На дороге то и дело попадались мертвые олени. Он проехал мимо группы рабочих в оранжевых жилетах, которые тащили погибшее животное, ухватив его за изящные копыта, словно несли за ножки небольшой стол. После этого оленьи трупы стали попадаться все чаще: целые или разорванные пополам туши, иногда просто бесформенные куски мяса. Валялись они и на обочинах – то ли их перетащили туда, то ли огромные большегрузные машины врезались в них, перемалывали под колесами, а потом разбрасывали ошметки по сторонам. По шоссе двигалась масса безликих грузовиков. Казалось, управляли ими вовсе не люди. Грузовики проносились мимо, как будто направляемые огромным центральным коммутатором, запрограммированные ехать без остановок. Имя им было легион. Они раскатывали оленью кровь по асфальту, ложившемуся под колеса его машины.

Его единственным спутником в машине был бестелесный женский голос навигатора, доносившийся из телефона. Эта дама молчала семьдесят с лишним километров, пока за окном автомобиля мелькали последние всполохи осени на дальних холмах: дивные красные и желтые пятна увядающей листвы, окруженные грустными серыми вкраплениями, словно на неоконченной картине маслом. В итоге навигатор с нечеловеческим спокойствием вывел его с шоссе вниз по склону, а затем направо, потом в горку и налево. Затем дама скомандовала:

Через сто пятьдесят метров поверните направо.

Она приказывала ему повернуть прямиком на отвесный уступ, чему он не повиновался и пристально посмотрел на телефон, проехав предполагаемый поворот в забвение. Объезд, объезд, объезд…

– Ну давай же.

В конце концов навигатор перестал дурить ему голову и вывел машину на довольно круто обрывавшуюся вниз подъездную дорожку к горной гостинице. Перед ним открылась «фабрика свадеб». Уж он-то знал. Он увидел стоящие веером одноэтажные домики с верандами для свадебных банкетов, со специально отведенными «площадками для улыбок», где бесцеремонный фотограф мог по сорок пять минут держать с десяток шаферов в заложниках, не отпуская их к коктейлям. Он проехал по узенькой дорожке мимо свадебного салона и открытой площадки для летних церемоний до на удивление унылого главного здания в самом конце кругового проезда. Был вторник. Даже отъявленные крохоборы не женятся по вторникам. Вместе с его машиной на парковке стояло всего три автомобиля. Он вышел и отправил сообщение своему партнеру:

Привет, это Бен. Я на месте. Увидимся в семь.

Он прошел через главный вход и оказался в старом, запущенном вестибюле. Пожелтевшие обои. Столик с глазурованным печеньем в форме кленовых листьев, упакованным в маленькие мешочки по пять долларов за штуку. Кофейники, опустевшие несколько часов назад. Слева Бен заметил деревянную стойку с вращающимися табуретами, но бармена там не увидел. Маленькая девочка в просторной ночной рубашке с оборками танцевала босиком вокруг столика с печеньем, а ее мать покрикивала:

– Может, ты обуешься? Здесь пол грязный!

Женщина с руганью увела дочку наверх, а Бен подошел к стойке портье. Там никого не оказалось, однако он заметил, как за ней открылась дверь в небольшую убогую конторку. Он нерешительно пробормотал: «Эй», – как обычно говорят, спускаясь вниз ночью, чтобы узнать, не проник ли в дом грабитель. Шаркая ногами, из конторки вышла невысокая старушка и взяла его кредитную карточку и удостоверение личности.

Она как-то странно посмотрела на него. Он уже к этому привык. По его лицу от глаза до уголка рта вился длинный шрам. Впервые увидевшие Бена люди сразу замечали шрам и делали вывод, что перед ними злой и неприятный человек, хотя он таковым не был. По крайней мере в самом начале.

– В котором часу закрывается бар? – спросил он у портье.

– Бар?

– Да, бар. Который вон там.

