Была зима, и вечер упал на пол рано, огляделся и, поедая пыльные углы, полез наверх. За ним, остерегаясь одного лишь красного абажура, тащилась тьма….
Леш вытянул из-под старого пледа ноги в некогда белых, шерстяных носках и с удовольствием пошевелил пальцами. Рывком встал, скрипнули и подчинились половицы, стукнула коридорная дверь, впустила пахнущий табаком холод.
Кран плюнул желтой слизью и, отчаянно гудя, выдал на протянутые ладони порцию ледяной воды. Вода пахла железом.
Потом через длиннющий коридор — лабиринт Тутанхамона, на ощупь, под привычную песнь половиц, к выключателю.
Лампочка выхватила из темноты нижнюю часть тесного туалета с бесконечно высоким потолком и угрюмыми синими стенами, подернутыми вздувшимися пузырями краски, серыми узорами плесени и ошметками безвестных плакатов. На забрызганном полу — синтетическая циновка. Леш поковырял свои дырочки в штукатурке, стараясь придать им правильные округлые формы, но штукатурка подвела, треснула и серой скорлупой спикировала на коричневый плинтус. Леш плеснул из ведра, за стенкой лязгнули канаты лифта. Починили, что ли?
Вымыть руки не сложилось, кран упрямился и пыхтел. В чайнике вода оставалась, он подергался от перебоев электричества, но закипел. Кухня — двухсекторная кишка, в том секторе, что с окном, жили в прошлом веке врач с дочерью и щеглом. Теперь сюда вмонтировали мусороотвод и холодильную доставку, своей выступающей частью прикрывающей вид на Николу, чудом втиснутую в просвет между домами.
Леш сполоснул чашку из чайника, и, сунув в нее ложку, какая попалась, потащил кипяток в свое логово с красным абажуром, старыми фотографиями и двумя картами Ни с Кем Не Объединенной Австралии на стене.
Поперек коридора, чьей-то дизайнерской рукой благословленный, стоял старый-престарый шкаф, теперь бы стоил кучу денег, если б у кого они были. Впрочем, шкаф все равно был чужой.
Общежитие Межзвездного оркестра отошло под Управление Переселением. Давно отошло, как заварили всю эту кашу с Луной. С тех пор Леш обосновался здесь и дешево и просторно, а что ванны нет, приспособился. Шланг — в кран, сам — в тазик, что пролил — полы помыл. В Общежитии Межзвездного оркестра тоже ванны не было.
Кларнет лежал на столе разобранный, ждал привычно и даже охотно. Давно полюбил эту ежедневную хирургию.
Дверь отошла от косяка, Леш бережно придвинул ее на место и подпер стулом. В службе доставки грохнуло и зашелестело. Леш удивленно выпрямился. Редкая почта, болтаясь в гордом одиночестве, постукивала попеременно в каждую стенку трубы и громким шлепком вылетала в дверь нужной квартиры. Это было событие, и все, кто обитал выше получателя, при встрече вежливо интересовались, как, мол, что за новости? Не оттуда ли? Не свезло ли? Все ждали. Пока не свезло никому.
Постукивания участились. Подгоняя друг друга, зашелестели десятки писем. То и дело грохали язычки почтовых щелей. Леш замер. Один в мрачном царстве под сводами высоких потолков, стиснутый узкими коридорами, ниже среднего ростом, уже полноватый, уже усталый, но еще молодой, внимательный, ждущий… Леш не хотел на Луну.
Рука дрогнула, плеснула из чашки на свитер. Леш выругался, разжал пальцы: чашка покатилась, подпрыгивая на шпалах половиц, и пустилась в пляс нацарапанная на фарфоровом боку пара, русский парень в картузе держащий под руку круглолицую девицу в платке.
