рассказывали историю семьи.

— Да, в альбоме тети Грейс есть действительно просто замечательные снимки. Я и сама любила рассматривать их, когда работала у Гуверов сиделкой, — вспомнила Керри. — Я даже как-то взялась подсчитывать, сколько же различных служанок работало у тети Грейс и дяди Джонатана. Прислуга их мне очень часто вспоминается, когда я, например, пылесошу или стираю.

Робин захихикала.

— Ну, по этому поводу ты не очень-то расстраивайся. Ведь как-никак у тебя есть еще шанс разбогатеть. Например, выиграть в лотерею. Ну, пока, целую, ма!

В половине шестого из своего автомобиля позвонил Джоф.

— Ты никогда не догадаешься, откуда я тебе звоню. — Не дожидаясь ее ответа, Джоф продолжил: — Я сегодня опять был в суде. А в это время в контору все время пытался дозвониться Джесон Эрнотт. Он оставил для меня послание.

— Джесон Эрнотт! — воскликнула Керри.

— Да, когда я вернулся к себе несколько минут назад и перезвонил ему, он сказал мне, что нам необходимо срочно переговорить. Он хочет, чтобы я взялся за его дело.

— И ты собираешься взяться за его защиту?

— Я не могу этого сделать, потому что он имеет отношение к делу Реардона. И даже если бы мог, все равно не стал бы. Я ему так и заявил, но он все равно хочет встретиться.

— Джоф! Ни в коем случае не позволяй ему сообщать тебе ничего из того, что потом может быть интерпретировано против тебя в суде.

Джоф усмехнулся.

— Спасибо за предупреждение, Керри. Сам бы я никогда до этого не додумался.

Керри тоже рассмеялась. Потом она рассказала Джофу о том, что намерена Робин на сегодняшнюю ночь оставить у Гуверов.

— Я допоздна задержусь на работе. А когда поеду домой, предупрежу полицейских Хохокуса. У нас с ними есть договоренность о моей охране.

— Ты только обязательно позвони им. — Голос Джофа стал серьезным. — Чем больше я думаю о том, что ты вчера одна отправилась в квартиру этого Смита, тем больше понимаю, как неосторожно это было с твоей стороны. Ты могла бы оказаться как раз в то время, когда к нему пришел убийца. И погибнуть точно так же, как погиб Марк Янг, не вовремя оказавшийся рядом с Барни Хаскеллом.

Обещав перезвонить Керри после своей встречи с Эрноттом, Джоф повесил трубку.

Поездка из Нью-Джерси в Кэтскилз по плохой, узкой дороге выдалась весьма утомительной. По пути, когда Джоф проезжал Мидлтаун, зарядил дождь со снегом. В результате движение машин сильно замедлилось и превратилось фактически в продвижение ползком. Перевернувшийся в одном месте грузовик, улегшийся как раз поперек всех полос автострады сразу, привел к потере еще одного дополнительного часа. Это осложнило и без того тяжелое путешествие.

Лишь без четверти десять усталый и голодный Джоф Дорсо добрался наконец до полицейского участка Элленвилла, где в одной из камер содержался Джесон Эрнотт.

Целая команда агентов ФБР дожидалась возможности допросить Эрнотта. Для этого, правда, он должен был предварительно побеседовать с Джофом.

— Зря вы меня ждали, — сообщил «федералам» Джоф. — Я все равно не смогу стать его адвокатом. Разве он не сказал вам об этом?

Эрнотта в наручниках провели в один из кабинетов. Джоф давно не встречался с ним, со времени смерти Сьюзен одиннадцать лет назад. Тогда считалось, что у Джесона со Сьюзен были отношения, основывавшиеся одновременно на дружбе и бизнесе. Никто, включая Скипа, не подозревал, что у Эрнотта мог быть к Сьюзен какой-либо иной интерес.

Джоф внимательно всмотрелся в вошедшего человека. Эрнотт вроде бы немного пополнел за прошедшие годы, но тем не менее сохранял прежнее великосветское, нарочито утомленное выражение лица. Морщины вокруг глаз действительно придавали Джесону вид весьма усталого человека, но при этом воротник кашемировой водолазки, одетой под твидовый пиджак, выглядел на удивление свежим. «Настоящий джентльмен, высокообразованный человек, знаток искусства, да и только», — размышлял Джоф. Даже в новой обстановке, в которой он вдруг очутился, Джесон выглядел именно так.