– По-моему, бар закрывается около девяти. – Его небольшой деловой ужин, скорее всего, закончится гораздо позже. Количество выпивки в гостинице придется планировать тщательнее, чем обычно.

– Красота у вас тут какая. Есть ли здесь тропа, где можно прогуляться? – спросил он у нее.

– Тропа?

Да, мадам. Тропа, чтоб тебя…

– Да, вроде дорожки, понимаете?

– Нет, по-моему, здесь у нас никаких троп нет.

– Правда?

– Точно нет.

Бен ушам своим не верил. Вы среди восхитительных гор, давным-давно обжитых людьми, и думаете, что никто не удосужился проложить здесь дорожку? Погулять он все равно выйдет. Что-нибудь найдет.

Старушка вписала его в регистрационную книгу и выдала ключ от номера. Настоящий ключ. Не электронную карточку.

– Мэм, вы не подскажете, где тут лифт? – спросил он у нее.

– У нас нет лифта.

– Ой… Ну все равно спасибо.

Бен подхватил чемодан на колесиках и потащился с ним вверх по лестнице. Никакой посыльный на подмогу не пришел. Коридор наверху оказался, к неприятному удивлению, очень узким. Чтобы разминуться со встречным, пришлось бы повернуться боком. Он дошел до номера с табличкой «19», повернул ключ в замке и попал в комнату с выкрашенными в красный цвет стенами. В нос ударил затхлый запах. Ничто в этой дыре не располагало к уюту и напоминало поездку в дом к ненавистной тетке.

Бен позвонил жене. Когда она ответила, на заднем плане визжали дети. Они всегда визжали на заднем плане.

– Привет!

– Добрался? – спросила она.

– Да, добрался.

– И как гостиница?

– Да не очень, если честно. Оставаться здесь на ночь радости не доставляет.

– Уф-ф! Не клади чемодан на кровать. Там клопы.

– Чтобы ты знала, я поставил его на стол. Он даже не коснулся покрывала.

– Молодец.

– Хотя вокруг тут очень мило. Могла бы и ты приехать. А Ома присмотрела бы за детьми.

– Не начинай. Ей с ними не управиться. Я сама с ними еле управляюсь.

– Да, верно. Как там у вас дела?

– Пришлось прикончить в подвале огромного сверчка. Такого здоровенного я вижу второй раз в жизни.

– О господи!

– Ну да, так что наслаждайся там одиночеством, везунчик.

– Я тут по делу, а не для забавы.

– Конечно-конечно.

– Вот именно. И перестань меня пилить.

– Ну и что ты собираешься делать со всем этим свобод… ФЛОРА, Я ПО ТЕЛЕФОНУ ГОВОРЮ… ФЛОРА, ПОПРОСИ, ЧТОБЫ ОН ЭТО СДЕЛАЛ… Господи… Пора идти.

– Ничего страшного. Люблю тебя. – С тремя детьми разговоры у них заканчивались нормально очень редко.

Надев тренировочный костюм, Бен снова спустился в пустой вестибюль, прошел через небольшой фитнес-центр, открыл стеклянные двери и оказался на улице. С собой у него не было ничего, кроме телефона и ключа от номера. Ни часов, ни бумажника. За главным зданием открывалась посыпанная гравием подъездная дорожка с невзрачным сараем, где хранилось оборудование для ухода за территорией: вездеход, газонокосилки, дерн, удобрения и прочая всячина. За сараем он заметил утоптанную дорожку, ведущую от гостиницы. Она показалась ему подходящей для прогулок. Возможно, дорожка предназначалась только для обслуживающего персонала, но Бен не приметил никого, кто мог бы ему помешать. Он обошел сарай и обнаружил, что дорожка становится шире. Через три минуты он миновал скворечник и столбик с табличкой «150 м». Его охватило желание вырвать столбик из земли и притащить в вестибюль. Вот, полюбуйся, дура старая. Полюбуйся на маркированную тропу прямо за гостиницей.

