Глупее ситуации не придумаешь. Я сижу напротив человека, который еще недавно обещал мне устроить неприятности, если что-то пойдет не так. Он – напротив женщины, которая ему не нравится ни поведением, ни словами.

Но я спасла ему жизнь. И понимание этого прорывается сквозь туман, пытаясь достучаться до моего разума. Жалко, череп настолько крепкий, что ничего не выходит и слышны лишь гулкие удары по нему. Хотя что за глупость? Это колотится мое сердце, которое подпрыгнуло к самому горлу.

– У вас кровь, – говорит Макс, зачарованно уставившись на мою ногу.

При этом он не особо встревожен тем, что у самого скула и щека содраны в хлам. Все-таки удар получился неслабый.

Перевожу взгляд на бедро… Кровь проступила сквозь джинсы. Выглядит так страшно, что в первый момент перед глазами темнеет. Но я беру себя в руки, вспомнив, что не так давно сильно расцарапалась об угол в коридоре, когда отпрыгивала от рухнувшей полки. Видимо, кровь снова пошла. Пока еще не получается сообразить, где именно болит сильнее всего. Меня будто стукнули всем телом о дорогу, но при этом не проходит идиотская радость, что все обошлось. Интересно, это на меня так падение на асфальт действует?

– Царапина, – говорю я почему-то пересохшими губами.

Макс выдает нецензурную тираду, в которой можно смутно угадать эпитеты для мудака-водителя и неразумной писательницы. У меня перехватывает дыхание от возмущения. Да ты… Да я тебя…

Он поднимается, шумно выдыхает, потом подхватывает меня за руку и практически вздергивает на ноги. Голова кружится. Я забываю высказать все, что о нем думаю, хватая воздух ртом. Кажется, с ерундой я переборщила. Но мог бы и осторожнее.

Макс вроде бы осознает это, хоть и не сразу.

– Больно? – глухо интересуется он. – Идти сможешь? Я живу близко, надо забинтовать рану. Или в больницу?

Я пытаюсь выдернуть руку, чтобы освободиться из мертвой хватки, однако Макс не дает этого сделать.

– Ответ неправильный, – говорит он мягко, но раздражение клокочет в его голосе.

– Не надо в больницу, – наконец отвечаю я, сообразив, что он задал вопрос. – Но к вам я не пойду.

– А я не отпущу, – говорит он с таким обезоруживающим спокойствием. Не веря своим ушам, смотрю на него во все глаза.

– Что за бред? – интересуюсь чуть громче, чем хотелось бы.

– Вам помочь? – слышится голос рядом.

Мы оба как по команде поворачиваем головы. Рядом стоят парень и девушка, держатся за руки. Смотрят с сочувствием и настороженно, словно маленькие дикие зверьки. Но не безразличные зверьки, а те, что не смогли пройти мимо двух людей, с которыми явно что-то не так.

– Нет-нет, все в порядке, – неожиданно обворожительно улыбается Макс. Подхватывает меня под локоть и осторожно отводит в сторону. – Только ушибы.

Молодые люди не успевают ничего сказать. Я слежу за тем, как перебираю ногами вслед за Максом, чтобы не грохнуться снова.

– Тая, поверьте, я понимаю, что не похож на рыцаря из ваших мечтаний. К тому же не я спас вас, а вы – меня. Но оставаться там по меньшей мере тупо.

– А вы хотите остро? – огрызаюсь я.

– Я люблю остро, – хмыкает Макс, – если вы, конечно, помните о моей работе.

Не сразу понимаю, что речь идет про нанесение татуировки. Зато почти мгновенно ощущаю желание опустить на его затылок что-то тяжелое. Но вместо этого невольно цепляюсь взглядом за нечто, белеющее под его черными волосами. Я моргаю. Малюсенькая полосочка, но что это?

– Возможно, вам действительно нужно в больницу, – тем временем произносит Макс.

– Или вам, – автоматически говорю я.

– Я здоров.

Возвращается желание треснуть по голове. Надо было не спасать.

Но тут же в груди что-то болезненно скручивается; перед глазами проносится ужасная картина – как машина сбивает Янга и тело отбрасывает в сторону.

Меня передергивает.

Макс бросает на меня быстрый взгляд.

– Мы на месте, – неожиданно спокойно… нет, успокаивающе говорит он и затягивает меня в подъезд. А потом мы оказываемся на втором этаже.

Здесь чисто и вполне уютно. Правда, отмечаю я это только краем сознания. Бедро начинает ныть, колено тоже.

Он открывает дверь, заводит меня в квартиру.

– Здесь живет мой друг. Не пугайся, порядок тут такой же редкий гость, как и писательницы любовных романов, – сообщает Макс и дергается в сторону, когда я якобы случайно наступаю на его ногу.

Дверь закрывается, щелкает замок. Появляется дикая мысль, что зря я пошла за ним, ведь теперь этот человек может сделать все что угодно. Однако все мысли исчезают, когда звонит мой мобильный.

Вера.

Почему именно она?

Сейчас я бы с куда большей радостью услышала Вальку или Лизавету, начавшую отчитывать меня за опоздание сразу же после гудков. Макс успевает глянуть на экран телефона, и, кажется, ему не нравится мое выражение лица.

– Та самая? – будничным тоном интересует-ся он.

Та самая. Стерва крашеная, которая сливает переписку, думая, что заслужит теплое отношение того, кому «раскрывает глаза». На меня глаза раскрывать не стоит. Если мне не нравится Макс Янг, то он не нравится ни в личной переписке, ни вот так вот, когда стоит рядом.

Отвечать не хочется, но я нахожу выход и молча киваю. Пусть понимает как хочет.

– Знает? – сухо уточняет он.

Качаю головой и уже хочу отправить мобильник в сумку, но Макс опережает меня – практически выхватывает его из рук и нажимает кнопку вызова.

– Эй! – Я вспыхиваю, пытаясь отобрать мобильный, однако на меня даже не реагируют.

– Добрый вечер, Вера, – произносит Макс безукоризненно вежливо. От его низкого голоса у меня по коже бегут мурашки, колкой ледяной крошкой ссыпаясь вдоль позвоночника.

Макс внешне предельно спокоен, однако я буквально кожей чувствую, что он сдерживается.

– Можете не беспокоиться, с Таей все в порядке. После нашей беседы я решил познакомиться с ней лично. Знаете ли, не каждый день выпадает возможность побеседовать с писателем тет-а-тет.

Я недобро щурюсь, но не могу не признать, что удивлена. Каждое слово Макса – лезвие, завернутое во фланелевую ткань. Мягко-мягко-мягко, но стоит показаться острому краю – и у тебя перерезаны жилы, а кровь без остановки стекает по пальцам и линиям на ладони.

– Нет-нет, приезжать не стоит, – улыбается Макс, – у нас все в порядке. Правда, Тая?

– Поди к черту. – Это единственное, на что я сейчас способна.

Голова кружится, хочется сесть. А еще больше хочется подальше послать Макса Янга, в квартире которого я оказалась так некстати.

– Все хорошо. До свидания, Вера, – прощается Макс и возвращает мне мобильный.

– К чему этот цирк? – немного устало спрашиваю я.

– Не люблю предателей, – пожимает плечами Макс. – Лучше честный враг, чем друг, готовый в любую минуту выложить твои тайны постороннему.

С интересом смотрю на Макса. Для красного словца говорит или действительно не переносит такого? Ведь Вера в каком-то смысле оказала ему услугу. Например, показала, что с ней всегда нужно следить за языком. Судя по его лицу, услугу он оценил, а вот саму Веру – нет.

– Проходи, – он чуть хмурится. – Тут у Алика вечный бардак, но уж как есть.

Бардак и правда в наличии. Вещи, коробки, баночки с краской, горшки с цветами и полосатый кот, который лениво лежит на подоконнике и смотрит на нас одним желтым глазом. Потому что вторым усиленно спит и не собирается возвращаться в прекрасный мир под названием Бодрствование.

Диван у этого неизвестного мне Алика на удивление дорогой и качественный. Если бы на нем не лежала гора вещей подозрительного вида, вообще было бы хорошо.

Пока Макс пошел за перекисью и бинтами, я успела осмотреть квартиру. В принципе, бардак больше из-за раскиданных вещей, а не из-за грязи. Не удивлюсь, если кто-то сюда все же ходит прибирать.

На стенах висят картины. Сплошь фэнтези и фантастика. Угадываются Ройо и Валеджо. Еще какие-то мастера, но с ходу понять, кто именно, не получается. Была бы тут Лизавета, она б сразу определила, что да как.

Сегодня она точно будет приглашать на свою выставку в среду. Мгновенно чувствую укол совести. Нехорошо. Впрочем, позвоню, покаюсь и все равно приду же.

Макс возвращается, критически смотрит на меня.

– Раздевайся, – роняет сухо и невозмутимо, будто предлагает пойти выпить чаю.

– Сам раздевайся, – вовремя нахожусь с ответом. – Или ты для этого меня сюда и затянул?

Вопрос глупый, нацеленный исключительно на то, чтобы Макс фыркнул и брякнул что-то вроде: «Ты не в моем вкусе, детка», – и больше не пытался играть в доктора.

В конце концов я просматривала его инсту. Девочки все как на подбор: длинноногие, с тонкой талией и светлыми волосами до задницы. Как детские печатки из магазина – все одинаковые.

Но совершенно не мое дело, с кем предпочитает спать Макс Янг. Так же, как и не его дело – мои бедро и колено.

– Тая, – начинает он, закатив глаза, – чтобы переспать с женщиной, мне необязательно ее тащить в дом друга.

– Макс, чтобы обработать рану, мне не обязательно скидывать штаны перед незнакомым мужиком, – в тон отвечаю я и подхожу ближе к нему.

Снова чувствую запах миндаля. Почему-то возникло желание коснуться его окровавленной щеки, убедиться в том, что кровь настоящая.

– Тая…

Я забираю перекись и бинт, иду в ванную, искренне надеясь, что планировка тут типичная и мне не придется блуждать по хоромам неведомого Алика.

Макс следует за мной, но, когда дверь ванной закрывается прямо перед его носом, не пытается постучать или войти. Зато я прекрасно слышу, как он ругается на смеси английских и русских слов. При этом русские у него выходят намного задорнее и сочнее.

Джинсы удается стянуть самостоятельно; шиплю как кошка, когда боль возвращается. Беглый осмотр дает понять, что ничего серьезного не повреждено. Разодрала кожу, получила ушиб. Колено сгибается и разгибается, но подлатать в домашних условиях придется.

Быстро бинтую. Джинсы приходится натягивать испачканные, но застирывать их здесь я не собираюсь. По моим прикидкам, я укладываюсь в предельно короткое время. И, выйдя из ванной, едва не зашибаю дверью Макса.

Кто же знал, что он надумает пройти мимо именно в этот момент?

– Ну как? – спрашивает он.

Я вижу, что он так и не обработал рану. Чайник, что ли, ставил? Мужчины. Порой с ними чертовски сложно, когда дело доходит до лечения. Они не боятся врага, который желает их убить, но могут до последнего опасаться врача, который хочет им помочь. Мы настолько чудовищно разные, что вполне можем быть и с разных планет. Мужчине никогда не понять женщину. Женщине – мужчину. Только поверхностно и картонно, будто в темном зале с огромным экраном, где идет красочный фильм. Эффект есть, но, чтобы понять, как все работает, времени слишком мало. Конец. The End. Fin. На выход из зала, пожалуйста, скоро следующий сеанс. Вуаля!

– Нормально, – отвечаю я. – Теперь ты.

– Справлюсь без помощи, – говорит он резче, чем можно было бы в такой ситуации. Однако я не слушаю, хватаю его за руку и затаскиваю в ванную.

Макс не сопротивляется. Видимо, предполагал, что девушка, которую почти силой привели в чужой дом, будет робко стоять в углу и бояться взглянуть на своего господина.

Не буду.

Никогда тихо не стояла и не собираюсь. С детства приходилось осваивать мужскую профессию, быть в мальчишечьем коллективе и самостоятельно принимать решения.

Я вижу, что янтарные глаза вспыхивают от гнева, но эта искра быстро гаснет, потому что Макс понимает: я права. Ворчит что-то про странную писательницу, явно не знает, выставить меня или оставить.

Я складываю руки на груди.

– Не уйду, – сообщаю таким тоном, что он даже замирает. – А то потом скажут, что недоспасла, недосмотрела и создатель прекрасных татуировок умер в расцвете сил.

Между его бровями появляется морщинка. Я настораживаюсь, пытаясь понять, что именно его зацепило в сказанном, но в следующую секунду Макс резко поворачивается и рывком включает воду.

Я наблюдаю за всем процессом от начала до конца. Не реагирую, когда мне внезапно весьма тактично указывают на дверь. Потому что Макс, словно шкодливый мальчишка, не делает как нужно. А еще он забавно морщится и даже не подозревает, что я вижу его отражение в зеркале.

Да, надо выйти. Но внутри плещется что-то дьявольское и веселое, до ужаса любопытное, неощутимое под пальцами. То самое, что когда-то бог вложил в женщину, понимая: ей необязательно иметь чертика на плече, чтобы низвергнуть в бушующее пламя одну мужскую душу или целые государства.

В дверном проеме появляется полосатый кот, обнюхивает мои ноги, переводит вопросительный взгляд на Макса. В одном взгляде этого хвостатого мерзавца больше разума и знания мира, чем в сотнях тысяч фоточек гламурных девочек и мальчиков из Инстаграма.

В конце концов я не выдерживаю, делаю шаг к Максу.

– Дай, – говорю отрывисто и хрипло, в этот момент даже не подозревая, что произношу эти слова с интонацией Янга.

Ватный тампон, пропитанный перекисью, оказывается в моих руках. Касается загорелой кожи, стирает уже потемневшую кровь.

Воздух становится вязким. Я чувствую, что Макс напряжен, хоть он не пошевелил и пальцем. Хищник замер. Хищник напряжен. В любой момент готов кинуться и вцепиться в горло.

Жесткая щетина покалывает мои пальцы, жар кожи обжигает; почему-то становится тяжелее дышать.

Макс близко. Я все еще помню жесткий захват на своем запястье и не собираюсь забывать его. И взгляд, полный притушенной ярости. И шепот, от которого становилось не по себе.

Я стою в клетке с хищником. Один на один. И адреналин будоражит не хуже, чем алкоголь. Я не знаю реакции этого зверя. Но мне нравится смотреть на него: на сильное гибкое тело, на расцветающие шипами и демонами татуировки на руках и плечах. И на кровь на лице тоже нравится смотреть.

Кот протяжно мяукает. Макс вздрагивает и переводит взгляд на питомца.

– Пират, ты…

– Так лучше, – сообщаю я, быстро заканчивая начатое. – Теперь нужен еще лейкопластырь.

– Сразу в мумию. – Он перехватывает мою руку, чуть сощуривает глаза. – Достаточно, доктор Грот, вы сделали все что могли. Пациент больше не хочет.

«Ну и дурак», – едва не слетает с языка, однако я только пожимаю плечами.

Большой мальчик. Сам разберется.

Аккуратно высвобождаю руку и выхожу в коридор. Пират смотрит на Макса как на больного. Потом поворачивается и следует за мной. Кажется, на уровне инстинктов чует, что случайно появившаяся в доме женщина может накормить. Ну или хотя бы приласкать – совсем не так, как это делают грубые мужланы.

Я присаживаюсь на корточки и начинаю ворковать с Пиратом. Глажу по голове и спине, чешу за ушками. Кот начинает оглушительно мурлыкать – маленький трактор, модель «Полосатый».

– Ну охренеть, – мрачно комментирует происходящее Макс. – Уже и кот меня предал.

Я ничего не говорю, сохраняя невозмутимое выражение лица. Делаю вид, что все идет по плану. Хотя на самом деле все куда проще: я просто понятия не имею, что делать дальше.

Поэтому не особо сопротивляюсь, когда Макс все решает сам.

– Нужно выпить, – говорит он. – Дезинфекция не только снаружи, но и внутрь.

Изначально хочется запротестовать. Не собираюсь пить… Но Пират нагло тычется в мои колени, требуя ласки, и я теряю равновесие. А Макс вовремя оказывается рядом и помогает встать.

Через некоторое время я сижу на чужой кухне, пью кофе с коньяком и смотрю на мужчину, которого совсем недавно готова была размазать по стенке. Фигурально выражаясь. Ибо то, что Макс не слабак, было ясно даже по фотографиям, не то что вживую.

Кофе горчит, коньяк тоже. Но хмель не берет. Все уходит на стирание эмоций, на успокоение расшатанных нервов. Стресс никуда не ушел, просто затаился ядовитой змеей, выжидая подходящего времени, чтобы укусить как можно сильнее.

«Назову какой-нибудь текст „Чаепитие на окровавленных джинсах“ и укажу, что по реальным событиям», – мелькает шальная мысль.

Странное название больше привлекает, чем отталкивает. Мой читатель привык, что у меня все… странное. Непонятное. Заставляющее сломаться шаблон.