— Как хорошо, что вы пришли, Джоф, — улыбаясь, произнес Джесон.

— Честно говоря, я не знаю, почему приехал, — ответил Джоф. — Как я и предупредил вас по телефону, вы теперь являетесь соучастником разбирательства по делу Реардона. А Скип Реардон является моим клиентом. Поэтому должен предупредить вас, что все, что бы вы мне ни сказали, не может считаться привилегированной информацией, то есть, той, которую я потом не буду иметь права разгласить. Таким образом, я только что официально уведомил вас о своем статусе. Я — не ваш адвокат. И еще: я намерен повторить все, что вы мне скажете, обвинителю на вашем суде, потому что буду стремиться доказать, что вы были в доме Реардонов в вечер убийства Сьюзен.

— О, ну конечно, я был там, в том доме. Именно поэтому я, собственно, и попросил вас приехать. Не беспокойтесь. Я и не требую, чтобы вы скрывали от кого-либо то, что я вам сейчас скажу. Я согласен признаться кое в чем. Я вызвал вас сюда, чтобы сообщить, что могу быть свидетелем, и мое свидетельство поможет Скипу. Однако в обмен на это, когда он будет оправдан, я хочу, чтобы вы согласились стать моим адвокатом и защищать меня. В то время никакого противоречия в наших с вами и вашим бывшим клиентом отношениях уже не будет.

— Послушайте, я все равно не намерен защищать вас, — достаточно резко заявил Джоф. — Я потратил десять лет своей жизни, защищая интересы невиновного человека, которого тем не менее посадили в тюрьму. Так вот, если это вы убили Сьюзен или же видели, кто это сделал, и после этого позволили Скипу гнить все эти годы в тюрьме, то я скорее в аду сгорю, чем хоть пальцем пошевелю, чтобы помочь вам.

— Пожалуй, мне действительно нужен адвокат с таким темпераментом, как у вас, — вздохнул Эрнотт. — Ну, хорошо, попробую добиться вашего содействия иным путем. Вы ведь профессиональный защитник, специализирующийся на уголовных делах. Так что вы должны знать хороших профессионалов в своем кругу. Необязательно тех, что живут в Нью-Джерси, но и за пределами штата. Обещайте найти мне какого-нибудь хорошего адвоката, лучшего из тех, чьи услуги можно купить за большие деньги. И тогда я скажу вам все, что знаю о смерти Сьюзен, в которой я, кстати, совершенно не виновен.

Джоф внимательно смотрел на Эрнотта, взвешивая его предложение.

— Ладно, но прежде чем мы продолжим наш разговор, я хочу получить от вас подписанное вами при свидетелях заявление о том, что никакая из той информации, что вы мне сейчас сообщите, не может считаться привилегированной и что я могу ею распоряжаться так, как того пожелаю, в целях оказания адвокатского содействия Скипу Реардону.

— Конечно, я согласен.

При агентах ФБР была стенографистка. Она зафиксировала соответствующее краткое заявление Эрнотта. Отпечатанное заявление подписала пара свидетелей, после чего Джесон произнес:

— У меня выдался сегодня долгий и утомительный день. Так есть у вас предложение относительно того, какого адвоката мне следует взять себе?

— Да, — ответил Джоф. — Я бы порекомендовал вам Джорджа Саймондса из Трентона. Он прекрасный адвокат, умело работает в суде. К тому же он отлично умеет вести переговоры с обвинением.

— Дело в том, что обвинение постарается доказать мою вину в некоем предумышленном убийстве в отношении миссис Пил. Клянусь, это был лишь несчастный случай.

— Если будет хоть один шанс свести дело к непредумышленному убийству, Саймондс использует его. В таком случае вам не будет грозить смертная казнь.

— Позвоните ему прямо сейчас.