Бен продолжал шагать. Тропа шла по кромке гребня со склонами по обе стороны, словно идешь по вытянутой вершине. Внизу виднелась долина, расчерченная большими участками землевладений: сотни гектаров аккуратно подстриженной травы, на поддержание которой в безупречном состоянии требовалась масса времени. Он видел большие дома, обосновавшиеся посередине этих зеленых полей, и каждый из них вполне годился для ушедшего в отставку президента. Наверное, внутри были кухни с мраморными столешницами и всем прочим. Можно приглашать в такие дома друзей, угощать их деликатесными сырами, пить коллекционное красное вино и веселиться лет с сорока и до самой смерти. Совсем неплохо бы оказаться в такой шикарной колее и жить по однажды заведенному распорядку. Ему захотелось спрыгнуть с горы и подлететь к одному из домов.

Тропа манила его. Ему захотелось пробежаться трусцой, но из-за былых травм коленей это показалось рискованным. Его правая коленка представляла собой застарелое переплетение шрамов и пересаженных связок, и он поглаживал ее, словно талисман, всякий раз, когда занимался спортом, даже если она и не болела. Так что он ободряюще похлопал себя по коленке и зашагал быстрее. Он миновал второй маркер, затем третий, потом четвертый, каждый из которых окружали скворечники. Это были настоящие птичьи домики: с крышами из дранки, ступенчатыми фасадами, дверцами и оконцами, через которые могло смотреть наружу семейство воробьев. Может, внутри там были и столешницы. Наверное, здесь у всех были вот такие классные домики.

И тут Бен вышел к полукилометровому маркеру и обнаружил стоявшие кру´гом скамейки из толстых древесных стволов, распиленных пополам и прикрученных к большим круглым спилам других стволов. В центре круга находилась обложенная камнями ямка со следами кострища. С любого места открывался дивный вид на окружающие горы Поконо. Здесь можно было покурить травки, поиграть на гитаре, распить бутылочку виски, а потом пойти заняться сексом за ближайшим деревом. Именно такое тут местечко. Хорошее местечко. У его дома в Мэриленде подобных местечек было немного. Там царили суета, скученность и деловитость, и каждый клочок земли оказывался ухоженным. Никаких тайных тропок больше не осталось.

Тропа огибала зону отдыха и вела обратно к гостинице. Здесь находился ее конец… разве что… Разве что отчетливо виднелись следы от шин вездехода, уходившие от круга и ведущие вниз, в густой лес. Бен вытащил телефон (он не мог долго обходиться без того, чтобы его не проверить) и отметил время: 15.12. Не имело никакого смысла снова застревать в краю «полупансиона» и задыхаться от причуд, которые могли нравиться лишь тем, кому за шестьдесят. Время у него было. Просто масса времени. А навигатор всегда приведет назад, пусть даже и с небольшими сбоями и капризами. Утром, собираясь в дорогу, он случайно переключил навигатор в режим ходьбы, а не вождения. Приложение сообщило, что ему понадобится восемь дней, чтобы дошагать до гостиницы. Увидев это, Бен рассмеялся.

Он сунул телефон в карман и пошел по следам от колес.

Маркеры-указатели исчезли, но тропа оставалась вполне проходимой. Бен шагал вдоль параллельных полос вдавленных в землю опавших листьев, а позади него простирался лес. Дорожка пошла под уклон, и ему пришлось идти зигзагом, чтобы удержаться на валявшихся повсюду камнях. При возвращении придется попотеть, двигаясь в гору, но опять же – время у него было. Может, тропа шла по кругу. Может, на обратном пути попадется более пологий и удобный подъем, тогда не надо будет особо надрываться. Он вполне мог продолжать двигаться вперед, но в итоге опять выйти к гостинице.

