Будучи выполненным с английского перевода, этот текст не претендует ни на что, кроме знакомства желающих с романом, считающимся одним из лучших образцов детективного жанра своей страны. Необходимо отметить, что текст этого романа изобилует большим количеством терминов, связанных с традиционной японской архитектурой, одеждой и культурой. Для удобства чтения все они кратко разъяснены непосредственно в тексте в той степени, в какой этого достаточно, чтобы представить, о чём идёт речь, и сосредоточиться на решении загадги. Желающие подробно разобраться, как выглядят данные предметы, могут обратиться к приложенному в конце словарю. Исключение составляют те понятия, которые подробно разъяснены в тексте самим автором, а также музыкальный инструмент кото, подробно описанный ввиду его значимости для сюжета.

Итоко — старая хозяйка семьи, вдова

Кэндзо — старший сын, жених

Таэко — старшая дочь, живёт в Шанхае

Рюдзи — средний сын, доктор в Осаке

Сабуро — младший сын, временно безработный

Судзуко — младшая дочь, считается «немного туповатой»

Рёскэ — двоюродный брат Кэндзо и остальных, управляет семейными финансами

Акико — жена Рёскэ

Ихэй — двоюродный дед Кэндзо и Рёскэ, младший брат Сакуэ и отца Хаято

(Сакуэ — покойный муж Итоко, отец пятерых братьев и сестёр)

(Хаято — покойный брат Сакуэ, отец Рёскэ)

Прежде чем изложить на бумаге эту странную историю, я понял, что мне нужно взглянуть на дом, где произошло столь ужасное убийство. Так что однажды ранней весной я пошёл днём, с тростью в руке, прогуляться до печально известной усадьбы.

Меня эвакуировали в эту деревушку в префектуре Окаяма в мае прошлого года, в разгар бомбардировок. И с первого дня все мною встреченные хотя бы однажды заговаривали о том, что одни называли «убийством с кото», а другие «убийством в хондзине», в доме семейства Итиянаги.

Как правильно, только узнав, что я пишу детективы, люди тут же испытывают необходимость изложить мне любое дело об убийстве, имеющее к ним хоть малейшее отношение. Думаю, слухи о моей профессии дошли и до жителей этой деревни, так что каждый в какой-то момент да сумел затронуть «дело об убийстве в хондзине». Едва ли в этой деревне случалось нечто более памятное, и всё же вряд ли большинство жителей знали обо всех ужасных обстоятельствах этого преступления.

Обычно, когда люди рассказывают о подобном, мне этот не слишком подходящий для книги материал интересен куда меньше, чем рассказчику. Но это дело было иным. Я был очарован им сразу, как только услышал первые слухи. А затем, когда я смог, наконец, услышать всё из уст Ф., человека, связанного с этим делом самым непосредственным образом, меня сразу охватило огромное волнение. Это не было обычным убийством. Исполнитель тщательно спланировал всё своё ужасное деяние. Более того, оно было достойно ярлыка «убийства в запертой комнате».

Загадка убийства в запертой комнате — жанр, в котором в тот или иной момент стремится испытать силы любой уважающий себя автор детективных романов. Убийство происходит в комнате, в которую, очевидно, убийца не может попасть и из которой не может выйти. Найти решение — привлекательная для автора задача. Как писал мой уважаемый друг Эйдзо Иноуэ[1], все произведения великого Джона Диксона Карра — некая вариация темы убийства в запертой комнате. Я, будучи автором детективных романов, собирался однажды попытать себя на этом поле, и теперь, в силу неожиданного везения, такой случай сам упал мне под ноги. Знаю, это неприятно удивит, но я чувствую себя обязанным убийце за разработку столь коварного метода закалывания этих мужчины и женщины.

Впервые услышав об этом деле, я сразу принялся ломать голову, припоминая аналогичные случаи среди читанных мною книг. Первыми пришли на ум «Тайна жёлтой комнаты» Гастона Леру и «Зубы тигра» Мориса Леблана, затем «Дело об убийстве канарейки» и «Смерть коллекционера» С. С. Ван Дайна и, наконец, «Убийства в Плейг-Корте» Диксона Карра. Я даже рассматривал вариацию этой темы в «Убийстве среди Ангелов» Роджера Скарлетта[2]. Но этот реальный случай не походил ни на один из вышеупомянутых. Быть может, очень может быть, убийца прочитал ряд подобных историй, проанализировал все использованные приёмы и выбрал нужные ему детали, разработав свой способ… По крайней мере, можно выдвинуть такое предположение.

Из всех этих книг «Тайна жёлтой комнаты» имеет наибольшее сходство, по крайней мере, в плане обстановки и атмосферы; впрочем, перейдём к фактам. В том романе местом преступления была комната, оклееная жёлтыми обоями, в «деле об убийстве в хондзине» колонны, балки, потолок и ставни были выкрашены охрой. Для этой местности красная охра не была диковинкой — собственно, дом, где жил я, тоже был покрашен ей. Разница заключалась в том, что мой дом был очень старым, а красный блеск потух до тёмно-коричневого оттенка. С другой стороны, комната, где совершилось убийство, была только что покрашена и, должно быть, сияла от свежей краски. Циновки-татами на полу и раздвижные двери-фусума между двумя комнатами тоже были новыми. Также там стояла складная ширма-бёбу, украшенная сусальным золотом. Единственным неприятным элементом была, должно быть, лежащая там пара, докрасна пропитанная собственной кровью.

Для меня самым увлекательным в этом деле элементом стало то, как оно с самого начала до конца было связано со старинным струнным музыкальным инструментом кото[3]. Во все критические моменты слышалось его жуткое звучание. Мне, так и не преодолевшему влияния романтизма, это до сей поры представляется невероятно заманчивым. Убийство в запертой комнате, комната, крашеная охрой, звучание кото… все эти детали так совершенны — слишком совершенны — как чрезмерно действующие наркотики. Если я не потороплюсь записать всё это, боюсь, эффект может начать стираться из памяти.

Пока я, кажется, немного поторопился…

От моего дома до усадьбы Итиянаги минут пятнадцать ходьбы. Она находится в маленькой деревушке Яманоя, совсем рядом с большим селом О. К северу от Яманои стоит холм, чьи три пологих хребта напоминают мне щупальца морской звезды. На самом кончике одного из этих щупалец и находится величественная резиденция семьи Итиянаги.

Вдоль западного края холма течёт небольшой ручей, а с востока проходит узкая дорога из деревни Х. У подножия холма они встречаются. Усадьба Итиянаги занимает участок треугольной формы площадью акра в полтора как раз в этом месте. Другими словами, с севера она граничит с холмом, с запада с ручьём, с востока с дорогой из Х. Главный вход ведёт к дороге на восток.

Я начал с того, что подошёл по этой стороне к большим чёрным воротам, обитым гвоздями. Внушительная стена протяжённостью в сотню метров тянулась в обе стороны. Заглянув в ворота, я увидел за ними ещё одну внутреннюю ограду, так что слухи о впечатляющих размерах усадьбы подтверждались. Но заглянуть за эту ограду я не мог.

Я прошёл мимо южного угла к западной части усадьбы и двинулся вдоль ручья на север. У самого северного края внешней ограды я обнаружил разбитое водяное колесо и простенький деревянный мостик. Пройдя по нему, я поднялся по крутому склону холма, нагибаясь, чтобы протолкнуться сквозь густой бамбук, которым он зарос. Отсюда, со склона холма, составлявшего северную границу усадьбы Итиянаги, я мог всё обозреть, словно с высоты птичьего полёта.

Ближе всего ко мне была крыша флигеля, где и совершилось это ужасное убийство. Судя по тому, что я слышал в деревне, его изначально построили для покойного главы семейства. Он был намного меньше основного дома и состоял всего из двух комнат, в одной из которых помещалось восемь циновок татами, а в другой шесть. Как обычно бывает в подобных усадьбах, сад при маленьком домике, простиравшийся к югу и западу, был велик площадью и полон деревьев, кустов и декоративных камней.

Потом я еще напишу о флигеле подробнее. Заглянув за него дальше на юг, я смог увидеть главный дом — великолепный одноэтажный особняк Итиянаги, фасадом обращённый к востоку. А рядом — жилища членов семьи. Дальше были склад и несколько небольших построек, видимо, незначительных.

Главный дом от флигеля отделяла высокая ограда с простыми садовыми, плетёнными из веток воротами. Теперь забор и ворота были повреждены почти до неузнаваемости, но на момент убийства они находились в хорошем состоянии и были довольно крепки, чтобы помешать прибежавшим на крики людям.

На этом мой обзор усадьбы Итиянаги был завершён, и вскоре я выбрался из бамбуковых зарослей. Затем я направился прямо в администрацию О., находившуюся на южном конце села. Вокруг было лишь несколько домов, а дальше на юг до ближайшего городка К. простирались только рисовые поля. Через них шла довольно широкая двухполосная дорога. Идя по ней в течении примерно сорока минут, можно выбраться к железнодорожной станции Н. Другими словами, если приехать на поезде, то нельзя попасть в село О. иначе, кроме как по этой дороге. И по пути надо пройти мимо администрации.

Прямо через дорогу от неё стояла забегаловка с земляным полом и простеньким окошком на фасаде. Там водители фургончиков и прочие торговцы останавливались что-нибудь выпить и побыстрее закусить. Но важнее, что персонаж, сыгравший главную роль в деле, которое я называю «Убийством в хондзине», впервые появился именно в этой таверне. Там в первый раз увидели трёхпалого мужчину…

Этот случай имел место на закате дня 23 ноября 1937 года, двенадцатого года эры Сёва[4]. Другими словами, за два дня до убийства.

Хозяйка забегаловки сидела перед ней на деревянном табурете, сплетничая с парой постоянных посетителей — водителем фургончика и чиновником сельской администрации, когда со стороны города К. показалась, пошатываясь, фигура мужчины. Достигнув забегаловки, он резко остановился.

— Не могли бы вы указать мне дорогу к усадьбе Итиянаги?

Хозяйка, чиновник и водитель замолкли и принялись разглядывать мужчину. Не такого человека они ждали бы в гостях у семейства Итиянаги. Мятая фетровая шляпа была сильно надвинута на глаза, а нос и рот скрывала большая маска. Из-под шляпы виднелись спутанные волосы, а щёки плотно покрывала щетина. В общем, мутная личность. На нём не было пальто, и воротник пиджака был поднят, чтобы защититься от холода, сам пиджак и брюки были запачканы грязью и пылью и протёрты до блеска на локтях и коленях. Ботинки были совершенно серые от пыли, а обе подошвы отваливались. Всё в этом человеке выглядело потёртым. Судить о возрасте оказалось трудно, но, вероятно, ему было лет тридцать.

— Усадьба Итиянаги? Это туда. Но какие у вас дела с семейством Итиянаги?

Чиновник уставился на пришельца, несколько раз моргнувшего и что-то неразборчиво пробормотавшего под маской.

В этот самый момент на дороге с той же стороны, откуда явился пришелец, показался рикша. Хозяйка посмотрела на него и повернулась к пришельцу.

— Эй, посмотрите! Вот этого человека вам и надо, это хозяин усадьбы Итиянаги.

Пассажиром рикши был человек лет сорока с тёмным лицом, имевшим суровый вид. Одетый в тёмный костюм западного стиля, он сидел неподвижно. Ни разу не взглянув в сторону, он не сводил глаз с дороги впереди. Острые скулы и выпуклый нос создавали впечатление чего-то сурового и неприступного.

Это был Кэндзо, нынешний владелец усадьбы Итиянаги. Рикша прокатил мимо зрителей и быстро скрылся за поворотом дороги. Водитель фургончика подождал, прежде чем тот полностью исчез из поля зрения, и повернулся к хозяйке.

— Ходят слухи, хозяин усадьбы нашёл себе невесту. Это верно?

— Похоже на то. Свадьба послезавтра.

— Э? Уже? Вот это я называю быстро.

— Ну, если он не поторопится, кто-то еще найдёт, что возразить против брака. Теперь, когда всё решилось, он хочет покончить с делом поскорее. Если он что надумает, его не свернёшь с дороги.

— Полагаю, так он и стал столь выдающимся учёным, — заметил чиновник. — А ведь он крепко попотел, чтобы получить согласие старухи.

— Вестимо, ей не нравится. Но, слышала я, пришлось ей в итоге сдаться. Чем больше она упиралась, тем крепче настаивал молодой хозяин.

— Сколько ему сейчас лет? Около сорока? — спросил водитель.

— На носу сорок, — ответил чиновник. — И в первый раз женится.

— Мужчина средних лет влюблён. Конечно, страстнее мальчика.

— А невесте всего-то двадцать пять или шесть, — сказала хозяйка. — Дочь Рин-сана, говорили мне. Вытащила большую рыбку. Вот это, я понимаю, брак!

Чиновник повернулся к хозяйке.

— Она привлекательная девушка, а?

— Говорят, не такая уж чтоб красавица. Учительница в какой-то школе для девочек, так что, вестимо, умная и способная. Небось, хорошее подспорье хозяину. — Хозяйка вздохнула. — Похоже, всем девицам теперь нужно образование…

— Оками-сан, только не говори мне, что собралась пойти в школу и найти богатого мужа!

— Так ведь я смогу!

Вся троица разразилась смехом. И в этот момент вновь открыл рот странный посетитель.

— Оками-сан, — нерешительно произнёс он, — можно мне выпить воды? В горле пересохло…

Трое приятелей в изумлении повернулись к нему. По правде говоря, они уж и забыли о его присутствии. Хозяйка хмуро посмотрела на него, но потом налила в стакан воды и подала пришельцу. Тот поблагодарил её и сдвинул маску, чтобы выпить воду. Трое селян обменялись взглядами.

На правой щеке мужчины была длинная рана, как будто зашитая медиками. Глубокий шрам от края губ через всю щёку словно разрезал лицо. Мужчина носил маску не для защиты от пыли или болезней, а чтобы скрыть шрам. И ещё одна ужасная деталь привлекла их внимание. Когда пришелец потянулся за стаканом, стало заметно, что у него на правой руке только три пальца. Мизинец и безымянный палец были обрублены.

Трёхпалый человек допил воду, поблагодарил хозяйку и ушёл в том же направлении, куда уехал рикша. Местные посмотрели ему вслед.

— Что за чертовщина!..

— Что ему нужно от Итиянаги?

— Ох, аж мурашки по коже! Видали эту пасть? Выкину теперь этот стакан подальше!

Хозяйка поставила стакан на дальний край полки, и в ближайшее время это её решение принесло большую пользу.

Кстати, если вы принадлежите к тем читателям, что любят читать между строк и вспоминать все подробности преступления, вы могли уже догадаться, о чём я напишу сейчас. Да, для игры на кото нужно всего три пальца. За его струны обычно щиплют большим, указательным и средним пальцами.

Согласно деревенским старожилам, богатое семейство Итиянаги изначально происходило не из села О., а из соседнего города К. И это сразу сделало их непопулярными среди узколобых селян.

К. стоял на старом Тюгокукайдо, участке главной дороги, связывающей восточную часть Японии с западной. В эпоху Эдо[5] там останавливались путешественники, а дом Итиянаги служил хондзином, гостиницей, где могла переночевать знать той эпохи. Но, когда в конце 1860-х годов сёгуна свергли, восстановив императорское правление, глава семейства понял, что может потерять хондзин. Вовремя осознав крах старой феодальной системы, он перебрался со всем семейством на нынешнее место жительства. Использовав преимущества того смутного времени, он дёшево приобрёл большие угодья, став богатым землевладельцем. Так что местные любили честить семейство Итиянаги кучкой оживших каппа, легендарных водяных. Так обычно называли людей, перебравшихся из городка К. в село О.

В любом случае, в момент совершения ужасного убийства семейство Итиянаги состояло из следующих лиц:

Прежде всего, и это главное, жива была вдова предыдущего главы семьи, хозяйка дома, Итоко. Ей в тот момент было пятьдесят семь лет. Она всегда тщательно укладывалась волосы в причёску и никогда не снимала с лица маски достоинства. Итоко очень гордилась тем, что принадлежит к семейству владельцев хондзина. И, говоря о «старой хозяйке семейства», местные жители подразумевали именно её.

У вдовы Итоко было пять детей, но в тот момент с ней жили только трое. Старшим из них был сын, Кэндзо, обучавшийся философии в частном университете в Киото. Завершив обучение, он несколько лет преподавал там же, но, став жертвой расстройства дыхательных путей, вернулся домой, отгородив себя от мира. Впрочем, он был крупным исследователем, и прикованность к дому не мешала его изысканиям. Он писал книги, время от времени посылал статьи в журналы и стал широко известным учёным. Впрочем, браку его мешало не слабое здоровье — он просто был слишком занят наукой, чтобы думать о таких вещах.

После Кэндзо Итоко родила старшую дочь, Таэко. Та вышла за предпринимателя и в то время жила в Шанхае, так что не имела прямого отношения к событиям той ночи. Второму сыну Итоко, Рюдзи, исполнилось тридцать пять. Он стал врачом и работал в большой больнице в Осаке. Не было в ту ночь в семейном особняке и его. Услышав о трагедии, он тут же примчался домой, так что, в какой-то степени, оказался вовлечён в последствия этой беды.

В течение многих лет после рождения Рюдзи у Итоко и её мужа не было детей. Все думали, что пополнения в семействе более не наступит, но почти через десять лет родился еще один сын, а ещё спустя восемь лет — дочка. Мальчика назвали Сабуро, а девочку Судзуко. На момент убийства Сабуро было двадцать пять, а Судзуко семнадцать.

Сабуро был, безусловно, паршивой овцой семьи. Исключённый из школы, он был направлен в частное профессиональное училище в Кобе. Изгнанный и оттуда, на момент убийства он был занят ничем. Просто слонялся весь день по дому. Все соглашались, что он весьма умён, но никогда не прилагал своих способностей ни к какой работе. Не лишён он был и хитрости. Внизу, в деревне, все его презирали.

Что до младшего ребёнка, Судзуко, то… нельзя её не пожалеть. Быть может, поскольку родители на момент её рождения были уже в летах, она оказалась довольно нежной, подобно цветку, растущему в тени. Помимо плохого физического здоровья, замедлилось и её умственное развитие. Она была не совсем отсталой — в некотором отношении, напротив, очень одарённой, так, когда она играла на кото, можно было даже назвать её музыкальным гением. Время от времени она выказывала невероятную проницательность, но обычно вела себя как ребёнок лет семи-восьми.

Таковы были члены основной ветви семейства Итиянаги, но была и другая ветвь рода, жившая в той же усадьбе. Главой её был Рёскэ, двоюродный брат Кэндзо. Ему в то время исполнилось тридцать восемь лет, и он жил в усадьбе с женой, Акико, и тремя малолетними детьми. Несомненно, дети не имеют отношения к этому делу, так что я вычеркну их из списка.

Нрав Рёскэ решительно отличался от Кэндзо и других двоюродных братьев и сестёр. Он закончил лишь начальную школу, но, разбираясь в математике и вежливости, оказался безупречен для ведения семейных дел Итиянаги. Что до Итоко, то Рёскэ она доверяла куда больше, чем эксцентричному старшему сыну, отсутствующему среднему и беспокойному младшему. В жене его, Акико, не было ничего замечательного; самая обычная женщина, преданная мужу.

Итак, усадьбу Итиянаги населяли шестеро — глава семейства, Итоко, Кэндзо, Сабуро, Судзуко, Рёскэ и Акико. Все они жили консервативно, традиционно, мирно до того момента, пока Кэндзо не объявил о помолвке. И тогда словно большой камень бросили в тихий пруд. Рябь распространялась всё дальше и шире, превращаясь в волны гнева. Кэндзо решил жениться на Кацуко Кубо, учительнице школы для девочек в городе Окаяма. Семейство Итиянаги объединилось в оппозиции этому браку не потому, что им не нравилась лично Кацуко, но ввиду её родословной.

Уважаемый читатель, слово «родословная», вполне вышедшее из употребления в городе, и по сей день живо в деревнях, подобных описанной. Можно даже сказать, что оно управляет всеми сторонами жизни. Теперь, после Второй мировой войны, мы переживаем период потрясений, так что крестьяне не должны больше пресмыкаться перед высшими классами или выказывать должную степень уважения лицам более высокого социального положения либо большего состояния. Эти ценности рухнули с поражением Японии.

Но родословная ещё нетронута. Почитание, уважение и гордость рождённых в семействе безупречного происхождения, живы-здоровы в сельских общинах. И родословная эта не имеет ничего общего с генетикой или евгеникой. Например, если в семье авторитетного общинника, скажем, кого-то, служившего деревенским старостой в дни сёгуната, стали рождаться мальчики, страдающие физическими недугами, эпилепсией или слабоумием, им всё равно позволят занять должность старосты, поскольку происхождение их безупречно. Это верно сейчас и тем более верно в 1937 году, когда происходит действие этого романа. Что до семейства Итиянаги, для них во всём мире не существовало ничего более важного, чем их происхождение от владельцев хондзина. Это было для них всем.

Отец Кацуко Кубо был когда-то арендатором в селе О. Но он оказался амбициознее среднего крестьянина. Покинув с младшим братом деревню, они отплыли в Америку. Там братья работали на фруктовых плантациях, покуда не накопили достаточно, чтобы вернуться в Японию и завести собственный сад примерно в двадцати пяти километрах от родной деревни. Оба они женились, но старший умер вскоре после рождения дочери, Кацуко. Молодая вдова вернулась в родную деревню, оставив Кацуко на воспитание дяде. Та оказалась очень прилежным ребёнком, а дядя не жалел денег на её обучение. Закончив учительскую школу в Токио, она устроилась в школу для девочек в Окаяме, недалеко от дома.

Фруктовая плантация отца и дяди Кацуко оказалась весьма прибыльной. Дядя Кацуко был столь честен, что отложил долю состояния для племянницы, так что она работала в школе не ради заработка, а поскольку именно этим и хотела заниматься в жизни.

Итак, у неё были и состояние, и карьера.

Но, невзирая на всё это, в глазах семейства Итиянаги не имели значение ни её образование, ни ум и находчивость, ни доходы — дочь арендатора всегда останется дочерью арендатора. У неё не было громкого имени и родословной, и они думали о ней только как о ребёнке Ринкити Кубо, бедного крестьянина.

Кэндзо встретил Кацуко, когда его пригласили выступить перед студентами в городе Курасики. Среди них была Кацуко. После этого Кацуко приезжала к Кэндзо, чтобы он помог ей с иностранными книгами, которые она любила читать. Эти взаимоотношения продолжались с год, но в один прекрасный день Кэндзо вдруг сделал предложение.

Я уже упоминал, что семейство Итиянаги во главе с Итоко и Рёскэ осудило этот брак. С особой страстью восприняла помолвку сестра Кэндзо, Таэко, написавшая старшему брату суровое письмо. Впрочем, средний брат, Рюдзи, поддержал Кэндзо, потихоньку послав Итоко письмо, призывая её позволить старшему сыну поступить по собственному усмотрению. Но самому брату он не проронил об этом ни слова.

Как же Кэндзо отреагировал на всю эту критику? Вполне спокойно. Он никак не отвечал на это. И, конечно, вода всегда побеждает огонь. Силы противников, одного за другим, иссякали, их голоса утихали, жесты теряли решительность, так что, в конце концов, криво улыбаясь и пожимая плечами, все они признали своё поражение.

Свадебная церемония состоялась 25 ноября 1937 года. И в ту же самую ночь было совершено отвратительное преступление. Но, прежде чем дойти до ужасных подробностей убийства, следует упомянуть несколько вполне обыденных случаев, ставшим чем-то вроде прелюдии к тому, что, в конечном счёте, вышло наружу.

Все это произошло за день до свадьбы, другими словами, 24 ноября. Сценой послужила гостиная Итиянаги, где Итоко и Кэндзо пили чай, ведя вполне неудобную беседу. Младшая дочь, Судзуко, сидела рядом, радостно играя с куклой. Это было свойственно Судзуко — где бы она ни находилась, она пребывала в собственном мире и никому не мешала.

— Но такова традиция этого дома в течение многих поколений.

Итоко не смогла противостоять выбору сына, но всё ещё не могла скрыть недовольства.

— Но, мама, ведь Рюдзи женился.

Кэндзо даже не бросил взгляда на сладкий пирожок-мандзю, протянутый матерью. Напротив, он с кислым видом продолжал курить сигарету.

— Потому что он второй сын. Ты и Рюдзи — не одно и то же. Ты — наследник этой семьи, а Кацуко-сан будет женой наследника.

— Не думаю, что Кацуко хотя бы умеет играть на кото. На фортепиано, может быть.

В этом и заключался предмет ссоры. На протяжении многих поколений невеста наследника рода должна была исполнить в ходе свадебной церемонии несколько произведений на кото.

— Понимаете, мама, нет смысла говорить об этом сейчас, — продолжал Кэндзо. — Сказали бы вы раньше, я мог бы подготовить Кацуко.

— Я не намерена как-либо препятствовать свадьбе. Не думай, что я как-то пытаюсь навредить Кацуко. Но есть семейная традиция…

Как только напряжение в комнате начало нарастать, Судзуко пришла на помощь.

— Мама, не могу я сыграть на кото?

Итоко была застигнута врасплох, а Кэндзо сухо улыбнулся.

— Отличная идея. Спасибо, Судзуко. Мама, конечно, никто не будет возражать против игрв Судзуко?

Итоко была готова уступить, но в эту минуту в гостиной появился её племянник, Рёскэ, обратившись к кузине:

— Судзу-тян! Так вот ты где прячешься. Я повсюду тебя искал. Смотри, я закончил для тебя эту коробочку!

Он держал красиво отделанную деревянную коробочку размером с микан — плод мандарина. Итоко нахмурилась:

— Рё-сан, что это?

— Это гроб Тамы. Судзу-тян расстроилась, когда кто-то ей сказал, что его надо похоронить в коробке из-под микана. Она сказала: «Бедного Таму запихнул в такую старую коробку». И отказалась, так что я сделал эту.

— Да, бедный Тама! — эхом повторила Судзуко. — Спасибо, Рёскэ.

Тамой звали котёнка Судзуко, последние несколько дней мучавшегося рвотой и поносом, а в то утро умершего.

Итого слегка поморщилась при виде деревянного гробика.

— Рё-сан, — быстро произнесла она, меняя тему беседы, — как ты думаешь, не сыграть ли на кото Судзуко?