Леш ждал. Пятно на свитере сначала сделалось нестерпимо жарким, а затем противно холодным. Шлепок раздался громко, точно выстрел. Леш неторопливо миновал коридор, нашарил в темноте холодную гладкую бумагу, на ощупь поднял —
Вскрывал ножом, но еще до того, как увидел выдавленные по грустному изображению Луны синие буквы, Леш услышал шум. Пустынный дом проснулся, очнулся, впервые со дня Наводнения заволновался, сам у себя спрашивая: Зачем? К добру ли?
Зашаркали по лестницам тапочки. Голоса зазвучали вразнобой, в какофонию, в своды просторных пролетов, лети — не хочу. Захлопали двери, застрекотали замки, щеколды, звонки. И не остановить человеческие страхи-надежды, они неистовее невских вод.
«Поздравляем с началом Переселения. Если Вы держите в руках голубой конверт — Вам повезло, и Вы стали Первым жителем русской колонии на Луне. Если Вас привлекает благоустроенная жизнь и высокооплачиваемая работа, а так же вечное место в истории освоения ближнего космоса, Вам предлагается собрать самое необходимое *(до 50 кг на человека) и быть на пассажирском космодроме „Шестой океан“ 7 декабря 2082 года в 7.30 по Москве…»
Они дали всего два дня. Леш знал, что будет так, но… Он повертел в руках голубой конверт — так и есть, имя стояло
Описание лунного города, планы просторных квартир, дожидающихся хозяев, кислородные туннели, искусственные сады, завод и шахты по добыче всего, что только возможно, культурный центр, магазины, заполненные полуфабрикатами и продуктами глубокой заморозки, корты легкого притяжения…
Телевизионные каналы с лихвой позаботились о том, чтобы люди воочию насладились собственным будущим.
Девять лет, бесшумно плавая в синеве рекламных трансляций, роботы строили город по высочайшим технологиям, поднятым из правительственных тайников. Безмолвно и безучастно осуществляли они русский проект, не подозревая, что весь доход с продажи истекающих природных ресурсов тонул в этом строительстве, ставшим оплотом надежд и упований усталых россиян.
Леш отложил проспекты и подошел к окну.
Мокрый снег падал из темноты, в мягкий желтый свет, в черноту асфальта, где исчезал, сливался с мерцающими лужами.
Во дворе уже собралась горстка припорошенных пальто. Не шумели, не жестикулировали, просто топтались. Кто-то волок мусорные ведра. В старых домах часто ломались мусороотводы, контейнер стоял посреди двора бесформенным унылым чудовищем, позволяющим котам, голубям и крысам терзать его уродливое тело.
В дверь нерешительно постучали. Леш поплелся, запинаясь о правую тапку, щелкая выключателями, гремя ключами, отсутствуя…
Сосед мял в руках
— Вот… Попала к нам… По случайности… — сосед виновато протягивает конверт. — Ваша?
— Ага! Моя! — радостно сообщает Леш. — Сейчас Вашу принесу.
Леш несет, даже торопится, на ходу укладывая в конверт непослушные проспекты-раскладушки.
— Извините. Вскрыл. Не сразу заметил. Темно у меня…
— Не страшно, — проверяя фамилию, цвет, приглашение, прижимая к груди, снова проверяя, и невидящим взглядом благодаря, и приоткрытыми от восторга губами: «Спасибо…»
— Ну что Вы! И Вам!
— А вот мне… — вздох, — Мне — не за что…
Дверь закрывается, Леш смеется.
— Победа! — слышит он женский вопль.
Телефон. Леш неуверенно поднимает трубку, в нее — бас второго кларнета:
— Получил?
— Получил.
— Какую?
— Остаюсь пока. До второго потока, или совсем…
— Подожди, почему ты? Остаются богачи, больные со справками… Правда, говорят, есть такие, кто заранее отказ взял…
— Многие остаются, Дим. И потом, Управлению виднее, кто им нужен. Видимо выселяют трущобы по мере возможности. Но ведь и Луна не резиновая. Им рабочие нужны, ну сфера обслуживания, может, персонал…
— Брось. Если б им рабочие были нужны, нафиг город на последние шиши строить? Поставили будку слежения в озеро Настойчивости, роботов пару крейсеров, — и качай себе нефть или что еще там есть. Нет, Левша, тут политика. Чем старый город поднимать, в дерьме возиться, решили новый отстроить, большой идеей головы забить, чтоб было о чем на голодный желудок помечтать. Да и мытарей, вроде нас, к делу пристроить, из Питерских клоак выгнать, а потом, на заработанные нами же денежки Питер потихоньку белить да золотить, только уже без нас… Понимаешь?