Джоф знал, что Саймондс живет в Принстоне. Как-то раз тот приглашал его к себе домой на обед. Джоф помнил также, что в телефонном справочнике номер адвоката записан на имя его жены. По своему сотовому телефону Дорсо набрал нужный номер прямо в присутствии Эрнотта. Была уже половина одиннадцатого.

Десять минут спустя Джоф положил трубку.

— Все, порядок! На вас будет работать один из лучших адвокатов. А теперь я слушаю вас.

— На свое несчастье, я оказался в доме Сьюзен как раз тогда, когда она и была убита, — начал рассказывать Эрнотт. Голос его неожиданно стал серьезным. — Сьюзен была абсолютно невнимательна и небрежна со своими драгоценностями. Между тем некоторые из них представляли действительно большую ценность. Это и побудило меня на кражу. Я поддался соблазну. Я знал, что в тот день Скип должен был ехать в Пенсильванию по делам, а Сьюзен призналась, что собиралась на свидание с Джимми Уиксом. Знаете, как это ни странно может прозвучать, она, наверное, и сама немного увлеклась Уиксом.

— Он пришел в дом Сьюзен, когда вы были там?

Эрнотт покачал головой.

— Нет, они договорились действовать по-другому. Она должна была подъехать к большому магазину в Перл-Ривер, оставить там свою машину и пересесть в лимузин Джимми. Я считал, что они с Джимми должны были встретиться достаточно рано. Очевидно, я ошибся. Когда я подошел к дому Сьюзен, на первом этаже горел свет в нескольких комнатах. Но это меня не насторожило. Лампы первого этажа включались автоматически. Я обошел дом и увидел, что окна спальни широко открыты. Мне легко было забраться внутрь, зацепившись за карниз второго этажа, спускавшийся в этом месте почти до земли. Дело в том, что дом Реардонов выполнен в стиле «модерн» и стоит, к тому же, на склоне холма.

— В котором часу это было?

— Ровно в восемь вечера. Я должен был ехать на званый ужин в Крескил. Ведь одной из причин моей долгой и успешной воровской карьеры являлось то, что у меня всегда было алиби — множество свидетелей, которые могли подтвердить, где именно я был в ночь совершения ограбления.

— Значит, вы забрались в дом… — Джоф вернул Эрнотта к его повествованию.

— Да. В доме было тихо, и я решил, что никого там нет, как я и ожидал. Мне и в голову не пришло, что Сьюзен находится все еще внизу на первом этаже. Я прошел через гостиную, вошел в спальню и приблизился к ночному столику. Я видел рамку только мельком и не имел возможности выяснить, является ли она подлинной работой Фаберже. Не мог же я кому-то показать, что эта вещица меня серьезно заинтересовала. Так что я взял рамку в руки и стал рассматривать ее. В этот момент я и услышал голос Сьюзен. Она кричала на кого-то. Меня это привело в замешательство.

— Что же она кричала?

— Что-то вроде: «Ты подарил их мне и теперь они — мои. А сейчас убирайся! Ты меня достал!»

«Ты подарил их мне и теперь они — мои!» Это, наверное, о драгоценностях, решил Джоф.

— Скорее всего, планы Джимми Уикса неожиданно поменялись, и в тот вечер он решил не встречаться со Сьюзен в городе, а просто заехать за ней, — стал размышлять вслух Джоф.

— О, нет. Потом я услышал, как какой-то мужской голос ответил Сьюзен: «Я должен получить их обратно». Голос этот, однако, звучал гораздо выше голоса Джимми. В то же время он явно не принадлежал и бедняге Скипу. — Эрнотт вздохнул. — Услышав все это, я почти машинально засунул рамку в карман. Она ведь оказалась потом на деле весьма приблизительной копией Фаберже. Другое дело — фотография Сьюзен. На нее мне всегда было приятно смотреть. Поэтому-то я и сохранил рамку. Сьюзен была веселой, приятной в общении. Мне и вправду жаль ее.

— Так, значит, вы опустили рамку в карман. Что произошло потом… — поторопил собеседника Джоф.

— Тут я вдруг понял, что кто-то начинает подниматься наверх, ко мне на второй этаж. Я уже сказал, что был в этот момент в спальне. Так что пришлось срочно забраться в бывший здесь стенной шкаф. Я как можно глубже зарылся в висевшие в нем длинные платья Сьюзен. Плотно закрыть дверцу мне, однако, так и не удалось.