— Звучит неплохо, тётя Итоко, — бросил Рёскэ, поглощённый мандзю. Кэндзо, повернувшись к двоюродному брату спиной, продолжал поглощать дым сигареты.

И тут вошёл Сабуро.

— А, Судзу-тян, какая красивая коробочка! Кто её тебе сделал?

— Сабу-тян, вы знаете, что солгали мне, обещали сделать, да не сделали. Так что двоюродный брат Рёскэ мне сделал эту, и ваша мне теперь не нужна.

— Эх, Судзу-тян, не верится, что ты мне не доверяешь!

— Сабуро, ты подстригся? — сказала Итоко, взглянув на голову сына.

— Да, только что. Кстати, мама, я услышал у парикмахера нечто очень странное.

Итоко не ответила, и Сабуро повернулся к старшему брату.

— Кэндзо, вы вчера ехали мимо администрации О. на рикше, да? Вы не замечали у забегаловки странного типа?

Кэндзо выглядел удивлённым.

— Что ты имеешь в виду под странным типом, Сабу-тян? — спросил Рёскэ, набивший рот мандзю.

— Ну это и правда жутко. Говорят, у него вот такой шрам от губы через всю щёку. И только три пальца на правой руке, большой и два следующих… Кстати, он, похоже, спрашивал хозяйку забегаловки про наш дом. Судзуко, ты, случаем, не замечала, чтобы вчера вечером вокруг дома шатались какие-нибудь странные люди, а?

Судзуко уставилась на Сабуро и забормотала: «Большой палец, указательный, средний…» Делая это, она шевелила соответствующими пальцами правой руки, словно играя на кото.

Итоко и Сабуро молча глядели на неё. Рёскэ был поглощён тем, что разворачивал бумажную обёртку второго мандзю. Кэндзо продолжал курить сигарету.

Как я уже писал, хондзин — что-то вроде гостиницы в феодальной Японии, где аристократы-даймё и другие важные лица останавливались, направляясь отдать почтение сёгуну в его столице, Эдо, как тогда именовалось Токио, или возвращаясь оттуда. Простонародью не дозволялось останавливаться в хондзине. Семейство, владевшее гостиницей для столь высоких особ, также причислялось к ним, так что в подобном месте строго соблюдались приличия высшего общества. Но хондзины в этой области и на дороге Токайдо, ближе к Эдо, отличались. Прежде всего, по Тюгокукайдо ездило меньше даймё, так что размеры доходов отличались, но хондзин оставался хондзином.

Учитывая честь быть потомками владельцев хондзина, свадебная церемония нынешнего главы семейства Итиянаги должна была стать ярким событием. Нижеприведённые сведения сообщил мне Ф., любезно разъяснивший некоторые обычаи этой местности:

«Подобные события в сельской местности куда грандиознее, нежели в городе. А в случае, если семейство столь почтенно, как Итиянаги, а жених — наследник главной ветви, он должен быть облачён в камисимо, парадное одеяние самураев; невеста должна носить белое кимоно, а поверх него — халат утикакэ. Обычно бывает от пятидесяти до ста гостей.»

Но именно эта свадьба оказалась очень закрытой. Со стороны жениха, не считая ближайших родственников, присутствовал только двоюродный дед из городка К. Даже брат Кэндзо, Рюдзи, не вернулся из Осаки. Со стороны невесты был только её дядя, Гиндзо Кубо.

Но, хотя церемония и вышла жалкой, не было смысла экономить на празднествах для арендаторов и работников, трудившихся на земле Итиянаги. В этой местности, по традиции, новобрачные весь вечер пили с местными жителями.

Так что в день свадебной церемонии, 25 ноября, на кухне усадьбы Итиянаги стоял шум, ведь постоянным слугам помогали нанятые. Примерно в половине седьмого вечера, когда приготовлены были в самом разгаре, в дверях кухни неожиданно появился мужчина.

— Извините, хозяин дома? Не передаст ли кто-нибудь ему это?

Старуха Нао, разжигавшая огонь под горшком, повернулась и увидела человека в мятой фетровой шляпе, глубоко надвинутой на глаза, изношенном старом пиджаке с поднятым от холода воротником и огромной маске, скрывавшей большую часть лица. Очень подозрительный тип, подумала она.

— Вы хотите видеть хозяина?

— Ммм… да. Мне надо отдать ему это.

В левой руке мужчина держал несколько раз сложенный клочок бумаги. Позже, при допросе в полиции, Нао описывала его так:

— Странно. Он стиснул все пальцы. Бумагу зажал между кончиками указательного и среднего пальцев. Как прокажённый… Да, верно, правую руку он держал в кармане. Я подумала, что с ним что-то не так, и попыталась рассмотреть его лицо, но он тут же отвернулся. Затем сунул мне бумагу и убежал.

В кухне в тот момент было много народу, но никто и не подозревал, как важно появление этого человека, так что ему не уделили внимания.

Когда этот человек ушел, служанка некоторое время стояла с бумагой в руке, не зная, что делать, пока в кухню не ворвалась жена Рёскэ, Акико.

— Кто-нибудь знает, где мой муж?

— Он вроде бы только что ушёл.

— Хм. Интересно, что за нужда, когда у нас столько дел? Ладно. Увидишь его, скажи, что ему бы пора переодеваться, и поскорее.

Нао попросила Акико подождать и протянула ей клочок бумаги, объяснив, что произошло. При ближайшем рассмотрении он выглядел как страница, вырванная из записной книжки.

— Для Кэндзо-сана? Да…

Акико слегка нахмурилась, но быстро вышла. Сунув бумагу в пояс-оби своего кимоно, она прошла в гостиную. Там Итоко разговаривала со своей горничной Киё, помогавшей ей облачиться в парадное кимоно. Судзуко, уже надевшая кимоно, сидела рядом с матерью, пощипывая струны красивого, с лакировкой и позолотой, кото.

— Тётя, где Кэндзо-сан?

— Не знаю. Должно быть, у себя в кабинете. Погоди минуту, Акико-сан, не поможешь Киё завязать моё оби?

Как только Акико с горничной завязали его, появился Сабуро в тяжёлом зимнем кимоно.

— Сабуро, почему ты ещё в этой одежде?.. Где ты был?

— В кабинете.

— Готова поспорить, читали ещё один ваш детектив, — сказала Судзуко, настраивая кото. Сабуро был буквально одержим детективными романами.

— Что плохого в чтении романов? Ты-то как, Судзуко? Уже похоронила кота?

Судзуко, не обращая на него внимания, продолжала играть на кото.

— Если нет, так поторопись. Оставишь мёртвого кота валяться так, он станет призраком и завоет.

Судзуко расстроилась.

— Обижайте как хотите, Сабу-тян, но я уже похоронила Тама-тяна сегодня утром.

— Хватит, Сабуро! Это совершенно неуместно, — предупредила Итоко. — Смотри, что говоришь. Кстати, твой брат был в кабинете?

— Нет. Он разве не во флигеле?

— Акико-сан, если найдёшь Кэндзо, скажи ему, чтобы готовился как можно скорее. Невеста может прибыть в любой момент.

Акико вышла из гостиной и, как только начала надевать садовые сандалии-гэта, чтобы идти во флигель, из их домика вышел её муж, Рёскэ, всё ещё в повседневной одеждке.

— О чём вы думаете? Вам надо уже одеваться, а то не будете готовы вовремя!

— Не смеши. Невесты раньше восьми не будет. Некуда торопиться. Кстати, куда это ты?

— Во флигель, искать Кэндзо-сана…

Кэндзо стоял на деревянной веранде-энгаве флигеля, глядя в небо.

— Аки-сан, — произнёс он, заметив её, — погода будто меняется. Что? Это мне?.. О, благодарю.

Кэндзо взял у Акико записку и зашёл внутрь, чтобы прочесть её у лампы. Акико последовала за ним и стала поправлять цветочную композицию в нише-токонома.

— Аки-сан, скажи мне, кто тебе дал эту записку!

Заметив в голове Кэндзо нечто необычное, Акико остановилась и посмотрела на него. Кэндзо возвышался над ней с гневным лицом.

— Я… э-э… Нао-сан мне её дала. Сказала, что какой-то бродяга принёс. Что-то не так или…

Кэндзо продолжал сердито смотреть на Акико, но потом, по-видимому, опомнился и отвернулся, снова уставившись на записку. Он схватил её, разорвал в клочки и огляделся, куда бросить обрывки. Не найдя ничего подходящего, он запихнул их в рукав кимоно.

— Кэндзо-сан, ваша матушка просила меня сказать, чтобы вы готовились к церемонии.

— Да, верно. Аки-сан, не закроешь ставни?

И с этими словами Кэндзо вышел из флигеля.

Всё это происходило около семи вечера. Примерно через час прибыла невеста в сопровождении сватов, и началась свадебная церемония.

Как я уже упоминал, гостей было мало. Со стороны жениха вдова Итоко, брат Сабуро, сестра Судзуко, из боковой ветви Рёскуэ и Акико, а также семидесятилетний двоюродный дядя из городка К., которого звали Ихэй. Единственным гостем со стороны невесты был её дядя, Гиндзо Кубо. Формальным сватом был староста села, но это была чистая формальность, он присутствовал напоказ.

Когда были даны обещания, и новобрачные обменялись чашками сакэ, внесли красивый, чёрный, отделанный лаком и золотом кото, и Судзуко сыграла на нём, как было решено. Быть может, во многих отношениях Судзуко была для своего возраста отсталой, но, когда дело доходило до кото, она выказывала невероятные способности. Музыкант и инструмент вместе наполнили комнату своей красотой.

Но использование кото в ходе свадебной церемонии было очень необычным, а исполняемую Судзуко мелодию Кацуко никогда раньше не слышала, так что слегка смутилась. Итоко разъяснила ей:

— Много лет назад жена главы семейства Итиянаги умело играла на кото. Случилось так, что знатная женщина, дочь даймё, ехала на запад для участия в свадебном обряде и остановилась в хондзине. Жена главы семейства Итиянаги умело исполнила написанную ей самой песню, названную «Влюблённые птицы». Дочь даймё была так восхищена этой песней, что на другой день прислала семье кото, которое они прозвали «Влюблённая птица». С тех пор, семейство Итиянаги требует, чтобы невеста наследника играла на кото на своей свадебной церемонии. Только что Судзуко сыграла мелодию «Влюблённых птиц», а инструмент — то самое кото «Влюблённая птица».

Кацуко, услышав это, широко раскрыла глаза.

— То есть на кото сейчас должна была играть я?

— Верно. Но я не ведала, знаешь ты о нашей традиции или нет, и стеснялась спросить, поэтому попросила Судзуко сыграть вместо тебя.

Кацуко воздержалась от ответа. Вместо племянницы заговорил Гиндзо Кубо.

— Если бы Кацуко попросили заранее, она с радостью бы сыграла для вас.

— В самом деле? Старшая сестра, вы тоже играете на кото? — спросила Судзуко.

— Барышня, эта девушка станет тебе хорошей спутницей, — ответил ей Гиндзо. — Быть может, она станет тебе большим, нежели старшая сестра. Она может стать твоим учителем игры на кото.

Итоко и Рёскэ переглянулись. Заметив это, Кэндзо произнёс:

— Тогда теперь это кото принадлежит Кацуко.

Итоко не ответила, и в комнате повисло неловкое молчание. На помощь пришёл опытный сват:

— Если невеста умеет играть на кото, то её надобно просить играть сегодня. — Он повернулся к Итоко. — Осталась последняя часть обряда, во флигеле. Что вы думаете, госпожа, о втором представлении?

— Верно, — сказала Итоко. — Сыграешь для нас, Кацуко-сан? А раз мы уже слышали, как Судзуко играет «Влюблённых птиц», выбери любую мелодию. Что-нибудь весёлое, что тебе нравится… Ведь, в конце концов, это наша семейная традиция, чтобы невеста в брачную ночь играла на кото.

Так и вышло, что Кацуко в тот вечер играла на кото.

Свадебная церемония кончилась примерно в половине десятого, и для гостей в доме и на кухне последовали пьянство и веселье.

Прежде чем удалиться на брачную ночь, всем новобрачным приходится проходить через некое испытание, но в сельской местности оно особенно тяжко. Кэндзо и Кацуко следовало до позднего вечера разносить гостям сакэ.

Пока они служили в кухне местным жителям, их угощали непристойными песнями. Конечно, по возвращении в дом они не подверглись ничему столь ужасному, но дедушка Ихэй крепко напился и бессвязно разглагольствовал.

Это был младший брат деда Кэндзо и Рёскэ, но ещё в молодости он основал собственную ветвь семейства, и они обращались к нему, как к дяде из младшей ветви. Как большинство стариков, он был известен ссорами и пьянством. Кроме того, по ходу свадьбы он безостановочно возражал и жаловался, и чем больше он пил, тем хуже становился, извергая недовольство самим жениху и невесте. Наконец, его стали просить остаться, поскольку он был не в том состоянии, чтобы добраться домой, но он не желал и слушать. В конце концов, уже за полночь он объявил, что уходит.

— Сабуро, тебе лучше проводить его домой.

Кэндзо, старавшийся не обращать внимания на оскорбительные речи Ихэя, оказался столь добр, что побеспокоился, как пьяный старик вернётся домой в темноте.

— И, поскольку уже поздно, можешь остаться у дяди.

Только когда они открыли для Ихэя дверь, стало понятно, что начался снегопад, и сильный. В этой местности снег шёл редко, а, увидев такие сугробы, все, конечно, были удивлены. Вспоминая этот вечер позднее, они поймут, какую важную роль сыграл снег в готовящемся ужасном преступлении.

Наконец, новобрачным позволено было удалиться во флигель, и в час ночи они произвели последний ритуальный обмен чашками сакэ. Акико, жена Рёскэ, так описывала это:

— Я принесла кото во флигель с помощью горничной, Киё. Они обменялись сакэ, присутствовали только тётя Итоко, мой муж и я. Сабу-тян ушёл проводить дядю Ихэя домой, а Судзу-тян уже ушла спать. После церемонии Кацуко сыграла нам «Тидори». Когда она закончила, мы поставили кото в вертикальном положении у ниши-токонома. Я положила коробочку с плектрами в дальний угол ниши, но не помню, была ли в тот момент на полке катана.

Было уже два часа ночи, когда церемонии завершились. Семейство оставило новобрачных одних во флигеле и удалилось в главный дом. Снег шёл всё сильнее.

А примерно через два часа раздался леденящий кровь крик, за которым последовали жуткие звуки струн кото, раздираемых с огромной силой.

Гиндзо Кубо лежал в свободной комнате дома Итиянаги, выделенной ему для ночлега. Он внезапно почувствовал себя очень уставшим. И немудрено. Он тоже опасался брака племянницы.

Слишком хорошо знал он все феодальные обычаи и предрассудки села, знал, что это значит для низкорожденной женщины, подобной Кацуко. Честно говоря, он беспокоился, как с ней будут обращаться. Он не был уверен, что вступление в семейство Итиянаги, семейство её прежних помещиков, принесёт Кацуко счастье. Но сама Кацуко очень хотела выйти за Кэндзо. Жена Гиндзо рассуждала так:

— Уверена, будь жив ваш брат, он был бы в восторге. Вступление в семью Итиянаги — несомненный признак успеха.

Гиндзо позволил себя убедить. Его старший брат, Ринкити, восхищался японскими традициями и общественным устройством куда больше Гиндзо. Да, будь Ринкити жив, он бы очень гордился успехом дочери. Наконец, несмотря на предчувствия, Гиндзо дал согласие на брак.

Приняв решение, он на полной скорости принялся его воплощать. Чтобы не смущать Кацуко, он постарался не дать Итиянаги повода ворчать у неё за спиной. Он организовал свадьбу самым успешным образом. Применив все навыки, полученные в Америке, заказал свадебные одеяния у лучших портных Киото и Осаки. Не жалел расходов.

— Дядя Гиндзо, не могу поверить, что вы столько на меня тратите!

Кацуко была так ошеломлена роскошными кимоно, купленными для неё, что разрыдалась. Но в конце концов все усилия Гиндзо оказались тщетны…

В тот вечер Кацуко вышла из дома сельского старосты, приглашённого в сваты. Всем видевшим запомнилась красота девушки, облачённой в парадное свадебное кимоно. Вся деревня обсуждала великолепие мебели, посуды и безделушек, посланных в приданое. Гиндзо рад был видеть, что даже надменные Итиянаги впечатлены.

— Ринкити рад был бы это видеть, — сказал он себе в ту ночь, когда свадьба закончилась. — Он был бы очень доволен.

И тут его сердце заколотилось, а по щекам потекли слёзы.

Из кухни, где ещё пьянствовали местные жители, доносились дурацкие песни. Он ворочался на кровати, не в силах задремать, но, наконец, провалился в сон.

Чуть позже он очнулся от беспокойного, наполненного видениями сна. Его глаза широко открылись — не слышал ли он только что крик?

Он сел на своём матраце-футоне. Это был не сон. Теперь он еще раз слышал тот же крик — не понимая, мужской или женский. Снова и снова — один голос, два голоса, вновь и вновь крики столь жуткие, что они словно разрывали безмолвие ночи. Затем где-то поблизости послышался звук шагов по деревянному полу.

Флигель! Крики доносятся из флигеля! Гиндзо тут же натянул поверх пижамы рубашку и костюм. Он посмотрел на часы — четверть пятого утра.

И тут он услышал кото.

Плим-плим-трум-трум-м-м-м — быстро рвались все тринадцать струн инструмента, а затем послышался громкий стук, словно упала ширма. И потом — мёртвая тишина. Похоже, веселье на кухне закончилось.

Гиндзо распахнул ставни комнаты. Снегопад уже прекратился, и на ночном небе мерцала луна. Сад был покрыт толстым, пушистым слоем снега.

Через снег пробиралась какая-то фигура.

— Кто это? — бросил Гиндзо тени.

— Здравствуйте, господин. Вы тоже это слышали?

Это был слуга, которого Гиндзо до сих пор не видел.

— Да, слышал. Что же это такое? Погоди минуту. Я пойду с тобой.

Набросив пальто, Гиндзо сунул ноги в стоявшие у двери гэта и шагнул в снег. Пробираясь через сад, он слышал, как тут и там распахивались ставни-амадо. В дверях главного дома появилась Итоко.

— Это ты, Генсиси? Что за голос я только что слышала?

— Мама, я слышала кото. — Из-под материнского рукава показалось лицо Судзуко.

— Не знаю, что бы это могло быть, — ответил, дрожа, слуга. — Будто кто-то зовёт на помощь.

Гиндзо направился прямо к воротам в заборе, отделявшем флигель от главного дома, и в этот момент из своего домика на южном краю усадьбы появился Рёскэ, на ходу завязывая оби.

— Тётя Итоко, что за шум?

— Ах, Рё-тян, не проверишь ли флигель?

Гиндзо загремел высокими садовыми воротами, схватившись за них. Они, по-видимому, были заперты с другой стороны, и он не мог их открыть. Рёскэ несколько раз толкнул ворота плечом, но, хотя они были сплетены из веток и выглядели вполне шаткими и хрупкими, но оказались неожиданно крепки.

— Генсиси, принеси-ка топор!

— Слушаюсь!

Как только Генсиси повернулся, чтобы уйти, со стороны флигеля вновь послышались звуки кото.

Пин-пин-пин, будто каждая струна кото звучала по очередь, затем, громко, в воздухе завибрировало: дон-дзин-дзин… как будто струна лопалась.

— Что это было? — спросил слуга, остановившись.

Лунный луч, отразившись от снега, осветил множество побледневших лиц.

— Генсиси, да не теряй времени! — рявкнул Рёскэ. — Иди и принеси топор!

Когда слуга вернулся с топором, Итоко и Судзуко, вместе с несколькими горничными и другими слугами, уже толпились у ворот. Чуть позже прибежала жена Рёскэ, Акико, но решила сходить за фонарём.

Генсиси взмахнул топором, и после нескольких ударов ворота слетели с петель и упали вовнутрь. Рёскэ собрался зайти первым, но Гиндзо почему-то схватил его за плечо и оттащил назад. Затем он несколько секунд стоял перед воротами, глядя на флигель и сад вокруг.

— Никаких следов, — буркнул он и оглянулся через плечо. — Вы все ждите здесь! Вы двое пойдёте со мной.

Гиндзо указал на Рёскэ и слугу Генсиси.

— Осторожно… Убедитесь, что не слишком взрываете снег. Акико-сан, не одолжишь этот фонарь?

Общественное положение в чрезвычайной ситуации теряет силу. Все присутствующие были ошеломлены неожиданными лидерскими качествами Гиндзо, и никто не протестовал. Только Рёскэ, по-видимому, с трудом мог скрыть раздражение от приказов выскочки-арендатора. Если бы он знал, что этот человек смог поступить в колледж в Америке, он бы, конечно, испытывал к нему большее уважение.

Когда они зашли в ворота, слева от них вдоль тропинки, ведущей ко входу в здание, потянулся ещё один низкий бамбуковый забор. Но, посмотрев в сторону флигеля, они убедились, что снег, лежащий на земле ватой, совершенно не тронут.

В здании, по-видимому, горело электричество — свет просачивался через резные панели-ранма над ставнями-амадо.

Вход во флигель находился с восточной стороны, так что трое мужчин направились туда. Но они обнаружили, что решётчатая, крашеная охрой дверь, как и солидная деревянная дверь за ней, заперты. Они видели ключ, вставленный изнутри в замок решётчатой двери. Толкали её и тянули за неё, но она не поддавалась. Рёскэ и Генсиси изо всех сил стучали по решётке и громко звали Кэндзо, но ответа не последовало.

Гиндзо с суровым видом отошёл, перескочил через заборчик и обошёл здание с южной стороны. Спутники последовали за ним. С этой стороны расписные амадо были плотно закрыты. Рёскэ и Генсиси поочерёдно стучали по ставням и кричали, но и тут ответа не было.

Трое мужчин двинулись вдоль западной стены здания, продолжая стучать в ставни. Вдруг Рёскэ остановился. Из глубины его горла вырвался какой-то сдавленный вопль.

— В чём дело?

Рёскэ поднял палец и показал. Он заметно дрожал.

— Э…это!

Гиндзо и Генсиси посмотрели, куда он показывает. Увиденное заставило их задохнуться от ужаса. Примерно в двух метрах от западной стены флигеля стоял большой каменный садовый фонарь. У его основания лезвием в снег воткнулась катана. Первым побуждением Генсиси было бежать к ней, но Гиндзо вновь предусмотрительно остановил его.

— Не трогай!

Гиндзо поднял свой фонарь и оглядел тёмные заросли кустарника вокруг себя, но не увидел никаких следов. Тем временем, Рёскэ продолжал изучать ставни, но все они были захлопнуты и заперты. Похоже, их не тревожили.

— Господин, не попытаться ли мне пролезть туда через ранма?

Генсиси указал на декоративную панель над ставнями.

— Да, попробуй.

В северо-заадном углу дома от остальной его части отделялась уборная. В небольшом садике между стеной уборной и рамой, удерживавшей скользящие горизонтально ставни, если они распахнуты, стояла небольшая каменная ванночка. Генсиси вскарабкался на неё и заглянул в комнату через резную панель.

Поскольку эта панель еще появился в сюжете, я кратко разъясню подробности. В традиционных японских строениях ранма представляет собой деревянную панель с ажурной резьбой, размещённую над деревянными раздвижными амадо, то есть ставнями, защищающими от дождя, и раздвижными же бумажными дверями-сёдзи. Она служит для пропуска света и воздуха в комнату, когда закрыты ставни и/или внутренние двери-сёдзи. Ранма, находившаяся в западном конце флигеля, была очень проста — горизонтально помещённая толстая ветка дерева. Не покрытая резьбой, она даже не была распилена на доски, сохраняя свой природный облик, нетронутую кору и прекрасные изгибы древесины. В некоторых местах она слегка расширялась, упираясь этими местами в дверную притолоку внизу и поперечную балку сверху, но в других местах, в силу естественной кривизны ветви, оставался промежуток, через который проникали свет и воздух. Но ни одно из таких отверстий не превышало пятнадцати сантиметров — то есть, безусловно, ни один человек через них залезть или выбраться не мог. Как я уже упоминал в начале книги, дверная притолока, брус сверху и ставни были выкрашены охрой.

Генсиси глядел через ранму.

— Одна из сёдзи в этом конце комнаты открыта. И сёдзи у токономы приоткрыта… И бёбу упала в эту сторону, но за ней я ничего не разгляжу. На татами ничего нет.

Все трое снова стали звать Кэндзо и Кацуко, но ответом им была тишина.

— Надо ломать ставни.

Ставни были заперты по всему дому, и единственной возможностью было выломать какую-то из них. Генсиси побежал за топором, брошенным у ворот в сад. Пока Рёскэ и Гиндзо ждали его, до них донеслись звуки, как будто кто-то стоит на скале позади них. Они бросились в угол, образованный уборной.

— Кто это? — потребовал ответа Рёскэ. — Кто там наверху?

Росшее прямо перед ними высокое камфорное дерево закрывало обзор, но потом из бамбуковых зарослей сверху послышался голос:

— Это говорит глава младшей ветви семейства?

— А, это Сё-сан. Что ты там делаешь?

— Я услышал странный шум и выбежал посмотреть. А затем услышал ваш голос, господин.

— Кто этот Сё-сан? — спросил Гиндзо.

— Что? А, это человек с мельницы, которая мелет рис. Он приходит крутить водяное колесо. Сёкити, один из наших слуг.

Кажется, в начале книги я упоминал разбитое водяное колесо на ручье, текущем с западной стороны поместья Итиянаги. Так вот, в тот момент мельника ещё действовала, а Сёкити приходил рано-рано каждым утром засыпать и молоть рис. Чуть позже станет понятно, что это критически важно для загадки.

— Сёкити-сан, ты говоришь, что выбежал из помещения мельницы, услышав голоса. Это так? — спросил Гиндзо. — Ты, случайно, не видел никаких подозрительных людей?

— Нет. Ни души. Я услышал голоса, высунулся из мельницы и остановился тут на мосту. И тогда во второй раз услышал кото. Такое пин-пин, а потом сплошной звон. Я поднялся и побежал по краю обрыва, но ничего не заметил.

В этот момент вернулся с топором Генсиси. Гиндзо попросил Сёкити следить за происходящим вокруг и вернулся к западной стене дома. По приказу Рёскэ Генсиси ударил топором по одному из ставней. При первом же ударе в дереве появилась трещина, достаточно большая, чтобы Рёскэ мог просунуть руку и вынуть деревянную задвижку, удерживавшую ставень. Он отодвинул его в сторону.