— Это я как раз понимаю, Дим! Я другого не понимаю: ты то зачем летишь?
— Объясняю… Причин полно! Тут будет еще хуже! Может детям нашим свезет, а нам — не рассчитывай. Да и приключения я люблю, сам знаешь. Не просто новая жизнь — другая! А тут уж все остонадоело, черень эта полгода, консервы, тараканы, и потом Оксанка….
— Оставляешь ее?
— Сбегаю, и молюсь, чтоб шнурки по дороге не развязались. Такие дела, брат. Ну, ты нос-то не вешай, потом, спокойно без толчеи и паники прилетишь.
— Посмотрим… Ладно, ты там давай глубоко в кратеры не лазай…
— Постараюсь.
— И не пуха тебе…
— Спасибо…
Город не спал ни в эту ночь, ни в следующую… По крайней мере, Адмиралтейский район. На Прачечном у подвесного взрывали разноцветные ракеты, но виновницы торжества никто не видел уже с неделю. Не переставал идти снег. Обложные тучи грудью налегли на город, жали его к земле, все хмурились, сочились мокрым снегом и пополняли свои ряды. Луна ухмылялась там, далеко за этим северным одеялом, Леш чувствовал ее, он хорошо знал, что от нее ждать…
Кларнеты лежали в платяном шкафу со скрипучими дверцами, пять полок кларнетов. Три А, четыре В, один бас, только вот эС найти не удавалось. Многие, знавшие Леша, не даром звали его Левшой, при необходимости и блоху мог подковать, а так все чаще чинил музыкальные инструменты, свои и чужие, прирабатывал от случая к случаю. Копил, покупал следующий, месяцами разбирал, собирал, готовил к новой жизни. Благо инструменты давно упали в цене, не то, что в прошлом веке — по полцарства. Впрочем, и мастеров таких не осталось, а жизнь духовых деревяшек коротка, два века — считай зажился, не скрипка ведь, пора и честь знать.
Купил недавно на рынке А, годов, эдак, — не соврать. Красавец, принц, проживший жизнь нищего. Облупился, ожоги получил, на кольце у раструба зачатки гангрены — легкая с виду гнильца, но вывести ее почти невозможно. Но Леш выводил: сушил, зачищал, питал маслами, надеялся и все удивлялся, ведь черное дерево не гниет, трещину дать может, но гнить — никогда.
Под утро подушечки на клапанах были поменяны все до единой, и Леш, наконец, заметил, что туман за окном посерел, а тьма в комнате разбавилась, точно кофе молоком, причем молоко все прибавляли и прибавляли. Леш сварил себе кофе без молока, пил неторопливо, облокотившись на широкий подоконник, щурясь на белеющее небо, и вскользь — на соседнюю крышу, где в чердачном окне силуэт дамы с буклями, сигаретой, книгой, и в шнур собранные занавески и лампочка на крючке.
А тем временем аромат натурального кофе, привезенного давно с гастролей, из Объединенной Европы, тек из квартиры в щели дверей, в просторный по вертикали, а по горизонтали — чтоб протиснуться, лестничный пролет, клетку. Поджидал соседей, хватал за носы, велел сбить шаг, непременно понадеяться, что кофе в лунных магазинах будет натуральный, и он придется по карману, и хорошо бы еще…
В то утро было, с кем поиграть. Самые первые из Первых переселенцев уже тащили подпрыгивающий на ступеньках скарб.