– Ты меня нервируешь, – глухо говорит Макс, делая глоток из большой кружки с отколотой ручкой. – Когда так смотришь.

– А как мне еще смотреть? – едва сдерживаю нервный смешок, подкативший к горлу.

– Скромнее, – предлагает он.

От возмущения я теряю дар речи. Что значит «скромнее»? Это намек, что я его разглядываю словно девочка, никогда не видевшая мужчин?

Уже собираюсь сказать, что не думала на него смотреть в принципе, как взгляд падает на его руку. Замираю, сделав вдох. Очарованно. Безмолвно. Неподвижно. Разглядываю каждую детальку, каждую линию, переход одного цвета в другой. Это круто. Просто нереально круто. Целый мир, созданный вбитой в кожу краской и тонким чутьем прекрасного.

Я видела мужчин, но подобные татуировки – никогда. Не так близко.

Макс перехватывает мой взгляд, но ничего не говорит. Пауза снова затягивается. Однако в этот раз она не кажется неприятной или вымученной. Она просто есть. Я рассматриваю рисунок, Макс ждет. Просто ждет. И даже не ясно, нужны ли ему мои слова.

Но я сейчас об этом не думаю.

– Красиво, – тихо говорю я.

Похоже, мой голос звучит именно так, как надо: Макс открывает рот, потом закрывает. Чуть хмурится. И кивает.

– Спасибо.

– Кто это делал? – спрашиваю.

И тут же сама осознаю, что имя мастера мне ничего не скажет. Но нельзя просто так взять и не спросить. Эти стебли с шипами будто настоящие. Еще немного, и можно будет почувствовать, как натягивается кожа, ощутить капли горячей крови.

Нестерпимо хочется прикоснуться, провести кончиками пальцев по чернильно-фиолетовому стеблю, однако я приказываю себе этого не делать. Это уже не желание ощутить прекрасное, это прикосновение к мужчине, который напряжен сверх меры и вряд ли ждет, что я буду его касаться.

– Эдик, – произносит он как-то отстраненно и задумчиво. – Эдуард Каспийский.

Имя, конечно же, как я и ожидала, ничего не говорит, но от меня не укрывается заминка, с которой он произнес имя мастера. Друг? Знакомый? Или все же мне показалось, и Макс просто ответил на мой вопрос?

Нетерпеливый звонок мобильного прерывает все расспросы. Успеваю заметить номер Лизаветы, сбрасываю. Одной рукой быстро набираю сообщение, что жива-здорова, все хорошо, потом расскажу, Верке рассказывать не надо.

Ответ Лизаветы лаконичен до изжоги: «Убью».

Я немного даже ощущаю угрызения совести, но это длится недолго. Лизавета всегда такая. Все же школьный учитель – это на всю жизнь. А учитель математики – до бесконечности пространства и времени. И мало кому интересно, что Лизавета уже несколько лет как ушла из школы, оставив своих учеников, и рисует картины. Да, и устраивает выставки.

Мы с ней похожи. Обе учились совсем не на тех, кем в итоге стали. Обе выслушивали от родных и друзей заверения, что ничего не получится, что не стоит бросать теплое и знакомое место ради мечты в небе.

Они ведь не подозревали, что дорога в небо подкреплена каждодневным трудом над стальной лестницей, с которой можно не только прикоснуться к мечте, но и крепко взять ее за руку.

Мечтайте. Делайте.

Только так.

– Никак не успокоятся? – хмыкает Макс. – Я не ем женщин на ужин, даже если холодильник пуст.

Последнее и так понятно, потому что на столе, кроме кофе, и нет ничего. Но это не романтический ужин и не деловое свидание. Просто попытка сгладить неловкость перед тем, как я уйду. Хотя не исключаю того, что Макс не представляет, что делать со мной дальше, так же, как и я.

– Переживают, – нахожу как можно более нейтральный ответ. – Обычно такого не случается.

– Какого? – невинно уточняет он. – Ты не падаешь под колеса машин или не вытаскиваешь оттуда мужчин?

Допиваю кофе, хмыкаю:

– Увы. Ни того ни другого. Благодарю за кофе и перекись. Я запомню этот вечер.

– Только прошу не описывать в книгах, – закатывает он глаза. – Хочу сохранить свою невинность в книжном мире.

Ни черта у тебя не выйдет, дорогой.

Но это тебе знать не обязательно.

Успеваю только улыбнуться, потому что снова разрывается мобильный. Хочется уже схватить трубку и рявкнуть на подруг, но на экране неожиданно вижу: «Ляля».

И тут же делается не по себе.

Алена считает его красивым.

Именно так и сказала: Игорь Васильевич Олейник – красивый. Не Макс, как можно было сразу подумать. Алена искренне удивилась, что его в принципе можно назвать красивым.

– Ну, нормальный вроде. Правда, было темно, я особо не рассмотрела. А в машине если и смотрела, то в основном на затылок.

Затылок, по мнению Аленки, был годным. А вот морда – наглой. Поведение тоже не ах. Только после этого сестра словно очнулась и уточнила, кто он.

Пришлось рассказать все как есть. Но особо поразмыслить над этим не удалось, потому что я перешла к допросу насчет здоровья. Правда, толкового ответа добиться не вышло.

– Буду следить, чтобы ты не торчала возле компьютера все время, – с угрозой произношу я.

Аленка жует бутерброд, на лице ни намека на печаль.

– Разумеется. Только в таком случае тебе придется самой отлипнуть от него.

Что ж, это не в бровь, а в глаз. Так и есть. Но ради здоровья сестры я сумею сжать сроки, утрамбую работу и не дам этой бандитке гробить себя у экрана.

Понимаю, насколько по-старушечьи это может звучать. Хочу смеяться, но не получается.

Потому что именно в этот момент я сижу у компьютера и набиваю текст в файл.

На улице жара. Слышны голоса детей и взрослых – выходной. Птицы, мерзавки, заливаются так сладко, что хочется свернуть файл, встать со стула, надеть платье и отправиться на прогулку.

Но все это остается в мечтах. Потому что работу никто не отменял.

И пальцы снова стучат по клавишам. Правда, порой прерываюсь, когда теряю ту или иную мысль.

Меня часто спрашивают: как стать писателем?

Ответ один: писать.

Очевидный и простой ответ. Но многим, как ни странно, это не так ясно.

Писательство – такая же работа, как и другие. Прежде всего, интеллектуальная. Поэтому первый инструмент в работе – ваши мозги. Если мозги умеют мыслить и облекать мысли в слова, это уже хорошо. Такая работа еще весьма удобна тем, что писать вы можете везде. Главное, чтобы было на чем. Ноутбук или тетрадь – неважно. Но, пожалуй, на этом заканчивается вся так называемая простота.

Я откидываюсь на спинку стула, закладываю руки за голову, гипнотизирую электронный лист на мониторе. Уже много лет он светло-серого цвета, потому что от белого болят глаза – слишком ярко.

Еще пользуюсь специальными очками для компьютера, но последние разбились, когда мы с Аленкой делали генеральную уборку и случайно спихнули их на пол. И было бы полбеды, но на очки упала коробка с бесполезным, но жутко необходимым хламом, добив бедняжек.

А до магазина надо еще добраться.

Я закусываю губу. Выделяю последний абзац и удаляю его к чертовой бабушке. Не туда пошел герой. Нельзя так. Стой, дорогой, на месте. Сейчас к тебе подойдет любовь всей твоей жизни. Она же тебя в конце и убьет. Но ты об этом пока не знаешь.

Кстати, если вы до сих пор верите, что творческие люди работают только по вдохновению, – немедленно сожгите на костре эту ересь. И того, кто это сказал. Потому что вдохновение приходит на определенную часть вашего замысла. А потом машет ручкой, надевает красивое сексуальное белье и говорит: «Дальше ты будешь жить с трудолюбием и терпением, детка. А я пойду соблазнять нового творца».

И, черт возьми, именно так и происходит! Запал может уйти, а доделывать начатое нужно. Вдохновение – не панацея. Вдохновение – ослепительная молния в темном лесу. Она покажет тебе, куда идти, и даже даст сделать несколько шагов, но из леса ты должен будешь выбраться сам.

И на одном вдохновении это сделать не получится, поверьте мне.

Дверь открывается, на пороге появляется Аленка.

– Ты сильно занята? – задумчиво спрашивает она, покусывая дужку очков.

Я провожу ладонями по лицу, качаю головой.

– Нет, я смотрю порнографию. Все как обычно.

– Так и знала, – ни капли не смущается Аленка, шлепает босыми ногами по ковру и протягивает мне телефон.

– На, глянь.

Хочу отмахнуться, что нет настроения разглядывать картинки, однако стоит взгляду скользнуть по экрану «сяоми», как все мысли улетучиваются из головы, оставляя место только одному вопросу: «Что-о-о-о?»

Это всего лишь новость в Фейсбуке, Аленка частенько зависает там, общаясь с какими-то немецкими рокерами. Поначалу я пыталась интересоваться ими, но предпочтения сестры сменялись настолько быстро, что я попросту не успевала отличить Питера от Криса, Тоби от Юстаса, а Герхарда от Никласа. В итоге сошлись на том, что Алена слушает немецкую альтернативу, а я говорю ей, как это круто.

Учитывая, что тяжелая музыка меня никогда не пугала, общий язык нашелся быстро.

Но я отвлеклась.

Во френдленте красовалось фото, где я и Макс лежим на дороге. И подпись: «Голландский татуировщик спас жизнь Тае Грот»!

Внутри все яростно вспыхивает, вытесняя рациональность и спокойствие. То есть как спас? Как Тае Грот?

Делаю глубокий вдох и пытаюсь вникнуть в прочитанное. Заметка написана из рук вон плохо. Никаких фактов. Только то, какой классный парень Макс Янг, как он почти что собственной грудью защитил не смотрящую по сторонам дурочку Таю и так далее.

И тут вышел героем! Ай да красавец!

Умом я, конечно, понимаю, что Макс здесь ни при чем. За язык рыболовецким крючком нужно зацепить ту гадину, которая настрочила такую новость. Фото, кстати, не очень четкое. Может, щелкнули откуда-то из жилых домов? Или из-за угла? Делали быстро, чтобы никто не засек? Потому что я прекрасно помню, что, когда мы грохнулись на дорогу, рядом никого не было.

– Если судить по заднице, твой приятель очень даже ничего, – внезапно комментирует Аленка, с любопытством ожидая моей реакции.

Медленно перевожу взгляд на сестру.

– Почему именно по ней?

Аленка пожимает плечами.

– Кроме затылка мне надо было смотреть на что-то еще.

Весьма странная отмазка, учитывая, что именно на ней (заднице, а не отмазке) Макс сидел. Но… молодое поколение. Кажется, они выбирают себе пару совсем не так, как было принято в наше время.

– Он не мой приятель, – ворчу я. – Недоразумение, которому я спасла жизнь. Но если смотреть на это… – киваю на погасший экран мобильника, – то мне все показалось.

– Ну, в каком-то смысле приятель, – хмыкает Аленка и садится прямо на ковер возле моего компьютерного стола. Скрещивает ноги, задумчиво вытаскивает из волос можжевеловую спицу и выдыхает: – Уф. Хоть немного расслаблюсь. А то за кодированием мозги сжались, словно я их намотала вместе с волосами.

– С распущенными тебе идет больше, – замечаю я, упорно заталкивая негодование подальше.

Что-то от Макса Янга одни неприятности. И хоть разум подсказывает, что новость скоро утонет под шквалом новой информации, чувства и эмоции бурлят, отказываясь уняться.

Свела ж судьба! Нахал, шовинист и… любимчик женщин. Впрочем, не факт, что только женщин. Там у них вкусы не такие, как здесь. Нравы посвободнее. Хм…

– О чем задумалась? – без слов понимает меня Аленка.

Пусть между нами разница в несколько лет, рождены мы одними отцом и матерью. К тому же удивительно взяли от них гены… можно сказать, природа вмонтировала нам в черепные коробки восприятие мыслей друг дружки на ментальном уровне. Стоит одной подумать – вторая озвучивает. Стоит второй посмотреть – первая уже готова взорвать весь мир. Конечно же, если мир ведет себя плохо.

– Макс Янг не слишком любит женщин, – говорю я медленно и задумчиво, а потом беру свой телефон.

Конечно, предположение может быть глупым. Далеко не все умники с сексистскими замашками – геи. Как и не все нормальные мужики – натуралы. Да-да, «нормальный мужик» – это не только тот, кто спит с женщиной.

Я открываю Инстаграм и нахожу профиль Макса.

Сама не знаю, какой компромат хочу отыскать. У него в профиле достаточно скупое описание. Указан город проживания – Амстердам. Фотографии выложены после обработки, но при этом все в меру. То ли сам подгоняет контент, то ли у него кто-то для этого есть.

Почему-то перед внутренним взором появляется стройная блондинка в стильном костюме и с улыбкой, за которую мужчины готовы передраться.

Истина не соответствует моим фантазиям. Я вижу эскизы, Макса за работой, Макса в кругу друзей, снова эскизы, студию, даже вайны с его участием.

С изумлением обнаруживаю, что выдыхаю с облегчением. И замираю.

Это еще что такое?!

Я не хочу увидеть, что у Макса Янга кто-то есть. Но при этом готова в любой момент высказать ему в лицо все, что думаю. И вряд ли ему это понравится.

Спустя секунду понимаю, что Аленка терпеливо ждет, когда я хоть что-нибудь скажу.

– Кажется, ты уже описала в своей книге героя Максимку и убила его самыми изощренными способами, – все же произносит она, прекрасно зная, что если я не могу поставить человека на место в жизни, то ему достается в тексте.

– Еще пока нет, – ворчу я и быстро закрываю Инстаграм. – Но ты права. Писать надо, а я сижу и страдаю фигней.

– Теперь ты страдаешь энергично! – смеется Алена и тут же получает от меня мягкой игрушкой по затылку.

Зеленая сова размером с ладонь постоянно лежит на моем рабочем столе. Антистресс.

Сестра заливается хохотом, я смотрю на нее, и уголки губ сами расползаются в улыбке.

– Дурында, – фыркаю беззлобно.

Едва наш смех затихает, мой мобильный звонит.

Я молча смотрю на высветившееся имя. Внутри почему-то пустота. Хотя, по идее, должно полыхать пламя гнева. Что это я так? Перегорела или новость в Фейсбуке бесит куда больше, чем бывшая подружка?

Аленка поднимается с ковра и заглядывает мне через плечо.

– Крумлова-а-а-а, – тянет она с такой интонацией, что тут же возникает ощущение: звонящую четвертовали, поджарили и запаковали в пакеты.

Вообще-то моя сестра – жутко милое существо, если только не обижают ее близких. Тогда появляется монстр, который снимает очки, мягко протирает стеклышки и уточняет план пыток на сегодняшний день.

Конечно, глобально чем-нибудь навредить она не сможет, но кто знает, на что способны юные айтишницы.

Я беру трубку:

– Алло, Тай, привет! – стрекочет Вера. – Почему тебя не было вчера? Мы переживали! Могла бы хоть позвонить!

Я молчу, она тараторит. Будто пытается хоть какими-то звуками заполнить ту гнетущую тишину, которая непременно повиснет, стоит только Вере произнести последнее слово. Она знает, что виновата. Но пока еще не готова извиняться и не знает, насколько я на нее обижена. И что прощения не будет.

Радикально? Пожалуй. Может, потом… когда-нибудь. Ведь никогда нельзя зарекаться на все сто. Но не сейчас. Я не готова разговаривать с Верой Крумловой.

Она словно не понимает этого: сыплет вопросами, упреками, неуместными репликами.

– Тая! – взрывается она. – Я с кем разговариваю? Ты вообще меня слышишь?

Я молча нажимаю на «отбой» и кладу трубку. Аленка пытливо смотрит на меня и расстроенно говорит:

– Зря промолчала. Я ждала словесной порки.

– Вера может катиться к своему дорогому Максу Янгу и просить порки от него.

– А потом тату на заднице? – оживляется она.

– Что-то у тебя сегодня одна актуальная тема, – хмыкаю я.

– Разумеется, – ни капли не смущается Алена. – А все знаешь почему? Потому что мы сегодня собирались купить мне нижнее белье, но ты про это благополучно забыла!

Несколько секунд я молча хлопаю глазами. Черт, а ведь правда! У меня действительно вылетело из головы, что обещала сестре!

– Да, мой генерал! – рапортую я, выпрямляясь. – Добиваю норму и идем! С меня подарок.

– То-то же, – довольно улыбается она и убегает в свою комнату.

Я несколько секунд тупо пялюсь в лист на мониторе, а потом на безумной скорости начинаю стучать по клавиатуре. Норма сама себя не напишет, а если некто Тая Грот не сдаст книгу через две недели, то будет крайне нехорошо.

Есть у меня убеждение: пообещала управиться к дедлайну – управляйся. Можешь не можешь, хочешь не хочешь… Никого это волновать не должно.