Все трое ворвались в комнату, пересекли энгава — коридор, проходящий вокруг дома, но остановились при виде того, что встретило их в комнате. Это была бойня.

Кэндзо и Кацуко лежали изрубленные и залитые кровью. Резной футон, свежие татами на полу и даже перевёрнутая позолоченная ширма были окровавлены. Во что обратился божественный сон, которым должна была стать их брачная ночь? Осталась картина сущего ада.

Потрясённый Генсиси едва не рухнул на пол, но Гиндзо, схватив его за плечо, вывел из комнаты.

— Вызови врача и полицию. Затем убедись, что никто не проходил через те ворота.

Когда Генсиси убежал, Гиндзо некоторое время смотрел на тела, и на лице его выразилась ярость. Затем он стал оглядывать татами вокруг.

Первым делом он заметил кото. Чёрный кото с золотыми лакированными украшениями лежал со стороны Кацуко. Двенадцать струн точно в том месте, где музыкант щипал их, были покрыты полосками крови, как будто кто-то играл на инструменте окровавленными пальцами. Тринадцатая струна была разорвана посредине, и оба конца свернулись. Мостик, удерживавший порванную струну, исчез.

Струна порвалась, а мостик исчез…

Тогда Гиндзо пришло на ум проверить замки на всех дверях и окнах. Все ставни, включая обращённые к входу, были нетронуты. Один за другим он открыл шкаф-осиирэ в маленькой комнате, уборную с западной стороны и маленькую кладовую напротив, изучив каждую из них. В конце коридора перед туалетом имелось маленькое окошко, но не было никаких признаков, чтобы кто-либо его открывал.

Вернувшись в главную комнату, Гиндзо обнаружил, что Рёскэ всё ещё стоит посреди неё, словно замороженный.

— Не понимаю, — сказал ему Гиндзо. — Это загадка. Здесь никого нет. И выбраться никто не мог. Быть может…

— Быть может?.. — Рёскэ сразу понял намёк Гиндзо и яростно затряс головой. — Это невозможно. Совершить так самоубийство нельзя. Поглядите на эту ширму.

Гиндзо проследил взгляд Рёскэ и увидел на перевёрнутой ширме-бёбу ещё свежий кровавый отпечаток руки. Странно, но пальцев было только три — большой, указательный и средний. И было в следе этой трёхпалой руки ещё нечто очень странное…

Отец Ф., человека, сообщившего для моей книги дополнительную информацию, был сельским врачом. Теперь он, к сожалению, отбыл, но наутро после убийства именно доктор Ф. первым явился на место.

Доктор, по-видимому, был очарован «делом об убийстве в хондзине» и сделал подробные записи, с которыми я теперь могу сверяться. Большая часть этого романа написана на основе тех заметок. Среди них был набросок плана флигеля. Когда пишешь подобную книгу, подобные материалы очень помогают проследить, что же произошло, так что я включаю этот набросок.

Было часов шесть утра, и уже стало вставать солнце, когда на место прибыл доктор Ф. — вместе с местным полицейским. Как только полицейский увидел обстоятельства преступления, он связался с полицейским участком в городе С. и сообщил о крупном происшествии. Участок в городе С., в свою очередь, связался с полицейским управлением префектуры, так что следователи продолжали прибывать, и каждый был чином старше предыдущего. Место было столь отдалённым, что к моменту, когда собрались все, настал полдень.

Конечно, следователи тщательно изучили место преступления и допросили всех, связанных с жертвами, но, пожалуй, нет необходимости описывать тут всё это в деталях. Я вовсе не хочу утомлять своих читателей, так что просто суммирую выводы главного сыщика, инспектора Исокавы.

Во-первых, проблема следов. Инспектор Исакава прибыл в то утро около одиннадцати, когда снег уже начал таять. Не было причин сомневаться в показаниях Гиндзо, Рёскэ и слуги Генсиси об отсутствии следов на снегу. Это сильно встревожило инспектора, но, на самом деле, не совсем верно, что следов не было вообще.

Посмотрите ещё раз на план флигеля. К северу от здания находится крутой склон холма, нечто вроде скалы. Между этой скалой и флигелем — полоса пустой земли метра два шириной. Утёс густо усеян бамбуком, растущим по самому краю, поэтому той ночью снег не скатывался по обрыву и не скапливался внизу. И именно на этом пустом участке рядом с восточной стеной флигеля обнаружились некие грязные следы. И не только следы — согласно полиции, были также признаки, что некто скатился вниз с холма на землю. Как видно на плане, следы приближаются к восточному входу в здание и в этот момент исчезают, вероятно, покрытые слоем снега. Но затем, на земляном полу гэнкана при входе, где снимают обувь, прежде чем зайти в дом, виднелись еще два грязных следа, похожих на остальные. Итак, скатившийся с утёса направился затем к востоку и вошёл во флигель через входную дверь.

Эти следы были странно деформированы — пальцы отпечатались чрезвычайно глубоко, а пятка гораздо слабее и кривее. Было очевидно, что они оставлены парой старых, крайне изношенных ботинок. В усадьбе Итиянаги не было никого, кто бы имел подобную обувь, так что разумно было предположить, что следы принадлежат убийце. Другими словами, убийца скатился вниз по склону сзади флигеля и пробрался через входную дверь. Но когда это могло произойти?.. Так ведь снег тут очень пригодится!

Снег начал падать примерно в девять вечера и прекратился в три часа ночи. Это значит, что убийца проник в дом до девяти вечера, или, по крайней мере, до сильного снегопада примерно в два часа ночи. Но следы внутри генкана, по-видимому, были оставлены обувью, не касавшейся снега, следовательно, их оставили до девяти вечера.

Кроме того, согласно Акико, прошедшей в семь вечера по всей энгаве, закрыв все ставни, в тот момент в генкане не было никаких следов. Стало быть, убийца прокрался между семью и девятью вечера — должно быть, пока в главном доме проходила свадебная церемония. Итак, всё это имеет смысл.

Но что сделал убийца, прокравшись в дом? Взгляните на план ещё раз. Прямо напротив туалета есть маленькая кладовая в виде шкафа. Должно быть, убийца спрятался там. Этот шкаф был полон постельных принадлежностей и хлопковой набивки из старых футонов. На хлопке остались чёткие следы, указывавшие, что кто-то на нём лежал. На полу шкафа лежали ещё и ножны катаны, должно быть, той, что стала орудием убийства.

Этот меч принадлежал семейству Итиянаги и в тот день лежал на полке в токономе большой комнаты. Должно быть, убийца захватил его с собой в шкаф. Значит, во время церемонии с сакэ катана уже исчезла, но этого никто не заметил, вероятно, потому, что перед альковом стояла ширма.

Странно, что убийца дожидался четырёх часов утра, чтобы совершить преступление. В конце концов, новобрачные отправились спать примерно в два часа ночи. Возникло много теорий по этому поводу, но наиболее убедительная предполагала, что в брачную ночь Кэндзо и Кацуко, возможно, не спешили спать, а убийца ждал, пока они лягут, чтобы напасть. Да, это была наиболее приемлемая теория, но, прошу вас, ещё раз посмотрите на местоположение шкафа.

Между этим шкафом и большой комнатой, где спали новобрачные, только тонкая стена. Убийца, должно быть, слышал всё, ощущал всё, происходившее между ними — каждый шёпот, каждый вздох, каждый выдох… Это была самая мерзкая сторона дела. Когда Гиндзо узнал это от полицейских, его лицо потемнело от гнева и отвращения.

Дождавшись, пока чета уснёт, убийца с обнажённым клинком выбрался из шкафа. Видимо, он отпер раздвижные двери-сёдзи, отделявшие западный коридор от комнат, и прошёл в спальню. Но перед этим он совершил нечто довольно странно. По крайней мере, так кажется.

Дверь-сёзди, ближайшая к алькову-токономе, была слегка приоткрыта. Когда Кацуко закончила играть на кото, Акико из младшей ветви семейства, согласно её показаниям, поместила коробочку с плектрами в дальний правый угол токономы. Но, когда открылось преступление, коробочку нашли впереди в левом углу, рядом с маленькой щелью в сёдзи. Убийца, по-видимому, слегка приоткрыл дверь, протянул сквозь щель руку и потянул к себе коробочку. Затем он извлёк оттуда три плектра, надел их на пальцы и поставил коробочку в другое место.

Полиция пришла к этому заключению, изучив кровавый отпечаток трёхпалой руки на позолоченной ширме-бёбу. Я упомянул в конце предыдущей главы, что в этом отпечатке было нечто очень странное, и теперь могу открыть, что это были не отпечатки пальцев, а царапины, оставленные плектрами для кото.

Быть может, сейчас как раз время напомнить о том, как они выглядят. В отличие от прочих музыкальных медиаторов, плектр для кото напоминает фальшивый ноготь, прикреплённый к кольцу. Кольцо надевается на палец, а «ноготь» закрывает подушечку пальца. Другими словами, если надеть плектры для кото, отпечатков пальцев не останется. Зная это, убийца надел плектры на пальцы перед совершением убийства… по крайней мере, так решила полиция. Так как три пропавших плектра нашли окровавленными на полке над раковиной в уборной, это показалось разумным выводом.

Итак, убийца, надев на руку три плектра и размахивая катаной, пробрался в комнату, где спали молодожёны. Сперва он напал на Кацуко, спавшую ближе к входу, несколько раз ударив её. По-видимому, Кацуко недолго и бессильно боролась, но лезвие меча поразило её почти сразу.

Без сомнения, проснувшись от шума, Кэндзо сел, но убийца сразил его ударом по руке. Кэндзо неустрашимо бросился на тело Кацуко, чтобы защитить её, и убийца заколол его катаной, оставив бездыханное тело жениха с пронзённым сердцем лежать поверх невесты.

Такой сценарий разработал инспектор Исокава, но многого он не понимал.

Я уже упомянул, что кото принесли к постели и, видимо, играли на нём окровавленными пальцами, но зачем же убийца прервал нападение, сыграв на музыкальном инструменте? И ещё этот мостик из-под порванной струны. Зачем он пропал и куда? Сыщики обследовали весь флигель, но ничего не нашли.

Но ещё более загадочным представлялось исчезновение самого убийца. Как он сбежал? Все двери и окна были прочно заперты изнутри. Не было ни одного отверстия, через которое кто угодно, мужчина или женщина, мог бы протиснуться. Но всё же некто убил Кэндзо и Кацуко и, сыграв на кото, вышел через двери-сёдзи с западной стороны в энгаву. Он оставил над раковиной три окровавленных плектра и, как раз под тем самым ставнем-амадо, которую сломали Рёскэ и Генсиси, бросил маленькое полотенце для рук, превращённое в окровавленный комок. Но и это не всё — с внутренней стороны сломанного ставня был кровавый отпечаток трёх пальцев. На сей раз плектры не закрывали пальцев — отпечатки слабо, но виднелись.

Это доказывало, что убийца сбежал через ставни или, по крайней мере, пытался открыть их. Вопрос состоял в том, был ли ставень заперт до того, как Генсиси разбил его топором? Проник внутрь и открыл его Рёскэ, которому не слишком нравилась идея, что он мог ошибиться.

— Ставень, несомненно, был заперт изнутри на задвижку. Генсиси проделал топором дыру, достаточно большую, чтобы я просунул внутрь руку, нащупал задвижку и открыл его. Абсурдно даже предполагать, что убийца мог сбежать там. И даже если он это сделал, почему на снегу нет следов? Мы с Генсиси абсолютно уверены. И Гиндзо-сан нас поддержит.

Гиндзо кивнул в знак согласия, но всё же пристально посмотрел на Рёскэ, причём взгляд его выразил нечто большее, чем подозрение.

Однако вернёмся ненадолго назад…

Утром, перед рассветом, Гиндзо стоял вместе с Рёскэ, с ужасом глядя на тела племянницы и её мужа. Когда стала прибывать полиция, Гиндзо наконец смог разрыдаться. Было семь часов утра, погода прояснилась. Снег, обильно заваливший крышу главного здания, таял под утренними лучами солнца. Талая вода с карниза капала всё быстрее и быстрее.

Но Гиндзо был слеп к свету и глух к звуку. Его лицо исказилось от горя. А глубоко под этим горем таились горечь и гнев.

Не говоря ни слова, он вернулся к главному дому, но ему помешал приход Сабуро. Он ночевал в доме двоюродного деда Ихэя в К., но теперь, узнав у слуги о случившемся, поспешил домой. Он выглядел бледным. Внимание Гиндзо привлёк его спутник — элегантный усатый господин чуть за тридцать. Увидев его, хозяйка дома удивилась:

— О, Рюдзи! Что ты тут делаешь?

— Мама, Генсиси только что сообщил мне ужасные вести.

Конечно, он выглядел расстроеным, но был спокойнее, чем можно ожидать при подобных обстоятельствах.

— Это ужасно! Страшно! Не знаю, что делать. Но, Рюдзи, как ты так быстро добрался сюда? Когда ты приехал?

— Только что, из Фукуоки. Конференция, на которой я был, кончилась раньше, чем я ожидал… Я думал прийти поздравить Гендзо. Приехал на станцию Н. и только зашёл в дом дяди Ихэя в К., спросить, как прошла свадьба, как прибежал Генсиси…

Гиндзо с недоверием изучал молодого человека, но, услышав эти слова, он широко раскрыл глаза, так что его взгляд мог бы прожечь дыру в лице Рюдзи. Этот взгляд был столь решителен, что едва ли Рюдзи мог его не заметить. Казалось, он почувствовал себя неловко.

— Мама, этот человек…

— О, это дядя Кацуко. Гиндзо-сан, это мой средний сын, Рюдзи.

Гиндзо наклонил голову и, не говоря ни слова, вернулся в свою комнату в главном доме. Там он некоторое время стоял, размышляя, но, наконец, проронил только одну фразу:

— Этот человек лжёт.

Затем он открыл дорожную сумку и извлёк бланк телеграммы. Немного подождав, он стал писать.

«Кацуко мертва. Вызови Киндаити.»

Он написал адрес своей жены и отправился на почту городка К.

— Адское дело. Жуткое, как по мне. Я уже давно этим занимаюсь, и меня уже ничто не может удивить, никакая грязь и брызги крови. Но чем больше я думаю об этом деле, тем больше оно меня беспокоит. Эй, Кимура, а что ты думаешь об убийце, оставляющим следы по пути туда, но не оттуда?

Инспектор Исокава вытащил стол на энгаву флигеля и кропотливо пытался собрать из кусочков листок бумаги. Ему помогал сержант Кимура.

— Инспектор, а если посмотреть на всё это дело проще?

— Что ты имеешь в виду — проще?

— А что, если этот Рёскэ лжёт? Если разобраться с этим, не останется ничего загадочного. Заперт был ставень или нет — он единственный, кто знает правду. Может лгать, сколько хочет.

— Хм, думаю, ты попал в точку, но есть ещё проблема со следами.

— Инспектор, может, сосредоточиться пока на одном? Мы потом прошерстим сад в поисках следов ещё раз. Но сейчас займёмся этим — если Рёскэ нам солгал, то вопрос — зачем?

— У тебя есть какие-то соображения?

— Думаю, он знает больше, чем говорит. Подозреваю, что знает, кто убийца.

— Но знает ли он, кто убийца, и были ли заперты ставни, это два разных вопроса.

— Не думаю. Или, скорее, это всё усложняет. Понимаете, не нравится мне этот человек. Скользкий он какой-то.

— Нельзя судить людей по первому впечатлению. Так и допускаешь ошибки.

Но, что бы он ни говорил, сам инспектор Исокава воспринял Рёскэ далеко не положительно.

Все братья и сёстры из главной ветви семейства Итиянаги имели облик и осанку, подобавшие наследникам хондзина. Даже бесполезный и равнодушный Сабуро по-своему, по-ленивому, выглядел представителем зажиточной семьи. Рёскэ на этом фоне проигрывал. Он был невысок и худ, выглядел старше своих лет, манеры его были суетливы и жеманны, но было в них и нечто грубое. Всё это легко было заметить, взглянув ему прямо в глаза — глаза, беспрестанно бегавшие, беспрерывно изучая реакции других людей. Поначалу он мог показаться робким, но на деле был хитёр — из тех, кого врасплох не застанешь.

— Он глава младшей ветви семейства, верно?

— Да. Он ничего не наследует. Убитый, Кэндзо, был учёным, из тех, кого не заботят семейные дела. А Рёскэ действительно удачно ведёт их — и с выгодой для себя.

— А что насчёт Рюдзи? Подозрительно как-то, что он пришёл домой сегодня утром.

— А, тот? Говорят, он хороший человек. Народ в деревне считает, что с ним легко поладить. Кажется, он работает в больнице в Осаке, только что вернулся с конференции в университете Кюсю. Проверить это очень легко, так что не думаю, что он лжёт.

— Хм… Кстати, ты сейчас сказал, что думаешь, что Рёскэ может защищать убийцу… имеешь в виду, что Рёскэ знает того трёхпалого? Хозяйка «Кавады» говорит, что это просто бродяга. Попрошайка.

«Кавадой» называлась та дешёвая забегаловка, которую я упомянул в начале книги, место, где впервые увидели трёхпалого мужчину.

К тому моменту инспектор Исокава как раз завершил предварительные допросы членов семейства Итиянаги. Так что, разумеется, он уже узнал всё о таинственном трёхпалом. Сказал ему Сабуро, услышав, что во флигеле остался отпечаток трёх пальцев, он не мог не поведать инспектору историю, услышанную у парикмахера. Что до Исокавы, то, выслушав Сабуро, он направил полицейского в «Каваду». Тот вернулся с полным описанием мужчины и стаканом, из которого тот пил. Хозяйка сдержала слово — впечатлившись обликом пришельца, она больше не трогала стакан. Благодаря этому, на поверхности стекла всё ещё ясно виднелись три отпечатка. Инспектор Исокава отправил их на анализ.

Когда рассказ Сабуро передали жене Рёскэ, Акико, она вспомнила странного человека, заходившего на кухню перед свадьбой. Полиция допросила старую Нао, служанку, и всех, кто тогда был на кухне, и установила, что это тот же самый человек. Они также узнали от Акико, что записка, которую принёс тот человек, порвана, а обрывки засунуты в рукав кимоно Кэндзо.

Сыщики взяли кимоно, которое Кэндзо носил в момент гибели, изучили рукава и обнаружили обрывки записки. Её в данный момент инспектор Исокава и сержант Кимура и пытались собрать.

— Кимура, мы почти у цели. Нет у тебя подходящего сюда клочка? Нет, это не тот… А вот этот, кажется, то, что надо. Теперь еще два… Тут… и тут. Вот оно!

К счастью, ни один клочок порванной бумаги не пропал, и сыщикам удалось собрать всю записку. Однако бумага оказалась покрыта карандашными каракулями, извивавшимися перед их взглядом.

— Что за странный почерк! Кимура, что там первое?.. Как тебе кажется?

— По-моему, похоже на «остров», Исокава-сан.

— Остров?.. Да, и правда, выглядит похоже. «Островной пакт»… или «соглашение», нет? Островное соглашение… что там дальше?

— Думаю, написано что-то типа «кор». «Вскоре», может быть?

— Да, да. Вскоре будет… дальше «исполнено»? Нет, не могу прочесть следующее слово.

Почерк был так плох, а бумага, к тому же, разорвана на такие мелкие клочки, что трудно было что-либо прочесть. Но оба сыщика терпеливо трудились и, наконец, восстановили послание:

«Островное соглашение вскоре будет исполнено. Мы согласились — будь это под покровом ночи, внезапным нападением, чем угодно — что соглашение будет исполнено. От того, кого вы зовёте своим Смертельным Врагом.»

Оба сыщика потеряли дар речи.

— Исокава-сан, это предупреждение, — произнёс, наконец, Кимура. — Несомненное предупреждение об убийстве.

— Похоже на то. Явная угроза. И через несколько часов его убили. Проклятье! Это дело стало ещё хуже.

Инспектор Исокава встал, держа в руках склеенную записку.

— Пойдём поспрашиваем в главном доме. «Островное соглашение», хм — надо узнать, бывал ли Кэндзо на каком-нибудь острове.

В тот момент, когда инспектор обувал сандалии-гэта, кто-то позвал его. Это был младший сыщик, которому поручили частым гребнем пройти вдоль всей западной стены здания.

— Инспектор Исокава, пожалуйста, вы можете подойти и взглянуть на это? Я нашёл нечто странное.

— Что? Ещё находки?

Сыщик подвёл его прямо к карнизу уборной у северо-западного угла здания. (Если вы не против, ещё раз взгляните на план.) Кто-то сгрёб опавшие листья грудой. Полицейский отодвинул некоторые из них в сторону концом палки.

— Взгляните на это.

Глаза инспектора расширились.

— Это не от кото, случаем?

— Верно, Исокава-сан. Пропавший мостик от кото. Кто-то бросил его тут. Похоже, убийца сбежал этой дорогой. Сперва я думал, он мог выбросить его из окна уборной, но, оказывается, на них всех тонкая проволочная сетка. Отверстия в ней слишком малы, чтобы просунуть мостик. Эта ранма из ветки над ставнем-амадо тоже не годится. Можно протолкнуть через щель мостик, но не под таким углом — стена уборной не даст ему пролететь на кучу листьев. И ещё одна удача — он упал и зарылся в эту кучу и не намок. На нём ещё виден кровавый отпечаток пальца.

Инспектор Исокава посмотрел на окна уборной, затем на панель над ставней. Молодой сыщик был прав.

— Хорошо, займись этим. Отнеси на анализ. Нашёл что-то ещё?

— Да, ещё одну штуку. Вот тут.

Сыщик подвёл их к огромному камфорному дереву[6].

— Там, — сказал он, указывая на ветви. — Видите, на уровне третьей ветки снизу? Там застрял серп. Я пытался подняться и вытащить его, но он глубоко застрял в стволе, а я недостаточно силён, чтобы его выдернуть. Проверил ручку — на ней имя компании-производителя.

— Должно быть, его забыл садовник.

— Только если за садом недавно ухаживали. Но на таком дереве? Понимаю, забыть какие-нибудь ножницы, типа того, но не серп же. Странно как-то.

— Понимаю, что ты имеешь в виду.

Инспектор умолк и задумался.

— Оставь пока его там. И… что ещё-то? Ах да, не забудь отнести тот мостик для кото в участок. И ещё раз тут всё как можно тщательнее обыщи.

Инспектор Исокава отправился обратно в главный дом, где, как оказалось, всё семейство Итиянаги собралось в гостиной. Был там в уголке и Гиндзо, курящий трубку. Он пребывал в этом положении с тех пор, как вернулся утром с почты, и едва ли проронил хоть слово. Он сидел, тихо попыхивая трубкой и слушая шёпот остальных. Забыв о любой сдержанности и приличии, он неприкрыто изучал манеры и поведение семейства. Что до последних, их присутствие гостиной Гиндзо угнетало, как пасмурное небо в сезон дождей. Рёскэ и Сабуро выглядели особенно взволнованными — взглянув в его сторону, они встревоженно отводили глаза, если он тоже смотрел на них.

Только Судзуко заметила в этом старике под его суровым обликом нечто доброе и мягкое. Она приласкалась к нему и теперь лежала на полу, положив голову ему на колени.

— Ну, дядя Гиндзо? — спросила она, потянув его за палец. — Мне надо вам сказать кое-что странное.

Гиндзо, слегка смутившись, посмотрел на Судзуко.

— Вчера посреди ночи я слышала, как кто-то играет на кото. Сперва это звучало, как плин-план-трум-трум, будто кто-то надел плектры на пальцы и лупит, как сумасшедший, сразу по всем струнам. Но потом я слышала что-то типа пин-пин, как будто кто-то дёргает за одну и ту же страну. Дядюшка Гиндзо, вы помните?

— Да, помню.

— Так вот, днём раньше я поздно вечером слышала те же звуки.

Гиндзо удивлённо посмотрел на Судзуко.

— Судзуко-сан, ты говоришь правду?

— Ну конечно! И звук шёл из флигеля.

— То есть позапрошлым вечером ты слышала тот же звон, как будто кто-то лупит по струнам?

— Нет. Не так. Ну, может, сначала так и было, но я, наверное, спала. Тогда я слышала только пин-пин.

— Ты помнишь, сколько было времени, когда услышала его?

— Не знаю, сколько точно. Я так напугалась, что залезла под одеяло. В ту ночь во флигеле никого не было. А кото был еще тут. Дядя Гиндзо, а правда, если кошка умирает, она становится призраком?

Так закончились все расспросы Судзуко. Как раз в тот момент, когда она словно уловила какой-то смысл, Судзуко внезапно провалилась в мир фантазий.

Но всё же, в самом деле, если две ночи назад она слышала те же звуки кото… Гиндзо чувствовал, что в этом есть что-то очень существенное. Он как раз собирался попросить Судзуко рассказать ему побольше, когда явился инспектор Исокава, положив конец беседе.

— Я хотел бы кое-что спросить у всех вас, — сказал инспектор. — Кэндзо-сан когда-нибудь проводил время на каком-нибудь острове?

Итиянаги переглянулись.

— Хм. м… Рё-сан, что ты думаешь? — сказал Рюдзи. — Кэндзо вообще последнее время никуда не ездил, правда?

— Ну, не обязательно недавно, — поспешно вставил инспектор. — Это могло быть очень давно. Он посещал какой-нибудь остров? Оставался там надолго?..

— А, ну тогда, наверное, мог. В молодости мой брат любил путешествовать. Ходил во все походы, какие подвёртывались под руку. Но какое отношение это имеет к его смерти?

Рюдзи выглядел озадаченным.

— Мы думаем, что связь с островом важна для раскрытия его убийства. Хорошо бы нам знать название конкретного острова. Упомянутого здесь.

Инспектор Исокава показал восстановленную записку.

— На этой бумаге написано чрезвычайно таинственное сообщение. Я прочитаю его. Прошу вас, сообщите мне, если это что-нибудь вам скажет.

Инспектор принялся громко читать послание. Когда он дошёл до последней фразы, «от того, кого вы зовёте своим Смертельным Врагом», раздался слабый крик. Это был Сабуро. Под проницательным взглядом инспектора и вопросительными взорами родственников он побледнел и занервничал, как преступник, пойманный с поличным.