Дождавшись, когда лестница опустеет, Леш вышел с мусорным ведром и талоном на хлеб в правом кармане жилета, и тотчас столкнулся нос к носу с Рудольфом Петровичем, учителем физики, таким же, как Леш невысоким и лысоватым, но в отличие от Леша худым и общительным.
— Здравствуйте!
— Привет! — улыбается Рудольф Петрович.
— Аааа! — рушится сверху бас Андрюхи Керамикова, бывшего машиниста метро, а теперь, когда Метрополитен закрыли на капитальный, экскаваторщика, ровняющего с асфальтом старые районы. Керамиков волочет на своей косой сажени штангу, если уронит — хана всем, но, скорее всего, не уронит. Уж больно здоров, может трое таких, как Леш или как Рудольф Петрович, а может и все четверо….
— Приветствую! Приветствую! — басит он, — Работников культуры и умственного труда! Ну что скажете, мужики, а?! — Керамиков перекидывает штангу в другую руку. — Пиво на луне будет?
— Будет… Непременно. — Рудольф Петрович опять улыбается, — Иначе сбежим, не дав остыть крейсерным двигателям…
— Эт верно! — смеется Керамиков, — Без тараньки да пива — нет душевного порыва!
— Таранька… — припоминает Леш, — Хорошая рыбка была, так, в охотку…
— Мда… — Рудольф Петрович ставит на ступеньки чемодан, — А помните, селедку делали, не так, как сейчас, а соленую, в бочках, да целиком. Дома уж возьмешь ее, острым ножом разделаешь, строганинкой начистишь, масла, лучку репчатого колечками… Объедение!
— Еще какое, — грустно соглашается Леш.
— Красиво говорите… — качает здоровенной шеей Андрюха, — Натурально очень. А вот, скажите-ка, физик…
— Ну, какой я физик…, — машет рукой Рудольф Петрович.
— Как какой? — Керамиков даже смеяться перестает, — Учитель! У Вас же Нинка моя училась. Ну, старшая!
— Конечно, училась… — объясняет Рудольф Петрович.
— Вот и не увиливайте! — перебивает Андрюха, — А скажите, как физик простому человеку, жена у меня интересуется. Эти воздушные коконы лопнуть могут?
— Могут… — пожимает плечами учитель, — Откуда ж я знаю, из чего они сделаны…
— Из сверхтвердых сплавов… Говорят… — неуверенно отвечает поникший Керамиков.
— Тогда не могут… — покорно соглашается Рудольф Петрович.
— Вот я думаю — не могут! — радуется Керамиков и потрясает штангой, — Конечно, если изнутри этой штукой по пьяни не шарахнуть! Сорок кг! Хорошая вещица. Жалко выбрасывать. Отнесу Сергеичу в мастерскую… — мнется, опускает тяжелую штангу, — А как вы думаете, мужики, прилетать можно будет? У меня сеструха остается, по здоровью не может…
— А это Вам надо Управление спросить. — Говорит Рудольф Петрович. Керамиков мрачнеет, переводит взгляд на Леша.
— Не знаю… — бормочет тот, — Вообще-то, наверное, недешево это…
— Да уж… — огорчается Керамиков, и тут же машет свободной ручищей, — Ничего, заработаем! Ну, ладно, бывайте, мужики! Там встретимся — сообразим! — и Керамиков тащится дальше, ему четыре этажа и еще один под землю, в подвал, к Сергеичу, бомжу и старьевщику, в прошлом, говорят, композитору. Керамикову тяжело, но идет он гордо, спина прямая, штанга на плече, пальто распахнуто, не вместить ему широкую, детскую душу русского мужика. Рудольф Петрович и Леш провожают соседа с грустью, завистью, гордостью и горькой усмешкой.
— А Вы, голубчик, — все глядя в Андрюхину спину, спрашивает у Леша Рудольф Петрович, — тоже думаете, что там будет хорошо?
Леш только щурится, но не знает.
— Вы правы… — понимает учитель, — Вряд ли…
— Зачем Вы едете? — спрашивает Леш.
— А разве можно отказаться?