— Вы видели, кто вошел в спальню?

— Нет, лица я не увидел.

— И что сделал этот человек?

— Он направился прямо к шкатулке с украшениями, порылся в них и что-то достал. Потом, явно не найдя что-то еще, он стал рыться во всех подряд ящиках стола. Движения его были резкими и довольно нервными. Пару минут спустя он либо нашел то, что искал, либо просто прекратил поиски. К моему счастью, он не стал обыскивать стенной шкаф. После его ухода я подождал некоторое время, а потом, уже понимая, что произошло что-то страшное, спустился вниз на первый этаж. Вот тогда я ее и увидел.

— В шкатулке было много драгоценностей? Так что же из них взял убийца Сьюзен?

— По тому, что я узнал из последовавшего судебного разбирательства, взял он, вероятнее всего, именно «цветок и почку» — ту бриллиантовую булавку старой работы, вы помните ее? Это была действительно прекрасная вещица, единственная в своем роде.

— И тот, кто подарил ей эту булавку, вероятно, подарил ей еще и бриллиантовый браслет?

— О, да! Действительно. Думаю, что, роясь в шкатулке, он как раз мог искать еще и браслет, о котором вы говорите.

— Вы знаете, кто подарил Сьюзен браслет и булавку?

— Конечно, знаю. Сьюзен мало что скрывала от меня. При этом, прошу учесть, что я вовсе не уверен, что это именно он был в доме Реардонов в тот вечер. Однако такое вполне может быть, не правда ли? Вы меня понимаете? Мои показания помогут поймать настоящего убийцу. Именно поэтому я и рассчитываю на некоторое снисхождение в отношении собственной персоны. Разве нет у меня на это права?

— Господин Эрнотт, кто подарил Сьюзен браслет и булавку?

Эрнотт весело улыбнулся.

— Когда я вам это скажу, вы вряд ли мне поверите.

Керри домчалась до района Олд-Таппен за двадцать пять минут. Она даже не думала сбрасывать скорость автомобиля на поворотах. Робин, маленькая милая Робин, она ведь всегда так отважно пыталась скрыть те разочарования, что причинял ей Боб. Точно так же сегодня она сумела скрыть от матери и ото всех остальных, как страшно была напугана. Выдержать до конца такое напряжение она все-таки не смогла. «Мне, конечно же, не следовало оставлять ее сегодня ночью в чужом доме, — подумала Керри. — Даже в доме Джонатана и Грейс».

Даже с Джонатаном и Грейс.

Голос Джонатана звучал как-то странно по телефону, подумалось вдруг Керри.

«С этого момента я только сама буду заботиться о своем ребенке», — решила Керри.

«Мамаша и ее ребятенок». Вновь этот образ возник в ее голове. Вновь в ее мозгу прозвучало это странное словосочетание.

Керри уже въехала в Олд-Таппен. Еще несколько минут, и она будет на месте.

Робин была так рада перспективе провести вечер и ночь в доме Джонатана и Грейс и опять посмотреть их фотоальбомы.

Фотоальбомы.

Керри как раз проезжала мимо последнего здания перед особняком Джонатана. Она повернула руль и въехала на аллею, ведшую к крыльцу. Почти машинально отметила, что при этом по бокам въезда не зажглись, как это обычно бывало, фонари.

Фотоальбомы.

Булавка из «цветка и почки».

Она видела эту вещицу где-то.

На Грейс.

Много лет тому назад, тогда, когда Керри только начала работать у Джонатана. В те годы Грейс еще носила свои украшения. Это было видно по многим фотографиям в альбомах. Грейс еще шутила тогда в ответ на осторожные замечания Керри, восхищавшейся именно этой булавкой. Ее-то она и называла «мамаша и ребятенок».

Так вот оно что! Сьюзен Реардон на газетной фотографии была с булавкой Грейс! А это означало… что Джонатан? Мог ли Джонатан подарить эту булавку Сьюзен?

Теперь Керри вспомнила, как когда-то Грейс попросила Джонатана положить все ее драгоценности в банковский сейф.