Не так редки были случаи, когда, опираясь именно на это, я умудрилась выбить дополнительные бонусы в работе. Я соблюдаю сроки, вы тоже будьте любезны.

Сюжет завернул к отрицательному персонажу. Негодяю. Мерзавцу. Или, как принято у нас говорить, главгаду. Слова сами отлетают от пальцев. Гадов писать всегда легче. Их наделяешь дорогими изъянами, которые притягивают читательское внимание, словно золото – цыганскую гадалку. Негодяев любят больше, чем хороших парней и девочек. Честные и благородные, искренние и справедливые, они в один прекрасный момент могут стать пресными, и читатель направит взор в сторону нахала-преступника, у которого тяжелая судьба, поэтому он стал тем, кем стал. Особенно это любят женщины. Ох уж наше вечное и неисправимое бабское: «Он исправится, я его переделаю».

Запомните, дорогие мои: переделать человека может только тот, кто вылепил его из небесной глины и сияния звезд. Ну или чего другого, выбирайте сами – благо древние народы постарались и выбор огромен. Но не вы. Вы такие же смертные, как и тот, кого вы решили вылепить заново. Поверьте, ничем хорошим это не закончится.

Я сохраняю эпизод и выключаю компьютер. Слышу, как Аленка с кем-то тарахтит по телефону. Скорее всего, с Лялей: ту хлебом не корми, дай поболтать с подругой.

Я быстро принимаю душ, хватаю первое попавшееся платье. Хорошо выглядит, не примялось. И цвет ярко-желтый, один из моих любимых. Краситься не буду, и так хороша. А кому не нравится, пусть не смотрит. Волосы собираю и скрепляю заколкой-крабом. Густые пряди она удерживает с трудом, но все же цепляется зубцами как надо.

– Алена, я готова!

– Наконец-то. А то я уже хотела помогать, – ворчит сестра, выходя в коридор.

На ней желтая футболка и шорты. Начинаем одновременно хохотать. Вот что значит тесная ментальная связь.

Я забываю про Веру, про глупые новости во френдленте, про сроки сдачи рукописи.

На улице так хорошо и тепло. Мы почти всю дорогу смеемся, говорим про очередных немцев, в которых умудрилась втюриться моя сестра. Именно немцев, потому что она не может определиться – нравится больше бас-гитарист или барабанщик?

– Бери обоих, – предлагаю я. – Будет лямур де труа.

– Не будет, – уверенно говорит Аленка, и я с удивлением смотрю на сестру.

Неужто воспитали такую приличную девочку, что она даже шуточно отказывается подумать про секс втроем?

– Почему это? – допытываюсь я, делая вид, что не вижу, как она закатила глаза с фирменным выражением лица: «Тая, отвали со своими дурацкими расспросами».

– Потому что программа сама себя не напишет. Поэтому чаще будет: «Я жарила блины, а мои мальчики – друг друга».

Несколько секунд мы смотрим одна на другую, а потом начинаем хохотать как ненормальные. Нас не смущают ни люди, проходящие мимо и с любопытством на нас пялящиеся, ни довольно оживленное движение, ни продавцы ближайшей лавки, пытающиеся понять, что так веселит двух девушек.

– На нас таращатся, – сообщает Алена, утирая выступившие слезы. – Пошли в магазин.

– Пусть не завидуют, – не смущаюсь я.

После того как мне якобы спас жизнь Макс Янг, вряд ли про меня придумают что-то затейливее. Во всяком случае, именно сегодня. В этом я уверена. И даже не обращаю внимания, что где-то в глубине души царапают острые коготки сомнения. А вдруг нет? Вдруг не всё?

Слава богу, мы с Аленкой добрались до торгово-развлекательного центра. Здесь гул человеческих голосов кажется равномерным гудением пчел. Людей много, все пришли отдохнуть после рабочего дня. Или сделать покупки, которые долго откладывали.

– После разврата будет мороженое, – важно сообщает Аленка.

– Это ты про что? – Я кошусь на сестру, потом на стеклянные витрины бутика, возле которого мы остановились. – Нижнее белье само по себе не разврат, а инструмент, помогающий разврату совершиться. Но умелая женщина может работать и без инструментов!

– Я непременно запомню эту непреложную истину, о моя мудрая сестра, – кривится Аленка. Однако я прекрасно вижу, что она едва сдерживает улыбку.

– Вот и ладушки, – улыбаюсь ей. – Веди!

Стоит нам оказаться в царстве кружева, шелка и атласа, как тут же появляется улыбающаяся девушка и начинает ворковать, предлагая новые коллекции и модели.

Но как истинные женщины мы не можем удовлетвориться первым попавшимся магазином. Поэтому, придирчиво изучив ассортимент, решаем, что нам надо посетить еще бутиков этак… пять. И посещаем!

В конце концов Аленка видит красный кружевной комплект, сообщает, что ей срочно надо его изучить, и исчезает в примерочной.

Я задумчиво рассматриваю сахарно-белый бюстгальтер из воздушного кружева. Вот смотришь на вещь – и даже во рту ощущаешь сладость. В таком белье ни в коем случае нельзя появляться перед тем, кто сидит на диете. Сначала оближет, а потом и съест за милую душу!

И в то же время неожиданно осознаю, что это здорово бы смотрелось на мне. А еще очень хорошо оттеняло бы смуглые красивые мужские руки. Мотаю головой, пытаясь прогнать странные мысли. Среди моих знакомых пока нет действительно смуглых, разве что…

– Ну все, дорогуша. Сейчас оторвемся, – слышу я прокуренный голос, который кажется скорее мужским, чем женским.

Но из-за манерности и капризности сбиваешься и не можешь приписать это прокуренное меццо мужчине.

Поворачиваю голову и вижу высокую блондинку в длинном платье. Руки и ноги закрыты: барышня то ли мерзнет даже в жару, то ли скрывает от людей неземную красоту своей фигуры. Продавец что-то говорит ей, блондинка отмахивается.

– Я посмотрю, дорогуша, – тянет она гортанно и становится рядом со мной.

Тут же чувствую тяжелый восточный аромат ее духов. В принципе приятный, но такой вряд ли долго выдержишь. Я краем глаза рассматриваю девушку… нет, женщину. Ей ближе к сорока, пожалуй. На лице – тонна косметики. Тональный крем, густо накрашенные ресницы, жирно наведенные стрелки. Темная помада на губах. Вот уж произведение косметического искусства. Может, барышня вчера настолько перегуляла, что пришлось маскировать результат, проступивший на лице?

Тут же ругаю себя за злобные мысли. Какое мне дело?

– Очень симпатично, – томно произносит она, глядя на «сахарное» кружево. – Вам бы безумно подошло, дорогуша.

Я теряюсь, когда понимаю, что обратились ко мне. Мой недоуменный взгляд только веселит красотку, она хмыкает и отбрасывает за спину белокурый локон.

– Макс, я хочу такой же, – сообщает она, но при этом смотрит прямо на меня.

В бутик входит мужчина в черной одежде, с руками, покрытыми татуировками.

Мне достаточно скользнуть по нему взглядом, чтобы понять, кто это. И имя Макс… Дьявол, видимо, смеется надо мной. Потому что таких совпадений не бывает.

Он видит меня, на миг замирает. В янтарных глазах мерцает что-то непонятное, но губы тут же изгибаются в ироничной усмешке. Ах так!

Я вспыхиваю, словно зажженная спичка, руки сами сжимаются в кулаки. Спасает только то, что они в карманах платья и никто этого не увидит.

– Хочешь – куплю, – говорит он спокойно и невозмутимо. – Один или все?

Блондинка начинает смеяться – весело так, задорно. А мне почему-то хочется сбежать как можно дальше. Но я не могу этого сделать: Аленка, видимо, заснула в примерочной. Пойти пошипеть на сестру, чтобы поторапливалась?

– Добрый вечер, Тая, – говорит Макс тоном, от которого я почему-то вздрагиваю. – Давно не виделись, не так ли?

Солнце светит слишком ярко, слепит глаза. Весна выдалась сочная, дурманная, сладкая. Птицы поют так, что можно заслушаться.

И чем звонче их песня, тем больнее внутри. Тем чернее кажется яма, в которую опускают бордовый гроб.

Ночью на Эдика напали грабители. Молниеносная драка, удар виском о бордюр – мгновенная смерть. У него с собой почти ничего не было, телефон и мелочь в кошельке. Собирался ночевать у своей девушки, но они поссорились, и Эдик, хлопнув дверью, пошел к себе.

Дурак. Кретин.

Он вряд ли мог подумать, что умрет в нескольких шагах от своего подъезда. Женя, который в это время был дома, ничем не мог помочь и даже не подозревал, что брат вовсе не на другом конце города…

Сейчас он стоит рядом со мной. Белый как мел, с пустым взглядом. Не знаю, на кого сейчас смотреть страшнее: на закрытый гроб с мертвым Эдиком или на живого Женю, от которого веет могильным холодом.

Мы молчим. Не смотрим вокруг, практически не дышим. Бросаем в яму комья глинистой земли, делаем шаг назад, не отводя взглядов от травы под ногами, – только бы не увидеть друг друга.

Я отхожу еще дальше, замечаю, что в нескольких метрах стоит Кира – девушка Эдика. Теперь бывшая девушка. Она вся в черном, сжимает в руках платок. И пусть она стоит далеко, но я готов поклясться, что руки у нее дрожат, а красная дорожка окрашивает белую ткань.

Кира не злой человек, она не хотела этого. Именно это ранит еще сильнее. Никто не желал Эдику такого конца. Но сейчас Кира прекрасно понимает, что она здесь нежеланный гость. Потому даже не подходит близко. Ждет, видимо, когда все уйдут.

Долго выдержать не получается, Женьку надо забирать. Он не умеет показывать эмоции, но чувствуется, что еще немного – и разрыдается. Эдика он любил больше всех родных и близких, потеря брата для него – потеря части самого себя.

Подходят родственники, что-то говорят, но я не слышу. Главное, кивать в моменты, когда нужен ответ.

Солнце припекает. Живой огонь разливается по телу. Но это не солнечные лучи, это каждый шип, каждый лепесток, вытатуированный Эдиком. Болит не только душа, болит каждый рисунок, обжигая кожу, – последний гимн ушедшему другу.

В горле встает ком, перед глазами мутная пелена. Сглатываю, медленно поднимаю голову, тут же почти слепну от солнца. Небо забирает лучших, небо не знает жалости.

Я не знаю, есть ли что-то после смерти. Знаю только то, что есть до нее. Эдик, где бы ты ни был, мы тебя не забудем.

В какой-то момент я слышу смех. Легкий, звонкий, знакомый. Недоуменно моргаю, верчу головой по сторонам в поисках источника. Но никто рядом не смеется.

Это смех Эдика звучит у меня в голове.

Мы уходим с Женей спустя полчаса. Последними. Хотя нет, среди чужих могил призраком скорби бродит черная фигура Киры. Первый порыв – подойти к ней, но я не могу этого сделать. Словно внутри огненный барьер, который невозможно перепрыгнуть.

В голове пустота, слов нет. Женька то и дело оглядывается назад, но ничего не говорит. Горло перехватило не только у меня. Сейчас молчание – самое лучшее, что может случиться с нами обоими.

Вскоре мы оказываемся на людной улице. Можно добраться на метро или маршрутке, но не хочется. Не хочется слышать голоса людей, смех и глупые шутки. Не сейчас.

Меня не покидает чувство, что вот-вот мы услышим голос Эдика. Друг будет возмущаться, что его не подождали, как всегда делая вид, что опаздывать – его святая обязанность, иначе мир станет слишком идеальным.

А потому я невольно прислушиваюсь, напрягаясь каждый раз, когда слышу мужской голос. Знаю, что все это глупости, но ничего поделать не могу.

– Как вы познакомились? – вдруг спрашивает Женя.

Я озадаченно смотрю на него. Мальчик, ты же прекрасно знаешь. И память у тебя отличная. Ты чертов гений, один из лучших программистов на курсе.

Но тут же приходит понимание – Женя просто хочет отвлечься. Но не готов говорить о чем-то другом, кроме Эдика.

– Случайно, – немного хрипло отвечаю я. – На улице. Лил жуткий дождь. Мы стояли с отцом на остановке. Меня наказывали за то, что шлепнулся в лужу.

Какое легкое слово – «наказывали». Когда отец набирался по самые брови, он становился неуправляемым. У меня до сих пор есть шрамы от его «наказаний».

– А Эдик? – отрешенно спрашивает Женя, чувствуя, что других вопросов сейчас задавать не стоит.

– Он защитил меня. Перехватил руку отца и пригрозил вызвать милицию.

– И?

– И завязалась драка.

Это было странно и нелепо. У нас с Эдиком была большая разница в возрасте, но он взял надо мной шефство. И в итоге стал ближе, чем мой родной отец…

Женя вдруг резко замирает и смотрит на противоположную сторону улицы. Я тоже останавливаюсь, озадаченно перевожу взгляд. Вижу высокого мужчину в джинсах, черной футболке и очках. Красивый, холеный. Чувствуется в этом человеке нечто хищное, отталкивающее. Он будто злобный дикий зверь, покрытый тонким слоем лака цивилизации.

Женя смотрит на него как завороженный.

– Кто это? – тихо спрашиваю я.

Женя вздрагивает, словно только сейчас вспоминает, что не один.

– Макс, – его голос подрагивает, – я должен тебе кое-что рассказать.

На бедре Ольги уже появляются контуры дракона.

– Он будет зеленовато-голубой, – уверенно повторяет она. – Хрупкий и красивый. Я давно о таком мечтала.

Храбрая девочка, ни разу не вскрикнула и не пожаловалась. И пусть мышцы напрягаются, едва включается татуировочная машинка, Ольга храбро задирает нос и не издает ни звука.

Алена называет ее смешным кукольным именем «Ляля». Как ни странно, оно до ужаса идет этой пепельноволосой пигалице. Пролистывая ее фото в инсте, я ошибочно подумал, что она старше. И… круглее, что ли. А тут кожа да кости.

– Почему дракон? – интересуется Алик.

Он даже не подумал свалить, две молодые девчонки его однозначно заинтересовали. Ну и еще он любит смотреть, как я работаю. Мне не мешает, а ему любопытно.

– Все девочки любят драконов, – говорит Ляля, мне даже нравится, как звучит эта вариация ее имени.

– Неправда, – хмыкаю я, придирчиво оглядывая результат своей работы. – Есть девочки, которые сами как драконы. Им должны нравиться зачарованные принцы.

– Сейчас с принцами напряженка, – замечает Алена. – Моя сестра говорит, лучше дровосек, чем принц.

При этом почему-то внимательно смотрит на меня. Сразу ведь узнала, зараза мелкая. Хлопнула черными ресницами, выдохнула:

– Ой, здравствуйте, Макс. Как поживаете?

Сказать, что это было неожиданностью, – ничего не сказать. Но возникшее было напряжение быстро уходит, Ляля умеет разрядить обстановку. Ну и Алик старается. В итоге за время сеанса больше не возникает неловкости и дискомфорта.

Я узнаю, что девчонки учатся на программисток, любят спорт, развивающие программы и в целом очень достойные представительницы своего поколения. Хотя… что это я? Никогда не относился к тем, кто ворчит, глядя на молодежь. Ворчать и критиковать каждый может. А ты попробуй подсказать и научить. Да так, чтоб это выглядело не как каприз небожителя, решившего обратить взор на глупых смертных, а как реальное желание помочь.

Я назначаю Ляле новый сеанс, наблюдая, как девчонки уходят. Некоторое время просто смотрю в окно. Состояние какое-то странное. Такое бывает. Когда съешь мороженого больше, чем собирался. Холодно и сладко. А потом все это запиваешь крепким кофе. Горячим. И не можешь понять, хорошо тебе или плохо?

– О чем задумался? – интересуется Алик. – Прикольные девчонки, да? Правда, если Алена – младшая сестра твоей Таи, то они разные совсем.

– Тая не моя, – огрызаюсь, чувствуя глухое раздражение. Вот вечно он со своими замечаниями!

– Была ваша – будет наша, значит, – ни капли не смутился Алик.

Вместо того чтобы куда-нибудь его послать, я принимаюсь за инструменты. Все нужно простерилизовать, обработать и привести в порядок. Руки заняты работой, бестолковые мысли ретируются из головы. Ну, почти.

Алик уже собирается удрать, но звонит кто-то из клиентов и просит срочную консультацию. Вздохнув, друг машет мне рукой, чтоб шел сам, а он уж потом догонит.

Покидаю салон и оказываюсь среди густого зноя, плавящего мозги и кожу даже вечером. Я уже и не помню, когда было настолько жаркое лето. Вроде бы не южные края, а лето выдалось такое, что не нужно ехать ни на какие моря.

Решаю, что сегодняшние мысли про мороженое были не просто так. Поэтому едва на пути попадается продуктовый магазинчик, покупаю фисташковое в шоколаде, и жизнь кажется не такой плохой, как раньше.