Странное поведение Сабуро привлекло внимание всех, находившихся в комнате.

— Сабуро, ты что-то знаешь об этом письме? — с явным неудовольствием спросил Рюдзи.

Под давлением всеобщего внимания Сабуро растерялся.

— Я… я… — выдавил он, утирая пот со лба.

Взгляд инспектора Исокавы стал ещё более жёстким.

— Сабуро-сан, если вы что-либо знаете, то нужно говорить. Это крайне важно.

Строгий тон инспектор ещё сильнее выбил Сабуро из колеи, но, наконец, он заговорил.

— Та фраза в самом конце письма, я… я уже слышал её. Смертельный Враг. Видел эти слова.

— Видели? Где?

— В альбоме Кэндзо. Там было фото, так подписанное. Я… Без имени — просто «Мой Смертельный Враг»… Я тогда подумал, что эти слова странные, поэтому сразу их вспомнил.

Итого и Рёскэ потихоньку переглянулись. Рюдзи выглядел обеспокоенным. Из своего угла Гиндзо внимательно изучал всех троих.

— А где альбом, о котором вы говорите?

— Должно быть, в его кабинете. Мой брат всегда переживал, если трогали его вещи. Я случайно заметил фотографию.

— Госпожа Итиянаги-сан, вы позволите осмотреть кабинет?

— Разумеется. Сабуро-сан, покажи инспектору, куда идти.

— Я тоже пойду, — сказал, вставая, Рюдзин. Гиндзо также встал и последовал за ними.

Кабинет Кэндзо находился слева от входного холла главного дома, то есть в юго-восточном углу здания. Это была просторная комната, отделанная в западном стиле, площадью около двадцати квадратных метров, то есть в двенадцать татами, но её делила на две части тонкая перегородка. Меньшее из помещений использовал под свой кабинет Сабуро, имевший собственную дверь в северном конце комнаты. Значит, Кэндзо располагал площадью в восемь татами, или около тринадцати квадратных метров. Восточную и северную стены от пола до потолка скрывали книжные шкафы, полные иностранных книг. Под окном в южной стене стоял большой стол. Прямо посередине обеих комнат помещалась металлическая угольная печь.

— Сабуро-сан, где этот альбом?

— На этой полке… где-то тут…

Вещи, часто используемые Кэндзо, удобно располагались на книжной полке слева от стола. Там аккуратно выстроились в ряд альбом для фотографий, несколько томов дневника и газетные вырезки. Сабуро протянул руку за альбомом, но инспектор Исокава быстрым движением остановил его.

— Минуточку.

Инспектор остановился, изучая содержимое полки.

Похоже, Кэндзо скрупулёзно вёл дневник. Начав в 1917 году и продолжаясь до 1936, то есть прошлого, года, дневник занимал двадцать тетрадей, разложенных в хронологическом порядке. Более того, все они были выпущены одной и той же токийской компанией и имели одинаковые размер, переплёт и качество бумаги. Они многое говорили о Кэндзо.

Инспектор так близко рассматривал тетради, что практически подпёр лбом полку. Некоторое время он разглядывал их, а потом, нахмурившись, повернулся к остальным.

— Кто-то недавно рылся в этих дневниках. Три тома за 1924, 1925 и 1926 годы не на месте. К тому же, на остальных лёгкий слой пыли, а на этих нет. И есть ещё одна страннейшая вещь.

Инспектор Исокава предельно аккуратно снял три тетради с полки и показал каждую остальным. Гиндзо прищурился, чтобы лучше разглядеть, и был озадачен увиденным. Во всех трёх тетрадях не хватало страниц, явно вырезанных или вырванных. В тетради за 1925 год недоставало примерно половины листов. Переплёт почти выпадал.

— Взгляните. Эти страницы вырезали недавно. Скажите, сколько лет было Кэндзо между 1924 и 1926 годами?

— В этом году исполнилось сорок, значит, в 1924 году было двадцать семь, — ответил Рюдзи, посчитав на пальцах.

— Итак, это его дневники с двадцати семи до двадцати девяти лет. Что он тогда делал?

— Закончил университет в Киото в двадцать пять лет, потом два года преподавал там. Наконец, его так растревожили проблемы с дыхательными путями, что он решил оставить работу и следующие три года едва ли занимался чем-то, кроме заботы о здоровье. Если посмотрите в дневнике, там про это много написано.

— То есть, вы говорите, что эти тетради охватывают период, когда он оставил преподавание и лечился от болезни лёгких? Нужно разобраться, кто вырезал эти страницы и почему. И что случилось с этими пропавшими страницами, и у кого они? Я уже говорил, это, похоже, сделали недавно… Эй, что случилось?

Инспектор резко обернулся и увидел, что Гиндзо резко кашляет и стучит своей трубкой по печке. Инспектор немедленно понял, что имеется в виду. Он тут же шагнул к печке и открыл металлическую дверцу. И фыркнул от удовольствия. Внутри она была набита сожжёной бумагой, некоторые листки которой ещё хранили первоначальную форму.

— Когда её последний раз чистили?

— Прошлым вечером ничего такого не было, — сказал Сабуро, заглянув внутрь. — Я вчера был до семи вечера тут, читал книгу. Несколько раз подбрасывал уголь. Делал это сам, так что вполне уверен, что там не было бумаги.

Гиндзо, не выказывая никаких эмоций, пристально посмотрел на Сабуро. Почувствовав его взгляд, Сабуро покраснел.

— Отлично. Посмотрю детально потом, — продолжал инспектор Исокава. — Пожалуйста, не трогайте эту золу. Итак, Сабуро-сан, альбом, о котором вы говорите, где-то тут.

Всего фотоальбомов было пять. Годы, которые охватывал каждый из них, были написаны красными чернилами на корешках. Инспектор Исокава взял помеченный как «1923–1926», положил его на стол и принялся тщательно изучать. Он едва ли добрался до шестой страницы, когда Сабуро оживился:

— Инспектор, вот оно. Вон то фото.

Он указывал на фотографию размером с визитную карточку, выцветшую, погнутую и потёртую. Все остальные фото рядом, похоже, были любительскими, возможно, сделанным самим Кэндзо, но именно эту, очевидно, снял профессионал. Это было официальное фото головы и плеч, вроде тех, которые используют, подавая документы в университет.

На нём был изображён молодой человек двадцати трёх-четырёх лет, с коротко подстриженными волосами, в рубашке со стоячим воротником, застёгнутым медной пуговицей.

Под фотографией было жирно написано: «Мой Смертельный Враг». Почерк явно принадлежал Кэндзо. Красные чернила выцвели до бледно-коричневого оттенка.

— Кто-нибудь из вас знает, кто здесь изображён?

Рюдзи и Сабуро покачали головами.

— Сабуро-сан, вы не спрашивали про это фото Кэндзо?

— Если бы спросил что-то подобное, не могу даже представить, как бы он разозлился. Мне приходилось хранить в тайне даже то, что я видел её.

— Мой смертельный враг. Весьма решительное выражение. Кто-нибудь из вас не помнит, мог ли какой-нибудь случай вызвать такую реакцию?

— Мой брат был очень замкнутым человеком, — сказал, нахмурившись, Рюдзи. — Он никогда не пускал никого в глубь сердца. Случись такое, он бы, наверное, никому не сказал. Это стало бы его личной тайной.

— В любом случае, сейчас мне надо изъять эту фотографию, — закончил инспектор. Он попытался отодрать её от страницы, но та держалась крепко. Боясь повредить снимок, потянув слишком сильно, он взял ножницы, разрезал толстую бумагу вокруг снимка и аккуратно убрал его в записную книжку.

Это произошло 27 ноября, на следующий день после убийства в семействе Итиянаги.

На станции Н. на линии Хакуби высадился молодой человек и направился к городу К. Ему было лет двадцать пять или шесть, он был среднего роста, бледен и ничем не примечателен, не считая необычного выбора одежды. На нём были короткая куртка-хаори, кимоно, раскрашенное, как будто по нему разбрызгали краску, а под ним традиционные шаровары-хакама в мелкую сборку. Но хаори и кимоно морщились, а хакама, напротив, потеряла всякие следы заметных складок. Через носки-таби виднелся ноготь большого пальца, деревянные сандалии-гэта были изношены, шляпа потеряла форму… Короче, молодой человек в полном расцвете сил был, по-видимому, абсолютно равнодушен к своей внешности.

Этот юноша пересёк реку Т. и дошёл до К. Левая его рука покоилась в кармане, а правой он держал трость для ходьбы. Его хаори выпирало на груди, как будто под ним лежала груда журналов или тетрадей.

В те дни Токио был полон подобными личностями. Вы найдете их слоняющимися по общежитиям в районе университета Васэда[7] или в писательских комнатах театров в захудалой части города. Это и был тот человек, которого Гиндзо Кубо вызвал телеграммой: Коскэ Киндаити.

В коллективной памяти деревенских жителей, даже наиболее тесно связанных с этим делом, молодой человек по сей день остаётся загадкой.

— Как этот неопрятный юноша смог сделать то, что оказалось не под силу полицейскому инспектору? Небось сами в Токио поделывают подобное. — Таковы были тогдашние сплетни.

Так я впервые услышал, что именно этот молодой человек сыграл столь важную роль в раскрытии «дела об убийстве в хондзине». С тех пор я собрал все возможные описания событий, и теперь мне кажется, что этот юноша с его столь расслабленной спокойной манерой держать себя чем-то напоминает Энтони Джиллингема. Прошу вас, дамы и господа, не смущайтесь, что я внезапно обронил с пера иностранное имя, — это главный герой детективного романа «Загадка Редхауза» моего любимого британского писателя, А.А.Милна Энтони Джиллингем тоже был сыщиком-любителем.

Милн выводит его на сцену со следующим пояснением: «Это важный персонаж в нашей истории, так что нам стоит узнать о нём кое-что, прежде чем позволить ему погрузиться в описанные события».

Я тоже принимаю подход мистера Милна и сразу же дам вам некоторое представление о личности Коскэ Киндаити.

Фамилия Киндаити не так уж редка, читатель, без сомнения, сразу вспомнит знаменитого исследователя айнов с такой фамилией[8]. Думаю, именно этот Киндаити происходил из Тохоку[9] — северо-восточного района Японии, или, может быть, с Хоккайдо на самом её севере. Коскэ Киндаити был родом оттуда же. Он говорил на северном диалекте с сильным местным акцентом и, кроме того, слегка заикался.

Девятнадцати лет от роду он закончил местную школу и, преисполнившись амбиций, направился в Токио. Он поступил в некий частный университет, послонялся по Канде[10], а затем, не прошло и года, решил, что японские университеты скучны, и прыгнул в судно в направлении Америки. Конкретных целей у него не было, и когда выяснилось, что в Америке его тоже мало что способно заинтересовать, он стал бродить из одного места в другое, поддерживая себя мытьём посуды в ресторанах и прочими подобными делами. Из чистой прихоти он испробовал наркотики и постепенно подсел на них.

Иди дела своим чередом, он кончил бы, как те забытые японские иммигранты-наркоматы, но случилось нечто необычное. В японской общине Сан-Франциско произошло известное, весьма необычное убийство, остававшееся долгое время нераскрытым. И когда тот юный наркоман по имени Коскэ Киндаити наткнулся на это дело, он тут же полностью решил его. Удивительно, но в его методах не было ни блефа, ни обмана. С самого начала он целенаправленно атаковал дело доводами разума и логики, оставив местную японскую общину удивлённой, нет, ошеломлённой. Бесполезный до сей поры наркоман стал героем.

Случилось так, что в то же время в Сан-Франциско приехал Гиндзо Кубо. Он уже преуспел на фруктовой плантации в префектуре Окаяма и планировал расширение предприятия. Дамы и господа, думаю, вы помните, как до Второй мировой войны наслаждались изюмом марки «Sunkist». Так вот, изрядная часть винограда, используемого этой фирмой, была выращена японскими фермерами в Калифорнии. Гиндзо захотелось попробовать выращивать такой же виноград в Японии, и он направился в Сан-Франциско изучить технику этого дела. Одним прекрасным вечером он посетил встречу местных японцев и был представлен Коскэ Киндаити.

— Вам не кажется, что пора завязывать с наркотиками? Не стоит ли вам заняться чем-нибудь другим?

— Думаю, так и есть. Похоже, наркотики не так хороши, как их нахваливают.

— Если вы всерьёз решились, я готов оплатить вашу учёбу.

— Буду весьма признателен.

Поклонившись Гиндзо, Коскэ почесал в голове, сделав свою и без того вихрастую шевелюру ещё более дикой.

Вскоре Гиндзо вернулся в Японию, а Коскэ остался в Америке ещё на три года и закончил колледж. Вернувшись, наконец, в Японию, он высадился в Кобэ и немедленно отправился в Окаяму повидаться со своим благодетелем, человеком, которого он теперь эмоционально называл «дядей».

— Ну… — сказал ему Гиндзо, — чем хотите заняться теперь?

— Я решил стать сыщиком.

— Сыщиком?..

Гиндзо был потрясён, но затем вспомнил случай трёхлетней давности и подумал: «А почему бы и нет?.. Этот юноша никогда не был склонен к респектабельной карьере».

— Я не слишком знаком с ремеслом сыщика, — признал Гиндзо, — но, думаю, они не только в кино ходят с лупой и рулеткой.

— Нет, я не собираюсь заниматься чем-то подобным.

— Тогда какие же приспособления вы задействуете?

— Вот эти.

Коскэ, усмехнувшись, постучал по голове, волосы его были спутаны, как никогда. Гиндзо благодушно кивнул.

— Но, независимо от вашего доверия собственному мозгу, вам нужен некий начальный капитал.

— Ага. Думаю, мне нужно где-то тысячи три йен на оборудование кабинета и прочее. Ну и пожить пока. Не думаю, что как только я повешу табличку, ко мне сразу побегут клиенты.

Гиндзо выписал чек на пять тысяч йен и вручил ему. Коскэ взял его, кивнул в знак благодарности и, не проронив ни слова, отбыл в Токио. Совсем скоро он принялся за эту весьма эксцентричную работу.

Как и ожидалось, сыскное агенство Коскэ Киндаити поначалу не слишком процветало. В письмах, время от времени посылаемых Гиндзо, он описывал свой офис городом-призраком, чей единственный житель едва сдерживает зевоту. Чтобы скоротать время, он обычно читал детективные романы. Часто трудно было судить, серьёзны или шуточны эти отчёты.

Но примерно через полгода после создания сыскного агенства тон писем к Гиндзо стал меняться. А однажды утром в утренней газете ни с того, ни с сего появилась большая фотография Коскэ. Заинтересовавшись, в какие неприятности вляпался его юный протеже, Гиндзо прочитал статью и обнаружил, что Коскэ Кинтаити, частный сыщик, сумел раскрыть большое дело, преступление, известное всей Японии, и был прославлен в газете за доблестную службу нации. Они поместили также цитату из великого сыщика: «Полиция изучает отпечатки пальцев и ищет их. Я беру результаты их расследования и, собрав вместе логическим путём все доступные сведения, могу сделать вывод. Таковы мои методы сыска.»

Гиндзо вспомнил, как Коскэ говорил ему, что будет использовать голову, а не рулетку и лупу, и удовлетворённо улыбнулся.

Как вышло, что Коскэ оказался в доме Гиндзо как раз во время убийства в доме Итиянаги? О, было другое большое преступление, на сей раз в Осаке, и Коскэ пригласили из Токио его расследовать. Он смог решить загадку неожиданно быстро и, поскольку давно не посещал «дядюшку», решил отправиться в префектуру Окаяма и немного передохнуть дома у Гиндзо. Проводив Гиндзо и Кацуко на свадьбу, он решил подождать несколько дней до возвращения Гиндзо. Получив телеграмму Гиндзо, он немедленно пустился в дорогу.

Расстояние от той части Окаямы, где находились плантации Гиндзо, до особняка Итиянаги в селе О. составляло всего лишь около двадцати километров, но система общественного транспорта оказалась весьма неудобной. Коскэ пришлось добираться по дороге Тамасима до железнодорожной линии Санё, а потом пересесть в Курасики на линию Хакуби, прибыв, наконец, на станцию Н. Потом ему пришлось пройти еще два с половиной километра обратно в том направлении, откуда он приехал. Тем же маршрутом проследовали Гиндзо и Кацуко в день свадьбы.

Коскэ только что пересек реку Т. и шёл по большому шоссе к городку К., когда услышал крики. Несколько человек орали и ругались. Дорога впереди изгибалась, и он бросился вперёд узнать, о чём идёт речь.

Забежав за поворот, он увидел, что в конце главной торговой улицы К. автобус врезался в телеграфный столб. Собралась большая толпа. Коскэ подобрался ближе в тот момент, когда раненых пассажиров извлекали из кузова. Из услышанного разговора Коскэ понял, что водитель свернул, чтобы не врезаться в запряжённую быками повозку, и вместо этого влетел в столб.

Коскэ видел тот же автобус на станции Н., а примерно половина его пассажиров приехала на том же поезде, что и он. Если бы он сел на этот автобус, он бы попал в ту же беду. Он двинулся своей дорогой, возблагодарив судьбу, и тут его внимание привлекла фигура женщины, извлечённой из обломков. Он уже её видел.

Как я только что пояснил, утром того дня Коскэ выехал из Тамасимы по линии Санё на восток, пересев в Курасики на линию Хакуби. Эта женщина тоже пересаживалась в Курасики, хотя приехала с противоположной стороны. Она сидела напротив Коскэ и казалась взволнованной и нервной.

Женщина, по-видимому, купила по дороге несколько местных газет, лежавших теперь у неё на коленях. Она нетерпеливо читала их, и, увидев, что она поглощена репортажами об убийствах в семействе Итиянаги, Коскэ вновь с интересом посмотрел на неё. Ему показалось, что ей лет двадцать семь или восемь. Она была одета в довольно простое кимоно и пурпурную хакаму. Её волосы, собранные в традиционную причёску, ужасно вились, и она была заметно косоглаза. Далёкая от того, что он мог бы назвать красотой, она дополняла простоту своего облика чем-то интеллектуальным. Коскэ задался вопросом, не может ли она быть учительницей в школе для девочек.

Он вдруг вспомнил, что невеста, Кацуко, работала там же. Быть может, эта женщина как-то связана с Кацуко? Если он заговорит с ней, то может получить какие-то сведения, которые помогут ему в деле, но в её поведении было что-то слишком чопорное. Прежде чем он сумел завязать разговор, поезд прибыл на станцию Н., и свой шанс он упустил.

Именно эту женщину теперь извлекли из разбитого автобуса. Более того, она, похоже, пострадала сильнее всех. Она была так бледна и безвольна, что Коскэ на мгновение подумал, не нужно ли её сопроводить, но тут он услышал в толпе разговор, заставивший его замереть на месте.

— Слышали новость? Говорят, трёхпалого вчера вечером опять видели у Итиянаги.

— Говорят. Полиция с раннего утра сегодня с этим возится. Постерегись — они оцепили всю округу. Увидят, что ты с хитрым видом бродишь там, сразу загребут.

— Да что ты несёшь? У меня-то все пять пальцев на месте. Но раз уж ты про это, где, по-твоему, он прячется?

— Должно быть, в холмах отсюда в сторону Х. Говорят, видели группу молодых людей отсюда, они на него в тех холмах охотятся. В любом случае, солидно звучит.

— Какая-то кара небес обрушилась на эту семью. Помните, как погиб Сакуэ-сан? А разве отец Рёскэ-сана, старый глава той ветви, не совершил сэппуку в Хиросиме?

— Точно. Про это было в сегодняшней газете. Мол, «кровь всего рода проклята», типа того… Знаешь, всегда казалось, что над этой семейкой висит какая-то тень.

Проклятие, обсуждаемое жителями К., действительно упоминалось в утренней газете, и Коскэ уже всё знал об этом. Вот как было дело…

Сакуэ, отец Кэндзо Итиянаги и его братьев, скончался лет за пятнадцать-шестнадцать до того, вскоре после рождения Судзуко. Но смерть его не была нобыденной. Сакуэ был известен мягкостью и пониманием окружающих, но порой впадал в припадки слепой ярости. Говорили, он поспорил из-за земли с кем-то в деревне. Эта ссора всё разгоралась, и однажды ночью Сакуэ атаковал соперника мечом и убил его. Сам он также получил в бою серьёзные раны и в ту же ночью умер дома.

Старожили в деревне принялись связывать тот случай с нынешним убийством, приукрашивая рассказ утверждением, что проклятая катана Мурамасы[11], которой Сакуэ убил своего врага в ту ночь, это тот самый меч, которым убили Кэндзо и Кацуко. Они бесстыдно заявляли, что Мурамаса почему-то проклял всё семейство Итиянаги, хотя в этом не было ни зерна правды. Сакуэ использовал совсем другую катану. Более того, тот меч после несчастья пожертвовали в храм-бодаидзи. Согласно полицейскому отчёту, катану, которую использовал убийца Кэндзо и Кацуко, сделал оружейник по имени Садамура. Впрочем, было понятно, почему редакторы газет столь возбуждены и используют лексику типа «проклятой крови», ведь, как известно, младший брат Сакуэ, Хаято, глава младшей ветви семейства и отец Рёскэ, также погиб насильственно и от меча.

Хаято Итиянаги был военным. Во время войны с русскими в 1904–1905 годах, он был капитаном в Хиросиме. Он взял на себя ответственность за внутренний скандал и покончил с собой, совершив сэппуку — ритуально зарезавшись мечом. В то время столь глубокое чувство ответственности считалось достойным восхищения, но всё же поговаривали, что сэппуку — это чересчур. Столь тривиальный повод для самоубийства означал, что он был сверхчувствительным невротиком. И истинной причиной был именно его нрав. Короче, семейство Итиянаги страдало на протяжении нескольких поколений от упрямых, своевольных людей и их личностных проблем.

Оставляя это в стороне, надо заметить, что Коскэ Киндаити в первый раз услышал, что трёхпалый вновь появился в усадьбе Итиянаги. Он знал, что не стоит шататься по городку К., нужно узнать, что произошло. Он решил не уделять пока внимания пострадавшей женщине, но всё же сперва убедиться, что её доставили в местную больницу Киути. Затем он как можно быстрее направился в усадьбу Итиянаги.

Незадолго до полудня Коскэ Киндаити прибыл в усадьбу Итиянаги в Яманое. Вокруг дома стоял шум, и всюду бродили полицейские. Не было никаких сомнений, что нечто произошло.

Когда Коскэ зашёл в дом, семья Итиянаги, как обычно, собралась в гостиной, а Гиндзо занял свой обычный угол. Услышав имя Коскэ, старик, преисполнившись энергией, тут же бросился к входной двери приветствовать друга.

— Так рад тебя видеть.

На лице Гиндзо было написано, с учётом всех обстоятельств, почти неуместное счастье.

— Дядюшка, мне так жаль…

— Не стоит сейчас об этом. Пойдём, познакомлю тебя со всеми.

Накануне вечером Гиндзо объявил, что на следующий день прибудет Коскэ Киндаити, так что всем собравшимся членам семьи любопытно было увидеть этого знаменитого человека.

Увы, явившийся человек выглядел далеко не впечатляюще — неопрятный юноша немногим старше Сабуро, с причёской в виде вороньего гнезда. Все были несколько ошеломлены, а Судзуко ничего не смогла с собой поделать.

— Так вы знаменитый сыщик? — спросила она.

Вдова Итоко, Сабуро и Рёскэ в остолбенелом молчании смотрели на фигуру перед ними. Один Рюдзи вежливо поблагодарил его за предпринятое долгое путешествие.

Покончив с представлениями, Гиндзо отвёл Коскэ в его комнату и приложил все усилия, чтобы разъяснить всё произошедшее с прошлой ночи. Коскэ уже знал кое-какие детали из газеты, но о многом услышал впервые. Закончив рассказ, Гиндзо добавил:

— И тепер они думают, что тот таинственный трёхпалый — убийца, но ещё многого я не понимаю. Прежде всего, Рюдзи — он неожиданно приехал рано утром после убийств, явившись вместе с Сабуро и заявив, что он только что вернулся с Кюсю. Но готов поклясться, что, когда я днём раньше выехал с Кацуко из Тамасимы, он был в том же поезде.

Коскэ тихо присвистнул.

— Так он скрывает, что был по соседству во время убийства.

— Верно. — Но не знает, что я видел его в том поезде, но я уверен, что в ночь с 25-го на 26-е он был именно тут. Но я не знаю, зачем он лжёт об этом. И вообще, если он был вечером 25-го по соседству, почему не пришёл на свадьбу брата? Не могу понять.

Гиндзо сердито кивнул в сторону гостиной.

— Но дело не только в Рюдзи! — сердито выплюнул он. — Все в этом доме странные. Не могу избавиться от чувства, что все они специально что-то скрывают. Думаю, защищают друг друга. Или подозревают друг друга же. В воздухе витает запах подозрения, и он щекочет мой нос.

Коскэ внимательно выслушал каждое слово, приметив, что тон его друга необычно бодр.

— Кстати, дядюшка, — сказал он, как будто только что подумал про это, — по пути сюда я слышал, что люди говорят, будто трёхпалый человек снова тут появился этой ночью. Это правда? Случилось что-то ещё странное?

— Да. И это действительно загадочно. Его видела одна Судзуко.

— А что произошло?

— Ну, это рассказ Судзуко, а она не так уж надёжна… Моя теория… она, конечно, всё не объясняет, но, я думаю, она лунатик.

— Лунатик?

Интерес Коскэ резко возрос.

— Да. Иначе зачем ей вставать посреди ночи и идти на могилу своего кота?

— Могилу кота?..

Коскэ ещё больше возбудился. Он даже засмеялся от удовольствия.

— Дядюшка, вот так история. Лунатики, могилы котов. Всё быстро превращается в рассказ про привидений. Поведайте мне больше.

— Нет, нет. Прости, я не могу всё как следует разъяснить. Вот что случилось на самом деле…

Гиндзо объяснил Коскэ, что прошлой ночью — вернее, рано утром — их всех разбудил ещё один ужасающий крик в усадьбе Итиянаги. После событий предыдущей ночи Гиндзо быстро вскочил с кровати и распахнул ставни. Со стороны флигеля к нему, спотыкаясь, бежала фигура.

Гиндзо босиком выбежал в сад как раз вовремя, чтобы поймать Судзуко, рухнувшую ему на руки. Она была во фланелевой ночной рубашке, бледная и дрожащая, тоже босиком.