— Я их ни надеть, ни снять без посторонней помощи не могу. Так что, если они будут находиться в доме, я лишь буду впустую беспокоиться об их сохранности. Только и всего.

«Я ведь сказала Джонатану, что собираюсь поговорить с доктором Смитом, — принялась вспоминать Керри. — А вчера вечером, когда вернулась домой, я ему сообщила и о том, что Смит, по моему мнению, близок к тому, чтобы сломаться. О Бог мой! Так, значит, именно он и застрелил Смита!»

Керри остановила машину. Она была напротив входа в красивое знакомое здание. Распахнув дверцу автомобиля, Керри бросилась к входным дверям.

Робин ведь была теперь там один на один с убийцей.

Керри уже не расслышала тихий писк телефона в своем автомобиле. Она подбежала к двери и нажимала на кнопку звонка.

Джоф попробовал дозвониться Керри домой. Когда там ему не ответили, он позвонил ей в машину. Опять никакого ответа. Где же она может быть? — лихорадочно принялся соображать он. Охранник еще не успел увести Эрнотта, а Джоф уже пытался связаться с рабочим кабинетом Френка Грина.

Здесь ему ответил автоответчик: «Прокуратура закрыта. Если ваше обращение касается срочного дела, звоните…»

Выругавшись про себя, Джоф принялся набирать указанный для экстренных случаев номер. Он знал, что Робин ночует сегодня у Гуверов. Но где же тогда может быть Керри? Наконец кто-то поднял трубку по экстренному номеру.

— Это Джоф Дорсо. Мне во что бы то ни стало необходимо связаться с Френком Грином. Речь идет о деле об убийстве, к раскрытию которого мы близки. Дайте мне его домашний телефон.

— Уверяю вас, дома его нет. Его вызвали на место убийства в Ораделле, сэр.

— Можете вы до него дозвониться для меня?

— Конечно. Не кладите трубку.

Прошли долгие три минуты, прежде чем Грин поднял трубку.

— Джоф, у меня тут дел по горло. Так что я надеюсь, ты звонишь в связи с чем-то действительно важным.

— Важнее не бывает. Дело касается убийства Сьюзен Реардон. Френк, Робин Кинеллен сегодня ночует в доме Джонатана Гувера.

— Да, Керри сказала мне об этом.

— Френк, я только что узнал, что это именно Джонатан Гувер подарил те антикварные украшения Сьюзен Реардон! У него с ней был роман. И я думаю, что это именно он убил Сьюзен! А теперь Робин находится в его доме!

Прокурор долго молчал. Потом совершенно ровным голосом Френк ответил:

— Я сейчас нахожусь в доме одного старика, который всю жизнь занимался ремонтом антикварных украшений. Его убили сегодня вечером. Никаких следов ограбления нет, но сын ювелира говорит, что на месте нет записной книжки отца с именами клиентов. Я сейчас же дам указание полиции ближайшего к дому Гуверов подразделения отправиться туда в срочном порядке.

Дверь Керри открыл сам Джонатан. Коридор был слабо освещен. Во всем доме стояла необычная тишина.

— Она уже успокоилась, — сказал сенатор. — Так что теперь все в порядке.

Руки Керри, спрятанные в карманах пальто, сжались в кулаки от страха и одновременно от охватившей ее ярости. Тем не менее ей удалось улыбнуться.

— О, Джонатан! Все это создает тебе и Грейс такие проблемы! Я с самого начала должна была бы понять, что Робин будет страшно в чужом доме. Где она сейчас?

— Она в своей комнате. Крепко спит.

«Может, я с ума сошла? — думала Керри, следуя за Джонатаном наверх, на второй этаж. — Может, я все это себе придумала. Джонатан ведет себя самым нормальным образом».

Они подошли к дверям гостевой спальни. Эту комнату Робин называла розовой из-за розовой окраски стен, обивки мебели и прочей обстановки.

Керри распахнула дверь. В свете небольшой ночной лампы она увидела Робин, лежавшую в кровати на боку в своей обычной позе, свернувшись калачиком. Длинные каштановые волосы девочки разметались по подушке. Керри быстрым шагом приблизилась к кровати.