— Не знаю. Наверное…
— Вот видите! — Рудольф Петрович дружески треплет Леша по плечу.
— Я остаюсь. — Говорит Леш.
— Это хорошо. — Соглашается учитель, — Оставайтесь!
Улыбается, толкает очки по переносице и тянет дальше обмотанный бельевой веревкой чемодан. Чемодан раздут донельзя, его дерматиновое нутро тянут прямыми углами книги.
Прилавки ломились от коробок, на которых синяя надпись «Сникерс» была небрежно заклеена либо красным ярлыком «Килька в томатном соусе», либо желтым «Килька в собственном соку». В магазине вторую неделю держался собачий холод, распространяющийся на всех, кроме великанши-продавщицы с быстрыми красивыми глазами и привычкой исчезать именно в тот момент, когда ты определился, чего именно желаешь положить сегодня на хлеб.
Пока Леш ежился и искал в кармане талончик, дверь, кряхтя и поскрипывая, дернулась, двинув Леша в плечо, и в лавку, стаптывая с валенок снег, вошли двое мужчин и женщина с острым лицом и короткой челкой. Леш услышал сухой кашель, на который женщина ответила:
— …И «Луна-Москва» строится.
— Да знаем-знаем, были уж, видели… — откашлявшись, произнес собеседник, и, точно вдруг заметив Леша, добавил, — На то и москвичи!
Всю ночь, день и еще ночь на лестнице пыхтели тюки с вещами и гремели телеги. Мучимый этой навязчивой суетой, Леш включил телевизор, лег, завернувшись в плед, и стал думать. Может, зря болтают? И не будет никакого Второго переселения, а кто улетел необдуманно — вернется. Ведь Луна-то маленькая, а по ту сторону все равно уже американцы копают…
Не то чтоб он поддался всеобщему настроению, но все же стало любопытно, как там оно будет — на Луне. Покер, «поддавалочка», бельевые веревки поперек кратеров, а на них — портки, и старые и новые, и ночные перекуры под звездами, и поцелуи под… Землей. Все, как здесь, или почти, как здесь. Только Земля, встающая по ночам над Луною, сверкающая голубыми водами из далекого далека, где не видно заплат, гнойников и шрамов, позволит ли она спать по ночам…
Да и что там значат дни и ночи? Леш ничего не знал о Луне, но всякий раз, когда ее луч, крадучись, отыскивал щель в задернутых шторах и добирался до кровати, Леш тотчас садился и больше уже не спал. Он сидел, прижатый чужими мыслями и до утра не мог ни уснуть, ни проснуться. И дом, где на полных правах с Лешом жило прошлое, где стены и тишина заговорщицки подмигивали, где беспорядок, к которому привык Леш, казался ему единственно верной формой бытия, этот дом разговаривал с ним, нашептывал истории собственной жизни и те, что ему посчастливилось увидеть в открытые окна.
Старый кот определенно был вещун. Он приходил под порог, заслышав скрежет консервного ножа, и беззвучно ждал, когда Леш вынесет ему три положенные кильки. Леш всегда чувствовал, что кот ждет, и еще Леш знал, что кильку в томате кот не любит. В тот день Леш позабыл про кота и очнулся только, когда осталась одна рыбешка. И виноватым видом отправился он к двери, но кот даже не взглянув на рыбу, метнулся наверх. Леш пошел за ним, бормоча объяснения до тех пор, пока не поднялся до самого чердака и не увидел дверь…
Кот толкнул дверь лапой и скользнул в щель. Оттуда послышался женский голос, расторопный, как воробей.
— Охотник! Добычу притащил? Ну-ну! Полный дом крыс, а он консервы выпрашивает! Где твоя животная гордость?! Ну, положим, у людей ее уже вывели, но у тебя-то… Что говоришь? И то верно, друг мой…
Леш стоял и ждал, пока откроется дверь. И она открылась, а на пороге появилась женщина, улыбающаяся Лешу, как старому знакомому. Леш много раз видел, как она шла по лестнице с зеленым в горошек зонтиком. Однако сейчас он ее не узнал, потому что она светилась.