— Судзуко-тян, что стряслось? Что ты тут делаешь в таком виде?

— Дядя, я видела его. Видела его. Привидение. Видела трёхпалое привидение.

— Трёхпалое привидение?

— Да, да, я видела его. Дядя, я боюсь. Я боюсь. Он там. У могилы Тамы.

В этот момент прибежали Рюдзи и Рёскэ. Через минуту появился и Сабуро.

— Судзуко, зачем ты бродишь тут в такое время? — резко спросил Рюдзи.

— Но, но… я… я пошла навестить могилу Тамы. А потом… потом вдруг пришло трёхпалое привидение…

В этот момент оттуда же, откуда выбежала Судзуко, появилась вдова Итоко, с обеспокоенным видом звавшая Судзуко по имени. Судзуко разрыдалась и бросилась к ней. Четверо мужчин переглянулись, и Гиндзо сказал:

— Не пойти ли нам посмотреть?

Не дожидаясь ответа, он повернулся.

— Я… я пойду возьму фонарь.

Сабуро убежал, но вскоре догнал остальных с фонарём в руке. В дальнем северо-восточном углу, простираясь от забора, отделявшего флигель от главного дома, до границы усадьбы, росла густая роща высоких японских вязов и дубов. Повсюду грудами были разбросаны опавшие листья. Посреди этих листьев мягко круглился холмик самодельной могилы, на табличке было детской рукой выведено: «Могила Тамы». У таблички из земли торчали три-четыре белых хризантемы.

Четверо мужчин обыскали нощу, но там не было никакой таинственной фигуры. С помощью фонаря Сабуро они тщательно изучили землю, но слой палых листьев был так толст. Что невозможно было отыскать ничего, похожего на след. Наконец, они разделились и обыскали всю окружающую территорию, но не нашли пришельца.

— Тогда мы все вернулись в гостиную и стали распрашивать Судзуко. Мы пытались заставить её ответить на конкретные вопросы, но бедняжка не переставала болтать. она говорила, что пошла совершить обряды на могиле кота, но это странно — посещать могилу посреди ночи. Поэтому я и прихожу к заключению, что девочка — лунатик. Думаю, её травмировала неприятная и неожиданная смерть любимого котёнка, и она принялась бродить во сне, выйдя наружу посетить его могилу. Когда она наткнулась на подозрительного мужчину, потрясение её разбудило. Должно быть, она находилась в состоянии, пограничном между снос и реальностью, когда, как она говорит, она увидела, странного мужчину, присевшего у могилы кота. Большую часть его лица скрывала маска, но ей показалось, что у него на лице рана. Судзуко закричала и бросилась бежать. Человек поднял правую руку, словно пытаясь схватить её, и на той было всего три пальца… В общем, это утверждает Судзуко. Я, наверное, тебе уже говорил, что у девочки проблемы с головой. Для своих лет она туповата. Можешь считать, что вся её история выдумка, но из всех в этой семье Судзуко я верю больше всего. В конце концов, она никогда не лжёт умышленно. Так что, если она говорит, что видела человека, то действительно видела его. И, кроме того, есть доказательства, что трёхпалый был тут этой ночью.

— Доказательства? А какие, позвольте спросить?

— Утром мы снова пошли на могилу кота ещё раз оглядеться вокруг. В этот раз мы надеялись наконец отыскать какие-нибудь следы. Увы, из-за палой листвы не нашли. Но нашли нечто даже более полезное. Отпечатки пальцев. Три отпечатка пальцев, точнее говорят.

— А где были оставлены эти отпечатки?

— На могильной табличке. Три грязных отпечатка, совершенно чётких.

Коскэ поджал губы и снова тихо присвистнул.

— А это отпечатки именно того трёхпалого?

— Безусловно. Сегодня утром пришёл полицейский и подтвердил, что они сопоставили отпечатки с ранее найденными. Так что нет сомнений, что этой ночью трёхпалый монстр снова навестил усадьбу Итиянаги.

Гиндзо вызывающе взглянул на Коскэ, но под его спокойствием таились опасения.

— А табличка на могиле кота там долго стоит?

— Со вчерашнего вечера, кажется. Вообще-то останки кота похоронили позавчера, утром 25-го, в день свадьбы, но не было времени сделать какую-нибудь табличку. Так что вчера Судзуко пристала к Сабуро, чтобы он сделал. Кажется, вчера вечером Судзуко с горничной, Киё, вышли и установили табличку. Киё клянётся, что в тот момент на ней не было грязных отпечатков. И она сделана из простого, необработанного дерева, так что грязные отпечатки, конечно, были бы заметны.

— Итак, трёхпалый был снова здесь в эту ночь. Но зачем он вернулся? И, собственно говоря, с чего бы ему трогать табличку на могиле кота?

— У Сабуро есть теория, что убийца забыл нечто по ошибке и вернулся забрать. А Судзуко добавляет, что кто-то рылся в могиле. Говорит, что холмик не такой, как вчера. Так что полиция уже разрыла могилу…

— И нашла что-нибудь?

— Ничего особенного. Самодельный гробик с останками кота… Ничего примечательного.

— И тело кота было зарыто позавчера утром, верно?

— Да. А вечером была свадьба. Мать и брат Судзуко ругали её тогда днём, сказав, что оставлять труп в доме — плохая примета, а Судзуко ответила, что уже похоронила его рано утром 25-го. И я уже говорид, что верю всему, что скажет эта девушка.

Когда это дело было раскрыто, Коскэ Киндаити часто говорил об этом моменте:

— Честно говоря, поначалу я не особо заинтересовался этим делом. Когда я читал статьи в газетах, казалось, вопрос только в поимке того загадочного трёхпалого человека. Я приехал помочь с разгадкой только ради своего благодетеля, но надеялся, что столь земное дело будет решено как можно скорее. Именно так я, по правде, думал, вступая через ворота в усадьбу Итиянаги. Реально дело заинтересовало меня в тот момент, когда я впервые взглянул на книжные полки Сабуро, уставленные западными и японскими детективами. «Дело об убийстве в Хондзине» — то самое, что считается «убийством в запертой комнате». Среди книг на полках Сабуро часть детективных романов тоже вращалась вокруг убийств в запертых комнатах. Мне следовало счесть это простым совпадением? Едва ли. До того мне казалось, что это может быть преступлением возможности, преступлением, совершённым в силу удобного случая, но не было ли это, в действительности, делом, где убийца тщательно обдумывал свой план? И не таилась ли суть плана в одном из тех романов? Одна мысль об этой возможности сделала меня столь счастливым, что не могу это описать. Убийца подготовил проблему запертой комнаты и осмелился предложить нам её разрешить. Предстояла битва умов. Отлично! Вызов принят! Коли нужны разум, остроумие и логика, я готов к бою.

— Ко-сан, Ко-сан!

Разбуженный Коскэ Киндаити резко проснулся и увидел, что до рассвета ещё далеко. В комнате, которую он делил с Гиндзо, горел свет, а сам Гиндзо с мрачным видом стоял над ним. Коскэ озадаченно сел на своём футоне.

— Чт-то там, дядюшка?

— Кажется, я снова слышал тот странный шум. Кто-то безумно играет на кото… Наверное, это кошмарный сон…

Оба застыли, прислушиваясь, но ничего необычного слышно не было. В тишине столь глубокой, что можно было заметить стук их собственных сердец, доносился лишь один регулярный, ритмичный звук — водяное колесо на рисовой мельнице.

— Д-дядюшка? — вдруг настойчиво зашептал Коскэ. Его зубы начали стучать. — Две ночи назад — в ночь убийства — вы слышали водяное колесо?

— Водяное колесо?

Гиндзо удивил этот вопрос. Он уставился на Коскэ.

— Теперь, когда ты спрашиваешь, думаю, что да… Да, да, определённо слышал. Такой обычный звук, что я и не обратил внимания. Но… А!

Оба одновременно вскочили на ноги и схватили одежду.

Кото снова заиграло. Пин-пин-пин, будто кто-то щиплет струны. А потом громкий звон, словно раскалывающий воздух.

— Ч-чёрт, чёрт, чёрт, — повторял Коскэ, запутавшись в рубашке.

Прошлым вечером Коскэ лёг очень поздно. Инспектор Исокава, как и обещал, принёс фото из альбома Кэндзо, и Коскэ не спал до полуночи, исследуя его, сожжённые страницы дневника, а также остальные альбомы и дневники из кабинета. Затем пару часов он листал детективные романы, которые взял из коллекции Сабуро. Только в два с лишним часа он отправился в постель. Сейчас его реакции были медленнее обычного.

— Дядя, который час?

— Точно половина пятого. Как и в тот раз.

Наскоро одевшись, они распахнули ставни и обнаружили, что в воздухе висит тяжёлый туман. Виднелись две фигуры, по-видимому, толкающие друг друга и стоящие у садовых ворот, ведущих к флигелю. Один из двух доносившихся голосов был глубоким, мужским, и звучал так, будто он ругает плачущую женщину.

Продравшись сквозь туман, они увидели Рёскэ и Судзуко.

— В чём дело? — спросил Гиндзо, подойдя к ним. — Судзуко-сан, что случилось?

— Похоже, Судзуко-сан опять ходит по ночам, — сказал Рёскэ.

— Нет, это ложь! Это ложь! Я пошла на могилу Тамы. Я не лунатик. Вы лжёте! Вы лже!

Сузуко снова начала рыдать.

— Рёскэ-сан, вы слышали сейчас шум? — спросил Гиндзо.

— Слышал. И когда вышел, увидел, что Судзу-тян опять бродит тут.

Из тумана материализовались Рюдзи и Итоко.

— Это ты, Рё-сан? И Судзуко тут? А где Сабуро? Вы его видели? — спросила Итоко.

— Сабу-тян? Должно быть, ещё спит.

— Нет, его спальня пуста. Сабуро я разбудила первым, когда услышала шум.

— А что случилось с Киндаити-сан?

Пока Гиндзо разыскивал своего протеже в тумане, со стороны флигеля раздался пронзительный вопль. Это был Коскэ.

— Кто-нибудь, позовите врача! Сабуро…

Остальные его слова потонули в тумане, но эффект первых заставил всех окаменеть.

— Сабуро убили! — закричала Итоко и закрыла лицо рукавом ночной рубашки.

— Мама, идите сядьте, — сказал Рюдзи. — Эй, Аки-сан, не посмотришь за мамой и Судзуко? И вызови врача.

В этот момент появилась Акико. Пока она отводила обеих женщин в главный дом, Рюдзи, Рёскэ и Гиндзо побежали через садовые ворота к флигелю. Как и обычно, все ставни были плотно закрыты. Отражённый в белом тумане свет лишь слабо пробивался через ранма.

— Т-там. Вот там. Заходите с запада через энгава.

Но голос Коскэ, по-видимому, исходил как раз от входа с восточной стороны здания.

Трое мужчин обошли дом и увидели, что сломанный ставень отперт. Они ворвались внутрь — открыты были и сёдзи, и фусума, разделявшие обе комнаты домика. Они пробежали через обе комнаты и увидели, что фигура Коскэ скорчилась в генкане. Они бросились к нему, но застыли от увиденного.

На земляном полу генкана лежал, свернувшись клубком, Сабуро. Его спина была залита кровью, а правая рука слабо царапала дверь.

На мгновение Рюдзи будто пригвоздило к месту, но затем он закатал рукава и, отпихнув Коскэ, присел рядом с Сабуро. Он посмотрел на двоюродного брата.

— Рёскэ-сан, не сходите в главный дом принести мою сумку? И позаботься, чтоб местный врач приехал как можно быстрее.

— А Сабу-тян… а?..

— Думаю, всё будет в порядке. Рана довольно глубокая, но… Только не тревожьте маму сильнее необходимого.

Рёскэ ушёл в главный дом.

— Мы ещё можем чем-нибудь помочь? — спросил Косукэ.

— Нет, лучше поменьше двигать его. Сейчас вернётся Рёскэ с моей докторской сумкой.

В тоне Рюдзи прозвучало что-то резкое, и Гиндзо поднял бровь так, чтобы это заметил Коскэ.

— Что, по-твоему, произошло тут? — спросил он юношу.

— Не могу сказать… правда, неясно. Но по первому впечатлению кажется, что он был ранен ширмой и попытался убежать через генкан. Затем упал, когда пытался открыть входную дверь. Видели ширму?

Гиндзо и Коскэ вернулись в большую комнату. Ширма лежала в той же позиции, что и в прошлую ночь, но теперь с её верхнего края тянулся вертикальный разрез примерно в сорок сантиметров. На блестящей позолоте прибавилось крови, а между брызгами, раскинувшимися, как лепестки цветка, уже подсохли отпечатки пальцев. И вновь пальцев было только три, только на сей раз не было и следа от плектров на них, все узоры отпечатков виднелись бледно, но чётко. Гиндзо поморщился и стал изучать кото, лежавшее у ширмы. Там была порвана ещё одна струна и сломан ещё один мостик, на сей раз, впрочем, лежавший рядом с инструментом.

— Коскэ, когда ты только пришёл, ставни были…

— Закрыты. Я просунул руку через дыру от топора и отодвинул задвижку. Посмотрите снаружи, прямо у каменного фонаря.

Гиндзо вышел в энгаву и выглянул через отпертый ставень. Справа от каменного фонаря лежала катана, тускло поблескивавшая в утреннем тумане..

Рассказ Сидзуко Сираки сильно подействовал на Коскэ Киндаити и инспектора Исокаву. Хотя каждый подумал о своём, в рассказе был ключ ко всему делу. Но, как выяснилось, оба они поняли всё неверно.

Так что Коскэ и Исокава ушли из больницы Киути в глубокой задумчивости. Но хотя мысли их были об одном и том же, выражения лиц отличались. Инспектор Исокава выглядел так, будто проглотил какого-то мерзкого на вкус жука, а вот Коскэ Киндаити почему-то был доволен. Вообще он был явно взволнован, когда возвращался в усадьбу, держа одну руку на велосипедном руле, а другой, запустив её в развеваемые ветром волосы, почёсывая голову.

Оба они проехали в молчании вдоль реки через весь город и уже приблизились к повороту на дорогу, ведущую в деревню О., когда Коскэ внезапно закричал, прося Исокаву притормозить.

— П-подождите минутку. Только минутку.

Озадаченный инспектор Исокава слез с велосипеда и последовал за Коскэ в табачную лавочную на углу. Коскэ попросил пачку сигарет «Cherry Brand».

— Простите, — спросил он владелицу, — эта дорога ведёт в деревню Х.?

— Да, так и есть.

— А если я поеду по ней, каков дальнейший маршрут? Всё просто?

— Довольно-таки. Если поедете прямо по этой дороге, то попадёте в село О. Там есть своя администрация. Спросите там, как проехать к усадьбе Итиянаги в Яманое. Большое старое поместье — нельзя не заметить. Там проедете мимо парадных ворот Итиянаги. Дальше дорога идёт вверх на холмы, но она прямая, не заблудитесь.

Поглощённая вязанием, табачница даже не подняла глаз.

— Понятно. Очень вам признателен.

Когда они ушли из лавочки, выражение лица Коскэ стало торжествующим. Исокава с недоумением уставился на него, но Коскэ объяснять ничего не собирался.

— Простите за задержку, — сказал он, запрыгивая на велосипед. — Поехали?

Исокава стал размышлять над заданным Коскэ вопросом, но не мог постичь, зачем было его задавать. Всё ещё не понимая, он проехал вслед за Коскэ через село О. в тихую деревню Яманоя, обратно к усадьбе Итиянаги.

Пока сыщики отсутствовали, Сабуро перенесли в главный дом, где его осмотрели Рюдзи и сельский врач доктор Ф. Рана была глубокой, и он, по-видимому, подхватил столбняк. Одно время состояние его была критическим, но когда вернулись Исокава и Коскэ, наступило лёгкое улучшение, так что вскоре, казалось, он сможет ответить на некоторые вопросы. Исокава немедленно бросился в комнату больного, но Коскэ отчего-то присоединяться к нему не стал. Вместо этого он, сойдя с велосипеда, поспешил пообщаться с сержантом Кимурой и другим молодым полицейским, оказавшимся поблизости, поразив их обоих своими словами.

— Правда? Вы хотите, чтобы мы сейчас поехали в деревню Х.?

— Верно. Точно. Простите, что создаю проблемы, но не могли бы вы обойти все дома и произвести тщательный розыск? Не думаю, что там много домов.

— Да, но… Что скажет инспектор?

— Не беспокойтесь. Инспектору Исокаве я всё объясняю. Это дело чрезвычайной важности. Теперь позвольте отдать вам это…

Коскэ протянул сержанту Кимуре фото трёхпалого, которое он показывал Сидзуко Сираки. Кимура убрал его в карман, и оба сыщика, всё ещё ничего не понимая, вскочили на велосипеды и на полной скорости унеслись. Коскэ посмотрел им вдаль и вернулся в главный дом. У входа его ждал Гиндзо.

— Коскэ, не хочешь послушать, что скажет Сабуро?

— Нет, зачем, всегда могу узнать потом от инспектора.

— Ты послал полицейских в деревню Х. Там что-то есть?

— Да, но… Потом вам всё расскажу.

Гиндзо заглянул другу в глаза и глубоко выдохнул.

Он понял. Коскэ больше не бродил в темноте. Внутри его мозга — замены рулетке и лупе — быстро цементировались кирпичики логики и аргументов. Это выдавал блеск его глаз. Он уже почти решил загадку.

— Ты что-то узнал в городке К., да?

— Да, мне надо будет с вами обсудить это, но не здесь. Пойдёмте внутрь.

Они зашли в гостину. Там было пусто; в отличие от Коскэ и Гиндзо, все семейство Итиянаги находилось у кровати Сабуро.

Коскэ трудно было произнести то, о чём следовало сообщить Гиндзо. Он знал, что Гиндзо глубоко любил Кацуко и бегранично ей доверял, так что раскрытие её тайны обрекало его друга на большие страдания. Но способа этого избежать не было — следовало открыть Гиндзо новости.

Старик был потрясён, как и предвидел Кацуко. Он выглядел несчастно, словно побитая собака.

— Ко-сан, этого не может… в смысле… это правда?

— Полагаю, да. Этой женщине нет смысла приезжать сюда и лгать нам. И я видел письмо, написанное Кацуко.

— Но почему Кацуко не сказала мне? Почему она доверилась этой подруге?..

— Дядюшка? — Коскэ сочувственно сжал плечо Гиндзо. — Девушки обычно не доверяют родителям и ближайшим родственникам. Им куда легче открыть всё подругам.

— Угу.

Некоторое время Гиндзо сидел с удручённым видом, но у этого энергичного человека оставалась лишь одна цель и забота, и он не мог надолго её откладывать. Так что присутствие духа, по-видимому, вернулось к нему, и он поднял голову.

— И?.. Что это значит? Этот человек, Т. — Содзо Тая — он убийца?

— Так думает инспектор Исокава и говорит та женщина, Сидзуко Сираки.

— Тая и есть тот трехпалый?

— Вообще-то нет. Я думал, что это он, и показал фото Сидзуко, но она уверена, что это другой человек. Инспектор расстроился, что мы зашли в тупик.

Коскэ зажмурился. Гиндзо с подозрением посмотрел на него.

— А ты-то, Ко-сан, что об этом думаешь? Сдаётся мне, ты не веришь, что этот Тая связан с убийствами.

— Нет, напротив. Убеждён, что он находится с ними в самой тесной связи… О, могу я вам помочь?

Киё, горничная, заглядывала через щель в дверях-сёдзи.

— Простите, я думала, молодая госпожа тут, — сказала Киё, готовая поспешно ретироваться.

— Нет, мы не видели Судзуко-сан. О, Киё-сан, подождите…

— Да, Коскэ-сан?

— Я хотел кое-что у вас уточнить. В тот вечер после свадьбы кто присутствовал на последнем обмене сакэ во флигеле? Там были сельский староста, жених с невестой и мать жениха. Ещё, должно быть, Рёскэ и Акико?

— Верно. Больше никого.

— И, думаю, в тот вечер на старой хозяйке было кимоно с семейным узором. Это вы его потом сложили и убрали?

Киё сильно удивилась.

— Нет, я его не убирала.

— Кто же?

— Никто. Старая госпожа очень требовательна к одежде. Она никому не позволяет касаться её кимоно. Всегда убирает их сама. Но из-за того, что случилось ночью, у неё не нашлось времени этим заняться. Оно всё ещё висит в её комнате.

Коскэ вскочил.

— Не п-п-проводите меня в т-ту комнату?

Его возбуждение было таким заметным, что Киё удивилась. Она немного отступила назад и как будто была готова разрыдаться. Гиндзо, также удивлённый поведением Коскэ, попытался её успокоить.

— Киё-сан, не пугайся. Я тоже пойду с вами. Так где комната Итоко-сан?

— Сюда, пожалуйста.

По дороге Гиндзо прошептал молодому сыщику:

— Ко-сан, в чём дело? В кимоно Итоко-сан есть что-то важное? Коскэ несколько раз решительно кивнул. Он не доверял себе, зная, что заикание ещё не ушло, и не пытался снова что-то сказать.

Как и говорила Киё, кимоно с семейным узором висело в спальне на бамбуковой вешалке, прикреплённой к потолочному брусу. Коскэ принялся ощупывать оба потайных кармана в рукавах кимоно, и вдруг его лицо просветлело.

— К-киё-сан, можете идти, — сказал он, ухмыляясь.

Киё недоверчиво посмотрела на него и покинула комнату. Коскэ проводил её глазами и вновь принялся за потайной карман.

— Дядюшка, секрет фокуса раскрыт. Помните, фокусник на сцене бросает наручные часы в магическую шкатулку, и они исчезают, а потом их находят в кармане у кого-то в публике? Все знают, как это делается. Тот человек в публике подсадной, у него в самого начала в кармане точно такие же часы. Трюк в том, что часов две пары, а задача фокусника заключается в том, чтобы сделать вид, что он положил первые часы в коробку, и скрыть их в другом месте. Итак, смотрите — первые часы!

Коскэ вытащил руку из рукава Кимоно и протянул её Гиндзо ладонью вверх. На ней лежал мостик для кото, украшенный изображением птицы, сидящей на волне.

— Ко-сан! Это?.. — еле выдохнул Гиндзо.

Коскэ продолжал ухмыляться.

— Я уже говорил, дядюшка, это ключ к трюку. Большая находка, но всё-таки это только начало. Этой ночью… О, привет. Проходите.

Гиндзо повернулся к энгаве, куда только что робко зашла Судзуко, одетая в кимоно с длинными рукавами.

— Как раз вовремя, Судзу-тян, — тепло произнёс он. — Надеемся, ты ответишь нам на один вопрос. Это мостик от кото «Влюблённая птица»?

Судзуко нервно подошла к ним. Она бросила взгляд на предмет в руке Коскэ и кивнула.

— На кото уже не было мостика, когда ты играла на нём на свадьбе, верно? — спросил Коскэ. — Ты знаешь, когда пропал этот мостик?

— Точно нет. Его не было, когда я взяла кото.

— А когда ты его взяла?

— В день приезда невесты. Утром я нашла его на складе. Увидела, что там не хватает мостика, так что взяла его с рабочего кото и поставила на «Влюблённую птицу».

— Итак, кото хранился на складе. Может ли кто-то туда попасть?

— Нет, обычно там заперто. Но, поскольку приезжала невеста, нам понадобилось много чего оттуда взять, так что там было открыто.

— Ага. То есть много кто входил и выходил?

— Да, много. Нужны были тарелки, миски, подушки-дзабутоны, ширмы. Это всё лежало на складе.

— Благодарю. Ты умная девочка, Судзу-тян, а? Кстати… — Косуко мягко положил руку ей на плечо и заглянул в её почти детское личико.

— Судзу-тян, почему ты так переживаешь о мёртвом коте?

Позже Коскэ Киндаити говорил, что и сам не представлял, что этот вопрос окажется таким существенным. Ему просто интересно было узнать, какую печальную тайну, заставляющую её бродить по ночам в поисках могилы мёртвого животного, хранит в сердце эта не одарённая умом девушка. Но вопрос, похоже, напугал Судзуко. Её глаза затуманились.

— Таме?..

— Да, Таме. Ты помнишь, что делала с Тамой что-то плохое?

— Нет, нет. Конечно, нет.

— Тогда почему ты так расстроена?.. Судзу-тян, когда Тама умер?

— За день до свадьбы. Рано утром.

— Ага. А на другое утро ты его похоронила. Верно?

Судзуко не отвечала. Она внезапно разрыдалась. Коскэ и Гендзо переглянулись, но потом Коскэ как будто что-то вспомнил и задышал чаще.

— Судзу-тян, а может, ты не хоронила Таму утром перед свадьбой? Может, ты лжёшь?

Судзуко зарыдала ещё сильнее.

— Простите. Простите. Но мне так жаль бедного Таму. Лежал в холодной могиле один-одинёшенек. Бедный Тама. Так что я взяла коробку и спрятала в шкафу, а потом… моего старшего брата убили.

— Хм. Твоего старшего брата убили… А затем?

— Я очень испугалась. А Сабу-тян же говорил мне, что если оставить мёртвого кота лежать в доме, он станет призраком. Он напугал меня, сказал, что-то плохое случится. Мне стало страшно, когда все переживали из-за смерти Кэндзо, я пошла и похоронила Таму.

Такова была тайна Судзуко. Та тайна, которая так её потрясла, что она стала бродить по ночам.

— Итак, Судзу-тян, коробочка, в которую ты положила Таму, гробик… он был в твоей комнате во время свадебной церемонии, и потом, когда такая ужасная вещь случилась с твоим старшим братом, гробик всё это время был там?

— Мне так жаль, так жаль. Если бы я сказала маме, она бы рассердилась.

— Дядюшка!

Коскэ вдруг отпрыгнул в сторону и отбежал от Судзуко, как будто с ним что-то стряслось.

— Не бери в голову, Судзу-тян, — добродушно сказал Гиндзо. — Всё в порядке. Ты сказала правду, и переживать больше не о чем. Иди, вытри слёзы и беги к другим. Киё-сан присмотрит за тобой.

Судзуко, вытирая на бегу слёзы, побежала на энгаву. Коскэ прислушался, как стучат её шажги, и схватил Гиндзо за руку.

— Дядя, идёмте посмотрим. Нам надо проверить могилу кота.

— Ко-сан, что ты?..