Бен ждал, что появятся попутчики – еще один гуляющий, или бегун трусцой, или служащий гостиницы, вышедший подышать во время перерыва, но ему никто не повстречался. Он был один, впервые за долгое время. Его то и дело подмывало проверить телефон, однако он подавил в себе этот зуд и попытался воспользоваться моментом… насладиться величавой красотой леса. О, величавая красота! Опадающие листья, далекий гул тракторов, доносившийся с другого склона горы, и дивное синее небо над головой. Да-да, все это стоило вкусить во благо самосовершенствования.

Затем он наткнулся на развилку. Здесь следы от колес вездехода разделялись надвое. Посмотрев направо, он увидел, как они спускаются к главной дороге. Сквозь редкую листву Бен заметил изредка проносившиеся силуэты машин. Если он направится туда, то в конце концов упрется в шоссе, и придется повернуть назад, потому что вдоль дороги не было тротуаров. Это лесная дорога. Ты или едешь по ней, или валяешься на обочине, как мертвый олень.

Поэтому Бен двинулся налево и старался держаться гребней холмов, продолжая шагать, пока поворот на лесную дорогу не скрылся из виду у него за спиной. Он вспомнит развилку, если придется возвращаться этим же путем. Ее нельзя ни с чем спутать. Не было другого места, где тропка бы вздымалась почти вертикально, как там, так что он зашагал с еще большей уверенностью. Он заметил, как внизу снова показались помпезные дома, и теперь с каждым шагом приближался обратно к гостинице, похоже, на том же уровне. Ему было хорошо. Все замечательно. Тропа снова раздвоилась, и на этот раз Бен достал телефон, открыл приложение «Заметки» и записал ориентиры, чтобы не забыть: «Два дерева с расщепленными стволами на развилке». Он подумал, а не позвонить ли ему еще разок домой и поболтать с детьми (по телефону они так прелестно щебетали наперебой), но в верхнем левом углу дисплея не увидел ничего, кроме надписи «Поиск…». Единственным способом снова оживить телефон было двигаться дальше.

Совсем скоро Бен заметил вдали ворота: старые, с железной щеколдой. Чтобы снять с них цепь и открыть, нужно выйти из машины. Ворота были приоткрыты, рядом с ними красовалась большая табличка «Проход запрещен», а чуть дальше виднелся старый белый пикап, притулившийся у входа в двухэтажный сарай, обшитый листами алюминия.

Затем Бен услышал стрекотание или жужжание, похожее на мотор листоотбрасывателя или триммера для живой изгороди… На мотор, который начинает работать от одного нажатия на кнопку. С каждым шагом звук становился все громче, но людей Бен не видел и не мог определить, откуда исходит этот шум. Он вдруг почувствовал себя гораздо уязвимее, чем пять секунд назад.

Приближаясь к воротам, Бен замедлял шаг, сначала даже сам того не осознавая. Вот он быстро вышагивал и тут же начал ступать тихо и осторожно, словно подвыпивший подросток, пытающийся не разбудить родителей. Может, стоит повернуть назад. Похоже, мысль неплохая. Все равно дорожка здесь, скорее всего, кончалась. Он мог бы вернуться вверх по склону горы, добраться до гостиницы, принять душ, переодеться и, может быть, ненадолго прилечь перед встречей. Теперь гостиница не казалась такой уж плохой. Наверное, там есть горячая вода. В марафонцы Бен не очень-то годился. Теперь каждый шаг вперед подразумевал лишний шаг назад. Это действовало ему на нервы и сказывалось на травмированной коленке. Тут он больше ничего интересного не увидит.