Вечер на удивление оживленный. Столько народу кругом, даром что будний день. Может, я уже сбился со счета? Да вроде нет. Или праздник какой-то?

Сворачиваю к бульвару – там много зелени и полно скамеек, всегда прохладно и комфортно. Можно спокойно посидеть и подождать Алика. Должны же его выпустить из салона рано или поздно?

Окидываю взглядом площадку, взгляд тут же прикипает к фонтану, струи которого бьют прямо из бетонных плит. Хорошее решение. Никаких бортиков, никаких преград, можно подойти к воде в жаркий день.

Возле фонтана стоит девушка в зеленом легком сарафане. Я вижу рыжие локоны, открытую спину, цветастый пояс, призванный играть роль яркого аксессуара, и высокие каблуки-рюмочки, делающие и без того потрясающие ножки еще более стройными.

Девушка держит в руках селфи-палку и пытается отыскать нужный ракурс для снимка.

Я бы уже пошел дальше, но что-то неумолимо держит на месте, не давая ступить ни шагу. И тут же обжигает мыслью: «Лицо. Я должен увидеть ее лицо».

Сложно отделаться от ощущения, что девушку я знаю. Только вот где виделись?

Она крутится на месте, раздраженно отбрасывает за спину рыжие пряди. Я приближаюсь, на ходу придумывая, что скажу, если вдруг меня заметят. Но все конструктивные мысли вылетают из головы, когда она оборачивается и наши глаза встречаются.

Потому что это Тая Грот, и к такой встрече я явно не готов. Так что вместо приветствия с моего языка слетает:

– А брюнеткой лучше.

Наша современная жизнь – это глянец, лак и красивые картинки на экранах чужих смартфонов. Кто-то показывает все подряд, кто-то – незначительные осколки. Но так или иначе мы все – то, что показано в Сети. Во всяком случае те, кто как-то пытается рекламировать себя и любимое дело.

Ушли те времена, когда реклама играла небольшую роль в нашей жизни. Ты продаешь что-то? Пиарься. Ты умеешь что-то? Пиарься. Художник, блогер, портной, модель, писатель… Да, писатель тоже. Частенько мне приходят сообщения, где молодые авторы сетуют на тлен и суету всего вокруг.

«Я не умею рекламироваться», – говорят они.

«Мне это неинтересно».

«Я не буду ничего делать!»

Не делай, кто ж заставляет? Только учти, что тебя обойдут менее талантливые, но более гибкие и трудолюбивые. Те, кто согласен тратить время и средства на пиар своего продукта. С появлением Интернета стало легко найти покупателя. Но также стало невероятно сложно пробиться среди конкурентов.

Именно поэтому сегодня я жду, пока Инна сделает мне макияж, а потом поможет с париком и одеждой. Фотосессия, будь она неладна. Хочешь, чтобы покупали книги, – делай качественный пиар.

– Нижнее белье долой, – заявляет Инна, критически оглядев меня с ног до головы.

Я закатываю глаза, но покорно выполняю. С этим нарядом надевать бюстгальтер бессмысленно и грубо. Смотреться будет очень некрасиво: спина настолько открыта, что любая дополнительная деталь окажется лишней.

– Чтобы я еще раз тебя послушалась, – тихо ворчу, пока она поправляет мои рыжие кудри.

Воплотиться в огненную красотку – затея Инны. Она настояла на том, что образ иногда надо менять. К тому же в «Страже двойной звезды» у меня главная героиня рыжеволосая, легкий косплей не повредит.

На улице жарко просто до ужаса. Ощущение, что даже столь тонкое платье – настоящие доспехи. Или это все моя мнительность? С непривычки кажется, что на меня все пялятся, рыжий совсем не к лицу, а под ноги то и дело лезут мелкие камешки и ямки, чтобы зацепиться каблуком.

Инна приободряет меня:

– Все хорошо. Нащелкаем из тебя красотку. И не дуйся так, сама знаешь, что контент надо выкладывать.

Смотрю под ноги, дышу глубоко, твердя себе, что подруга права. Она популярнее меня, неплохо раскрутилась и ведет блог с огромным удовольствием.

Неумолимая правда жизни: бьюти-блогеров любят больше писателей. Но игнорировать полезные советы не стоит. К тому же Инка пусть и не профессиональный фотограф, но весьма неплохо в этом деле разбирается.

И в парке нам даже удается сделать много приличных кадров. А потом мы совершаем марш-бросок к бульвару, решив, что возле фонтанов фотографии получатся не хуже.

Однако едва мы доезжаем до места, как Инне звонит ее парень. Подруга расстраивается, не зная, что делать, – бежать к нему или остаться со мной, но я заверяю ее, что все в порядке и что справлюсь сама.

В конце концов с тех пор, как придумали моноподы, любителям фотографироваться стало легче жить. Главное, не делать губы уткой и не рухнуть в фонтан.

– Ты золотце, – прочувствованно щебечет Инна, чмокает меня в щеку и, обдав запахом цитрусовых духов, уносится к остановке.

Некоторое время смотрю ей вслед, потом вздыхаю и иду к фонтану. Ладно, что ни делается, все к лучшему. Зато потом можно посидеть в уютной кофейне и побаловать себя чашечкой эспрессо с тортиком. И плевать на фигуру, она у меня есть.

А кто считает, что обхват талии не тот, бедра слишком велики, грудь не дотягивает до принятых норм – тот может пойти и слепить из себя идеал, а не критиковать других. Критика в угоду стереотипам – отличный инструмент, при помощи которого можно сломать даже неглупого человека. Всегда анализируйте то, что критику в вас не нравится. И только потом решайте, стоит ли что-то менять.

Я кручусь возле фонтана, делаю кучу кадров и стараюсь не обращать внимания на проходящих мимо людей. Не сказать, что они откровенно пялятся – к инста-девочкам давно все привыкли. Сейчас фоткают всё подряд, лишь бы свет хорошо падал.

Но все равно ощущаю странный дискомфорт. Кажется, кто-то буквально прожигает мне взглядом спину. Ругаю себя за глупые мысли, надумала же…

Однако в какой-то момент терпеть это становится невыносимо, и я оборачиваюсь. Сердце пропускает удар. На меня неотрывно смотрит Макс Янг. В его глазах застыла смесь недоумения и любопытства. А еще он ест мороженое, и я чувствую просто дикую, неприкрытую зависть. Мне уже не хочется фотографий и даже прохлады у фонтана. Мой взгляд на несчастный рожок слишком красноречив. Но тут Макс выдает:

– А брюнеткой лучше.

И я вмиг забываю, что в моноподе зажат не просто телефон, а «инструмент продвижения».

Пальцы с силой сжимаются на мягкой резиновой рукоятке. Необъяснимая вспышка гнева рождается из понимания, что черные волосы и правда идут мне больше рыжих. Но парик добывался не для того, чтобы всякие неотесанные чурбаны мне говорили гадости.

Макс ни капли не смущается, невозмутимо подходит ко мне и осматривает с ног до головы. Да таким взглядом, что меня бросает в жар, а к щекам приливает кровь. Он еще не успел сделать ничего неприличного, но уже хочется залепить пощечину.

– А остальное – прекрасно, – говорит он неожиданно серьезным тоном.

И смотрит на меня тоже серьезно. Во рту пересыхает, и все слова, резкие и острые будто лезвия, превращаются в льдинки, замершие на лету.

В его глазах есть нечто такое, что не дает нагрубить.

Перед глазами встает пост Макса Янга из Инстаграма, где прямым текстом говорится:

«Говорят, что я на днях спас Таю Грот. На самом деле это она меня спасла. Все переставили с ног на голову. Не верьте всему, что пишут в новостях».

Дальше, как ни странно, был целый пост о том, что случилось, и… правда. Ни на секунду Макс не попытался влезть в костюм героя-спасителя. Я не знала, как на это реагировать. Сначала хотелось даже оставить комментарий, но потом… Потом поняла, что это лишнее. Еще решат, что спланированная акция. К тому же я не собираюсь пиариться за счет Макса Янга (пусть и хотелось бы).

– Какой… своеобразный комплимент, – нахожу самую нейтральную формулировку из всех возможных.

И пусть это совсем не то, что сейчас нужно сказать, мне становится немного легче.

В глазах Макса мелькает озадаченность. Хочется рассмеяться. Сейчас он выглядит странно умилительным.

Только вот эта сволочь уже съела мороженое, и обе руки опасно свободны. Это я, к сожалению, понимаю слишком поздно: Макс по-прежнему смотрит мне в глаза, но сильные пальцы вплетаются в рыжие кудри и стягивают с меня парик.

– Ты что творишь? – вскрикиваю я, изворачиваясь и отбирая рыжую шевелюру, пока не промокла. – Это же прокатный!

– Он тебе не нужен, – невозмутимо заявляет Макс, наблюдая за моими судорожными попытками запихнуть парик в сумку, благо та позволяет.

Злость вскипает в мгновение ока. Ее питают горячие лучи солнца, и ледяная вода фонтана не остудит, даже если меня окунуть в нее с головой.

– Может, ты лучше знаешь, что мне нужно? – едва ли не выплевываю, чувствуя, что внутри все буквально бурлит от негодования.

Вспоминаются посты Макса, где сказано, что женщине лучше заниматься домом. Оставить творчество, оставить попытки превзойти мужчин. Ведь не зря господь создал два пола, у каждого есть свое предназначение.

В эту секунду я ненавижу Янга так же, как в момент переписки с Верой Крумловой. Самовлюбленный шовинист и мудак.

Он недобро щурится, прозрачный янтарь вспыхивает диким золотом. Похоже, Макс терпеть не может, когда ему перечат. Стоит только сорваться словам, идущим вразрез с тем, что считает верным сам Янг, ты мигом становишься врагом.

– Может быть, и знаю, – говорит он резко охрипшим голосом. Вроде бы тихо, но у меня по коже бегут мурашки. – А тебе это не нравится?

– С какой стати мне должно это нравиться? – отвечаю я, едва сдерживаясь.

Умом сознаю, что неизвестно, как он отреагирует – воспоминания о нашей встрече в кафе еще свежи, – но смолчать не могу. Кажется, он из тех, кто понимает только силу.

Могу ли я сейчас противостоять этому мужчине? При свете дня и на виду у множества людей – однозначно. Пусть попробует только руку протянуть.

Но Макс стоит словно изваяние, древний языческий бог-волк, которого по недоразумению заперли в человеческом теле, неспособный вернуть прежнюю мощь. И даже сейчас можно… не увидеть, нет, но почувствовать, как от него волнами исходит тьма, уничтожая все вокруг.

Я невольно делаю шаг назад. Молчание затягивается, Макс ничего не говорит, я тоже. Молчание становится трясиной, которая затягивает обоих, не давая шанса на спасение.

– Славик, Славик! Пришельцы! – доносится со стороны. – Подожди!

Мимо проносятся мальчишки с пистолетами, довольно хохочут и временами оборачиваются.

Увлеченные игрой, они не видят никого вокруг. Вихрастый Славик резко поворачивается и влетает прямо в фонтан, с визгом разбрызгивая все вокруг. Его друг рукой ударяет по струе, и та бьет прямо на меня.

Меня с ног до головы обдает водой, вскрик слетает с губ. Воздух вышибли из легких, голова начинает кружиться, каблук соскальзывает на мокром асфальте.

Я падаю.

О боже, нет!

Макс успевает подхватить меня под локоть и сжать так, будто боится, что я сейчас растаю.

И между нами пробегает электрический разряд, вспыхивает молния, ослепляя и не давая рассмотреть что-то кроме… Кроме этих глаз, в которых полыхает пламя, готовое не просто сжечь, но и помочь возродиться как фениксу. Вода за его спиной разлетается сотнями брызг, маленькими бриллиантами, оседающими на черных волосах, на широких плечах, обтянутых синей футболкой, на сильных руках, по которым вьются шипы и демоны.

Во рту пересыхает, я смотрю на Макса и не могу отвести взгляда. Словно случилось что-то странное, невыносимое. Внутри разрывается целая Вселенная, горит-пылает мириадами проклятых звезд, которым никогда не будет прощения.

Все звуки сливаются в неразличимый гул – только оглушительно стучит сердце. Фигуры людей и предметов смазываются в картину импрессиониста, и лишь стоящий рядом мужчина виден четко и ясно.

Я не успеваю ничего ни сказать, ни сделать, когда он делает шаг вперед. Слишком близко, слишком страшно. Чувствую себя жертвой, оказавшейся возле опасного хищника.

Это пугает и заставляет кровь быстрее бежать по венам. Одновременно хочется бежать и стоять на месте в ожидании.

Макс наклоняется ко мне словно в замедленной съемке; можно разглядеть каждую черточку его лица. Лучики-морщинки возле глаз и крохотный шрам на щеке, спрятанный под щетиной.

От его запаха подкашиваются ноги. Горьковатый миндаль, кожа, краска. Только сейчас, когда он поднимает руку, замечаю, что кончики мизинца и безымянного пальца окрашены темным цветом. Видимо, неосторожно закрывал баночку с чернилами.

– Тебе понравится, я обещаю, – его шепот опаляет мои губы.

Широкие ладони скользят по спине, от поясницы к плечам, не давая отшатнуться. Кожу обжигает, через мокрую ткань это чувствуется особенно остро. Все, выбор сделан. Пусть не было произнесено ни слова.

Макс прижимается к моим губам, и мир разлетается на сотни разноцветных осколков. Голова идет кругом, воздух раскаленным потоком вливается в легкие, кожа горит, словно ее касаются джинны из древних сказок.

Он целует яростно, настойчиво. Не дает отвлечься и отстраниться.

Будто приказывает: думай обо мне, Тая. Смотри на меня, Тая. Целуй меня так, как ни одного мужчину в своей жизни.

Когда мы отрываемся друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, в голову не приходит ни одного нормального слова. Точнее, вообще никаких слов. Первые секунды молчания после поцелуя – нечто священное и необъяснимое. Слишком много вопросов, слишком сложно выразить обуревающие эмоции.

Ладони Макса по-прежнему обжигают, а объятия не становятся слабее. В янтаре глаз напротив – хмель и жажда обладания.

– Что это было? – спрашиваю я, не замечая, что голос упал до сиплого шепота.

Но сейчас совершенно наплевать, как это звучит, – я пытаюсь понять, что произошло.

Макс молчит.

Не ерничает, не ехидничает, не старается сказать что-то остроумное. Просто молчит и смотрит в глаза.

И это единственно правильный ответ, потому что все и так ясно.

Я жду и не двигаюсь. Кажется, внутри кто-то отрубил механизм, отвечающий за передвижение и способность соображать.

Единственное, что мне не нравится, – воздух снова начинает накаляться, а мысли подло расползаются по углам.

Щелчок камеры телефона заставляет меня вздрогнуть. Черт, надо же было так расслабиться!

Макс реагирует молниеносно и почти хватает горе-фотографа, но тот изворачивается змеей и удирает через зеленую зону. Скорости парнишки можно позавидовать.

– Пошли, – отрывисто бросает Макс, хватая меня за запястье и утягивая подальше от заинтересованных взглядов зевак.

Я хочу сказать, что никуда не пойду, но, встретившись с жадным взором какой-то девицы, послушно следую за Максом, стараясь не подвернуть ногу. Больше никогда не надену эти туфли. Никогда!

Однако, стоит нам пройти несколько метров, не выдерживаю:

– Куда ты меня тащишь?

Хороший вопрос. Я понятия не имею, куда веду Таю, которая, надо ей отдать должное, не сопротивляется и не вырывается. Не привлекает лишнего внимания, в общем. Хотя… Глупости какие. На нас и так все пялятся.

Не знаю, что на меня нашло. Просто понял, что хочу ее поцеловать. Такую… сердитую, безумно привлекательную, в мокром платье, которое теперь ни черта не скрывает, а наоборот. Грудь явно намного красивее, чем казалось поначалу. И глаза безумные, гневные, притягательные… А губы такие манящие и сладкие.

Потому я сделал то, что считал нужным.

От поцелуя перехватило дыхание. Словно целую не живую женщину, а ту… ту…

Так, хватит этого бреда. Ага, вот и ближайшее кафе, отлично. В конце концов не могу же я сказать прямо: мол, когда осознал, как все мужчины вокруг пялятся на твою обтянутую тонкой тканью грудь и затвердевшие соски, захотел устроить драку. Просто внутри все резко воспротивилось тому, что Таю разглядывают другие. Пусть валят куда собирались. Нечего!

– Сюда, – сообщаю я самым невозмутимым тоном, на который способен. – Ведь ты же не хочешь, чтобы на тебя смотрели все подряд?

Внутри уютно и царит полумрак. Я утягиваю Таю на мягкий диванчик подальше от входа. Теперь она сидит спиной к залу, зато у меня прекрасный обзор.

– Поэтому будешь смотреть ты? – не теряется она.

– Согласись, это намного лучше, – ухмыляюсь я. – Тебе, кстати, идет.

Просто до безумия идет. Так и хочется протянуть руку, убрать черную прядь за ухо, скользнуть пальцами по щеке, очерчивая скулу.