Но Коскэ не слушал. Подхватив подол своей изношенной хакамы, он выбежал через переднюю дверь, а Гиндзо, конечно, постарался не отстать.

Они направились в дальний угол сада, где находилась могила. По счастью, использованная накануне лопата ещё лежала там. Коскэ схватил её и принялся копать.

— Ко-сан, но зачем ты?..

— Из-за наивной лжи этой девочки я блуждал в потёмках. В момент убийств гроб кота был ещё в комнате Судзуко.

— По-твоему, убийца что-то спрятал внутри? Но мы уже разрывали могилу вчера.

— Д-да. Но, ст-тало быть, потом в ней ещё удобнее что-нибудь спрятать.

Не потребовалось много времени, чтобы выкопать деревянную коробочку. Её крышку днём раньше уже вскрывали, так что гвозди сидели некрепко, и открыть её было легко. Внутри всё было, как прежде. Мягкосердечная Судзуко завернуло тельце котёнка в шёлковое одеяльце.

Коскэ взял палку, подтолкнул ей одеяло, залез большим и указательным пальцами под него и осторожно извлёк что-то снизу — пакет, завернутый в промасленную бумагу и перевязанный верёвкой. Он был примерно того же размера, что и котёнок.

Гиндзо был поражён. Днём раньше, когда гроб проверяли, пакета там не было.

Коскэ оторвал уголок бумаги и заглянул внутрь. Затем он немедленно поднёс её Гиндзо.

— П-п-посмотрите, дядюшка. Т-таки он был тут.

Гиндзо заглянул в дыру в промасленной бумаге, и земля закачалась у него под ногами. Никогда за свою жизнь ни до, ни после он не испытывал такого потрясения. И даже если это дело привело бы к иным ужасным открытиям, ни одно из них уже не сравнилось бы с ужасом этой минуты.

— Где это вы были?

Инспектор Исокава сидел на веранде главного здания и смотрел, как Коскэ и Гиндзо возвращаются с могилы кота.

— Немного прошлись.

— Прошлись? По саду?

— Именно.

Исокава оглядел пришедших. Пепельное лицо Гиндзо нельзя было не заметить.

— Что-то не так? Случилось что-то?

— Нет, почему вы так думаете? Всё в порядке.

— Серьёзно. Что вы там нашли?

— А, это?

С руки Коскэ свисал некий предмет, завёрнутый большим платком. Он небрежно взмахнул им.

— Сувенир, — с ухмылкой объявил он.

— Сувенир?

— Он самый. Но, инспектор, может, не стоит задавать столько вопросов. Как насчёт пары ответов? Что с Сабуро?

— А, да… Думаю, вам лучше присесть. Кубо-сан, с вами всё в порядке? Вы очень бледны…

— А? Ну, мы говорили об убийстве Кацуко, конечно, он сейчас расстроен. Так что вам рассказал Сабуро?

— Болтал он довольно бессвязно, но, сдаётся мне, в этот раз вина и на вас, Киндаити-сан.

— Шутите! На мне? Как это?..

— Вчера вы оживлённо обсуждали с Сабуро детективные романы. И, похоже, это спровоцировало его. Вы ведь говорили об убийствах в запертых комнатах, да? Сабуро решил попытаться разгадать эту запертую комнату самостоятельно и прошлой ночью проскользнул во флигель.

— Ага. Так вот что… Ну и дальше-то как было?

— Итак, он запер все двери изнутри. Другими словами, он пытался воссоздать точные условия ночи убийства. Но занимаясь этим, он почувствовал, что в шкафу за токономой кто-то есть. Никакого шума, просто ощущение. Ему казалось, что он слышит чьё-то дыхание. В итоге он не смог удержаться — подошёл и посмотрел. И…

— Да, да. И что он?

— И Сабуро открыл шкаф, а оттуда выпрыгнул человек, размахивая мечом. Конечно, Сабуро закричал и попытался убежать, но не успел он выскочить из большой комнаты, как его плечо и спина оказались рассечены. Затем он впал в беспамятство и больше ничего не знает. Даже как добрался до генкана.

— Понимаю. И как выглядел атакующий?

— Он только мельком видел его, поскольку было темно, к тому же его сразу ранили, так что, по его словам, он едва ли разглядел лицо нападавшего. Думаю, при таких обстоятельствах это естественно. Но он говорит, что на том, как будто, была огромная хирургическая маска… Вот и всё.

— Небось, он и на пальцы того человека не посмотрел?

— Конечно, нет. У него не было времени такое проверять. Но, судя по оставленным кровавым отпечаткам, мы, мне кажется, можем заключить, что это был никто иной, как тот трёхпалый человек.

Коскэ и Гиндзо переглянулись.

— А потом?.. Сабуро больше ничего не говорит?

— Ну да. Вот такие дела. Я сам надеялся узнать поточнее, но был разочарован. Киндаити-сан, это дело начинает давить на меня. Ещё и тот, другой, Тайя. Не могу даже сказать, связан ли он как-то с трёхпалым человеком. У меня чертовски болит голова.

— Прошу вас, не принимайте это так близко к сердцу. Скоро будут кое-какие хорошие новости. — Коскэ встал. — Совсем забыл об этом, но того сыщика, который тут был, как бишь его зовут-то, я послал в деревню Х.

— Кимуру? Что ему делать в Х.?

— Кое-что, что ему надо посмотреть для меня. Кстати, дядюшка, может, мы пойдём?

— Куда это вы двое пойдёте?

Это прозвучало почти как вызов.

— Ну, просто прогуляться. Пройтись вон по тому маршруту. Инспектор, вы же здесь пока будете?

Исокава с подозрением посмотрел на Коскэ.

— А если так, — беспечно продолжал Коскэ, — не будете вы так добры кое-что узнать для меня у Рюдзи-сана? Он говорит, что приехал сюда наутро после убийств. Но вскоре после полудня днём раньше — то есть 25-го, в день свадьбы, его видели сходящим с поезда на станции Н. Свидетель, по-видимому, говорит правду. Не спросите Рюдзи-сана, зачем он нам лгал?

— Чт-то вы сказали? — еле выговорил Исокава.

— Ладно, ладно, инспектор. Вовсе незачем изображать меня. Пойдёмте, дядюшка.

И Коскэ с Гиндзо оставили ошеломлённого инспектора сидеть на веранде. Они обошли дом и направились к задним воротам.

Эти задние ворота с западной стороны усадьбы находились как раз там, где, по-видимому, в день свадьбы прошёл на территорию тот загадочный трёхпалый человек. Двое мужчин прошли через них и подошли к ручью, протекавшему вдоль западного края усадьбы. Они пошли по тропинке вдоль берега на север.

— Ко-сан, куда мы идём?

— Сам не знаю. Но собака, побродив, находит косточку. Давайте побродим тут.

Некий предмет, завязанный в носовой платок, всё ещё свисал с руки Коскэ.

Они шли вдоль ручья к северу, пока не достигли мельницы с водяным колесом. В тот момень колесо бездействовало.

Сразу за мельничным мостом тропа сильно сужалась, резко сворачивала к востоку и взбиралась на край обрыва. Коскэ и Гиндзо свернули и тут же вышли к огромному пруду.

Эта часть префектуры Окаяма славилась выращиванием риса, и в целях ирригации было создано много прудов, так что ничего необычного в этом зрелище не было. Но, увидев именно этот пруд, Коскэ тут же остановился и принялся вглядываться в него.

Затем он окликнул проходившего мимо крестьянина:

— Простите, вы спускаете этот пруд каждый год?

— Да, конечно.

— Вы это уже делали в этом году?

— Нет, пока нет… Это обычно делают 25 ноября, но в этом году — понимаете, все были сильно заняты из-за событий в усадьбе Итиянаги — перенесли на 5 декабря.

Коскэ выглядел разочарованным.

— Ах да. А семейство Итиянаги про это, конечно, знает?

— Знают. Этот пруд выкопал старый глава семьи, Сакуэ-сан. Так что, когда мы его собираемся спускать, мы ходим за разрешением в усадьбу Итиянаги. Это ничего не значит, просто обычай.

— Ага. Благодарю вас.

Они, оставив фермера идти своей дорогой, продолжили путь по краю обрыва. Гиндзо не задавал вопросов, но, очевидно, Коскэ хорошо знал, что ищет, так что Гиндзо молча следовал за ним. Через некоторое время край утёса впереди заметно искривлялся.

— А! Вот оно, — вскричал Коскэ, как только они подошли к повороту. Сразу за ним был небольшой плоский участок, на котором находилось небольшое глиняное полуцилиндрическое сооружение площадью менее двух квадратных метров. Печь угольщика.

В этих местах не было систематического производства древесного угля. Местные жители умели экономить и сами жгли уголь для личного пользования. Крестьяне строили из кирпича и глины собственные печки. Все они были очень малы, в них помещалось едва ли шесть-семь поленьев зараз, максмум, двенадцать. Типичная печь едва ли превосходила размерами эту, достигая высотой едва ли до груди.

Коскэ и Гиндзо нашли как раз такую печь. Судя по торчавшей из неё обугленной палке, кто-то жёг уголь совсем недавно. Коскэ подбежал к ней, наклонился и заглянул в узкое отверстие.

Внутри был человек с повязанной платком головой, выскребавший уголь, опустившись на четвереньки. По-видимому, он уже собрал почти всё.

— Эй, вы там!

Услышав голос Коскэ, мужчина остановился и огляделся.

— Мне надо задать вам один вопрос. Не подойдёте на минуту?

Человек продолжил рыться в печи, но потом, всё ещё на четвереньках, приблизился. С собой у него были две полные угля бамбуковые корзины. Лицо и руки человека были черны от золы, выделялись только блестящие глаза.

— Что вам нужно?

— Когда вы расжигали огонь для этой порции угля? Это очень важный вопрос, пожалуйста, отвечайте внимательно.

Когда в сельской местности происходит что-то необычное, новости распространяются очень быстро. Уже второй день все знали, что этот невысокий непримечательный юноша в потёртой хакаме — знаменитый сыщик из города. Крестьянин, слегка взволнованный появлением у его угольной печи такого известного человека, принялся считать, загибая узловатые пальцы.

— Погодите-ка. Должно быть, я разжигал печь вечером 25-го. Да, конечно. В день свадьбы у Итиянаги.

— А дрова? Когда вы их закладывали?

— Так, дрова. На день раньше — стало быть, 24го. Но до вечера мне удалось сложить только половину, и я пошёл домой. На другой вечер я забил остальное и разжёг огонь.

— Вы не заметили, не изменилось ли что-то за время вашего отсутствия? Что-нибудь не удивило вас?

— Теперь, когда вы про это упомянули, вспоминаю, что после того, как я вечером 25-го разжёг огонь, я потом еще возвращался ночью время от времени проверить его. Да, конечно, именно 25-го — ещё шёл сильный снег. В любом случае, могу поклясться, что из печи странно пахло. Воняло, как будто, горящей кожей. Я сперва решил, что в дрова попал дохлый кот или что-то такое, но нет, точно кто-то подурачился. Сунул в дымоход какую-то грязную старую одежду и башмаки. И я их вытащил, вот.

Куча одежды, на которую он показывал, обгорела до неузнаваемости, но ботинки, даже почернев, сохраняли форму. Коскэ ткнул в них палкой.

— Можно заглянуть внутрь печи?

— Да, но там уж ничего не осталось.

Не обращая внимание на свою хакаму, волочащуюся по золе, Коскэ нагнулся и залез в печь. Слышно было, как он там рыскает во тьме, а затем раздался дикий вопль.

— Б-быстро! Ид-дите сюда!

— Д-да? — произнёс угольщик, бросившись ко входу в печь.

— Хе-хе-хе! Все сегодня меня передразнивают… Прошу вас, спуститесь в усадьбу Итиянаги и попросите инспектора полиции прямо сейчас подняться сюда. Если там будет кто-то из местной полиции или других сыщиков, пусть они тоже идут, хорошо? Да, и пусть принесут несколько лопат.

— Чт-то мне им сказать?..

— Сами скоро узнают. Но торопитесь!

Когда угольщик умчался, будто брошенный со скалы чёрный камешек, из печи показался покрытый чёрной сажей кончик носа Коскэ, а затем и весь он.

— Ко-сан, в этой печи, там?..

Коскэ быстро кивнул, подтверждая подозрения Гиндзо. Тот сглотнул и больше не задавал вопросов. Коскэ тоже помалкивал. Над ними в осеннем небе слышалось пение птиц.

Вскоре прибыл инспектор Исокава, а с ним один из его подчинённых и местный полицейский, державшие в руках лопаты. Все они задыхались от быстрой ходьбы и были преисполнены любопытства.

— Киндаити-сан, что такое?

— Инспектор, пожалуйста, раскопайте землю в нижней части печи. Там зарыт труп.

— Т-труп? — проблеял угольщик как коза, которую режут.

Полицейские не обратили на него внимания. Они направились ко входу в печь, но Гиндзо остановил их.

— Минуточку. Не думаю, что вы можете там копать.

Он повернулся к угольщику.

— Это ваша печь?

— Э-э… да.

— Тогда, конечно, мы вам потом возместим, но этот верх придётся сломать.

Он имел в виду крышу печи.

— Ну, я… э-э… не знаю, но труп? Там труп? Безумие какое-то.

Угольщик выглядел так, словно в любую минуту мог разрыдаться. Полицейские принялись разламывать полуцилиндрическую крышу печи. Это была простая конструкция, построенная из глины не специалистом, так что сломать её было нетрудно. Как только дыра достаточно расширилась, чтобы внутренность печи осветилась, полицейские прыгнули внутрь. Под надзором оставшихся снаружи инспектора Исокавы, Коскэ и Гиндзо они принялись копать.

Вскоре стала заметна приобретшая неординарный цвет часть человеческой ноги.

— Ого! Он голый, — с отвращением произнёс помощник инспектора.

— Киндаити-сан! Кто это? Это связано с делом? — спросил Исакава.

— Хм. Сейчас без разницы. Скоро увидите.

Тело лежало на спине. Полицейские постепенно откопали истощённый живот, поднялись к груди. И тут сыщик издал второй крик.

— Ого! Да его убили. Посмотрите на его грудь. Колотая рана.

— Т-там?..

И в этот раз настала очередь Коскэ. Потрясённый открытием, он даже подпрыгнул.

— Ко-сан, — спросил инспектор Исокава, — но почему вас удивляет, что этот человек убит?

— Я… я… я… нет, нет, но…

— Эй, торопитесь, откапывайте лицо!

По приказу инспектора Исокавы полицейские стали копать вокруг головы трупа, и тут сыщик закричал в третий раз.

— Инспектор, это ж его. Того типа. Видите большой длинный шрам на лице? Это трёхпалый!

— Что вы говорите?

Исокава вытянул шею, чтобы посмотреть на лицо трупа, и его глаза почти вылезли из орбит. Ошибки быть не могло — перед его глазами предстало неописуемо отвратительное лицо мертвеца с длинной, зашитой раной, тянущейся от правого угла губ вверх по правой щеке. Как будто его рот разорвали.

— Киндаити-сан, это… Не может быть… Эй, вы двое! Откапывайте руку — правую руку!

Они так и поступили, и на сей раз полицейские закричали втроём вместе с инспектором Исокавой. У трупа не было правой кисти. Они была отрезана у запястья.

— Киндаити-сан!

— Без паники, инспектор. Не переживайте. Всё идёт как надо. Вот. Ваш сувенир.

Инспектор так пристально вгляделся в Коскэ налитыми кровью глазами, как будто хотел просверлить дыру в его лице. Наконец, глаза опустились к свёртку из носового платка, который протягивал ему Коскэ.

— Откройте. Я нашёл его в могиле кота.

Нельзя было сомневаться, что, ощупав свёрток, инспектор Исокава уже понял, что в нём лежит. Он глубоко вздохнул, дрожащими пальцами размотал платок, развязал верёвочку и извлёк промасленную бумагу. Внутри неё была кисть правой мужской руки, отрезанная у запястья. Всего лишь с тремя пальцами — большим, указательным и средним.

— Инспектор, вот этим штемпелем и оставлены все те кровавые отпечатки.

В тот вечер Коскэ Киндаити решил самое причудливое из всех своих дел об убийствах с помощью интригующего эксперимента.

Коскэ особо пригласил доктора Ф., попросив его о помощи. Доктор оставил детальные записи обо всех событиях того вечера, так что я использую их для своего романа. Из других частей этих записок ясно, что этот доктор, в силу своей профессии, был человеком спокойным, и взволновать его было трудно, но конкретно в этом случае заметки указывают, что его потрясло происходящее. Я приложу все усилия, чтобы отредактировать большую часть личных впечатлений доктора и донесди до читателя информацию максимально деловым образом. Уверен, именно это подходит для финала данного дела. А теперь, без дальнейших церемоний, предлагаю вашему вниманию нижеследующий раздел от имени доктора Ф.

— Итак?..

Какое-то время мы молча сидели у жаровни, пока, наконец, Гиндзо-сан не смог хоть что-то произнести. Его мрачный голос напомнил мне стук камешка, падающего в пустой колодец.

— Итак?.. — повторил Киндаити-сан. Он один всё ещё улыбался.

Инспектор подался вперёд.

— То есть Кэндзо-сан покончил с собой?

— Верно.

— Убил Кацуко, а затем себя. — Голос Гиндзо-сана полнился болью.

Рюдзи-сан опустил голову.

— Да, именно это и произошло, — сказал Киндаити-сан. — Поэтому я попросил доктора Ф. Присоединиться к нам. Доктор, вы первым изучали оба тела. Расскажите о ранах Кэндзо и положении тела. Соответствуют ли они только что увиденному вами эксперименту?

— Если вы имеете в виду, возможно ли, что он нанёс по своему телу раны в нескольких местах, прежде чем заколоть себя ударом в сердце, — ответил я, — это возможно. Думаю, если он использовал только что увиденное нами устройство, то, да, это вполне возможно.

— Так что нет никаких несоответствий?

— Нет, не думаю. Но вопрос — зачем?

— Он прав, Киндаити-сан, — сказал инспектор Исокава. — Вопрос состоит в том, зачем Кэндзо совершать такой отвратительный поступок? Зачем убивать свою невесту и себя в брачную ночь? Это немыслимо. Зачем же он это сделал?

— Инспектор, думаю, вы знаете ответ из нашей утренней беседы с Сидзуко Сираки. Думаю, тот факт, что Кадзуко не была девственницей, мог иметь прямое отношение к этому делу.

Инспектор уставился на Киндаити-сана.

— Но… но что-то такое тривиальное… Из-за того, что женщина не девственна — да если проблема была в этом, можно было разорвать помолвку!

— И, по-вашему, нет беды в дружном хохоте всех родственников? Ну да, выпрвы. Обычный человек, наверное, мог бы вынести такие последствия. Но Кэндзо не мог, и в этом была причина этой ужасной трагедии.

Киндаити-сан помолчал.

— Инспектор, — очень медленно продолжил он, — фокус, который я только что вам показал, ничего не значит. Обычно мы узнаём, в чём суть трюка, говорим «Ого!» — и всё это слегка разочаровывает, как детская игра. Истинный ужас этого дела не в способе его воплощения, но в причине, а чтобы понять её, нужно сперва понять, каким Кэндзо был человеком — его личность и, самое главное, атмосферу в семействе Итиянаги, в которой он вырос.

Он повернулся к Рюдзи-сану.

— Среди нас присутствует Рюдзи, человек, должно быть, знавший Кэндзо лучше всех. Уверен, он правит меня, если я в чём-то ошибусь. Прошлой ночью я прочитал все дневники Кэндзо. Больше всего меня заинтересовало, как он их вёл. Обычно, дневник — это что-то такое, что открывают каждый день, триста шестьдесят пять раз в год. Каким бы дотошным хозяин не был, переплёт будет немного расшатан, а углы страниц слегка потёрты. Там будут пятна, кое-где даже кляксы или чернильные отпечатки пальцев. Но в дневниках Кэндзо ничего этого нет. Они безупречны. Они выглядят так, как будто их только что принесли из книжной лавки и развязали стопку, но если вы решили, быть может, что он просто забывал вести дневник, и объяснение в этом, вы ошибаетесь. Напротив, он его скрупулёзно заполнял. Весь его почерк, каждый иероглиф, каждый взмах пера был непоколебимо прекрасно исполнен. Я смотрел на его каллиграфию, и у меня перехватывало дыхание от столь кропотливо достигнутого совершенства. И это уже создаёт мне образ человека чувствительного и придирчивого. Я расспрашивал горничную, Киё. Вот один пример из рассказанного ей: по её словам, однажды зимой в дом пришёл посетитель, и она поставила жаровню. Рука посетителя слегка коснулась жаровни. Когда он ушёл, Кэндзо места себе не находил, пока жаровню не продезинфицировали спиртом. Я бы назвал это ненормальной озабоченностью чистотой. Скажу даже, что Кэндзо не мог не ощущать, что все остальные люди, кроме него, грязны, нечисты. И ещё одна черта его личности выясняется при чтении его дневников — он испытывал сильные эмоциональные взлёты и падения, другими словами, не выходил из экстремальных состояний. Его представления о любви и ненависти были далеки от нормальных. В глазах Кэндзо всё преувеличивалось. Невозможно выразить, насколько серьёзно он ко всему относился. Я это понял, когда увидел, как небрежно он бросался фразами вроде «мой смертельный враг». Также в этом человеке было необычно очень сильное чувство справедливости. При нормальных обстоятельствах это одна из добродетелей, но в случае с Кэндзо, мне кажется, это надо счесть одним из недостатков. Это чувство было беспощадно и не давало поблажек. Он был суров к себе за любую недобросовестность и обман и слишком строг с другими. А потом ему пришлось столкнуться с новой проблемой — по рождению он был обречён стать землевладельцем, властным над целой общиной. И это находилось в полном противоречии с его чувством справедливости и глубокой неприязнью к феодальной идеологии и обычая. Но ирония заключалась в том, что, отвергая систему, в чём-то он был самым надменным аристократом среди всех Итиянаги. Это было результатом того, что он родился могущественным главой клана, потомком владельцев хондзина и крупным землевладельцем — если кто-то не выказывал ему должного уважения, он смертельно обижался. Другими словами, Кэндзо был соткан из противоречий.

Рюдзи-сан молча, уставившись в пол, слушал монолог Киндаити-сана. Отсутствие замечаний с его стороны подтверждало всё сказанное. Будучи врачом Кэндзо, я достаточно хорошо его знал и чувствовал, что Киндаити-сан рисует точный портрет этого человека.

Киндаити-сан продолжал рассказ.

— У такого человека нет иного выбора, кроме одиночества. Он не мог доверять никому, кроме себя, будет даже лучше сказать, что он во всяком видел врага, и это было ещё заметнее по отношению к его ближайшим родственникам. Среди них ежедневно Кэндзо контактировал, прежде всего, со своей матерью, а также с двоюродным братом Рёскэ, родным младшим братом Сабуро и, наконец, младшей сестрой Судзуко. Последние двое — почти дети, так что можно предположить, что больше всего проблем он имел с матерью и двоюродным братом, и особенно с Рёскэ. Этот Рёскэ-сан — ещё один очень интересный персонаж. На первый взгляд он кажется полной противоположностью Кэндзо в личностном плане. На поверхности он кроток, беззаботен, почти легкомыслен, с ним легко ладить. Но если копнуть чуть глубже, станет понятно, что он не так уж непохож на Кэндзо. У него довольно вспыльчивый характер. Всё это есть в дневниках — многочисленные нервы и проблемы, создаваемые для Кэндзо и Рёсуке, и Итоко-сан. Единственной причиной, по которой всё это не имело последствий, был самоконтроль Кэндзо, которым он очень гордился, выработав его за годы получения высшего образования. Рёскэ знал это и с притворной невинность упорно старался своими действиями толкнуть Кэндзо на кривую дорожку. И тут в эту ситуацию входит проблема Кацуко. Не стоит напоминать кому-либо из вас, какое сопротивление встретила помолвка Кэндзо с Кацуко. Кэндзо заставил их принять его решение, и брак всё же был заключён. Но перед самой свадьбой Кацуко призналась Кэндзо, что она не девственница, что у неё однажды был любовник, и это ещё не всё. Она призналась, что недавно, почти случайно виделась с ним. Как Кэндзо отреагировал на эти новости?

Киндаити-сан замолк. Никто не отвечал. Все сидели с мрачным видом.

— Думаю, изначально Кэндзо привлёк ум Кацуко, её лёгкий характер. В этой лёгкости её натуры было что-то спокойное, эффективное и деловое. Во многом она была привлекательна для него именно поэтому, но, думаю, наибольшое обаяние ей придавало то, что она казалась невероятно добродетельной. Чистота имеля для Кэндзо огромное значение. А потом, прямо перед самой свадьбой, он обнаруживает, что она спала с другим мужчиной. Он думает, что кровь другого мужчины течёт в её теле. Я уже рассказывал вам, как Кэндзо спиртом дезинфировал печку, которой случайно коснулась рука гостя, а теперь это! Как бы это сказать?.. Другой мужчина, а для Кендзи все остальные люди запачканы… Женщина, образ которой он хранил в сердце, та женщина, которой он планировал отдать свою руку, привести в свою кровать… Для такого человека, как Кэндзо, одна мысль об этом заставляла его трепетать. Ему следовало разорвать помолвку. Но, увы, так поступить Кэндзо не мог. Для него отступление и разрыв помолвки перед лицом всех тех родственников, над которыми он имел власть, была равносильна тому, чтобы сорвать шлем и сдаться врагу. Он мог бы назвать Кацуко женой лишь формально и обмануть семью, но и так поступить было нельзя, и вот по какой причине — всего за несколько дней до свадьбы Кацуко встретила того человека по имени Тая в универмаге в Осаке. Мы мало знаем о том, какой человек этот Тая, и, конечно, Кэндзо не знал ничего. Но Тая мог быть из тех, кто бы пришёл и вымогал у Кэндзо деньги за молчание. Не было никаких гарантий, что этого не произойдёт. Представьте чисто гипотетически — Кэндзо женится на Кацуко лишь формально, чтобы скрыть правду, и тут появляется Тая. Какой позор для Кэндзо. Только представив это, Кэндзо сразу решил, что не может рисковать. Но всё это было не только способом решить чисто практическую проблему. Думаю, истинный мотив лежит куда глубже, глубоко в сознании Кэндзо. Должно быть, он чувствовал яростную ненависть к Кацуко, поставившей его в столь безнадежное положение. Эта женщина с осквернённым телом пыталась стать его женой. Он не мог не впасть в неописуемый гнев. Но, учитывая личность Кэндзо, он должен был стараться никак не выказать эту ненависть и гнев Кацуко. Напротив, взрыв эмоций, проявленный его отцом и дядей, был погребён глубоко в сердце Кэндзо и настойчиво бурлил, наконец вылившись в виде этого зловещего плана. Мотив для этого убийства-самоубийства непостижим для любого нормального человека, но человеку вроде Кэндзо, да и в глазах такой семьи, семьи гордых наследников хондзина, он становится вполне естественным и разумным. Да, я, не колеблясь, скажу, что убийство было неизбежно. Кэндзо должен был убить Кацуко, иного пути не было. По всей видимости, пройти свадебную церемонию пришлось бы, учитывая, ак он на ней решительно настаивал, но у него не было ни малейшего желания жить семейной жизнью. Так что не было и другого возможного момента для убийства, кроме как момент консуммации брака.