И в эту секунду он заметил человека: крупного, крепко сбитого мужчину в дешевых джинсах и в джинсовой рубашке, который вытаскивал из сарая тело женщины или девочки в короткой ночной рубашке. Ног у тела не было. Спутанные волосы на голове пропитались кровью. Руки безжизненно повисли, и Бен заметил на ногтях следы облупившегося синего лака. Ноги представляли собой волочившиеся по земле обрубки. Он заметил красные пятна, как на растерзанных оленях вдоль шоссе. Ясно заметил. Потом мужчина повернулся к нему, их взгляды встретились – и…

Лица мужчины не было видно. Оно скрывалось под шкурой черного ротвейлера, снятой с собачьей головы вместе с ушами.

Не успев хоть что-то сообразить, Бен кинулся бежать. Он даже не чувствовал движений своего тела. Его целиком поглотили образы и звуки: образ рассекающей лес тропы, стук брошенного убийцей на землю тела, а потом убыстряющиеся шаги: сперва неуклюжие, затем разгоняющиеся, а теперь глухо бухающие за спиной, словно великан топал от поля к полю. Вскоре он услышал тяжелое дыхание убийцы и его зловещий демонический смех. Мужчина в маске из собачьей шкуры нагонял Бена.

Не притормаживай. Не сбивайся ни на секунду.

Бен, не переставая, кричал: «ПОМОГИТЕ!» – но слышал лишь становившийся все громче смех своего преследователя. Лицо у Бена побагровело. Казалось, что из глаз вот-вот хлынет кровь. Он подумал, не вытащить ли телефон, но это лишь замедлило бы бег, а главной его целью сейчас было оторваться от погони. Тропа ложилась под ноги, но он едва различал ее, потому что у него перед глазами сменялись картины одна ужаснее другой: вот убийца с собачьей мордой нагоняет его, вот его обезображенное тело, вот жена отвечает на телефонный звонок, визжит от ужаса и роняет телефон на пол. Надо оглянуться. Терпеть он больше не мог.

Убийца бежал метрах в двадцати позади него: расстояние вполне безопасное, но Бену от этого легче не стало. Мужчина был вдвое крупнее и держал в руке огромный разделочный нож. Даже с такого расстояния Бен заметил, что режущая часть у него чище и свежее всего лезвия и рукоятки после недавней заточки. Лезвие сверкало, изготовившись пронзить кости, кожу, сухожилия и все, что встретится у него на пути. Мужчина поймает его, а затем Бен увидит безумные зеленые глаза, почувствует жуткий запах псины и ощутит, как нож вонзается в тело, и этот последний взгляд сопроводит его в мир иной и дальше, дальше…

Теперь Бен не старался кричать «ПОМОГИТЕ». Он просто визжал, бессмысленно, словно рвоту, извергая мягкие, протяжные звуки. Они вырывались помимо его воли. За спиной слышался неумолкающий смех маньяка. И тут Бен разобрал что-то отдаленно похожее на…

– Я ждал этого с того дня, как ты родился.

Несясь по тропе, он заметил на обочине разложенные каким-то жутким узором вязанки палочек. Такого он раньше никогда не видел. Может, этот убийца, собакомордый, все время поджидал Бена. А теперь загнал в ловушку. Может, его разделают, насадят мясо на эти палочки и оставят на съедение безликой собаке. Бен снова оглянулся. Расстояние между ними увеличилось до тридцати метров, и Бен молился, чтобы хватило сил добежать до маркера, свернуть на гору и навсегда оторваться от этого маньяка, а затем добраться до гостиницы, вызвать полицию, сесть в машину, рвануть домой и больше никогда в жизни сюда не возвращаться. Спасибо за все, Пенсильвания, пропади ты пропадом.

Только Бен понадеялся на спасение, как в десяти метрах перед ним на тропу выпрыгнул еще один мужчина. Тоже в собачьей «маске». И с ножом. Сквозь раскрытую собачью пасть Бен разглядел его рот и зубы. Второй тоже смеялся, улыбался и был явно невменяем. Бен снова завизжал от смертельного испуга. Он выплевывал визг, словно это было последнее оружие, с которым он мог ринуться на безумца.