Делаю глубокий вдох. Что-то я совсем не о том думаю. Перегрелся на солнце, что ли? Сначала набросился на нее у фонтана, теперь все мысли о том, как… продолжить. Но при этом понимаю, что меня скорее огреют тяжелым меню в коричневой кожаной обложке, чем согласятся. На что? Хороший вопрос.

– Не идет, а идиот, – тихонько бормочет Тая, видимо думая, что я ничего не слышу.

По самолюбию, конечно, бьет, но я старательно изображаю, будто у меня проблемы со слухом. Женщина должна иногда думать, что она делает что-то незаметно. Во всяком случае, насколько это возможно, если сидишь за одним столиком с молодым здоровым мужчиной.

– Что это было? – повторяет Тая вопрос, беря меню и открывая его.

Ну конечно, дорогая. Давай, спрячься от меня, уставившись на страницы с яркими картинками.

– Тебе не понравилось? – невинно интересуюсь я.

Не признаваться же ей, что со мной случился тепловой удар и приступ собственничества. Хотя с последним можно горячо поспорить. Кто его знает, какие последствия имеет этот самый удар? Возможно, моя утонченная натура не выдержала атаки солнечных лучей, и вот…

Зеленые глаза Таи рассерженно вспыхивают. Это сродни колдовскому пламени, которое в мгновение ока может испепелить и праведника, и самого заядлого грешника. Перед мысленным взором появляются контуры эскиза: обнаженная женщина в окружении огненных лепестков.

Руки чешутся тут же зарисовать это, но пока нет возможности.

– Янг, я бы тебя треснула по голове, – вдруг говорит она, пристально глядя на меня, – но это будет международный скандал. Откуда ты так хорошо знаешь русский язык?

Резкая смена темы заставляет меня оторопеть. Вот уж точно: никогда не расслабляйся с женщинами, зазевался – попал в неловкое положение.

– Меня научила тетя, – отвечаю чистую правду, но при этом не тороплюсь рассказать все от начала до конца.

– А она откуда? – приподнимает бровь Тая.

Я замечаю, что она больше не листает меню. Отвлекающий маневр больше не нужен, тема сменена, разговор течет совершенно в безопасном направлении, далеком от поцелуев.

– Из Москвы. Переехала в Амстердам много лет назад.

Тая смотрит на меня задумчиво и неопределенно. Словно бы и хочет спросить, но что-то останавливает.

– Смелее, – хмыкаю я. – Обещаю ответить на любой вопрос, вечер откровений считаем открытым.

– Что ж… – она широко улыбается совершенно неповторимой ведьминской улыбкой. – Тогда отвечай немедленно: могу ли я заказать доску с колбасками и картошкой? Здесь огромные порции, справиться можно только вдвоем.

Я теряюсь, ибо готовился к коварным вопросам о личной жизни или мотивах моего неприличного поведения – но Тая вышибает всю почву из-под ног. А потом, запрокинув голову, начинаю хохотать.

Тая смотрит на меня все с той же довольной улыбкой и тоже начинает смеяться. И так весело и задорно у нее это получается, что к нам тут же подлетает официант.

– Что-то выбрали? – интересуется он, держа уже приготовленный блокнот.

– Доску с этими… колбасками, – сквозь смех выдавливаю я.

– И картошкой. – Тая утирает выступившие от смеха слезы.

Официант не совсем понимает причин нашей радости, однако ведет себя безукоризненно вежливо, кивает и уточняет:

– А пить?

– Темное пиво, – говорим мы с Таей почти одновременно, а потом недоуменно смотрим друг на друга.

Официант успевает убежать, прежде чем новая волна смеха заставляет согнуться нас обоих.

– Давно так не было, – признается Тая, достав зеркальце из сумочки и быстро оглядев лицо, дабы убедиться, что макияж не пострадал.

Как по мне, совершенно глупое занятие, потому что краски на ней минимум. Или это все полумрак? Дьявол знает что! С тех пор как косметическая промышленность заработала на полную мощь, к арсеналу женских уловок прибавилась возможность изменить лицо до неузнаваемости.

– Давно что?

– Я так не смеялась, – без жеманности говорит она искренне и спокойно.

– Я тоже, – сами собой слетают слова у меня с языка.

Над столиком повисает тишина. Кажется, можно услышать, как стучат наши сердца. Хотя это всего лишь смолкла музыка, что за глупость?

Наш заказ приносят быстро. Мы берем вытянутые бокалы с темным пивом, покрытым пенной шапкой.

– За встречу? – невозмутимо предлагаю я тост.

Лишь бы не решила плеснуть мне пивом в лицо. Кто знает, что у нее на уме?

Но Тая только хмыкает, и ее бокал со звоном касается моего.

И тут же рядом звучит смутно знакомый женский голос:

– Тая, привет! Можно к вам?

Поворачиваю голову, встречаюсь с горящим от волнения и досады взглядом блондинки Веры.

День выдался что надо, ничего не скажешь.

Я иду по тротуару вдоль дороги и летних площадок с кучей народу. Внутри ворочается черная ядовитая змея. Ей мало места, она хочет вырваться наружу и впивается зубами в клетку ребер. Только что ребрам-то? Ничего.

Порой мне кажется, что библейская Ева – это сам змей, а яблоко – человеческое сердце. И, однажды испробовав его на вкус, змей никогда не остановится. За то ему и запретили вход в райские поля. А человек… человек – жертва, которая тогда не была способна хоть что-либо сделать, но будет страдать до конца своих дней, искупая несуществующую вину.

Так и сейчас. Змей – не Макс. Змей – я сама.

Сейчас уже прекрасно понимаю: он не имел в виду ничего такого. В конце концов на Западе взгляды отличаются от наших. Потому вопрос мог быть задан скорее из интереса, нежели в попытке уколоть.

А я, находясь рядом с Максом, почему-то сразу бешусь и неадекватно реагирую. Что это со мной? Успокоительное пропить, что ли? Или играй-гормон начинается на неделю раньше? Надо будет свериться с календарем.

На улице уже потемнело. Ярко горит освещение, город приобретает таинственность.

Беру кофе в первой попавшейся кофеенке. Черный, без сахара. Именно это сейчас нужно, чтобы поставить на место мозги, которые резко отказались работать в нормальном режиме.

Кофе чересчур горячий, обжигает все внутри. Горечь и правда отрезвляет.

Возле французской кондитерской нахожу какую-то нелепую скамейку в белый цветочек. Сажусь и смотрю в одну точку перед собой.

Мне немного не по себе. И противно от самой себя. Я прекрасно понимаю, почему вспылила и ушла, – не переношу шутки, касающиеся отношений. Когда шутят над одиноким человеком, получается как-то… злобно.

Я сделаю тебе предложение, чтобы позлить подружку, которая мне и самому-то не очень нравится. А потом потеряю чувство меры до всех краев и граней, продолжив шутить.

У каждого есть свое больное место, ахиллесова пята.

Шутки про замужество мне были неприятны еще с детства. Достаточно много девушек и женщин испытывают это с весьма юного возраста. Ну, знаете, когда стол, родня, по телевизору поздравления с каким-нибудь праздником и… Те, кто постарше, обязательно заводят песенку: «Вот когда ты выйдешь замуж…» А спустя энное количество лет: «Когда же ты наконец-то выйдешь замуж…»

Вроде бы ничего плохого не хотят, но настроение портят основательно. И комплексы насаживают, словно жемчуг на дорогое одеяние.

В итоге шутки о браке далеко не у всех вызывают позитивную реакцию.

Снова делаю глоток кофе. Беру телефон, бездумно проверяю почту, соцсети, Инстаграм. Нахожу письмо от редактора, который напоминает, что до дедлайна осталось всего ничего. Сообщение от Аленки, которая пишет, что купила шоколад, а хлеб забыла. И… от Веры.

«У вас что, серьезно??? Почему ты молчала?! Он твой жених? Вы меня проверяли? Тая, если так, то не знаю, что сказать. Я тебе верила и сочувствовала…»

Ага, но сдала Максу при первой возможности. И опять пытаешься сделать меня виноватой.

Я не хочу дочитывать сообщение. Уже неинтересно.

Кофе заканчивается, а сил встать нет.

Дурацкий день, дурацкая недоссора в кафе, дурацкий поцелуй.

Ладно, поцелуй как раз был каким угодно, только не дурацким. От дурацких не перехватывает дыхание, не идет голова кругом и… не хочется думать о продолжении – чтобы можно было, наплевав на приличия, целовать этого мужчину еще и еще.

К щекам приливает жар. Я гоню прочь неприличные мысли и странное щекочущее чувство, дающее понять, что Макс Янг не такое уж чудовище, каким мне хочется его видеть. Видный мужик, при этом не только на фотках в соцсетях, но и просто…

– Это случайно не ваше? – звучит рядом приятный голос, и я невольно вздрагиваю, выплывая из омута своих мыслей.

Поднимаю голову и встречаюсь с внимательным взглядом серых глаз. Молодой симпатичный блондин что-то протягивает мне на ладони.

Через пару секунд соображаю, что это бронзовая собачка с зелеными глазами-кристаллами. Брелок, который я цепляю на сумку. Аленка подарила его мне на день рождения, да с таким важным видом, будто преподнесла весь золотой фонд страны.

Хотя чего уж там… Собачка-брелок была куплена сестрой, которой на тот момент исполнилось десять лет. Она умудрилась напроситься на подработку к соседке помогать раздавать рекламные листовки и в итоге получила первый гонорар.

«Это Шерри. Она тебе будет приносить удачу», – гордо сообщила сестра.

Уж не знаю, есть ли что-то волшебное в собачонке с зелеными глазами, но брелок я ношу много лет. И как ни странно, за долгие годы он практически не поцарапался и не примялся.

А сейчас, если бы не этот юноша, Шерри исчезла бы в суматохе ночных улиц.

– Спасибо большое, – улыбаюсь я, забирая брелок.

Ненароком успеваю прикоснуться к его руке и ощущаю, что пальцы ледяные.

Хм. Симпатичный мальчик, наверное, ровесник Аленки. Может быть, немного младше, но явно студент. На щеке шрам, кожа бледная. Смотрит на меня так внимательно, даже немного задумчиво.

– Он далеко был? – срывается с моих губ вопрос, и я сама этому удивляюсь. Будто мне и правда интересно, где я могла посеять Шерри.

Он озадаченно моргает, словно уже успел о чем-то задуматься, а потом улыбается.

– Да нет, возле двери кондитерской лежало, – он показывает на кафе за моей спиной. – Я случайно заметил, как от сумки отскочило. Подумал, что не ваше, но потом все же подошел.

Кажется, он хочет спросить что-то еще. Однако не решается. И это странно. Ибо есть в его взгляде нечто вроде детской неуверенности и в то же время жуткой любознательности.

В этот момент я готова сама ухватить его за изящное запястье и спросить, что же ему хочется знать. Руки у него, кстати, красивые. Тут же возникает ассоциация, что такие должны быть у художника. Ну или дизайнера, на крайний случай – фотографа.

До этого все мое внимание было нацелено на левую руку, а теперь замечаю – правая у него забинтована. Хм, и прилично так забинтована. Перелом? Ушиб?

Я ничего не знаю об этом парне, но почему-то чувствую острую жалость. И тут же прогоняю ее. Нет ничего хуже непрошенного сочувствия. Потому снова смотрю в серые глаза, надеясь, что парень спросит сам. Но он молчит.

– Спасибо, – еще раз благодарю я, невольно сжимая брелок в кулаке.

– Всегда пожалуйста, – кивает он. – Пусть теперь не теряется. И хорошего вам вечера.

– Хорошего вечера, – тепло улыбаюсь я.

В этом парне есть что-то такое, что сразу к нему располагает. И я даже немного жалею, когда он отходит от скамейки. Сейчас не хватает чего-то теплого и светлого, своеобразного и милого. Пусть даже это будет потерянный брелок и разговор с незнакомым юношей.

Положа руку на сердце, надо встать и идти домой. Нечего торчать допоздна на улице. Пусть здесь довольно людно, но все равно. Сам о себе не позаботишься – никто не позаботится.

Вспоминаю про хлеб, мысленно ругаю неразумную Аленушку без братца Иванушки, но потом решаю, что от мучного фигуре такой же вред, как и от сладкого. Поэтому можно пережить вечерок без хлеба.

Воодушевленная своим решением и мечтами об идеальной талии (которой у меня нет, и не сказать, что я стремлюсь ее иметь), сунула Шерри в сумку и зашагала по улице.

Прогуляюсь еще до следующей остановки. Там как раз выходит много народу, можно будет спокойно сесть.

Конечно, могла бы и пешком дойти, но уже гудят ноги.

Пока я иду, в голову приходит мысль, что не стоит вести себя как последняя… нет, дурная стерва. Надо написать Максу. И извиниться. Возможно, ему эти извинения не упали, но мне станет легче.

Да, кстати. Если у вас есть чистосердечный порыв – следуйте ему. Окружающим может быть наплевать, а с самим собой надо быть в ладу до конца жизни.

Поэтому временами стоит заботиться о своем душевном равновесии, чтобы оно не ломало жизни тем, кто с вами рядом.

Я останавливаюсь и раздумываю: сократить путь через сквер или же идти прямо до площади? В сквере прохладнее, да и может быть какое-то мероприятие. А на улице полно разгулявшейся молодежи.

Жду, пока загорится зеленый свет, и перехожу на противоположную улицу. Мои предположения верны: совсем недалеко установлена сцена, выступают рок-группы. Толпа в коже и джинсе окружила ее, внимая музыкантам.

Я с любопытством посматриваю на выступающих и их поклонников, пока прохожу мимо. А потом решаю, что лучше проскочить по боковой улочке, чтобы не попасть случайно в скопление людей. Пусть никто не настроен агрессивно, но если вы оказались среди металла и шипов, пусть даже это всего лишь украшения, – пеняйте на себя.

Насвистывая, шагаю вперед и вдруг возле фонаря замечаю странные очертания. На мгновение замираю. Что это? Или… кто?

До меня доходит, что это лежащий ничком человек. Холодный белый свет касается платиновых волос невидимыми пальцами и тонет на темной ткани одежды.

Перебинтованная рука кажется особо яркой на черной земле.

Сердце подскакивает к горлу, меня накрывает волна паники, и в голове лишь по-куриному безмозглое: «Боже, что же делать?» Свет неверный, можно ошибиться, но в то же время я на сто процентов уверена – передо мной лежит тот самый мальчик, нашедший брелок.

Я делаю глубокий вдох, присаживаюсь рядом. Волосы парня слиплись от крови. Ударили? Сам упал?

Он дышит. Пульс прощупывается.

Отгоняю панику. Потом, все потом. Сейчас нужен трезвый подход. Быстро нахожу телефон и набираю скорую. Речь получается путаной, не слишком убедительной, но на том конце меня прекрасно понимают. Возможно, я говорю не так уж и несвязно, просто слова как-то не стыкуются друг с дружкой.

Да, нашла в сквере. Да, ранен. Больше ничего определить не получается.

– Ждите, – отрывисто бросают мне, и в ухо летят короткие гудки.

Возле меня начинают собираться люди. Кто-то качает головой, кто-то охает. Задают какие-то вопросы, однако я ничего не могу ответить.

Скорая приезжает быстро, но не могу сказать, сколько прошло времени. Врачи укладывают парня на носилки, разгоняют любопытных.

– Вы звонили нам? – спрашивает маленькая черноволосая женщина с пронзительным вороньим взглядом.

– Я, – единственное, что получается ответить.

– Поедете с нами?

Киваю. Потом запоздало соображаю, что мало чем могу помочь, но почему-то не в силах оставить парня одного. Словно кто-то сверху уверенной рукой направляет к карете скорой помощи. Не стой, Тая, не стой. Иди и садись. Ты сейчас нужна там, а не в каком-то другом месте.

Я уже направляюсь к машине, как вдруг кто-то подбегает и сует мне в руки мобильный.

– Это, наверное, потерялся, – торопливо говорит рыжий паренек. – Возьмите.

Автоматически беру телефон и отправляю в сумку. Да, точно, нельзя, чтобы терялось что-то. Иначе потом не оберешься проблем.

Мысли крутятся вяло, без какого бы то ни было желания.

Скорая помощь едет быстро. Я сижу рядом с врачом. Стараюсь не смотреть на лежащего рядом парня. В машине пахнет лекарствами и чем-то таким, что нельзя определить сразу.

– Это серьезно? – говорю и тут же прикусываю язык. Ничего глупее спросить было нельзя.

Кто определит степень повреждения, только один раз взглянув на рану?

Сидящий рядом врач качает головой. Но все же пытается меня приободрить:

– Мы сделаем все, что от нас зависит.

Я невольно впиваюсь пальцами в край жесткого сиденья, обитого искусственной коричневой кожей.

– Невеста? – вдруг спрашивает врач.

– Кто? – брякаю я, толком не включаясь в диалог.

– Вы – его невеста? – терпеливо повторяет он.

Удивленно смотрю на собеседника, потом качаю головой.