— Так это было двойное самоубийство?

— Самоубийство влюблённых?.. Нет. Уверен, что нет. Это обычное убийство, вызванное гневом, злобой и ненавистью к Кацуко за то, что она поставила его в столь невозможную ситуацию… И он, конечно, преуспел в своём плане убийства Кацуко. Но этот убийца был очень умён. Он знал, что, каким гениальным бы ни был план убийства, в конце концов всё обнаружится. И, даже если не обнаружится, человек с такой совестью, с таким сильным чувством справедливости не мог бы жить, зная, что он убийца. Кэндзо знал себя хорошо. Поэтому, прежде чем полиция всё поймёт, прежде чем совершённое преступление будет осознано им самим, он убил себя, веря, что именно так и должно поступить. Другими словами, это дело противоположно обычному убийству из детективного романа. При обычном ходе вещей, первым делом происходит убийство, затем делают свою работу полиция или частный сыщик и, наконец, убийца кончает с собой, чтобы не быть пойманным. Таков обычный ход вещей. В нашем случае второй и третий пункты поменялись местами. Убийца уже убил себя, но это не значит, что мы должны отнестись к делу более легкомысленно. С самого начала убийца старался убедить нас, что гибель Кацуко — не его вина. Он даже пытался скрыть факт своего самоубийства. Противно говорить, но это очень грязная уловка. Но почему он не желал, чтобы самоубийство стало известно? Не желая признавать поражение от родственников? Не желая выглядеть нелепым в глазах родственников, особенно, Рёскэ? Об этом он думал? Да. Именно об этом. Вся эта загадка, вся таинственность дела вызваны одной-единственной вещью. Родословной. Трагедия хондзина.

В течение долгого времени никто не проронил ни слова. На весь флигель была всего одна жаровня, и в наши кости медленно просачивался холод. Но никто не хотел уходить, тем самым, положив конец разговору. Инспектор вяло рисовал в пепле иероглифы-кандзи, затем стирал их, писал, стирал… Наконец, он поднял глаза.

— Хорошо, это более-менее объясняет, почему всё произошло, но как именно произошло? Расскажите об этом.

И вновь вернулись почёсывание головы и фирменная улыбка Киндаити-сана.

— Отлично, как насчёт этого? В этом деле об убийстве исполнитель уже мёртв, так что мы не можем услышать его признание. Полагаю, лучше задействовать наше воображение. К счастью, здесь куча людей, связанных с делом. Вернёмся к самому началу.

Киндаити-сан вытащил из кармана маленькую записную книжку и открыл на коленке.

— Самым первым, что поразило меня в этом деле, была его схожесть с детективным романом — начиная, и это самое очевидное, с убийства в запертой комнате, но включая появление трёхпалого человека, звуки кото, фотографию в альбоме и сожжённые листки из дневника. Всё это словно сошло со страниц детективного романа. Если бы в деле были только один-два из числа этих элементов, я бы, может, поверил в простое совпадение, но тщательное использование всех этих столь разнородных элементов заставляет признать, что это был предумышленный план. И когда я наткнулся на коллекцию детективов Сабуро, вы, инспектор, вспомните, как я был взволнован.

Инспектор Исокава кивнул.

— Фокус, стоящий в центре этого дела, — превращение самоубийства в видимое убийство — часто фигурирует в детективах. Самый известный пример — рассказ о Шерлоке Холмсе «Загадка Торского моста». Там преступнице чтобы сделать своё самоубийство максимально похожим на убийство, важно отбросить оружие как можно дальше от своего тела. Оружием в этом рассказе служит револьвер, к которому она привязывает один конец шнура, обматывая другим тяжёлый камень. Женщина стоит на вершине Торского моста и стреляет себе в голову. В тот момент, когда её рука ослабляет хватку, вес камня утаскивает его вниз на дно реки. Думаю, Кэндзо пришёл к своему плану, прочитав этот рассказ. Доказательством служит то, что эта книга была в коллекции Сабуро, но, в отличие от остальных его книг, некоторые её страницы имели пометки.

— Понимаю, — сказал Рюдзи-сан. — Но какова же тогда роль Сабуро во всём этом деле?

Рюдзи-сан выглядел взволновенно, но Киндаити-сан только улыбнулся и поскрёб голову.

— Погодите минуту. Уверен, вам не терпется узнать о роли Сабуро, но, если вы не возражаете, я приду к этому чуть позже. Достаточно сказать, что, когда Кэндзо начал вынашивать свой план, Сабуро совершенно ничего об этом не знал. Учитывая склад храктера Кэндзо, маловероятно, чтобы он искал чьей-либо помощи в столь серьёзном предприятии. Имея это в виду, проследим, как был разработан план, и посмотрим на всё дело снова, с самого начала, складывая все детальки.

Киндаити-сан заглянул в свою записную книжку.

— Первый акт этой пьесы имел место 23 ноября — другими словами, за два дня до свадьбы — ранним вечером. Именно тогда загадочный трёхпалый человек подошёл к забегаловке «Кавада» напротив администрации. В тот момент план и начал воплощаться.

Инспектор внезапно подался вперёд.

— В самом деле? Но какое же отношение трёхпалый имел к семейству Итиянаги?

— Инспектор, этот человек никак не связан с Итиянаги. Это просто прохожий.

— Но, Ко-сан… — нахмурился Гиндзо-сан. — Он узнавал у хозяйки дорогу к усадьбе Итиянаги.

— Да, конечно. Но, дядюшка, ведь на самом деле он хотел узнать путь к деревне Х. Инспектор, помните, что было сегодня утром в К., когда я говорил с табачницей?

Выражение лица инспектора Исокавы показывало, что он только что понял смысл того разговора. Киндаити-сан ухмыльнулся.

— Все вогласятся, что тот человек пришёл издалека. Должно быть, он сошёл с поезда на станции Н. И он спрашивал путь в деревню Х. Но как люди обычно отвечают на этот вопрос? Х. в добрых пяти километрах от станции. Слишком трудно дать все указания за один раз, так что люди начинают указывать некоторые приметы по пути, типа «Когда дойдёте туда и туда, спросите снова», — это совершенно нормально. Так что тот мужчина дошёл до городка К. и именно это и сделал — спросил ещё раз. Я сам поставил небольшой эксперимент сегодня утром. Табачница, указывавшая мне дорогу, объяснила всё как-то так: «Если вы поедете по этой дороге, вы увидите фасад администрации О. Когда туда доберётесь, спросите, где усадьба Итиянаги. Это большой дом — нельзя не заметить. Если вы поедете по дороге мимо фасада усадьбы Итиянаги, то подниметесь на холм и доберётесь до Х.» Трёхпалый человек получил те же указания, так что, добравшись до администрации О., он спросил хозяйку забегаловки, как идти к усадьбе Итиянаги.

Инспектор Исокава, Гиндзо-сан и Рюдзи-сан одновременно застонали. Объяснение звучало вполне правдоподобно. Оказалось, что трёхпалый, которым все были одержимы, имел самую слабую связь с семейством Итиянаги.

— Боюсь, так и есть, — продолжал Киндаити-сан. — До того момента он вообще ничего не знал об Итиянаги. Но вскоре после того, как он спросил в дорогу, его вовлекли в дело. Точнее, в план Кэндзо. Итак, он покинул забегаловку и направился сюда, к усадьбе Итиянаги. Как ему и говорили, это был большой, впечатляющий особняк. Он слышал, как хозяйка забегаловки болтала с покупателями о скорой женитьбы главы рода… так что его интерес возрос, и он принялся смотреть сквозь ворота. Нормальное человеческое поведение — естественное любопытство. А когда его застал местный житель, он, чтобы скрыть смущение, снова спросил дорогу в деревню Х. И это абсолютно нормальное поведение. Так что он спрашивал дорогу в Х., чтобы скрыть замешательство, но в то же время спросил именно то, что было в его сознании. Он с самого начала собирался идти в Х. Кстати, вы же заметили? Дальше дорога резко идёт в гору. Все, видевшие трёхпалого человека, соглашаются, что он был слаб и истощён. Перед тем, как взбираться в гору, ему нужно было отдохнуть. Но, зная, что один его вид вызывает у людей подозрение, он поискал укромное местечно — забрался в толстый бамбук на скале позади усадьбы Итиянаги. И это вполне осмысленное поведение.

— А потом Кэндзо его убил, — произнёс инспектор.

Это был мой выход. Я вежливо кашлянул, чтобы привлечь внимание Киндаити-сана. Он улыбнулся мне.

— Не совсем. Я как раз хотел просить доктора Ф. объяснить следующую часть. Собственно, поэтому я и пригласил его присоединиться к нам сегодня вечером. Доктор, не изложите результаты вскрытия?

Я кивнул, понимая, наконец, почему он просил меня до сих пор не раскрывать результаты. Этот молодой человек был, на первый взгляд, робким и скромным, но на самом деле любил представления. Он хотел обнародовать эти сведения в самый драматический момент.

— Я объясню результаты вскрытия так просто, как смогу. Этого человека не убивали. Он умер от естественных причин. Не могу установить точную причину до надлежащих исследований, но, мне кажется, его сердце не выдержало усталости и истощения. Что до раны в оласти груди, она сделана, по крайней мере, через сутки после его смерти.

Раздались удивлённые возгласы. Глаза Рюдзи-сана загорелись, и он взволнованно подался вперёд.

— Так вы говорите, что мой брат не убивал этого человека?

— Так и есть, не убивал, — ответил Киндаити-сан. — Я всегда так думал. Прежде всего, Кэндзо был одержим планом самоубийства, а трёхпалый не был изначально его частью, а, кроме того, он вовсе не хотел совершать несправедливость, убивая совершенно невинного прохожего.

— Но эта рана? В груди…

— Но, инспектор, ведь это результаты тренировок Кэндзо. Как и сегодня вечером, Кэндзо тоже ставил эксперимент. Он разработал план, но не знал, сработает ли тот, и, даже если сработает, сколько времени потребуется для его завершения. Так что он практиковался. И использовал этот труп. Дядюшка, вы упоминали, что в ночь перед убийством Судзуко, по её словам, слышала, как будто кто-то щипал струны кото. Это Кэндзо репетировал.

Мы переглянулись. Рюдзи-сан вновь побледнел. Это не было ещё одним убийством, но было столь же ужасно — даже более ужасно — абсолютно жутко. Дрожь пробежала у меня по спине.

— Вернёмся к истории трёхпалого человека — после того, как он вскарабкался на скалу позади флигеля, вскоре его не стало. Обнаружил его Кэндзо. Это произошло в ночь с 23-го на 24-е или рано утром 24-го, и, должно быть, Кэндзо поверить не мог своей удача — это был идеальный объект для эксперимента. Он тайно перетащил тело во флигель и запер. Как нетрудно догадаться, он использовал для этого тот шкаф позади токономы. Это объясняет наличие там отпечатков того человека. Так закончился вечер 23-го. А затем был вечер 24-го, дня перед свадьбой. Возможно, вы помните, что в тот день в гостиной главного дома был оживлённый спор. Кэндзо с матерью поссорились из-за кото. В разгар спора Рёскэ появился с гробом для кота, а Сабуро вернулся от парикмахера в селе. Сабуро рассказал, что трёхпалый мужчина спрашивал дорогу к усадьбе Итиянаги. Услышав о трёхпалом человеке, Судзуко вспомнила о Кото. Для Судзуко эта очень ассоциация разумна, ведь она собиралась играть. Всё это имело решающее значение для всего дела. Именно это дало Кэндзо важную идею.

Мы все выглядели смущёнными.

— Кэндзо уже разработал план в деталях, но ещё не придумал, какую нить использовать. Она должна была быть сильной, но тонкой, и, к тому же, очень длинной. Пока он размышлял над этим вопросом, Судзуко изобразила трёхпалого человека, играющего на кото. Вспомните, что в тот момент трёхпалый человек был уже мёртв и лежал в шкафу флигеля. Кэндзо, должно быть, очень удивился, что тот самый человек, которого он собирался использовать для репетиции, вдруг стал предметом беседы в семейной гостиной. В то же время, посмотрев на руку Судзуко, он испытал настоящее вдохновение. Три пальца, кото… до него тут же дошло. Кэндзо подумал об использовании струны для кото. Есть некая ирония в том, что столь невинная, простая девочка своим столь безвредным жестом оказала такое большое влияние на убийство. Ужасно, но правда. Кэндзо отправился прямо на склад и отыскал длинную струну для кото. В этом доме так много кото, что есть большой запас запасных струн. Никто не заметил бы пропажу пары из них. Когда Кэндзо искал на складе струну, ему бросились в глаза мостики для кото «Влюблённая птица». Не думаю, что Кэндзо изначально планировал использовать мостик для закрепления струны на крыше уборной. Думаю, он хотел задействовать раздвоенную веточку или что-то типа неё, но, увидев изогнутые аркой мостики, он понял, какой это превосходный способ удержать струну, и позаимствовал один. Именно так это дело об убийстве оказалось, наконец, столь тесно связанным с эти музыкальным инструментом.

Инспектор что-то буркнул в знак согласия.

— И тогда он отрепетировал трюк в ту ночь? — произнёс Гиндзо-сан.

— Так он и сделал, причём двух последствий не ожидал. Первым было то, что струна тёрлась о бамбуковые заросли и звенела. Он понял, что, если не вырубить часть бамбука, это повторится на следующий вечер. Но Кэндзо не хотелось выходить на улицу и рубить деревья, так что он решил повторить этот звук, чтобы его замаскировать. Так что между убийством Кацуко и самоубийством он принялся дико щипать струны кото. Остальные члены семейства Итиянаги проснулись от этих звуков и, конечно, не заметили звуков, издаваемых струной, ползущей сквозь бамбуковые заросли.

— Ага, — сказал инспектор.

— А что было вторым неожиданным результатом эксперимента? — спросил Гиндзо-сан.

— Что его открыл Сабуро. Точнее, такова моя гипотеза — в какой-то момент в этот план включился Сабуро.

Это удивило всех. Лицо Рюдзи-сана было пепельно бледным.

— Итак, если я прав, какое же влияние на эксперимент оказало то, что про него узнал Сабуро? Ну, нельзя быть уверенным, пока мы не спросим его самого. Но, думаю, природа некоторых продемонстрированных фокусов показывает, что он должен был принять участие. Там было столько всего. Рискну даже утверждать, что Кэндзо вполне удовлетворял вариант просто выдать это всё за двойное убийство, и ему даже не приходило в голову попытаться повесить это преступление на кого-то. И тут выходит на сцену почитатель детективных романов. Сабуро решил, что убийство без убийцы не годится, и быстро изготовил фальшивого убийцу. Покойник с тремя пальцами оказался идеальным козлом отпущения. Ни Кэндзо, ни Сабуро понятия не имели, кто это и почему он спрашивал дорогу к усадьбе Итиягаги, но выглядел он сомнительно и действительно узнавал про их дом. Кроме того, Сабуро догадался, что, должно быть, на стакане в забегаловке остались отпечатки трёхпалого, и это пробудило его творческое воображение. Любому поклоннику детективов придёт в голову мысль о фальшивых отпечатках пальцев. Но Сабуро этого было недостаточно. Фотография в альбоме, фрагменты страниц дневника, всё должно было создать впечатление смертельной вражды между Кэндзо и трёхпалым пришельцем. Всё это трюки, родившиеся в уме любителя детективов. План убийства-самоубийства родился из слияния блестящего научного ума Кэндзо и начитанной памяти Сабуро, и это и сделало его настолько сложным для разоблачения делом. В конечном счёте, всё это дело стало совместной разработкой их двоих.

— Так что же за фото было в альбоме?

— Инспектор, вы вырезали фото вместе с бумагой, на которую оно крепилось. Если бы вы попытались отодрать его со страницы, мы бы заметили подлог. Посмотрите!..

Киндаити-сан протянул фотографию, от которой он уже отделил бумагу.

— Сзади фотографии можно заметить следы того, что её отдирали с предыдущего местоположения. Кроме того, как только я устранил задник, стало ясным, что на этой странице альбома было друое фото. Сабуро тщательно удалил его со страницы и заменил этим. Другими словами, смертельный враг Кэндзо, которого он клялся ненавидеть всю жизнь, существовал, но не был человеком на этом фото.

— Где же Сабуро раздобыл эту фотографию?

— Конечно, она была с собой у трёхпалого.

— Но это бессмысленно, — сказал Рюдзи-сан. — Люди обычно не носят с собой свои же фотографии.

— Верно. Вы правы. Чаще всего. Но некоторые люди определённых профессий всегда носят с собой свои фотографии — например, таксисты и водители автобусов.

— Верно! — вдруг вскрикнул инспектор Исокава. — Я тоже об этом думал — я видел фото такого типа. Как раз такие у водителей на удостоверениях.

— Именно. Точно, — восхищённо подтвердил Киндаити-сан, скребя в своём вороньем гнезде. — А зная это, легко объяснить ужасный шрам на лице того мужчины и потерю двух пальцев. Я, кстати, уже установил, кто это был. Его звали Кёкити Симидзу. Он родился в Сицуки-гуне и мальчиком переехал в Токио. Потом стал работать таксистом. Недавно его машина пострадала в серьёзной аварии, так он и получил эти раны. Очевидно, он не мог больше работать водителем и, решив отдохнуть и оправиться до конца, написал своей тёте, жившей в деревне Х., прося разрешения пожить у неё. Она ответила согласием и с тех пор ничего больше о нём не слышала. Полагая, что он уже выехал, она ждала, что он не сегодня завтра появится. Это я узнал от сержанта Кимуры, когда послал его обойти дома в Х. Согласно тёте, Кёкити Симидзу раньше никогда не бывал в этой части страны. И, когда сержант Кимура показал ей это фото, она сказала, что не видела его с тех пор, как он был маленький, так что не уверена, он ли это. Но потом добавила, что человек на фото выглядит в точности как её брат — отец Кёкити, так что, может быть, это всё-таки он. Итак, трёхпалым человеком был Кёкити Симидзу, профессиональный таксист, по пути к тёте в деревню Х. встретивший свой плачевный конец на скале за этим домом.

— А затем его смерть использовал мой брат.

Рюдзи-сан выглядел опечаленным, но инспектор его проигнорировал.

— А что с сожжёнными листками из дневника? Их вы как объясняете?

— Ещё одна проделка Сабуро, — со смешком ответил Киндаити-сан. — Многие годы до последнего дня Кэндзо скрупулёзно запмывал всё, что делал. Среди всего этого должно было найтись что-то подходящее. Сабуро вытащил фрагменты в разных местах и сделал, так сказать, монтаж. Вот схема сюжета. Посмоторите.

Киндаити-сан извлёк пять фрагментов обгорелой бумаги, спрятанных между листками его собственной записной книжки.

— Начнём с фрагмента, помеченного первым номером: «…по дороге на пляж прошёл там, где всегда. Офую-сан опять играла на кото. В последнее время кото навевает мне меланхолию…» А теперь третий номер: «…похороны Офую-сан. Мучительный, скорбный день. На острове опять моросит. Похороны были…» Продолжим пятым номером: «…прежде чем уехать с острова, я ещё раз сходил на могилу Офую-сан. Положил диких хризантем и, молясь, как будто услышал кото. Я тут же…» Судя по состоянию пера и цвету чернил, а также упоминанию какой-то женщины, Офую-сан, очевидно, что все три отрывка написаны одновременно. А вот номер два: «…думаю, вызову его на дуэль. Невыносимая ярость. Когда я думаю, как одиноко она умирала, мне хочется оторвать ему руки и ноги. Он мой смертельный враг, я ненавижу его, ненавижу, ненав…», как и номер четыре: «…собака, скотина. Презираю его и буду презирать до конца моей жизни…», написаны другим пером и иным оттенком чернил. Полагаю, первый, третий и пятый отрывки Кэндзо написал во время путешествия, причём не перьевой ручкой. Второй и четвёртый — в совсем другое время. Судя по перу и другим деталям, могу сделать вывод, что они написаны раньше трёх остальных. Быть может, в годы работы Кэндзо в университете. Рюдзи-сан, вы можете что-нибудь припомнить из того времени?

Рюдзи-сан внезапно вскинул голову. Очевидно, он что-то припомнил. Но тут же опять опустил глаза вниз, не в силах выдержать вопросительные взгляды. Поколебавшись, он начал рассаз:

— Это был очень странный случай. Когда он работал в университете, произошёл некий инцидент, после которого мой брат сильно обиделся на одного из коллег. Пожалуй, возненавидел его. Этот человек был его близким другом, но они поссорились из-за дочери одного преподавателя, с которой оба были хорошо знакомы. Кэндзо был полностью предан своим другом, обманут… по крайней мере, так он сам решил. В результате мой брат оказался в постыдном положении и вынужден был уйти из университета. Девушка заболела, должно быть, из-за случившегося, и вскоре умерла. Не знаю, много ли в этом правды, не знаю всех обстоятельств дела, но Кэндзо искренне полагал, что вся вина лежит на его бывшем друге. Мой брат был столь эмоциональным человеком, что ненавидел виновника до глубины души. Когда в деле возникла фраза «мой смертельный враг», я тут же подумал об этом человеке, но, когда нам сказали, что этого смертельного врага он видел на острове, я решил, что это, всё-таки, не он. Более того, сейчас этого человека все знают. Он стал известным учёнм. Не могу поверить, чтобы такой человек стал… В общем, поэтому я до сих пор ничего не рассказывал.

— Понимаю. А вы когда-нибудь встречали этого человека?

— Ни разу. Иногда видел его фото в газетах, но только в последнее время. Честно, не мог бы сказать, он ли на фото в альбоме, которое вы мне показали, или нет.

— Это вполне понятно. Сабуро весьма изобретательно совместил этот случай с более поздним эпизодом из времён жизни Кэндзо на острове. Затем, использовав фото трёхпалого человека, он подсунул нам отличный вымысел. Неплохая работа.

Киндаити-сан засмеялся.

— Он даже использовал кусок о жизни на острове, где упоминалось кото. Кэндзо был из тех людей, кто никогда не показывает дневник посторонним. Но он не мог противостоять Сабуро. Сабуро часто развлекался тем, что совал нос в личные дела брата. И, поскольку он, конечно, был очень умён, то мог сразу вспомнить, когда и про что Кэндзо писал, где это найти и как использовать заново. В общем, я думаю, что с момента, когда в план вошёл Сабуро, уже его ум разрабатывал схему, а Кэндзо стал всего лишь марионеткой, исполняющей приказы. Сабуро выказал всё своё огромное знание детективных романов, а Кэндзо не мог похвастаться подобным.

Теория Киндаити-сана вовсе не показалась мне такой уж странной. Я знал, что весь род Итиянаги весьма эксцентричен. Не считая Рюдзи-сана, всегда казавшегося мне совершенно нормальным человеком.

— Когда план был разработан, они отрезали кисть трупа и зарыли остальное в угольной печи. Это было перед самым рассветом 25-го. Но чуть позже в тот вечер, прямо перед началом свадебной церемонии, в дверях кухни появился трёхпалый. Уверен, это был переодетый Кэндзо. Они с Сабуро разработали обманку с фотоальбомом, но если бы тот не был замечен полицией, то ложный ход бы не сработал, так что они поставили этот небольшой спектакль, который не мог бы не привлечь внимание наблюдателей и должен был заставить всех поверить, что в день убийства трёхпалый был ещё жив. Покинув кухню, всё ещё одетый в костюм трёхпалого Кэндзо обошёл усадьбу с западного края, взобрался на край холма и скатился по нему сразу за флигелем. Он проскользнул в дом, где сменил одежду на обычную и дожидался, пока Акико принесёт и отдаст ему записку. Он разорвал бумагу в лочки у неё на глазах, сунул их в карман рукава своего кимоно и, уходя из флигеля, подчёркнуто попросил Акико закрыть все ставни. Когда Акико вернулась в главный дом, Кэндзо нигде не было видно. И найти его нельзя было потому, что он вернулся во флигель, где оставлял фальшивые отпечатки пальцев — порезался, использовав немного собственной крови, чтобы оставить отпечатки трёхпалого на столбе и внутренней стороне ставня, забрал одежду и ботинки трёхпалого, сунув их в трубу печи угольщика, и, наконец, протянул конец уже подготовленной струны для кото через щель в панели-ранме.

— Киндаити-сан, — сказал инспектор Исокава, — то есть, по-вашему, отпечатки были там с раннего вечера?

— Были. В другое время он их просто не мог оставить. Именно это стало первым ключом к решению дела. Именно эти кровавые следы были отпечатками пальцев. В более заметных местах, на той же ширме, были следы, но их оставили пальцы, закрытые плектрами для кото. Напротив, чёткие отпечатки пальцев были оставлены в тех местах, где их сложнее обнаружить. Я подумал, что в этом есть какой-то смысл. И это указало мне на два факта. Отпечатки в двух этих местах — на столбе и ставне — были обнаружены гораздо позже остальных, и я был уверен, что убийца учитывал это. Другими словами, убийце было невыгодно, чтобы следователи нашли эти отпечатки слишком рано. Независимо от того, когда их найдут, их не должны были найти слишком быстро. Но почему? Я сделал вывод, что они должны были отличаться по виду от остальных отпечатков, знчит, быть более высохшими. Если бы их нашли слишком рано, различие в оттенке этих отпечатков и остальных было бы очевидным. Я заключил, что убийце было нужно, чтобы их нашли как можно позже. И второе — эти отпечатки были достаточно хорошо спрятаны, чтобы уже существовать на момент церемоний во флигеле, например, обмена сакэ. Но ещё до этого вывода мне казалось странным, что преступник, достаточно осторожный, чтобы надеть на пальцы плектры для кото, будет столь небрежен, что оставит по всей комнате отпечатки самих пальцев. Так что я пришёл к выводу, что эти отпечатки должны были быть оставлены целенаправленно, причём задолго до совершения самого убийства.