Светилась она оттого, что была очень худа и оттого, что ее белые волосы обрамляли длинное лицо, а еще оттого, что стояла на пороге против солнца. Она была маленькая, много меньше Леша, и много его старше…
— Простите, я не знал, что на чердаке кто-то живет… — сказал, запинаясь, Леш.
— Я не плохо тут устроилась. — Бесцеремонно произнесла она, — Хочешь взглянуть? Входи.
— Это Ваш кот?
— Туз? Да нет. Кормлю, когда заявится. Проходи, я ведь тебя знаю, ты кларнетист и отшельник…
— Отчасти.
— А еще у тебя глаза лучатся, точно знают чего-то, да нипочем не скажут…
— То знают, то не знают — не разберешь, — грустно улыбнулся Леш и, повинуясь внутреннему голосу, ступил через порог, — Вот скажите, чему все так радуются?!
— А почему бы и нет? Пускай порадуются!
— Пускай… Но я уверен, их ждет разочарование. Когда многого ждешь, всегда бывает именно так…
— Разочарование — уже что-то! А покоя человеку нигде и никогда нет!
— Так и должно быть, вероятно…
— Да, но плохо то, что всюду мы стремимся стать первыми! Не понимаем, что поспешность лишает главного — возможности наблюдать и думать!
— Я не стремлюсь быть первым…
— Если б не твои глаза, мой друг, я бы решила, что ты брюзга и зануда.
— Я — брюзга и зануда… — улыбнулся Леш.
И с этой минуты они подружились.
Александра Ильинична обитала под самой крышей. Потолки здесь были куда ниже, комнаты уютнее, а стены крашены белым. В чистых комнатах, покрытых какой-то простой ненадуманной жизнью, света было вдвое больше, чем везде. Множество старинных вещей и бесчисленные кадки с домашними цветами нисколь не добавляли теней. Только аквариум в гостиной, низкий и широкий, точно стол на десять персон, выглядел призрачно-черным. На дне замерли камни, скользкие, покрытые старой дымчатой плесенью, красные водоросли прижимались к стеклу и пялились на Леша с пустым любопытством. Улитки спали или были мертвы, во всяком случае, ни разу за всю зиму Леш не видел, чтобы они оживали. И рыб не было…
Все, что стоило восхищения, удивления и пристального внимания находилось на поверхности.
Много раз еще Леш пожалеет, что не принес свой старенький «Кодак» и не запечатлел во веки вечные шедевр, который можно было тайком показывать детям, как вещественное доказательство того, что Великий город существовал.
Это была полная и грандиозная модель бухты давности Четырех веков. Узкая полоса берега и желтые строения с двумя невысокими башенками, зеленые тополя и пристань, мостки, трапы, и, наконец, корабли! Прекрасные корабли, какие Леш видел на картинках, парусные, золотые от сосновой смолы, с самого своего появления ставшие легендой, мечтой, символом для отважных романтиков и сопливых мальчишек. Они покачивались от ветра, дующего в оконные щели, на ложе темной воды под самой крышей высокого, старого, как мир дома, и все в них было настоящее, от особой голландской проводки штагов и массивных фалов нижних реев, от портов для пятидесяти четырех орудий и еще двух резервных кормовых, до носовых фигур, в большинстве своем изображающих традиционного льва, держащего в лапах щит с двуглавым орлом.
— Адмиралтейские Верфи. — сказала Александра Ильинична, когда Леш впервые склонился над живой славой чужого мастерства, — Какими были при Петре.
— Чье это?
— Сына… Он был космонавтом, зря ухмыляешься…
— Я не…
— Осваивал ближний космос, а сам бредил морем.