– Нет, мы даже не знакомы.

Пытаюсь понять, как меня умудрились записать в любительницы юношей, но потом понимаю, что освещение здесь не очень. Да и какая разница, сколько людям лет, если они любят друг друга?

Едва мы прибываем в больницу, парня увозят в операционную.

Меня, разумеется, никуда не пускают. До сих пор не могу понять, что я тут делаю. Одновременно хочется сбежать домой и… дождаться. Дождаться чего?

– Тая? – вдруг звучит рядом смутно знакомый голос.

Поворачиваю голову. Рядом стоит врач, который со мной разговаривал, когда я забирала Аленку. Игорь… Игорь Васильевич, да. Видно, что уставший, но держится бодро. Интересно, почему на работе в такое время? Хотя не мое дело.

И да, только сейчас доходит – я снова в той же больнице, где была с Аленой.

– Почему вы здесь? Что-то с сестрой? – чуть хмурится он.

Надо же, запомнил.

– Все хорошо, Игорь Васильевич, – отвечаю я, доставая из сумки телефон. – Вот только сообщу ей, где я. И… добрый вечер.

– Добрый, – кивает он. – А с вами?

– Со мной тоже порядок, – чуть улыбаюсь ему.

– Тогда… какими судьбами?

– Я…

В голову не приходит никакого умного ответа. А хоть что-то сказать надо. Хочу набрать Аленку, но… это не мой мобильник.

Открывается переписка в вайбере, которой у меня никогда не могло быть.

«Женя, почему ты молчишь?» – высвечивается новое сообщение от неизвестного собеседника.

В круглой аватарке что-то цепляет, я хмурюсь и нажимаю на нее. Фотография черно-белая, но качество отменное. И лицо взято крупным планом. После сегодняшнего вечера я не перепутаю этого человека ни с кем и никогда.

Во рту пересыхает, сердце пропускает удар. Нет, таких совпадений не бывает. Или это какая-то насмешка тех, кто живет над нами и заведует человеческими жизнями?

– Я тут как сопровождающая, – наконец-то отвечаю доктору Игорю.

Он приподнимает бровь в немом вопросе, но ничего не говорит. Какая-то симпатичная медсестра подзывает его к стойке регистратуры.

– Извините…

– Да, конечно.

Тут телефон в моих руках разрывается задорной трелью. На дисплее высвечивается черно-белая фотография и имя звонящего: «Макс».

Я хочу сбросить звонок, но случайно путаю направление к красной кнопке и принимаю вызов.

– Женя, какого дьявола? – Макс не выбирает выражений. – Почему ты исчезаешь посреди разговора? В конце концов речь о серьезных вещах, это не шуточки. Сам без меня это прекрасно знаешь. Или хочешь, чтобы была сломана и вторая рука? Какого хрена ты, неразумный сопляк…

Где-то на краю сознания мелькает мысль: жалко, что не прочла переписку. Но тут же отгоняю ее подальше, не хватало еще об этом думать.

– Макс, это Тая, – говорю я, обрывая поток слов.

Тут же повисает тишина. Буквально чувствую, как Макс теряет дар речи. Я даже слышу голоса на заднем плане. Где бы Янг сейчас ни находился, это явно общественное место.

– Тая, как у тебя оказался телефон Жени? Где он?

Макс быстро берет себя в руки.

– В больнице, – кратко отвечаю я. – Операция, ударился головой. Нужно сообщить родственникам.

– О боже… Но как ты… Адрес!

Я хватаю за руку проходящего мимо врача и требую адрес, ибо, разумеется, такое в памяти с прошлого посещения не держится. Тот отвечает, и я быстро диктую его Максу.

– Я сейчас приеду. Никуда не уходи.

– Да, мой господин, – язвительно произношу я… шепотом. Потому что сейчас не время спорить и пререкаться.

Через пару секунд понимаю, что не могу просто находиться в больничном коридоре. Надо выйти. Мне везет – медсестра, которая со мной общалась после того, как Женю увезли в операционную, показывается в поле зрения.

Я на всякий случай прошу ее записать мой номер телефона и выхожу на улицу. Тут уже царит ночь. В легком платье довольно прохладно. Я обхватываю себя руками, растираю предплечья и дышу, дышу, дышу… Ночной воздух с нотками хвои и бензина кажется самым прекрасным на свете. Даже голова немного кружится.

Хотя это, конечно, от усталости, воздух тут ни при чем.

Я выбираю скамеечку в паре метров от высокой сосны. Отсюда хорошо видно дорогу и вход в больницу. Должен же приехать Макс. Надо перехватить его раньше, чем это несносное татуированное чудовище ворвется в холл и, не найдя меня, разнесет половину больницы.

Я мотаю головой и растираю виски. Что за глупости? На ночь глядя воображение творит такое, что мало не покажется.

Телефон Жени до сих пор зажат в моей руке. Пальцы буквально горят, так и хочется убрать блокировку и прочесть, о чем он переписывался с Максом. И вообще дико интересно, кем ему приходится этот мальчик? Судя по всему, кто-то близкий. Потому что Макс не стал задавать лишние вопросы, не стал мяться и уж тем более отмахиваться. Просто… приехал.

Именно его черный джип с ревом вылетает из-за поворота, а потом резко тормозит, да так, что из-под колес выскакивают мелкие камешки гравия.

У меня сердце подскакивает от испуга, что он сейчас куда-то врежется. Однако Макс уже выходит из машины. Хлопок дверцей выходит чрезвычайно громким, я даже невольно вздрагиваю.

Макс осматривается по сторонам, вытаскивает мобильник. Телефон Жени в моих руках снова оживает, и я только сейчас понимаю, что это единственное средство связи со мной.

Макс быстро поворачивается в мою сторону; ясно, что мелодию звонка он знает очень хорошо. Подходит быстрыми шагами. Хмурый, сосредоточенный, немного растерянный, но все это прячет за маской суровости.

– Что с ним? – коротко спрашивает он, отбросив все лишнее, и садится рядом.

Радует, что подход деловой. Без воспоминаний о том, как мы расстались. И это хорошо, сейчас не время говорить о глупостях.

– Врачи говорят, что удар. Возможно сотрясение мозга. Увезли зашивать рану.

Макс щурится, в его глазах плещется что-то дикое, злое. Еще чуть-чуть – и услышу скрежет зубов. Он смотрит на меня так, будто именно я виновата в ранении Жени и в том, что сейчас мы оба торчим в больничном дворике.

Ему требуется какое-то время, чтобы взять себя в руки. Мое молчание и отсутствие попыток язвить и умничать тоже делают свое дело.

– Почему ты? – наконец-то спрашивает Макс.

Формулировка оставляет желать лучшего, но суть понятна. И я рассказываю все: как потеряла брелок, как Женя его нашел, как пошла через сквер, как увидела его лежащим на земле…

Макс не перебивает. Но порой мне кажется, что он был бы счастлив, если бы Женю нашел кто угодно, только не я. Словно есть что-то такое, чего я знать не должна. И уж тем более – приближаться к мальчику с серьезным взглядом серых глаз, который не дал потеряться моему амулету удачи.

– Хорошо, – говорит Макс, хлопая себя по колену и вставая со скамейки. – Спасибо и все такое. Ты здесь больше не нужна.

Неожиданно становится до ужаса больно и неприятно. Не нужна?

Внутри все вспыхивает, и возмущение искристым смерчем вырывается наружу.

– Послушай меня, – говорю тихо и размеренно, глядя в глаза со звериным янтарем. – Я здесь осталась не ради того, чтобы увидеть твою небритую рожу, а потому что…

Лицо Макса темнеет от гнева. Он оказывается слишком близко, хватает меня за запястье.

– Послушай, ты…

– Тая! – доносится до меня звонкий голос Игоря Васильевича. – Тая, подойдите, пожалуйста.

Сразу становится не до конфликтов – просто так бы звать не стали. И почему он? Что произошло с медсестрой?

Мысли лезут в голову толпой, не получается расшугать их и выстроить рядочком. Все же сказывается день на ногах, вечер с эмоциями и начало ночи в больнице.

Мы оказываемся возле Игоря Васильевича, который бросает вопросительный взгляд на Макса.

– Что с Женей? – требовательно спрашивает тот.

– Надеемся, что все будет хорошо, – нейтрально отвечает Игорь, при этом в его голосе звучит такая сталь, что Макс не успевает задать следующий вопрос. – Вы ему кто?

– Друг, – после секундной заминки говорит Макс. – Все родственники умерли.

Игорь не задает больше вопросов. Еще раз окидывает его пронизывающим взглядом, напоминающим рентген. Макс ему не понравился? Или это уже мои домыслы?

Мы заходим в холл.

– У Нины разрядился телефон, – будто вспомнив об этом только сейчас, говорит Игорь. – Но она видела, что мы разговаривали.

Теперь я понимаю, почему не было звонка. Молча киваю и благодарю:

– Спасибо.

Нас оставляют в коридоре и просят подождать. Разговор, само собой, не клеится. К горлу подкатывает паника. Тихо, Тая, дыши, не надо нервничать. Все хорошо. Все будет хорошо.

– Спасибо, – неожиданно тихо говорит Макс.

Я смотрю на него немного стеклянным взглядом, пытаясь понять, за что именно он благодарит.

– За что?

– За кого. За Женю. Извини, я сорвался.

– Извини, я сегодня тоже… – теряюсь, что именно стоит сказать, но тут же собираюсь с мыслями. – Я была не права. И зря сорвалась в кафе.

– Чего уж там… – почти отмахивается Макс.

– Приходи завтра на чай, – само слетает с моих губ.

Макс замирает, в его глазах удивление пополам с неверием.

Я и сама поспешно умолкаю, будто сказала что-то неприличное. И пусть кругом люди, кажется, что нас от них оградили куполом тишины.

Рядом оказывается та врач с вороньим взглядом.

– Вам повезло, – говорит она. – Рана неглубокая. Все прошло успешно, мы наложили швы. Будем надеяться, что парень быстро реабилитируется, молодой организм все-таки. Хирург сейчас к вам подойдет и все расскажет. Мне нужно заполнить данные. Кто пойдет со мной?

– Я, – глухо говорит Макс и следует за ней, но на секунду задерживается у дверей и неожиданно добавляет: – Не уходи. Подожди здесь.

Я теряю дар речи. Вот так, значит. То есть сначала мы фыркаем, хамим, говорим, что не нужна. А теперь – не уходи!

Это настолько прекрасно, что нужно вставить в роман. Потому что расскажешь кому – не поверят! Как-то на заре своей писательской деятельности я наткнулась на просто замечательную фразу от доморощенного критика: «Подумаешь, что такое бывает в жизни! В жизни может быть что угодно! А в книге – нет!»

Довести до конца эту мысль, погрузившись в прошлое, не получается: звонит мой телефон. Приходится снова выскочить на улицу, потому что на связи верещащая Аленка, которая красочно отчитывает меня за отсутствие хоть каких-либо предупреждений.

– Ты меня пилишь, а сама! – негодует сестра. – На время хоть смотрела? Глубокая ночь! Инна давно дома, а ты неизвестно где! Пишу – молчишь! Звоню – не слышишь! На десятый раз только дозвонилась!

– Вообще-то на третий, – философски замечаю я.

– Очень уместное замечание, – язвит она. – Ты где, на закрытой вечеринке, что ли?

– Нет, в больнице.

Аленка сдавленно охает. Это дает мне несколько секунд спасительной тишины, чтобы перехватить инициативу.

– Со мной все в порядке, жива и здорова. Нужно было кое-кому помочь. Скоро буду дома.

Конечно, со «скоро» я лукавлю. Не буду же мчаться сломя голову прямо сейчас. Но успокоить сестру надо. Поэтому добавляю еще что-то, но не затягиваю и вскоре кладу трубку. Всё дома.

Интуиция дает понять, что не стоит задерживаться на улице. И я быстро возвращаюсь в холл. Оказывается, что вовремя. Только вот вопреки моим ожиданиям Макс там не один. Рядом с ним стоит Женя. Женя с перебинтованной головой и потерянным взглядом.

Но когда он смотрит на меня, то в серых глазах мелькает узнавание, а уголки губ приподнимаются в слабой улыбке.

– Тая? – то ли спрашивает, то ли утверждает он.

По интонации ничего не разобрать. Но, похоже, он действительно рад меня видеть.

Что совершенно нелепо в сложившейся ситуации, но все равно приятно.

Женя делает шаг вперед, Макс не отстает. Кажется, он в любой момент может подхватить парня под руки и вывести из больницы, но при этом дает ему идти самому. Пока. Или, возможно, Женя сказал, что пойдет сам? Сложно что-либо определить, но вряд ли молодой парень согласится, чтобы его выставили беспомощным. Ну, если только самочувствие не на той отметке, когда тебе абсолютно все равно, что подумают остальные.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я, мельком оглядывая парня.

Повязка… нет, ничего такого, крови нет. Но ее запах почему-то ощущается чрезвычайно ярко. Возможно, красно-коричневатое пятно на белых бинтах появится позже.

– Вроде… хорошо, – немного запнувшись, говорит Женя.

Макс за его спиной закатывает глаза. Почему-то сразу вспоминается Аленка. Та тоже готова геройствовать и до последнего не признавать, что ей не слишком хорошо и надо бы принять помощь тех, кто готов ее предложить.

– Пошли, в машине поговорите, – тем не менее очень мягко и спокойно говорит Макс, осторожно поддерживая Женю под локоть.

В первый раз за весь вечер мне хочется подпрыгнуть от радости и расцеловать его за толковое предложение.

Женя идет медленно. Реакция заторможенная. Бедный мальчик. Даже я, человек, который вроде бы не пугается ни вида крови, ни больниц, ощущаю себя словно в тумане. А тут зашивали голову, бр-р-р.

Очень хочется спросить у Макса, что сказал врач. Однако язык немеет каждый раз, только я собираюсь заговорить. Будто останавливает что-то извне. Подожди, Тая, потерпи. Не сейчас.

Мы с Женей садимся на заднее сиденье.

– Спасибо, – вдруг тихо говорит он. – Макс сказал, что вы меня нашли. Спасибо…

И тут же резко меняет тему:

– Я читал ваши книги, вы здорово пишете.

Такой поворот немного вышибает меня из колеи. Сказать, что неожиданно – ничего не сказать. Но на сердце делается теплее. И губы невольно растягиваются в улыбке.

– Тая, я хотел спросить…

Макс садится за руль, прерывая наш разговор.

– Что, партизаны? – интересуется он как бы невзначай, но сразу ясно, что просто пытается чем-то заполнить тишину, возникшую при его появлении.

– Макс, Таю надо отвезти домой, – вдруг говорит Женя, и я теряюсь.

То есть… надо, конечно. Но вот самому мальчишке оказаться дома куда нужнее. Я, конечно, уставшая, но целая и здоровая.

И хоть внутри скребет крайне нехорошее чувство вместе с желанием смалодушничать и попросить сначала закинуть меня домой, я гоню его и произношу:

– Потом разберемся.

Макс поворачивает голову и смотрит на нас. Хмурый, наверняка тоже уставший и перенервничавший. Кажется, перед ним дилемма. Он не хочет вести себя как сволочь по отношению ко мне, но Женя сейчас важнее.

– Хорошо, – наконец кивает он. – Едем к нам. Спасибо, Тая.

Макс заводит машину, кидает быстрый взгляд в зеркало заднего вида.

– Женя, если вдруг станет хуже – говори сразу, – предупреждает он. – Ладно?

– Ладно…

Я замечаю, что парня уже мало интересует окружающее. Ночь за окном, боль, стресс… Эх, ему бы надо в кровать. И почему не оставили в больнице? Я слишком мало знаю про раны и врачей, поэтому ничего не остается, кроме как наблюдать за Женей и на поворотах быть готовой поддерживать его. Пару раз все же приходится обхватить за плечи.

Женя бормочет что-то в благодарность, но получается неразборчиво. Макс временами поглядывает на нас, но я даю понять жестом, чтобы смотреть на дорогу. Надо отдать ему должное: ведет очень аккуратно, при этом знает, когда увеличить скорость.

Меня саму клонит в сон. Но стоит нам подъехать к дому, в котором мне уже когда-то приходилось бывать, по телу будто пробегает электрический ток. Сама удивляюсь, почему так реагирую, но толкового объяснения на ум не приходит.

– Макс, где мы? – неожиданно спрашивает Женя, потирает висок и морщится.

– Болит? – хором с Максом спрашиваем мы.

Женя внезапно слабо улыбается. Улыбка не из лучших, но он пытается удержать ускользающее чувство юмора.

– Конечно, болит. С ней же было… приключение.

– Умник, – тихо и беззлобно ворчит Макс. Очевидно, его беспокойство за мальчика ослабло, но не ушло.

– Давайте, выходим, – говорю я.

Мужчины не возражают, Макс помогает выбраться Жене; тот уже не пытается казаться самостоятельным.

– Сегодня будем ночевать здесь, – запоздало объясняет Макс. – У Алика.