Беги прямо на него. Вот первое, о чем подумал Бен. В детстве он играл в американский футбол. Защитником. На поле не блистал, но и в хвосте не плелся. Когда они выступали против команды с действительно хорошим полузащитником, их тренер всегда использовал один и тот же прием: Беги прямо на него. Не дай ему загнать себя. Не пытайся его обдурить. Просто сшиби гада с ног и действуй внезапно. Теперь Бен оказался между убийцами впереди и сзади, а по бокам его подстерегали предательски ненадежные склоны горы, ждавшие, когда он оступится и станет легкой добычей. Оставалось одно: вспомнить футбол.

Так что Бен ринулся вперед. Он представил, что под мышкой у него футбольный мяч, и рванулся на противника, издав боевой клич.

Второй собакомордый явно этого не ожидал. Только он начал заводить назад руку с ножом для удара, как Бен уже сшиб его с ног. Врезал локтем по подбородку и обрушил наземь, словно это ему ничего не стоило, словно он все эти годы ждал последнего великолепного броска. Если бы он начертил его схему и неделю тренировался, все равно лучше бы не получилось.

Теперь он бежал так быстро, что ему казалось, будто мышцы вот-вот лопнут, разлетевшись ошметками в другие части тела, где им совсем не место. Он оглянулся: первый собакомордый склонился над вторым в тридцати метрах позади, потом в сорока, потом в пятидесяти, после чего оба пропали из виду. Вскоре Бен перестал их слышать. Он набирал фору. Он доберется до гостиницы. Он будет жить.

Но когда он начал рыскать глазами в поисках двух деревьев с расщепленными стволами, обозначавших его путь на гору, то так их и не нашел. Тропинка изгибалась вправо, а не влево, как он изначально предполагал, и теперь он увидел большие клены и другие приметы местности, которые не заметил по пути: какие-то странные нагромождения камней, неровные склоны, колдобины, заполненные жидкой грязью. Параллельным курсом пробежало семейство оленей, то исчезая за деревьями, то вновь появляясь. Он поглядел вниз с горы и не увидел никаких следов дороги и ни одного помпезного дома. Они исчезли. Исчезло всё… все… и вся.

Бен на бегу выхватил телефон, чтобы посмотреть, который час (16.02), и надеясь увидеть четкий сигнал, но не светилась ни одна полоска. По-прежнему горело слово «Поиск…». Чем дольше он ищет, тем быстрее разрядится аккумулятор. Его охватила какая-то яростная безысходность, он тяжело дышал, его трясло. Он с новой силой припустил по тропе, выискивая глазами какое-то пятнышко дороги, мимолетный отблеск автомобильного кузова или какие-нибудь рукотворные строения, но ничего не попадалось… он не узнавал ровным счетом ничего из увиденного за последний час. Поглядывая на тропинку, он открыл на телефоне приложение «Карты», смутно надеясь на то, что аппарат наконец-то поймал сигнал с вышки, но на дисплее светилась лишь одинокая синяя точка, пульсировавшая в ожидании, когда вокруг нее по- явится окружающий мир.

– ПОМОГИТЕ! КТО-НИБУДЬ, ПОМОГИТЕ!

Тишина. Телефон выскользнул из рук и упал на землю – так сильно его трясло.

– Черт.

Он поднял телефон и снова побежал. Волна адреналина немного схлынула с того момента, как он ускользнул от двух собакомордых, и теперь, задним числом, его начал охватывать ужас, все больше и больше довлея над ним. Ему вовсе не казалось, что он окончательно убежал от тех двоих. Они по-прежнему находились где-то поблизости, словно часть антуража, вместе с мертвой девочкой с изуродованными ногами, торчавшими наружу обломками костей, обрывками сосудов и мышц, окрашивавших опавшие листья, словно набор кистей. Бедная мать малышки. Образы и звуки становились все яснее и затвердевали в воспоминания, пока он бежал без оглядки. Я ждал этого с того дня, как ты родился. Внутренним взором Бен видел жуткие пасти ротвейлеров, произносящие эти слова. Господи, как он ненавидел ротвейлеров. Он пробежал глазами по высившейся горе в поисках двухъярусных скворечников или бревенчатых скамеек, но ничего подобного не заметил. Тропинка рвалась вперед без какого-то видимого намека на окончание.