— Но почему…
— Судьба. От этого самого моря и погиб. Спасал своих детей во время Наводнения. На первом этаже жили, так вот Сережку вытащил, а Леночку придавило, так с ней и остался…
Когда Лешу надоедало разглядывать Адмиралтейские Верфи, он ложился животом на подоконник и подолгу глядел на крыши. Окно смотрело очень свысока, и можно было глядеть не только на соседний дом, можно было видеть целый город крыш, и небо, лежащее на нем, и туман, в оттепели поднимающийся с Невы, и шпили Адмиралтейства, цепляющие в ясные ночи звезды. Однажды неподалеку очутилась Луна, и Леш со всем жаром пожелал, чтоб она зацепилась и осталась висеть пронзенная золотой иглой, но Луна осмотрительно спряталась за синее лохматое облако, какие имеют обыкновение в одиночку бегать по небесам. Затем пили чай, разговаривали, не посвящая друг друга в события жизни, а, сразу говоря о том, как они изменили их самих…
Первой, о ком вспомнит Леш в день закрытия космопорта, когда Луна в одночасье превратится в изолированную планету, будет Александра Ильинична.
В ночь на седьмое по светящимся окнам было видно, кто уезжает. Темных пролетов встречалось мало, но они все же были.
Леш видел во сне, как десятки пассажирских лайнеров, вновь и вновь приводят в активность гравитонные двигатели. Проверяют и, глядя на многотысячную испуганную толпу, тоже переживают, искрятся от бесчисленных прожекторов. Вот-вот распахнут двери, набьют свое брюхо человечинкой и пулей помчат, понесут землян к лучшей жизни. И «Луна-Питер», и «Луна-Москва» и «Луна-Великий Новгород», много еще предстоит повозить, но этот рейс первый и лайнеры волнуются… Леш проснулся и всем сердцем пожелал увидеть во сне золотые замки, но до самого утра ему снились только сверкающие лайнеры.
Утром город опустел. Леш выпил чай, съел бутерброд с килькой без томата и почувствовал тишину. Тишину в душе, сладкую истому покоя, дающего легкость восприятия и радость действия.
Он натянул синюю шапочку, застегнул на все пуговицы пальто и по привычке запер двери на ключ.
Город спал, как на утро первого января. Одиночество его, казавшееся невыносимым среди спешащей толпы, то засыпающей на поручнях трамвая, то, очнувшись, текущей вновь во все двадцать четыре стороны все двадцать четыре часа, это одиночество поблекло, приобрело умеренные и ровные очертания. Леш подумал, что должно быть Великий город устал от людей и теперь никто не мешает ему в свое удовольствие копаться в прошлом и разговаривать с облаками о времени, что течет как Бог на душу, то быстро, то медленно, то никак…
Теперь дряхлая тишина переулков выползла, наконец, прогуляться на главные улицы. Ее печальным воспоминаниям давно хотелось новизны.
Леш шел через пустынные грязные дворы, почерневшие мосты, повисшие над желтыми льдами Крюкова, затем через Театральный город, что рос и рос во времена начала анархизма и духовного минимализма, пока не уперся в синагогу, точно одинокий путник в чреду бесчисленных гор. Затем мимо редких прохожих, неоткрытых лавок, склада театральных декораций, некогда бывшими институтом Лесгафта, мимо Консерватории, мимо белокрылых скверов, и облупившихся трущоб, глядящих в Грибоедовские серые воды черными глазницами окон, мимо потекших позолотой львов и печальных стражей Исакия. Леш шел неторопливо и странная радость, переходящая в ликование наполняла его. Он ловил на перчатки редкие снежинки, летящие откуда ни возьмись по волшебству дворового ветра, глядел, запрокинув голову, как над опустошенным городом солнце разливает дивное утреннее сияние: лазоревое, золотое, нежное. Новоявленным королем обошел он все царство, от Театра до Невского, через Зимний, Пертропавловку и Васильевский, по мосту лейтенанта Шмидта, и, когда он вернулся домой, то не знал, то ли сердце греет улыбку, то ли улыбка — сердце…
Весна как всегда припоздала. Явилась неожиданно и вдруг. Только вчера мчали по улицам промозглые злые ветры, поднимая над головами белую колючую пыль, кусали несчастных прохожих, гнали их по домам, и вот вмиг ослабили ледяную хватку, взвились в небеса и исчезли. Дороги растеклись и расквасились, разбежались грязными лужами, в которые хлынуло пристыженное солнце. Запахло студеной водой и переменами. Во дворы высыпали птицы и дети, устроили купания, наладили судоходство. Заблагоухал оттаявший мусор, запели водостоки, под крышами и балконами расплакался ледяной убор. Поднялись каналы, Нева забарабанила свой весенний марш, а когда все стихло, в сквере у памятника Римскому-Корсакову каштаны примерили темно-зеленую вуаль из лопнувших крупных почек. А потом день за днем все теплело и теплело, распускалось и росло, да и стоило торопиться — май перевалил за середину.