Женя сдвигает брови к переносице, делает шаг вперед, но оступается. Макс вовремя подхватывает его.

– Возьми ключи у меня в кармане, – просит он.

Для этого приходится нырнуть пальцами в передний карман джинсов, ощущая жар от его тела. На мгновение чудится, будто выдох Макса получился более рваным, чем должен был, однако мысли об этом сразу улетучиваются.

Мы заходим в подъезд, потом в лифт. Женя больше ничего не говорит, только подчиняется Максу.

Я открываю дверь в квартиру, и мы оказываемся в темном коридоре.

Никогда не думал, что это может быть так.

Когда ребра стальной клеткой стискивают сердце, грозя превратить его в кровавые ошметки. Когда в голове не укладывается услышанное. Когда готов простить Тае Грот все на свете, но, увидев ее, говоришь всякую ересь.

Волнение за мелкого выливается в совершенно чудовищную форму, которой место на картинах Пикассо, но никак не в жизни. Особенно там, где нужны любовь, жалость и способность трезво мыслить.

Сейчас, когда Женя наконец-то уснул, я сижу возле его постели и немного прихожу в себя. Пока что гоню поднявшийся со дна души гнев, который, словно ил и разложившаяся плоть, липким мерзким облаком окутывает с ног до головы.

Мы с Женей говорили о ерунде. Если бы я не знал, что у него пунктик – никогда не обрывать разговор и не исчезать без предупреждения, – я бы и не забеспокоился. А так, если бы Тая позвонила чуть позже, я бы уже поднял на ноги всех, кого только мог.

Тая…

Она в гостиной. В этом своем полупрозрачном платье, которое, конечно, давно высохло и скрывает от посторонних глаз все, что можно скрыть; но все равно перед глазами стоит нимфа в фонтане.

Хорошо, что Алик свалил к друзьям. Иначе б вообще было зашибись.

Я тихо встаю, не отводя взгляда от Жени.

«Он меня толкнул, Макс… Я поскользнулся и упал. Ударился… А потом открыл глаза, а на меня смотрит врач…»

Толкнул… Да, вроде бы ничего такого. Но после того, что эта сука с ним сделала, толчок, скорее всего, был просто началом. Просто что-то помешало продолжить. Людное место? Кто-то спугнул?

Сейчас нет ответов на эти вопросы. Но я ими займусь. Чуть позже.

Я гашу свет и тихо выхожу из комнаты. Заглядываю в гостиную. Тая так и сидит на диване, откинув голову на спинку и прикрыв глаза. Спит?

Я почему-то не решаюсь подойти. И даже думаю, куда мне ретироваться, но Тая вдруг произносит:

– Янг, если ты не нальешь мне чаю, я умру прямо здесь. И сам будешь объяснять своему другу, откуда у него труп на диване.

– В любом случае он не преминет заметить, что это очень симпатичный труп, – хмыкаю я.

На душе почему-то становится очень тепло, и объяснений этому нет. Я прекрасно знаю, что у Алика нет чая. Что в холодильнике с вероятностью до девяноста девяти целых девяти десятых не найдется никакой еды. Этот, в общем-то, стройный татуировщик с его не менее стройным котом умудряются жрать в три горла.

Пират, кстати, свернулся клубочком возле Таи. Он явно не видит ничего плохого в том, что рядом сидит женщина, пусть и малознакомая. И погладит, и почешет, и пахнет приятно, и на миску не претендует. В общем, кругом плюсы.

Она встает и подходит ко мне. Видно, что уставшая и немного потерявшаяся. Но при этом не собирается показывать, что хочет забиться в уголок и никого не видеть. Хотя… что я о ней знаю? Только то, что целовал эту девушку и мне понравилось. Еще она сначала спасла меня, а потом Женьку. И этого достаточно, чтобы до конца жизни не только быть благодарным ей, но и срываться, и мчаться по любому вопросу, если только Тае понадобится помощь. Поэтому чай… А еще надо что-то заказать. В конце концов круглосуточную доставку никто не отменял.

– Предлагаю продолжить ужин, – говорю я, искренне надеясь, что мне в голову сейчас не полетит что-то тяжелое.

Но Тая складывает руки на груди и смотрит на меня так, что становится горячо. И от этого взгляда вдруг непостижимым образом стирается вся тревога этого вечера, весь страх и вся усталость. Будто нет никого, кроме нас. Время замирает. Только где-то там, за окном, по дорогам едут машины, а с площадок у домов доносятся голоса загулявших компаний.

По лицу Таи невозможно прочесть, что она думает.

И тишина оживает, трепещущая, связывающая нас невидимыми нитями. Тая чуть склоняет голову набок, черный шелк волос стекает по плечу. Обманчивый свет ночника бросает на нее причудливые узоры света и тени.

Я чувствую невысказанный вопрос. Что дальше, Янг? Предложишь остаться? Лечь с тобой на один диван?

И я понимаю: предложу. Но не потому, что хочу уложить ее в койку, а потому что хочу видеть отдохнувшей.

– И оставайся, – говорю я. – Если, конечно, не против…

Предложение получается настолько неловким и дурацким, что сам удивляюсь. Никогда за собой не замечал такого косноязычия, а тут словно… словно растерял все умение говорить.

Нужные слова не находятся, поэтому я просто беру Таю за руку. Оглаживаю большим пальцем ее ладонь, немного сжимаю. Черт, ее кисти по сравнению с моими такие маленькие.

Она смотрит на меня. Ничего не говорит, потом переводит взгляд на руку и выдыхает:

– Что ж… Это был очень странный день. Поэтому пусть будет странная ночь. Только… полцарства за какую-нибудь одежду. Это платье ни на что не похоже, а мне срочно нужно в душ, Макс.

С этими словами Тая чуть улыбается и направляется к ванной.

Я провожаю ее взглядом, скользя по открытой спине, пояснице и округлым ягодицам, и усмехаюсь:

– Мы что-нибудь подберем тебе, принцесса.

И после этого направляюсь к шкафу, чтобы разыскать какую-нибудь чистую и приличную рубашку.

В других обстоятельствах и другой ситуации я бы сказал, что женщина в мужской рубашке – сексуально. А сейчас… Смотрю на белую рубашку в тонкую синюю полоску… Черт его знает. Я сейчас думаю не о том, что хорошо бы стянуть с Таи всю одежду. Хочется не раздеть ее, а позаботиться о том, чтобы ей было комфортно. Недостойно самца? Хм… Сложный вопрос. Самец – это не только жажда соития. Самец – это тот, кто может защитить свою самку и позаботиться о ней.

Сам искренне поражаюсь, откуда у меня такие мысли. Быстро иду на кухню, на ходу набираю номер пиццерии; делаю заказ и вешаю рубашку на ручку ванной. Пиццу обещают доставить в кратчайшие сроки.

Захожу на кухню, осматриваю обстановку. Качаю головой. Да уж, на романтический ужин однозначно не похоже. До ужаса радует, что Тая не имеет на меня виды, как на потенциального жениха, поэтому не будет обращать внимания на детали.

Немного, конечно, это царапает. Ведь после того, как она оставила меня в кафе, и до нашей встречи в больнице я осознал, что не собираюсь отпускать ее просто так. Пусть я не вижу совместной жизни до конца наших дней – в конце концов, это видят только в книгах и фильмах, но… Но я отчетливо сознаю: эта женщина от меня не уйдет. Просто не уйдет.

Кто-то бы сказал, что это чудовищное собственничество. Кто-то – что эгоизм. Но мне откровенно плевать. Мне искренне плевать на общество. Я должен делать то, что считаю нужным, и то, что принесет комфорт и спокойствие моим близким людям. Точка.

Каждому из нас полезно принять эту истину. Конечно, не стоит кому-то вредить, это наказуемо законом и совестью. Но лишний раз заморачиваться из-за «правильных» устоев и надуманных стереотипов… Хорошенько над этим подумайте, прежде чем принимать на душу и веру. Просто слушайте свое сердце.

Тая выходит из ванной. Моя рубашка ей однозначно велика. Но я в жизни не видел более сексуального и правильного наряда на женщине. Пусть я устал и перенервничал, но это самая прекрасная женщина в моей жизни. И я ее хочу.

– Макс, когда ты так смотришь, я начинаю думать о переходе в жанр любовного романа, – замечает Тая. И хоть интонация наполнена иронией, я понимаю, что ей неловко.

– А разве ты не их пишешь? – брякаю я. И получаю такой взгляд, что тут же прикусываю язык.

Заткнись, Макс. Ради всего святого, заткнись.

Почему-то писательская братия жутко обижается, если сказать, что они пишут любовное чтиво. При этом Аннике не раз мне говорила, что любовные романы плотно держат первые места рейтинга по продаваемости в мире. Я бы об этом понятия не имел, если бы Аннике не вздумалось заняться букблогингом.

– Не пишу, Макс.

Она садится за стол.

– Но, наверное, тебе все равно. Поэтому в дальнейшем прошу воздерживаться от подобных замечаний. Я же ничего не говорю про твою работу, верно?

«Только попробовала бы!» – мелькает мысль.

Но на этот раз я молчу. Потому что Тая права. Даже если чье-то любимое дело кажется тебе нелепым – это не значит, что у тебя есть право отзываться о нем нелестно. Не говоря уже о том, что твое мнение – далеко не истина в последней инстанции.

– Ладно, дурак, виноват, – признаю я.

Тая поднимает голову и смотрит на меня неверящим взглядом. И я тону в ее прозрачно-зеленых глазах. Даже голова идет кругом. Приходится тоже сесть за стол.

Радует, что ожидание длится совсем недолго, и вскоре привозят пиццу. Ароматную, горячую и до ужаса аппетитную. Я как-то не поинтересовался, одобряет ли Тая мясо и грибы, но при этом знаю, что женщины любят не только слушать комплименты, но и смачно перекусить. Поэтому сначала накорми, позаботься о комфорте, а потом уже думай про то, про что стоит подумать каждому мужчине в расцвете сил.

– С чаем тут проблемы, – искренне признаюсь я. – Поэтому предлагаю варианты: кофе, вино, виски, вода и… не убивай меня, прекрасная.

Тая замирает с кусочком пиццы в руках и смотрит на меня округлившимися глазами. Ее вид настолько потешен, что я начинаю хохотать. Тая фыркает.

– Господи, дожила, – сетует она, стараясь не улыбаться. – Сам Макс Янг вдруг обращается ко мне в жутко странной манере. Не иначе на моей улице перевернулся грузовик с чем-то…

– Диетическим? – скептически интересуюсь я.

– С мозгами, – мрачно замечает Тая. При этом я с удовольствием отмечаю, что откладывать пиццу она не собирается.

– Принято, – не смущаюсь я и ставлю чайник. – Женщина не должна выглядеть, как суповой набор. Заблуждение нашего времени, что мужчине приятно держаться за кости, а потом вставать с синяками.

– Если это предложение переспать, то попробуй что-то более витиеватое, – замечает Тая.

– Хорошо, – покладисто соглашаюсь я.

Наши глаза встречаются, тишина держится совсем недолго – ровно до того момента, когда мы оба начинаем хохотать словно сумасшедшие.

И длится это ровно до того момента, когда Тая задает неожиданный вопрос:

– Так что же все-таки произошло с Женей? Он рассказал?

На Женю больно смотреть. Макс держит его руку и пытается хоть как-то утешить. Но слова не совсем то, что может успокоить сразу.

Ему не столько больно, сколько страшно.

Я приседаю рядом, касаюсь пальцами светлых волос. Женя замирает, тянется ко мне, будто маленький ребенок.

– Тише, – говорю, – тише…

Утешать всегда сложно. Никогда не знаешь, что нужно сказать такого, чтобы сразу прогнать панику и дать человеку чувство защиты. Но каждый раз, когда рядом происходит нечто из ряда вон выходящее, мы стараемся принести покой и уверенность нашим близким.

– Все будет хорошо, – с нажимом произношу я и замечаю, что Макс бросает на меня быстрый взгляд. – Сразу не получится восстановиться, но ты же понимаешь, что рана была серьезной и нужно время.

Мои слова – не истина. Мои слова – только попытка переключить его внимание на звук моего голоса и хоть немного отвлечься от собственного страха.

Женя смотрит на меня. По лицу невозможно прочесть, какие мысли царят в этой белокурой голове. Но взгляд становится более осмысленным.

– Здесь хорошие специалисты, – в моем голосе звучит такая уверенность, что грех не поверить. – Все будет хорошо. Но нужно потерпеть.

Макс тыльной стороной руки стирает слезу с его щеки. Эта картина почему-то завораживает, а сердце невольно екает. Пусть Янг не отличается внимательностью и лаской, сейчас в нем нет ничего от неотесанного чурбана. Сейчас это человек, который умеет дорожить другими.

Женя слабо улыбается:

– Да, вы правы. Извините… И спасибо, что пришли.

– Придумал, за что извиняться, – фыркает Макс.

Но я понимаю: мальчику неловко, что на какое-то время он раскис и показал совсем не то, что стоит видеть другим людям. Однако никто не застрахован от слабости, поэтому приходится немного встряхнуть его.

– Вот именно, – подтверждаю я. – Извиняться не за что. И когда почувствуешь себя лучше, можешь почитать – я там тебе книги привезла.

Женя чуть приподнимает брови, в серых глазах мелькает радость.

– Правда?

– Правда, – улыбаюсь я.

Кажется, он немного теряется. Явно не ждал, что все обернется именно так. Но и явно рад, что его желание исполнилось.

– Поэтому выздоравливай и настраивайся на лучшее. А оно не за горами.

Спустя некоторое время я выхожу из палаты, так как появился врач и попросил нас оставить пациента. Макс остался поговорить с хирургом, а я жду его на улице. Здорово потемнело, стало прохладнее.

В нескольких метрах я вижу Алика, который разговаривает с девушкой. Изначально только ухмыляюсь, что и тут некоторые не теряют времени, однако… эта женщина в бежевом костюме мне знакома.

Чуть хмурюсь. Да, знакома! И фигура, и кудрявые волосы, и жест, которым она поправляет очки.

Девушка отводит взгляд от Алика и смотрит на меня. Ее глаза удивленно округляются. Я хмыкаю и подхожу к ним.

– Мир тесен, – комментирует Алик с ухмылкой. – Лиза, а ты меня еще заверяла, что никого из знакомых тут не встретим.

Лизавета не обращает внимания на эти слова. Внимательно осматривает меня с ног до головы, словно я могла как-то измениться.

– Все случается, – наконец-то произносит она.

Алику кто-то звонит, он бормочет извинения вроде: «Девочки, побудьте тут без меня», – и отходит.

– Какими судьбами? – понизив голос, спрашивает Лизавета.

– Приехали к Жене, – отвечаю я чистую правду. – Алик позвонил Максу.

– Какими судьбами у тебя засос на шее? – невозмутимо уточняет она.

Я закатываю глаза.

– Лиза, елки. Что за вопросы? Как они, по-твоему, вообще появляются?

– Мало ли, – ни капли не смущается она. – Ты у нас женщина внезапная, все можешь.

– Очень смешно, – ворчу я. – Но тогда ответь, что делаешь здесь ты, рассудительная и серьезная художница?

– Заехала к Алику обсудить эскиз будущей татуировки, – невозмутимо отвечает она.

– Теперь это так называется? – хмыкаю я.

– А мальчику стало плохо, – и глазом не моргнула Лизавета. – Поэтому мы сразу привезли его сюда.

Она явно хочет сказать еще что-то, но мне на плечо ложится чья-то ладонь. Я вздрагиваю от неожиданности, однако голос Макса тут же успокаивает:

– О чем беседуете, девушки?

Нереально сложно удержать мужчину, который хочет действовать. И пусть это самое прекрасное во Вселенной, так как бездействие может убить кого угодно, мне приходится приложить все усилия, чтобы убедить Макса немного подождать.

После его возвращения из больницы это был… нелюдимый зверь, жаждущий крови. И я его понимаю… Еще как. Первый раз в жизни у меня буквально чешутся кулаки и хочется убить человека, который обижает слабых.

Однако я разумнее Макса, эмоции так не зашкаливают. Поэтому удается повиснуть на нем и подождать информацию. Я знаю, что Лия – человек слова: если она обещала, значит, все сделает.

Время тянется будто загустевшая карамель, плавится под летним солнцем, оставляя приторно-сладкий привкус, который можно перебить только полынной горечью.

Макс ничего не говорит, но видно, что он на распутье: не понимает, почему я так волнуюсь за Женьку, и… рад помощи.

Я не знаю, какие отношения их связывают. Иногда кажется, это нечто большее, чем просто дружба. Что-то вечное и несводимое, как чернила под кожей, впущенные не только в тело, но и в душу.

Макс не находит себе места. Мы вдвоем в квартире, Аленка удрала с Лялей на море, сообразив, что у меня личная жизнь и все сложно. Я безумно благодарна сестре за чуткость. И в то же время чувствую себя крайне нехорошим человеком. Немного спасает, что, уйдя из тени сестринской опеки, Аленка вовсю отрывается с подружкой.