— Хах!

Инспектор был впечатлён.

Киндаити-сан ухмыльнулся.

— Теперь сцена была подготовлена. Кэндзо принёс отрубленную кисть в главный дом. Можно задаться вопросом — учитывая, что Кэндзо уже приложил усилия отнести одежду и ботинки в печь угольщика — почему он тогда же не избавился и от руки? Уверен, он следовал указаниям Сабуро. Думаю, Сабуро уж очень тешился. Вероятно, он не мог удержаться от использования руки в каких-то личных гнусных целях, поэтому заставил Кэндзо оставить её в тайнике, откуда он мог бы потом забрать её. Конечно, Сабуро не хотел хранить её сам. Он знал, что после убийства дом обыщут. И он подал Кэндзо мысль спрятать её в гроб кота, который, как ему было хорошо известно, Судзуко всё ещё прячет у себя в комнате. И, как он и надеялся, сразу после убийства Судзуко отнесла и закопала гроб, сделав его превосходным укрытием.

— А Кэндзо после этого пошёл в кабинет и занялся дневниками?

— Верно. Возможно, Сабуро уже отметил нужные пассажи. Кэндзо следовало только выдрать эти страницы и частично сжечь их — вместе с обрывками письма в рукаве кимоно. Но, как мы знаем, он не сжёг обрывков, ни единого из них, так и оставив их в рукаве… Нет сомнений, что, имея дело со столь скрупулёзным человеком, как Кэндзо, надо полагать, что он целенаправленно сохранил обрывки, чтобы мы могли «найти» письмо от так называемого смертельного врага. Вскоре началась свадебная церемония. Тут надо подчеркнуть два обстоятельства. Во-первых, кото перенесли во флигель. Это предложил, и весьма удачно для плана Кэндзо, староста. Если бы никто не затронул эту тему, Кэндзо, конечно, собирался это сделать сам. Он готов был напомнить Кацуко, что кото принадлежит ей. Второе важное обстоятельство — Кэндзо велел Сабуро сопровождать двоюродного деда Ихэя домой. Конечно, чтобы дать Сабуро алиби на момент убийства. Кстати, мне надо вам задать вопрос, Рюдзи-сан.

Рюдзи-сан поднял бровь.

— Уверен, инспектор уже спрашивал вас об этом. Я знаю, что вы уже были тут вечером 25-го. А раз так, почему вы не пришли на свадебную церемонию брата? И почему на другое утро утверждали, что только что приехали?

Рюдзи-сан побледнел.

— Ох, кажется, я только сейчас начал понимать… Кэндзо строго-настрого запретил мне приезжать из Осаки на свадьбу. Думаю, он не хотел, чтобы я попал под подозрение, и должен был быть уверен, что у меня железное алиби. Конечно, я понятия не имел об его мотивах, но тон написанного им письма крайне обеспокоил меня, и я почувствовал, что надо ехать. Так что покинул конференцию на день раньше и прибыл в городок К. разобраться, что происходит. Я подумал, что лучше не показываться на свадьбе, поэтому оставался снаружи. Но на другой день все были в замешательстве, так что я нашёл Сабуро и дядю Ихэя и прибыл утром в дом.

— Ваш старший брат действительно любил вас?

— Уверен, что дело не в любви. Просто я был единственным, кто хорошо его понимад.

— Понимаю. Он боялся не столько того, что вы попадёте под подозрение в совершённом им убийстве, сколько того, что вы поймёте его истинные намерения.

Рюдзи-сан кивнул.

— Должно быть, так. В то утро, только услышав о случившемся, я сразу понял, что это сделал брат. Почему и как он это сделал — вот что я не мог постичь.

— Искренне вам благодарен. Это проясняет ваше присутствие здесь. Итак, перейдём к месту преступления. Церемония обмена сакэ только что закончилась, и Кэндзо потихоньку снял один из мостиков с кото «Влюблённая птица» и сунул в карман рукава материнского кимоно. Я догадался об этом исходя из того, что вы мне сообщили, инспектор Исокава. Как я рассуждал? Итак, на мостике для кото, найденном в куче листвы, не было никаких отпечатков, кроме трёхпалого. Это значит, что он не мог быть одним из мостиков, которые в тот вечер стояли на кото. Ведь на «Влюблённой птице» играли и Судзуко, и Кацуко. Всякий играющий на кото, перед тем, как начать музицировать, несколько секунд настраивает инструмент, левой рукой проверяя положение мостиков. Если бы мостик, найденный снаружи флигеля, сняли с этого инструмента, не стоит и говорить, что на нём остались бы отпечатки и Судзуко, и Харуко. Убийце не было смысла стирать с мостика чужие отпечатки и оставлять свои. Так что необходимо заключить, что мостик, найденный в куче листьев, вообще не стоял в тот вечер на том кото. Его сняли с кото, когда то ещё лежало на складе, нанеся кровавый отпечаток до того, как он был использован при совершении преступления.

Гиндзо-сан спокойно кивнул и пыхнул трубкой. Рюдзи-сан всё ещё смотрел в пол.

— Я обнаружил мостик, действительно стоявший в тот вечер на кото, мостик, снятый Кэндзо с инструмента, когда Кацуко кончила играть, в кармане рукава кимоно его матери. Думаю, от него потом должен был избавиться Сабуро, но Кэндзо забыл сказал ему. Или, может быть, забыл сам Сабуро в суматохе после того, как об убийстве стало изестно. В любом случае, до сегодняшнего дня он так и лежал в кармане. Думаю, я изложил все приготовления, так что перейдём к моменту трагедии…

На лицо Киндаити-сана набежала тень. Мы все затаили дыхание.

— Это ужасное преступление, тем более жуткое, что оно спланировано и обдумано до последней детали. Лежал ли Кэндзо без движения на брачном ложе, ожидая, когда водяное колесо начнёт крутить? И, услышав, как оно запустилось, встал ли он на ноги и, притворяясь, что идёт в уборную, достал из шкафа катану? А затем, зарубив Кацуко мечом, он надел на пальцы три плектра для кото, подёргал струны кото и оставил плектрами кровавые царапины на ширме. Признаюсь, тот факт, что он оставил на ширме следы от плектров, даёт мне некое мрачное чувство удовлетворения. Не потому, что Кэндзо использовал плектры, чтобы скрыть свои отпечатки пальцев, но потому, что это отражает дотошность его нату. ы он уже использовал струну для кото и мостик для кото. Уместным было использовать и плектр для кото. Думаю, он рассуждал так. Затем он снял у умывальника плектры и, по пути обратно, подхватил конец струны, свешивавшейся через ранму, и втащил его в большую комнату. А потом он убил себя тем самым способом, какой я уже продемонстрировал вам сегодня. Вот так и было совершено загадочное Убийство в Хондзине.

Все молчали, погружённые в свои мысли. Холод просочился в моё сердце, и я невольно вздрогнул. И сразу, как будто зараза распространилась, задрожали и остальные собравшиеся. И тут Рюдзи-сан вдруг произнёс:

— Но я всё ещё не понимаю, зачем мой брат не оставил ставни открытыми. Ведь казалось бы, что убийца вошёл вышел через них. Ведь это выглядело бы естественнее?

Реакция Киндаити-сана оказалась драматичной. Он с невероятной страстью принялся скрести спутанный сноп своих волос. Когда он заговорил, его заикание проявилось сильнее, чем когда-либо ранее.

— Т-тут-т и т-таится самое п-прекрасное в этом деле…

Он схватил чашку и допил остатки чая. Затем продолжил, уже спокойнее:

— Именно это он и собирался сделать. Но что-то пошло не так — что-то, полностью нарушившее весь план. Обстоятельства, каких он и представить не мог… Пошёл снег. Только представьте — он оставил следы — такие же, как вели ко входной двери — но уходившие от здания через садик к западу. Идея была в том, чтобы казалось, будто убийца сбежал этим путём. Но цепочку следов полностью замело снегом. Оставить новые следы? Но это было невозможно. Во-первых, он уже запихнул ношеные старые ботинки трёхпалого в дымоход печи угольщика. Во-вторых, не было смысла распахивать ставни, намекая, что убийца сбежал этим путём, поскольку снег снаружи оставался совершенно чистым. Не оставалось ничего другого, кроме как превратить преступление в постановку убийства в запертой комнате… Ну, мы, конечно, не знаем точно, как он рассуждал, но, думаю, поэтому он и оставил ставни запертыми. Другими словами, перед нами здесь не предумышленно спланированное убийство в запертой комнате, а дело, где убийца вынужден был совершить таковое. Другими словами, случайная загадка убийства в запертой комнате.

Так кончается отчёт доктора Ф. Он также сделал некоторые записи относительно участия в деле Сабуро, но я получил эту информацию из других источников, так что попытаюсь сам её обобщить.

Когда Сабуро оправился от заражения столбняком, инспектор Исокава расспросил его об его родилв деле. Он сознался во всём. Коскэ Киндаити предвидел его показания более-менее точно. Он вмешался в план, когда наткнулся на репетирующего брата. Так сам Сабуро описал это:

— Никогда не забуду угрожающий взгляд брата… В ту ночь я заметил, что во флигеле горит свет, и прокрался посмотреть. В предыдущие дни мой брат пребывал в странном настроении. Он был словно в другом мире, глубоко о чём-то задумавшись, легко раздражаясь от малейшего шума. Совсем очевидно это стало в тот день, когда я вернулся от парикмахера и рассказал всем о трёхпалом человеке. Я видел, как изменилось выражение его лица. Это отпечаталось в моей памяти, так что, увидев в домике свет, я решил пойти и посмотреть, что он там делает. Садовые ворота были плотно заперты запором изнутри, так что я перепрыгрул через ограду в садик при флигеле. Я прокрался к его западной стене и подглядывал через щёлочку между ставнять. Представьте мой ужас, когда через ранму прямо над моей головой вдруг пролетела катана! Я бы закричал, но от ужаса не мог заговорить. Я стоял там ошеломлённый, а меч висел в воздухе. Вскоре он зазвенел, вроде пин-пин-дон, а затем перекувыркнулся в воздухе и приземлился у садового фонаря. Ровно в этот миг ставни открылись, и появилось лицо моего брата. Это всё случилось слишком быстро, чтобы я мог сообразить и спрятаться, так что Кэндзо увидел, что я стою там, как дурак. Его лицо было так гневно… Никогда этого не забуду. Он схватил меня за шею и потащил в домик, где я увидел, что на татами лежит мёртвый трёхпалый человек. А в его груди зияет кровавая рана… — Сабуро не мог сдержать дрожь, вспоминая эту ужасную сцену. — Я был убеждён, что мой брат потерял рассудок, и мне предстоит та же участь, что и человеку на татами. Кэндзо взволновался и держал меня так крепко, что я даже дышать не мог. Но постепенно он успокоился и, словно воздушный шар, сдулся. На самом деле, я никогда до тех пор не видел брата таким удручённым. Кэндзо всегда был слабым и воспринимал всё, как девица, но не выказывал это в повседневной жизни. Неизменно казался хладнокровным и надменным. Увидеть его павшим так низко, лишённым гордости и чести, было, честно говоря, стыдно, но в то же время я испытывал какой-то восторг… Наконец, Кэндзо смог собраться с силами и стал излагать мне свой план, точнее, только часть его. Он почти рыдал, умоляя меня не говорить никому ни слова. Я говорю, что он изложил только часть плана, поскольку мне он ни разу не упомянул Кацуко-сан — только что он хочет убить себя, но так, чтобы это не было похоже на самоубийство. И выглядело как убийство. Конечно, я был в ужасе и сказал ему, что он не должен так делать. А он спросил меня, почему не должен.

Ответ Сабуро на этот вопрос Кэндзо оказался примечательным и даже пугающим, он доказывает, что Сабуро поистине был фанатиком детективного жанра.

— Вот что я сказал Кэндзо. Когда совершено убийство, прежде всего подозревают того, кто больше всех выигрывает. В случае смерти Кэндзо это тот, кто наследует состояние семейства Итиянаги — то есть мой старший брат, Рюдзи. Но, раз Рюдзи в то время поблизости не было, он выпадает из списка подозреваемых. Я сказал ему, что тогда подозрение падёт на меня. Он спросил меня: «Почему? Почему кто-то тебя заподозрит? Ты едва ли выигрываешь от моей смерти. Всё это имущество отойдёт Рюдзи». Я ответил: «Не вполне так. Если вы умрёте, я наследую пятьдесят тысяч йен страховки»…

Должно быть, выражение лица Кэндзо, когда Сабуро это объяснил, было невероятным. Уверен, что он уставился на брата, как будто увидел инопланетянина.

— В конце концов, — рассказывал Сабуро, — лицо Кэндзо сжалось в отвратительную гримасу, а его тон переменился. «Сабуро, ты же умница, а? У тебя всегда была голова на плечах. Так вперёд — скажи каждому, что это не убийство, что я покончил с собой. Но если ты так сделаешь, то не сможешь получить от страховки ни йены. Ты понимаешь, что если выясняется, что покойник покончил с собой, страховка не выплачивается? Ты этого хочешь? Потерять надежду на пятьдесят тысяч йен? Да ты не так умён, как думаешь, а?»

Все братья, все члены семейства Итиянаги были по-своему своеобразны, но Сабуро, конечно, оказался страннее всех. Выслушав Кэндзо, он встал перед ужасной дилеммой. Но пришёл к удовлетворявшему его решению — чтобы освободиться от подозрений в убийстве Кэндзо, он попросил брата пообещать снабдить его алиби. Когда тот обещал, Сабуро развеселился, погрузился в разработку плана и применил своё превосходное знание детективных романов.

Думаю, Сабуро с такой охотой помогал брату именно ради пятидесяти тысяч йен, но, с другой стороны, впервые в жизни он мог почувствовать и превосходство над братом. Он упивался этим. Как и указывал Коскэ Киндаити, чем больше в дело входил Сабуро, тем больше замысел становился похожим на детективный роман, а статус обоих братьев менялся. Кэндзо с готовностью следовал всем приказам Сабуро. На все предложенные Сабуро причудливые трюки он горько улыбался и следовал указаниям брата. В этом была сила Сабуро, и, должно быть, он отлично провёл время.

Трюки с фотографией трёхпалого и сожжёнными листками из дневника придумал именно Сабуро. Не стоит говорить, что и задумка использовать руку трупа для отпечатков пальцев была его. Честно говоря, Кэндзо уже пришла в голову мысль использовать для убийста трёхпалого человека, но он не мог придумать, как это воплотить в жизнь. У него было смутное подозрение, что, если он зароет тело там, где его никто не найдёт, подозрение неизбежно падёт на трёхпалого… но дальше он зайти не мог. В дело вступил, приукрашивая и улучшая его, Сабуро и довёл представление до совершенства.

Есть в мире люди, одарённые в этой области, и Сабуро, безусловно, был из их числа. Вместо того, чтобы брать на себя главную роль, они берут набросок чужого сценария, украшают его, редактируют, советуют и предлагают, в итоге превращая в увлекательное театральное представление.

Но в деле об этом убийстве-самоубийстве Сабуро, в конечном счёте, вышел из роли режиссёра. Он просто не мог не вовлечься в него сильнее. Ситуация оказалась сильнее его, и, в конце концов, ему пришлось самому выйти на сцену. Он объяснял это так…

— Я планировал использовать отрубленную руку ещё раз на случай, если всё же заподозрят самоубийство. Я заставил Кэндзо спрятать её в гроб, чтобы её зарыли вместе с котом. На другую ночь я выскользнул из дома, чтобы выкопать её обратно. Как раз тогда у Судзуко случился приступ лунатизма. Я поднял голову и увидел, как она, шатаясь, идёт ко мне. Чтобы отпугнуть её, я поднял отрубленную руку с тремя пальцами. Но, поверьте, я вовсе не собирался вновь использовать эту руку для того же фокуса. Меня заставил этот влезший в дело попрыгунчик Коскэ Киндаити. Будь он более серьёзным, солидным сыщиком, я никогда бы не поступил так по-детски. Но появился он, человек моих лет, такой неряшливый и заметно заикающийся. Мне пришло в голову, что он просто крутится тут и притворяется сыщиком. И тут он пришёл и сказал мне, что механические трюки в делах об убийстве в запертой комнате скучны. Он бросил мне вызов. Оглядываясь назад, я понимаю, что это была обдуманная стратегия, а я попал в его ловушку… В любом случае, мне надо было доказать ему. Я решил ещё раз продемонстрировать мой трюк с убийством в запертой комнате. Взял руку, выкопанную прошлой ночью, окрасил пальцы собственной кровью и оставил ещё несколько отпечатков на ширме. Затем я зарыл руку обратно в могилу кота. А потом я подготовил ему спектакль Конечно, я не собирался ранить себя так сильно. Я хотел просто слегка порезаться мечом. Предприняв те же действия, что и мой брат, я зажал меч ширмой и попытался наскочить на него спиной, но просчитался и нанёс себя глубокую рану. Если вы посмотрите на камфорном дереве в саду, то найдёте бритву, которую я использовал вместо серпа.

Короче говоря, этот молодой человек, Сабуро, был несомненным психопатом. Его увлекали игры со смертью. Он до конца настаивал, что и понятия не имел, что Кэндзо собирался убить Кацуко. Быть может, это и правда. Но неужели, даже узнав про это, он не поколебался бы сделать то же самое? Испытывал ли бы он хоть какие-то сомнения?

Сабуро, конечно, предъявили обвинение, но, пока он ждал суда, политическая ситуация в Японии переменилась. Его призвали на фронт в Китай, где он вскоре погиб в бою. Милая юная Судзуко умерла на другой год. Но, быть может, ей повезло. Через несколько лет их двоюродный брат Рёскэ отправился в Хиросиму, оказавшись там как раз в тот момент, когда на неё сбросили атомную бомбу. Деревенские старожили отметили, что именно в этом городе умер его отец. Они задавались вопросом, не судьба ли это? Война, унеся жизнь отца, забрала, наконец, с собой и сына.

Рюдзи пережил войну в Осаке. Он отказался от эвакуации в родную усадьбу. Сельская жизнь никогда его не прельщала, а со времён убийства ему надоел старомодный образ жизни наследников хондзина. Так что ныне в огромной усадьбе Итиянаги обитают вдова Итоко и её старшая дочь Таэко, недавно вернувшаяся из Шанхая, не имея никаких пожитков, кроме одежды на ней. В домике младшей ветви семейства до сих пор живут вдова Рёскэ, Акико, и её трое детей, но в деревне сплетничают, что никто их лично не видел, и спорам нет конца.

Амадо — нечто среднее между оконными ставнями и раздвижными дверями. Представляю собой пару глухих деревянных перегородок во всю высоту стены от пола до потолка, при необходимости отодвигаемых вбок в специальную нишу в стене.

Бёбу — бумажная или шёлковая ширма, сделанная из нескольких складных панелей. Росписи ширм играют большую роль в традиционном японском искусстве.

Бодаидзи — семейный буддийский храм, используемый для поминовения усопших, принадлежащих к данному роду.

Гэнкан — помещение у входной двери традиционного японского дома, представляющее собой одновременно крыльцо и прихожую. В нём оставляют обувь, которую у японцев принято снимать при входе, поэтому пол гэнкана, в отличие от комнат, не застелен татами.

Гэта — деревянные сандалии в форме скамеечки, закрепляемые на ногах ремешком, продеваемым между большим и вторым пальцами ноги. Обычно используются для отдыха или в ненастную погоду.

Дзабутон — плоская подушка, обычно предназначенная для сидения на полу. Также может покрывать сиденье стула.

Камисимо — традиционное парадное одеяние самураев, которое включает штаны-хакама с очень длинным, до двух метров, шлейфом, кимоно и безрукавку-катагину с широкими плечами.

Кандзи — одна из составляющих японской системы письма, собственно, иероглифы, изначально заимствованные у китайцев. Выражают каждый конкретное понятие, в отличие от хираганы и катаканы, знаки которых используются для фонетической записи тех слов, для которых нет кандзи либо важны нюансы звучания.

Катана — длинный японский меч, напоминающий скорее шашку. Но, в отличие от последней, его благодаря длинной прямой рукояти можно держать обеими руками, а благодаря заострённому концу и лёгкому изгибу клинка наносить также колющие удары.

Кимоно — традиционная японская одежда, представляющая собой Т-образный халат, закрепляемый на талии поясом-оби. Имеет чрезвычайно широкие рукава, в которых могут находиться потайные кармана.

Ранма — декоративная деревянная панель со сквозной резьбой, которая может помещаться в традиционном японском доме между потолком и ставнями-амадо.

Сэппуку — то же, что более известно под именем харакири.

Таби — носки высотой до лодыжки, имеющие отделение для большого пальца. Надеваются под традиционные сандалии.

Татами — циновка, которой застилают полы домов. Плетутся из тростника и набиваются рисовой соломой, хотя в последнее время производятся также из синтетики.

Токонома — ниша в стене традиционного японского жилища, украшаемая какими-либо рисунками, листами с каллиграфическими надписями или цветочными композициями. Самый почётный гость всегда сажается у токономы спиной к ней.

Утикакэ — парадная женская церемониальная одежда, надеваемая невестами и в других торжественных случаях. У невесты включает белое кимоно, белую накидку с узором поверх него, и белый головной убор-покрывало, выполняющий функции фаты.

Фусума — скользящая дверь в виде деревянной рамы, обклеенной с обеих сторон бумагой, пропускающей свет. Используется для разделения большой комнаты на несколько маленьких.

Футон — традиционный хлопчатобумажный матрац, расстилаемый непосредственно на татами и убираемый утром в шкаф.

Хакама — традиционные длинные и широкие штаны, собранные широкими складками. Традиционно представляют собой принадлежность мужской одежды, изначально представителей высших сословий, но в некоторых особо торжественных случаях как часть парадного одеяния или для подчёркивания равенства с мужчинами могут носиться и женщинами.

Хаори — нечто вроде жакета прямого покроя. Как и вся традиционная японская одежда, не имеет пуговиц и поддерживается специальным поясом. Надевается вместе с хакамой или поверх кимоно, в этом случае не имея рукавов.

Энгава — открытая галерея, огибающая традиционный японский дом с нескольких сторон. В ряде случаев может использоваться подобно европейской веранде.

Эйдзо Иноуэ (1902–1947) — литературный критик, переводчик на японский язык произведений Эллери Квина.

Изданный в 1932 году роман Роджера Скарлетта (псевдоним американских писательниц Дороти Блэр и Ивлин Пейдж) «Убийство среди Ангелов» (Ангелы — фамилия семейства, в особняке которых происходит убийство) почти забыт на родине, однако остаётся чрезвычайно популярным в Японии, поскольку был в своё время включён Эдогавой Рампо в список десяти лучших детективов. Этот роман, в сюжете которого важнейшую роль играют архитектурные особенности дома, где происходят преступления, причём приводится девять различных схем и планов, оказал огромное влияние на становление японской школы «хонкаку» и её интерес к трюкам, основанным на планировке зданий.

Кото — традиционный японский струнный щипковый инструмент, напоминающий русские гусли. Представляет собой горизонтально расположенный корпус прямоугольной формы, на верхней стороне которого натянуты тринадцать струн, закреплённые с обоих краёв. Посередине корпуса эти струны в различных местах прижаты специальными мостиками, которые увеличивают или уменьшают длину используемого для игры участка той или иной струны, регулируя, тем самым, высоту издаваемого ей звука. При игре на кото струны щиплют не пальцами, как в русских гуслях, а специальными металлическими плектрами — металлическими пластинками, надеваемыми на пальцы и цепляющими струны. При этом для игры используются только большой, указательный и средний пальцы правой руки. Безымянный палец и мизинец правой руки остаются свободными, а пальцы левой руки могут прижимать струны, дополнительно к мостикам регулируя тембр.

Традиционно время измерялось в Японии по годам правления императоров, каждый из которых составлял эру, получавшую особое название. Эрой Сёва считается чрезвычайно продолжительное правление императора Хирохито в 1926–1989 годах.

Эпохой Эдо в японской истории считается период с 1603 по 1868 годы, когда реальная власть находилась в руках не формально правивших императоров, а сёгунов — военных правителей страны из династии Токугава. При этом формальной столицей страны оставалось Киото, императорская резиденция на протяжении многих столетий, а сёгуны пребывали в Эдо, главном экономическом центре страны. Свергнув власть сёгунов, император Муцухито (Мэйдзи) перенёс свою резиденцию в Эдо, которое было переименовано в Токио и по сей день остаётся столицей Японии. Эпоха Эдо ознаменовалась, с одной стороны, развитием городов и усилением позиций купечества, с другой стороны, предельной закрытостью страны от общения с внешним миром и попытками сёгунов законсервировать средневековую социальную структуру, основанную на феодальном строе во главе с аристократами-даймё и их вассалами-самураями.

Камфорное дерево (научное название — Коричник камфорный) — вечнозелёное дерево семейства лавровых с чрезвычайно раскидистой кроной, достигающее в высоту 50 м. Чаще всего растёт на склонах холмов и каменистых почвах.

Университет Васэда — один из двух наиболее престижных частных университетов Японии. Расположен в Токио наряду с другим частным университетом Кэйо и ещё более престижным, но менее элитным государственным Токийским университетом.

Киоскэ Киндаити (1882–1971) — лингвист, известный исследованиями в области эпоса айнов, коренного населения острова Хоккайдо, а также диалекта жителей северной оконечности острова Хонсю. Считается, что его имя было использовано Ёкомидзо для создания своего постоянного героя.

Тохоку — гористый регион, занимающий крайнюю северную часть острова Хонсю.

Канда — один из старинных районов Токио, в эпоху Эдо составлявших деловой центр города, а в новое время ставший чем-то вроде исторического и культурного центра.

Мурамаса — знаменитый японский оружейник, живший, предположительно, в 16 веке. Считается, что клинки, выкованные им, жаждут крови и приносят зло.

«Хакубункан» и «Хэйбонся» — два крупнейших японских издательства, основанных, соответственно, в 1887 и 1914 годах. Выпускают не только детективы, но и обширный массив иной продукции от энциклопедий до писчебумажных товаров.