Подложив под щеку ладошку, Робин ровно и глубоко дышала во сне.

Керри подняла взгляд на Джонатана. Он стоял в ногах Робин и смотрел на Керри.

— Она была так расстроена. Ведь ты приехала, потому что решила забрать ее домой, да? — сказал он. — Вот ее портфель с книжками, учебниками и одеждой. Все упаковано, я помогу донести до машины.

— Джонатан, ты ведь все придумал. Не было никакого кошмара. Она ведь не просыпалась, правда же? — спросила Керри ровным голосом.

— Ты права, она не просыпалась, — равнодушно ответил сенатор. — И лучше будет для нее, если она и сейчас не проснется.

В тусклом свете ночной лампы Керри только сейчас разглядела пистолет в его руках.

— Джонатан, что ты делаешь? И где Грейс?

— Грейс крепко спит, Керри. Я счел, что так оно будет лучше. Бывают случаи, когда я прихожу к выводу, что надо дать ей успокоительное посильнее, чтобы немного облегчить ее страдания. Обычно я растворяю лекарство в горячем какао, которое приношу жене в постель каждый вечер.

— Джонатан, что ты хочешь от меня?

— Я хочу, чтобы все продолжалось так, как было до сих пор. Я хочу оставаться председателем сената и другом губернатора. Хочу остаток своей жизни провести рядом с женой, которую я по-прежнему действительно люблю. Иногда на мужчин находит затмение, Керри, и они делают ужасающие глупости. Им льстит внимание со стороны молодых красивых женщин. Возможно, я был особенно падок к такой лести из-за проблем со здоровьем Грейс. Я всегда знал, что делаю глупость. Потом единственным моим желанием было поскорее забрать обратно украшения, которые я подарил этой Сьюзен Реардон, этой вульгарной девке. Она, однако, никак не соглашалась вернуть мои подарки. — Пистолет в его руке дрогнул. — Разбуди Робин или же неси ее на руках. У нас нет больше времени.

— Джонатан, что ты собираешься сделать?

— Только то, что я должен сделать. Мне это будет сделать очень тяжело. Поверь, Керри. Почему ты вообще вздумала сражаться с ветряными мельницами? Какое для тебя имело значение, останется Реардон в тюрьме или нет? Ну и что, что отец Сьюзен утверждал, будто подарил браслет Сьюзен? Иные показания страшным образом навредили бы мне. Как все произошло, так оно и должно было быть. Я должен был продолжать служить штату, который так близок моему сердцу, жить с той женщиной, которую люблю. Для меня достаточное наказание уже то, что Грейс догадалась о моем предательстве.

Джонатан улыбнулся и продолжил:

— Она замечательная женщина. Она просто показала мне то фото из газеты и спросила: «Не напоминает ли тебе эта булавка ту, что была у меня, — „цветок и почка“? Мне бы хотелось тоже надеть ту, мою булавку. Пожалуйста, возьми ее из банка, дорогой». Она все знала, конечно, и я знал, что она знает, Керри. И от ее слов я почему-то сразу превратился из просто очередного стареющего влюбившегося идиота… в человека, который… запачкался, стал грязным, нечистым…

— И ты пошел и убил Сьюзен?

— Потому что она не только отказалась вернуть мне драгоценности моей жены, но и еще нагло заявила, что у нее появился новый и очень симпатичный любовник — Джимми Уикс. Бог мой, это ведь не человек, а бандит! Мафиози! Все, Керри, хватит, либо разбуди Робин, либо бери ее на руки.

— Ма. — Робин потянулась, глаза ее приоткрылись. Она села. — Мама, — девочка улыбнулась. — Почему ты приехала?

— Вставай, Робин. Мы уезжаем. «Он собрался нас убить, — про себя добавила она. — Сейчас он и ей соврет, скажет, что у нее приключился кошмар, и я приехала, чтобы отвезти ее домой».

Керри обняла Робин за плечи. Чувствуя, что что-то здесь происходит не так, Робин прижалась к матери.

— Ма?

— Все в порядке.

— Дядя Джонатан? — Тут Робин заметила пистолет.