Макс смотрит в окно, молча сложив руки за спиной. Весь напряжен, как натянутая тетива, только тронь – зазвенит. Но я подхожу, обнимаю, прижимаюсь щекой к его плечу. Он замирает, словно не зная, что делать. Но потом медленно обхватывает ладонями мое лицо и смотрит в глаза.

– Спасибо, – говорит он хрипло и еле слышно, будто ощущает физическую боль.

Можно сделать вид, что не поняла… Только я все понимаю. Тут не нужны слова. Пусть мы еще ничего не сделали, но уже стали сообщниками. С тех самых пор, как он поцеловал меня в том дурацком фонтане.

В дверь звонят. Я медленно выскальзываю из рук Макса и направляюсь в коридор, чтобы впустить пришедшего.

Гость впечатляет. Он высок, белокож, затянут в черное. У него разные глаза, карий и зеленый, темные волосы стянуты в хвост. Взгляд такой, что по спине невольно бегут мурашки.

– Добрый день, меня зовут Владимир Велий. Я от Лии, – представляется он и протягивает руку.

Я обращаю внимание, что на большом пальце – крупное кольцо со змеиной головой. А руки изящные, пальцы длинные и красивые. С такими можно идти в последователи магов-шарлатанов и ведьм в шестом поколении. Однако Велий выбрал совсем другую специализацию.

Частный детектив, предпочитающий работать с очень своеобразными делами, никогда не объясняет причин своего выбора. Работает только по рекомендациям, берет дорого.

Я пожимаю его руку, она оказывается крепкой. Сила в жилистом Владимире явно скрыта от посторонних глаз. Макс тоже пожимает руку детектива, смотрит оценивающе, мысленно взвешивая и прикидывая, что может этот человек.

Но пока рано что-либо говорить. Внешность обманчива. А то, что я слышала от Лии, пока играет только на стороне Владимира.

Мы оказываемся в комнате, Велий выкладывает на стол толстый бумажный конверт.

– Прежде чем я начну рассказ, вы скажете, зачем вам Демид Доржский? – сразу переходит он к делу.

Я немного теряюсь, потому что не ожидала такой постановки вопроса. Но Макса не так просто сбить с толку. Он только немного прищуривается. Кажется, думает, следует ли показать детективу «план для Демида» или просто все рассказать.

– Я хочу его убить, – все-таки останавливается он на втором варианте.

Я теряю дар речи, в голове сумбур. Хочу быстро что-то сказать, опровергнуть, сгладить острые углы, однако Владимир вдруг усмехается, сообщив:

– Прекрасно, это именно то, что нужно.

В его глазах вижу понимание. Этому человеку действительно не нужны завуалированные ответы. Пусть я осознаю: никого убивать не будут, но… Физически не будут.

– Расскажите все, что о нем знаете, – четко произносит Владимир. – Я должен услышать вашу версию.

Думала, Макс начнет возражать, потому что молчание, повисшее в комнате, затягивается. Но потом он кивает.

– Я узнал о Демиде на похоронах моего друга Эдуарда…

Снова слушаю эту историю. Искоса поглядываю на Владимира, стараюсь уловить каждую реакцию. Он идеальный слушатель: не перебивает, не уточняет, не переспрашивает. Только прищуривает глаза, сжимает губы, изредка щелкает пальцами.

Еще мне почему-то кажется, Владимир Велий скрывает в себе нечто змеиное. Затаенный яд, который сразу не увидеть и не почуять. И лучше этому человеку дорогу не переходить, потому как понятия не имеешь, что именно он сделает, чтобы показать тебе твое место.

Макс тем временем заканчивает рассказ на том, что Женя снова в больнице.

– Все почти как я и думал. Не хватало некоторых деталей, – подводит итог Владимир, и мы с Максом переглядываемся.

– Как вам известно, физическое устранение неугодного человека карается законом, – произносит он, и длинные белые пальцы разрывают конверт. – Но у меня есть предложение…

На улице темно. В машине стоит запах сандала. Никогда раньше не обращала внимания, однако сейчас он словно проникает в каждый уголок.

Владимир дал нам неплохой план для ловли Демида. Однако Макс все равно намерен действовать грубо. И… я его понимаю.

Демид Доржский – нотариус. Как оказалось, порой он проворачивает аферы с недвижимостью, претендуя на квартиры от имени умерших родственников. Изначально поверить было сложно. Но документы и распечатки разговоров свидетельствуют о фактах, которые нельзя оспорить.

– Нам повезло, – сухо сказал Владимир. – У меня есть знакомые в этой сфере. Информация подтверждена.

– Мы сможем его посадить? – хмуро интересуется Макс. В его глазах пляшут нехорошие огоньки.

– Да, только это займет много времени. И тюрьма не совсем то, что нам нужно.

– Да? – удивленно приподнимает брови Алик. – По-моему, тюрьма – это серьезная неприятность.

– Вы правы, – ни капли не смущается Владимир. – Но куда большая неприятность – постоянный страх, что его могут посадить.

Повисает тишина.

Мы вчетвером молчим. Только Лизавета постукивает кроваво-алыми ногтями по крышке стола и курит ванильные сигареты. Иногда я ловлю взгляды Алика на нее. Создается впечатление, что ему нравится все, что бы она ни делала. Они странно смотрятся вместе: Алик с видом шкодливого кота, здорового и татуированного, и Лизавета с видом строгой госпожи. Но… если это любовь, то почему нет?

– Это можно будет поднять в любое время? – напряженно уточняет Макс.

– Такие, как Доржский, всегда прокалываются, – улыбается Владимир.

И в этот момент у меня по спине бегут мурашки. Теперь я понимаю, почему вчера Лия несколько раз в телефонном разговоре назвала детектива «змеем». Ему идеально подходит эта характеристика. Не удивлюсь, если именно такое прозвище он и носит.

Не возникает даже мысли, что Демид Доржский поступит не так, как сказал Владимир. И откуда только такая уверенность?..

Поэтому сейчас мы сидим возле подъезда нашей жертвы. Надо ли говорить, что Алик и Макс сразу воспротивились нашему присутствию на этой афере? Но тут же наткнулись на железобетонную стену возражений.

– А кто вас увозить будет? – интересуется Лизавета.

– Алик знает город, – возражает Макс.

– А если ему попадет его же битой? – не смущается она.

Алик искренне возмущен такой постановкой вопроса. Биту он берет в качестве «психологического аргумента», но явно не рассчитывает, что сам может получить ею по голове.

Однако ни я, ни Лизавета такого варианта развития событий не исключаем. Мужчинам присуща излишняя самоуверенность, а женщинам – предусмотрительность. Порой даже чересчур. Если это все смешать и разделить пополам, будет идеально. Но пока, увы, еще никто не придумал таких смешивающих машин. А жаль.

Приходится приложить некоторые усилия, чтобы убедить наших мужчин не идти в одиночку. С одной стороны, я вижу, что Макс против. Но с другой, не исключаю, что в глубине души ему приятно. Поддержка – не пустое слово. И поддержка не в прогулке по набережной и посиделках в кафе, а в деле, которое хоть и восстанавливает справедливость, но идет против закона. Самосуд пока еще не утвердили.

– Во сколько он должен прийти? – глухо интересуется Алик, хотя прекрасно знает, что тут остается только ждать.

Демид отмечает с коллегой какую-то дату. Там выпивка, женщины и беззаботная обстановка. Пока.

Но просто ждать – всегда самое сложное. И тягостное молчание практически невыносимо. А болтать особо не хочется.

– Так… когда свадьба? – неожиданно спрашивает Алик, сосредоточенно изучая биту на своих коленях.

Но я сижу так, что вижу шкодливую улыбку у него на губах.

Макс косится на него. Никто не решается уточнить, чья именно. Но в то же время это понятно. Ибо про себя любимого он явно бы не задавал лишних вопросов. Да и Лизавета совершенно спокойна. Значит, подколка полетела в наш с Максом адрес.

И ничего не остается, кроме как ответить первой:

– Какая свадьба?

– На которой женятся, – тут же с готовностью растолковывает он. – Ну, знаешь, торжество там, гулянка в ресторане, голуби…

– Один мертвый татуировщик, – невозмутимо добавляет Макс, не глядя на друга.

Кажется, не меня одну здесь бесят подобные вопросы.

– Да ну вас, – ворчит Алик, картинно прижимая к груди биту. – Все норовят обидеть художника, а вот как по голове мольбертом получить, так…

– Багровский, – сквозь зубы цедит Макс, – если ты не заткнешься, я за себя не отвечаю.

Алик неожиданно слушается.

Наконец-то к подъезду подъезжает красное такси. Из него выходит, хлопнув дверцей и что-то сказав водителю, высокий темноволосый мужчина в очках. Вроде бы немного хмельной, но при этом крепко держащийся на ногах.

Так, задача немного осложняется. Но это не испугает ни Макса, ни Алика.

– Объект прибыл, – тихо говорю я и искренне надеюсь, что в моем голосе не звучит напряжение, волной охватившее все тело.

– Чудесно, – так же тихо отвечает Макс.

Такси скрывается за поворотом, а Демид заходит в подъезд.

– На выход, – дает команду Макс.

Никто не задает лишних вопросов. Мы – соучастники.

Стоило бы задуматься и всех отговорить. Но никто не будет этого делать, потому что не всегда можно дождаться возмездия правильным путем. Единственное, что я могу сказать: «Никогда не повторяйте это в домашних условиях. Все трюки выполнены профессионалами».

Мы оказываемся на нужной лестничной площадке. Демид открывает дверь, наверняка не подозревая, что за ним следят.

Сердце начинает стучать быстрее, дыхание перехватывает. Но внешне я абсолютно спокойна. Только ловлю взгляд Макса и уверенно киваю. У нас все получится. У. Нас. Все. Получится.

Дверь открывается. Макс бесшумно оказывается за его спиной. Удар ребром ладони по шее, и срабатывает эффект неожиданности – Демид обмякает. Его подхватывают и тут же втаскивают в квартиру.

Алик и Макс уволакивают Демида в комнату, мы с Лизаветой остаемся в коридоре. Изначальный уговор, что Демид не должен нас заметить, и мы не стали сопротивляться. Если что – сможем помочь, но если пойдет все гладко, то ему действительно не следует нас видеть.

Нам везет, потому что огромное зеркало на двери дает возможность осмотреть и часть со вкусом обставленной гостиной, и Демида, которого успели привязать к стулу.

Мысленно только поражаюсь: Макс явно знает, что делать. Но я предпочту не спрашивать, откуда ему это известно.

Холодная вода быстро приводит Демида в чувство.

– Кто вы? – спрашивает он немного заторможенно. – Берите что хотите, только не убивайте.

– Конечно, ведь потом ты наберешь еще, – слышится издевательский смешок Алика.

Ого. Кто бы мог подумать, что этот ленивый кот вдруг преобразится в гепарда.

Звук удара, испуганный вскрик. В зеркале видно бледное лицо Демида и испуг, плещущийся в карих глазах. Макс не церемонится. Он не утруждает себя объяснениями.

– Вы не мои клиенты, – хрипло произносит Демид, переводя взгляд с одного на другого. – Что вам нужно?

Надо же, оказывается, тот, кто поднимает руку на слабого, сам не в восторге от перспективы побыть боксерской грушей. Я невольно сжимаю кулак в кармане. Хочется тоже подойти и расцарапать ему физиономию, увидеть его кровь.

– Поговорить, – любезно сообщает Макс и снова заносит пудовый кулак.

Голова Демида дергается в сторону, из разбитой губы течет кровь. Самоуверенность слетает словно шелуха, открывая истинную суть труса и продажной твари. Перед ним всего два человека, но оба пугают до жути. Макс стоит к нам спиной, но я знаю, каким может быть один его взгляд.

– Особенно о том, что не стоит обижать тех, кто не может дать отпор, – добавляет Алик, и его слова тонут в новом ударе. – Ты знаешь, что жизнь небезызвестного тебе Евгения Каспийского под угрозой?

Демид тупо смотрит на него. Потом в его глазах появляется понимание. Он тут же хмурится.

– Нет, я не знал. Что с ним?

– Как трогательно, – произношу я одними губами. – Сейчас расплачусь.

Лизавета беззвучно ухмыляется. О да, она понимает.

Макс Демида не щадит. И через некоторое время лицо мерзавца уже залито кровью. Смотреть на это не хочется, все внутри бунтует против такого зрелища.

– Я ничего не сделал с ним! – почти кричит он.

– Да? – вкрадчиво интересуется Макс. – Не ломал пальцы? Не оставлял синяков до черноты? Не дарил шрамы на память?

Демид молчит. И хотел бы, наверное, что-то сказать, но совесть не дает. Или, скорее, понимание, что ему не поверят.

– Он сам напросился, – неожиданно выплевывает он и тут же начинает хрипеть, когда Макс хватает его за горло.

– Вот оставим тебя тут с проломленным черепом, я тоже так скажу, – почти шипит он, и я понимаю, что сейчас слышу в его голосе мало человеческого.

Сам дьявол вселился в стоящего к нам спиной татуировщика. Только этот дьявол не причиняет боли ради боли. Он просто не хочет, чтобы делали больно его близким.

Демид пытается вырваться, но ничего не выходит.

– От… пусти…те…

Макс и правда резко отпускает, но потом хватает его за волосы и запрокидывает голову.

– А теперь послушай меня, падаль, – говорит он медленно и проникновенно. – Ты навсегда забудешь о Жене. Станешь обходить его десятой дорогой. Даже мысли все исчезнут. О нашем любезном визите никому не расскажешь. Как объяснить разбитую рожу – придумаешь сам. Умеешь ведь пудрить мозги своим клиентам, вот и тут справишься.

– Я вызову… полицию, – едва различимо бормочет Демид.

– И тогда полиция увидит это, – подключается Алик и кладет Демиду на колени конверт с документами. – Будешь иметь не только хреновый вид, приятель, но и приличный срок.

Демид больше ничего не говорит. Он осознает, что это не просто разборки из-за обиженного мальчика. Если он продолжит в том же духе, его повяжут уже серьезно. И пара мужиков, решивших набить морду из-за Женьки, покажутся пустяком.

– Тебе все понятно? – интересуется Макс.

Он делает шаг назад, но кулак по-прежнему сжимает с такой силой, что побелели костяшки. Видно, что он в любую секунду готов ударить еще раз. Желание размазать Демида по асфальту вряд ли исчезло даже после того, как Макс устроил ему сотрясение за Женьку. Да уж, квиты. Сотрясение за сотрясение.

Какой ужас.

– Ты все понял? – повторяет Макс.

Демид молчит.

– Вы ничего не докажете… – наконец-то пытается произнести он.

Я невольно сжимаю в руке Шерри, которую держала все это время. Глупая иллюзия, что хоть так смогу морально удержаться и отвлечься, не слушая стоны и влажный хруст.

– Тогда переходим к плану Б, – говорит Алик.

Макс кивает и роняет:

– Неси бензин.

У меня холодеют руки. Нет, это уже жуть. Не может быть! На лице Демида отражается ужас, он вжимается в стул.

– Зачем? – хрипло спрашивает он.

– Сжигать твой труп, – с готовностью поясняет Макс.

– Нет-нет, пожалуйста, не надо! Нет!

Алик выходит в коридор, закрывает за собой дверь. Прикладывает палец к губам и показывает на входную дверь. Мы все выходим на лестничную площадку.

– Вы сдурели? – шиплю я королевской коброй, но Алик зажимает мне рот ладонью.

– В машину, – шепчет он.

И уже в машине получает под ребра с двух сторон, от меня и от Лизаветы.

– С ума сошли! – возмущается Алик. – Мы тут рискуем жизнью и честью, а они дерутся!

– Какой бензин?! – восклицаю я.

– В баке, – ворчит он. – Макс сейчас завершит… сеанс воспитания. И спустится.

– Что он будет делать? – подозрительно интересуюсь я, чувствуя, что руки начинают дрожать, – нервное напряжение медленно сходит.

– Еще разок врежет после того, как убедит, что не стоит трогать Женьку и вообще вспоминать о нас, – хмыкает Алик. – Не переживайте, барышни, Макс у нас просто ас по переговорам.

Лизавета постукивает пальцами по рулю, кривит губы в ухмылке, но ничего не говорит. Алик пытается заигрывать, как-то расшевелить ее, но все мимо. Что это так? Успели поругаться? Странно. Вроде бы все время были вместе с нами. Или я что-то упустила?

– Погас свет у Демида, – говорю я срывающимся голосом.

Алик и Лизавета тут же смотрят на окно, словно желая убедиться в моих словах.

Через некоторое время появляется Макс, садится рядом со мной.

– Едем, – бросает он.

От Макса пахнет кровью, горечью и страхом. Вокруг него будто парит темная аура, которой не посмеет коснуться ни один разумный человек.

Но я… я просто накрываю тыльную сторону руки Макса своей. Он же выныривает из черного водоворота мыслей и смотрит на меня.

А потом благодарно сжимает мою ладонь.