В магазинах появились пряники.
Леш еще кашлял после апрельской простуды, и Александра Ильинична угощала его настоянными травами и по-настоящему удивительными историями, взятыми из жизни, а не из книг. Он иногда играл ей, теперь работы в оркестре было мало. Леш поначалу обрадовался такой свободе, много читал, по сотне раз собирал, и довел до совершенства свою коллекцию кларнетов, но покупателей не было, да и продавать было жалко, несмотря на серьезные материальные трудности.
Новости с Луны показывали нечасто, то ли спутники барахлили, то ли трансляция обходилась дорого, то ли уже не было необходимости в рекламе. Жизнь там потихоньку налаживалась, и редкие казусы, случавшиеся с непривычки, уже не так забавляли, как поначалу. Работали, отдыхали, привыкали. В апреле открыли «Луну-Москву», заселяли не так, как «Луну-Питер», а постепенно в порядке желающих, привлекли область, чтоб разбавить рабочим классом интеллигенцию. На телевидении прижились «мосты дружбы», Леш смотрел иногда, надеялся увидеть Димку, но оркестр снимали издалека, в зеленом освещении лунного зала лишь мудро покачивали бородами психологи или кричали раскрашенными ртами корреспондентши…
Поэтому Леш нисколько не удивился, когда в доме, давно погрузившемся во сны, загремела почтовая доставка и, как и в прошлый раз, перепутала язычки, плюхнулась за дверью соседней квартиры. Леш взял стамеску, молоток и в два счета вскрыл ржавый от бесполезности замок. Конверт был не зеленый и не голубой, он был белоснежнее голубки, с печатью Межзвездного оркестра. Леша приглашали на гастроли на Луну, просили заменить Анечку, скоропостижно ушедшую в декрет. Он стоял на чистой лестнице, убранной за зиму как-то постепенно и незаметно, и думал: Интересно, какая у них там акустика?
Не заходя к себе, он направился к Александре Ильиничне. Она почему-то обрадовалась:
— Поезжай! Приедешь, расскажешь! Мне же тоже интересно!
Утром, накануне Дня Города, Леш собрал по футлярам кларнеты, набил кофр пряниками, сунул перчатки в карман, выключил электроприборы, вытер в туалете лужу и вышел на лестничную площадку, укоризненно взглянувшую на него открытыми форточками. Сидящий у батареи Туз, высокомерно зевнул и отвернулся.
— Не из-за чего! — фыркнул Леш, — Приеду!
Он отнес ключ Александре Ильиничне, они присели на дорожку, и спустя два часа, автобус выплюнул растерянного Леша перед сверкающими сводами космопорта «Шестой Океан». Через прозрачные стены здания Леш увидел, что лайнеры именно такие, какими он себе представлял.
— Уважаемые пассажиры! Начинается посадка на утренний рейс N 2 Земля-Луна. Просьба всем отправляющимся, пройти на третий сектор к столу регистраций!
Толкаясь среди хлынувших откуда ни возьмись пассажиров, и, бросая на бегущую ленту контроля кофр, Леш с удовольствием почувствовал щекотливое волнение в горле и подумал, как давно уже не уезжал, тем более так далеко и так надолго…