— Больше ничего не говори, Робин, — тихо проговорила Керри.

«Что же мне делать? — лихорадочно думала она. — Он сошел с ума. Объяснить ему уже ничего невозможно. Если бы только Джоф не поехал сегодня к этому Джесону Эрнотту. Он бы нам помог. Джоф смог бы нас выручить».

Когда они спускались вниз по лестнице, Джонатан тихо произнес:

— Дай мне ключи от твоей машины, Керри. Из дверей мы с вами выйдем вместе, а затем вы с Робин заберетесь в багажник.

«Мой Бог! — вздохнула Керри. — Он убьет нас, потом отвезет куда-нибудь и там бросит. Так, чтобы все это выглядело как дело рук мафии. Все опять повесят на Уикса».

Когда они пересекали коридор, Джонатан заговорил опять:

— Мне очень жаль Робин. А теперь, Керри, медленно открывай входную дверь.

Керри склонилась, чтобы поцеловать дочь.

— Роб, когда я развернусь, ты беги, — шепнула она. — Беги к соседям и кричи, что есть мочи.

— Керри, открывай дверь, — повторил команду Джонатан.

Керри медленно стала открывать дверь, Джонатан заранее выключил лампу над входной дверью, поэтому теперь их троих освещал лишь тусклый фонарь в конце аллеи.

— Ключ от машины в моем кармане, — сказала Керри. Она стала медленно разворачиваться в сторону сенатора, потом резко, громко крикнула. — Беги, Робин!

В то же самое мгновение она бросилась на Джонатана. Она почти дотянулась руками до него, когда вдруг услышала выстрел и почувствовала жгучую боль около виска и сильное головокружение. Мраморный пол коридора прыгнул ей в лицо. Вокруг Керри грохотала какофония звуков. Прозвучал еще один выстрел. Робин кричала, звала на помощь. Голос девочки удалялся. Послышались приближающиеся сирены полицейских машин.

Потом стали слышны только сирены и надломленный голос Грейс, проговорившей:

— Прости меня, Джонатан, прости меня. Но я не могла тебе позволить сделать это. Только не это! Только не Керри и не Робин!

С трудом собравшись с силами, Керри приподнялась и прижала руку к виску. По щеке, сквозь ее пальцы, текла кровь, головокружение, однако, ослабло. Керри подняла глаза и увидела, как Грейс сползла с инвалидной коляски на пол, выпустила пистолет из своих немощных, распухших пальцев и обняла лежащее на мраморном полу тело мужа.

На церемонии принесения присяги судьи помощником прокурора Керри Макграт зал суда был полон. Веселый гомон сменился торжественной тишиной, когда открылись двери в глубине зала и оттуда появилась впечатляющая процессия судей, облаченных в черные мантии. Они пришли приветствовать вступление в свои ряды нового коллеги.

Керри медленно, степенно вошла в боковой проход и заняла положенное место справа от главной скамьи. Судьи проследовали к стульям, которые предназначались им, и сели лицом к собравшимся гостям.

Керри внимательно осмотрела собравшихся. На церемонию специально прилетели ее мать и Сэм. Они сидели вместе с Робин, которая напряженно вытянулась на своем стуле, широко раскрыв глаза и явно волнуясь. На лице девочки почти не осталось следов от тех порезов, что привели ее с матерью когда-то в кабинет доктора Смита, встреча с которым оказалась так важна для их дальнейшей судьбы.

Джоф сидел в следующем ряду, рядом со своими родителями. Керри вспоминала, как в ту трагическую ночь он примчался к ней в больницу на вертолете, предоставленном ФБР, как успокаивал он тогда впавшую в истерику Робин, как отвез девочку в дом своих родителей, потому что врачи настояли на том, чтобы Керри провела ту ночь в больнице. Слезы проступили на глазах Робин, когда она встретилась со взглядом Джофа и увидела нежность в его улыбке.

Маргарет, ее лучшая подруга, тоже была здесь, осуществляя свое давнее желание поучаствовать в торжественной церемонии, столь важной для любимой подруги. Керри подумала о Джонатане и Грейс. Они ведь тоже хотели быть рядом с ней в эти мгновения. Грейс прислала ей письмо.