Однако как далеко он успел убежать от гостиницы? Бен не относился к бегунам на сумасшедшие дистанции, и к тому же прошло не так много времени, как он вышел на улицу. Если он поднимется на вершину горы и пойдет обратно по собственным следам, то снова попадет в гостиницу, верно? Это означало возвращение по направлению к собакомордым, однако он, конечно же, рано или поздно хоть что-то да обнаружит (хотя это в равной мере относилось к движению в любом направлении, поскольку он находился всего в ста с лишним километрах от Нью-Йорка). Он посмотрел на телефон, но синяя точка все пульсировала и пульсировала. Он снова набрал номер жены, но вызов сорвался.

Это все сон. Подобная ситуация физически невозможна, значит, мне нужно всего-навсего проснуться. Если он во сне чуть шлепнет свой мозг, то вздрогнет и вновь выплывет на поверхность сознательного. Иногда он подобным способом обрывал ночные кошмары. Поэтому Бен изо всех сил закричал: «Э-Э-Э-ЭЙ!» Похоже на настоящий крик. Похоже, это именно он и кричал. Здесь. В реальной жизни. Не во сне. Вот черт!

Растерявшись, Бен все же заметил узкое ответвление от тропы, уходившее вверх по склону горы. Может, убийцы промчатся мимо, не заметив его. Он свернул и начал торопливо карабкаться вверх, отчаянно пытаясь сохранить отрыв от собакомордых. Восхождение выдалось совсем не идеальным – он то и дело поскальзывался на листьях, неуклюже перепрыгивал через могучие корни и колючие сорняки, – но все-таки успешным. Он оказался во впадине между двумя островерхими возвышенностями. С обеих сторон вздымались горы, а тропинка поворачивала направо. У себя за спиной он разглядел небольшое возвышение, где должна находиться гостиница. Но никакого гребня там и в помине не было. Топография совершенно изменилась. Вот теперь Бен пришел в ужас и вместе с тем разозлился.

Дома он любил смотреть реалити-шоу на выживание и сейчас вспомнил одно из основных правил: если заблудился, ищи самую высокую точку, чтобы оттуда увидеть как можно больше из того, что лежит внизу. Очень даже логично. Он двинулся по уходившей вправо тропинке к небольшой возвышенности, продираясь через узкий проем среди переплетенных сухих ветвей, замшелых камней и низеньких хвойных деревьев, царапавших его острыми иголками. Это потребовало непривычно больших усилий, и он начал быстро выдыхаться. Колено уже гудело от боли, и его одолевал «музейный синдром». Штанины были облеплены репьями. Пыль оседала на кроссовках и лодыжках, поэтому ноги ниже колена оказались покрыты ровным слоем грязи. Но он не останавливался, потому что знал: если прекратит движение, собакомордые найдут его и порежут на куски.

Когда он добрался до вершины, солнце уже начало садиться. Эта гора находилась гораздо ниже уровня леса, ели и сосны с покрытыми лишайником стволами закрывали обзор во всех направлениях, а залезть на них было невозможно. Бен попытался хорошенько разглядеть, что же находится внизу, но света уже не хватало, и он не смог различить ни домов, ни гостиниц. Ни дорог. Ни огоньков. Ни дымков, вьющихся из труб. Он вытащил телефон, но тот по-прежнему показывал «Поиск…». Аккумулятор был почти разряжен. Он окончательно сядет в течение часа, если держать аппарат включенным, но Бен и помыслить не мог его выключить, когда телефон был нужен до зарезу, когда было нужно, чтобы этот проклятый гаджет заработал. Он опять набрал номер жены, но ответом стала пустота.