«Могу ли я простить Джонатана? — спросила себя Керри. — Грейс спасла мне жизнь. А вот Джонатан, вероятно, убил бы нас с Робин, чтобы спасти самого себя. Да и Грейс знала, что у мужа связь со Сьюзен, что он, вероятно, убил ее, и при этом она позволила Скипу Реардону гнить в тюрьме все эти долгие годы».

Скип, его мать и Бес тоже были где-то здесь, в толпе приглашенных. Скип и Бес играли свадьбу на следующей неделе, а Джоф у них будет шафером.

По традиции до принесения присяги новым судьей некоторые из его коллег и друзей должны были выступить с краткими речами.

Первым это сделал Френк Грин.

— Я пытаюсь и не могу вспомнить человека, мужчину или женщину, который бы лучше, чем Керри Макграт, подходил для высокой должности судьи. Чувство справедливости заставило ее требовать от меня возобновить расследование одного дела об убийстве. Вместе с ней нам пришлось тогда открыть отвратительный факт, когда мстительный отец решил добиться осуждения мужа своей дочери на тюремное заключение, позволив тем самым действительному убийце своей дочери разгуливать на свободе. Мы…

Здорово, думала Керри, слушая слова прокурора. Как же удачно он превращает кислый лимонный сок в сладкий лимонад. Хотя, надо отдать ему должное, Френк все же поддержал ее в трудную минуту. Он лично встретился с губернатором и убедил его выдвинуть-таки кандидатуру Керри на утверждение сенатом в судейской должности.

Именно Френк в конце концов прояснил потом связь Джимми Уикса с делом об убийстве Сьюзен Реардон. Один из информаторов прокурора — мелкий преступник, бывший у Джимми на побегушках, — сообщил ему кое-что интересное. Дело в том, что у Сьюзен действительно был роман с Джимми, и именно он дарил ей драгоценности. Именно Джимми также послал Сьюзен те самые розы в вечер убийства и должен был потом с ней встретиться за ужином. Когда она не пришла на встречу с ним, он рассвирепел и в пьяной ярости даже кричал, что убьет Сьюзен. А так как обычно Джимми таких угроз на ветер не бросал, то кое-кто из слышавших его слова помощников действительно вообразил, что именно он и есть убийца. Поэтому-то Джимми и боялся, что если его роман со Сьюзен станет известен, то на него повесят и ее убийство.

Потом слово взял судья Роберт Макдонаф. Он рассказал, как Керри впервые появилась в зале суда одиннадцать лет назад в качестве только что вступившего в должность помощника прокурора. При этом она выглядела так молодо, что судья решил, будто она ученица колледжа, забредшая сюда в поисках работы на время летних каникул.

«Тогда я была еще и новоиспеченной женой, — грустно подумала Керри. — Боб тогда был тоже помощником прокурора. Я все же надеюсь, что у него хватит ума держаться подальше от Джимми Уикса и от его делишек». Уикса осудили, признав виновным по всем статьям обвинения. Теперь к тому же ему грозил другой судебный процесс по обвинению в попытке оказания тайного давления на одного из присяжных. Джимми попытался было взвалить всю вину за это на Боба, но это ему так и не удалось. И все же сам Боб тоже едва не попал под суд. Наконец у Уикса ничего не получилось из его попыток подать жалобу на одну из присяжных, отец которой находился в тюрьме. Выяснилось, что он знал об этом обстоятельстве во время своего первого процесса и поэтому имел достаточно времени, чтобы составить по этому поводу соответствующую жалобу и добиться своевременной замены присяжного. Может быть, все это действительно достаточно напугает Боба, заставит его одуматься, пока не слишком поздно. Керри очень на это надеялась.

Судья Макдонаф улыбнулся ей:

— Что ж, Керри, думаю, пришло твое время, — сказал он.

Робин выступила вперед, неся большую Библию. Маргарет тоже поднялась и встала сзади. В руках она держала черную мантию, готовая подать ее подруге, после того как та произнесет клятву. Керри подняла правую руку, левую положила на Библию и стала повторять слова присяги вслед за судьей Макдонафом: «Я, Керри Макграт, торжественно клянусь…»