– Давай… Давай же, зараза.

Он все время ждал, что снова услышит смех собакомордых, но пока вообще ничего не слышал: ни птиц, ни белок, ни шума покачивавшихся на ветру деревьев. Во всем мире остались лишь он и его умирающий телефон.

В папке «Утилиты» операционной системы аппарата имелся компас, одна из немногих программ, для работы которых не требовался дурацкий сигнал. Вниз по склону, в направлении места убийства находился запад. На запад Бена не тянуло. На восток куда лучше. Он пойдет на восток, пока что-нибудь не обнаружит. Рядом лежал камень, на котором можно отдохнуть, так что Бен открыл приложение «Заметки» и записал «островерхий камень» как маркер. Затем он с силой нажал на кнопку выключения телефона вверху корпуса, полоснул по дисплею, чтобы насовсем его выключить, и наблюдал, как заставка сменилась вращающимся белым колесиком на фоне черной пустоты, катящимся в никуда, пока оно тоже наконец не погасло.

Бен положил телефон в карман, присел на камень и разрыдался, уткнувшись лицом в футболку.

Он быстро спускался с горы по узенькой, едва различимой тропинке, ведущей на восток. И пусть в том направлении не наблюдалось ни малейших признаков хоть чего-то, что могло бы ему помочь, но им двигала вполне здравая мысль, что он близок к спасению. Насколько сильно я заблудился? Я же в Америке. Сама мысль о том, что можно потеряться посреди курортной зоны в Пенсильвании, казалась нелепой и смехотворной. Он устал, был перепуган, но в то же время злился на самого себя. Каким же надо быть идиотом, чтобы погибнуть оттого, что заблудился рядом с дурацкой гостиницей?

Спуск с горы казался бесконечным. В какой-то момент ему пришлось лечь на живот и по краю огромного валуна медленно, ползком спускаться вниз, на землю. Над горой сгущалась тьма, но пока еще Бен четко различал все предметы в непосредственной близости от себя, а именно – деревья. Одно высокое опадавшее дерево за другим. Прямо выставка деревьев. Он продолжал быстро спускаться с горы, но в состязании с наступавшим холодом явно проигрывал. Холодок обнимал его, схватывая ледком пропитанную потом футболку и волнами перекатываясь под шортами. И все еще только начиналось. Становилось еще холоднее. Даже смешно, насколько легко его пробирал холод. Помести его в дом с климат-контролем, с хорошим отоплением и освещением, и он смог бы строить из себя героя. Но пара часов при температуре чуть выше нуля – и он делался беспомощным, как младенец. Прикончить его ничего не стоило. Предоставьте это погоде. Или собакомордым. Или комару с какой-нибудь заразой. Вполне возможно, что он вряд ли доживет до утра, если не найдет безопасное прибежище.

Он упорно двигался вперед, не желая сдаваться и замерзнуть до смерти, оставшись на ночевку на вершине горы, где в любую секунду его могли настигнуть собакомордые. Затем земля вдруг выровнялась под ногами у Бена, а тропка как-то сразу расширилась, став чуть ли не бульваром. Следов от шин не осталось и в помине. Открытое пространство между деревьями было плоским, относительно чистым и простиралось прямо на восток. Эта дорога или просека явно куда-то вела: лучше бы туда, где найдется теплый душ, тарелка горячего супа, зарядка для телефона и участливый полицейский, который все подробно и грамотно запишет.

С какой-то безумной решимостью Бен изо всех сил бросился бежать. В глубине души он надеялся, что этот последний отчаянный рывок выведет его к заветной цели. Но вскоре солнце полностью закатилось за горизонт, а то, что Бен так страстно жаждал увидеть – автозаправку, дорогу или закусочную, – все никак не появлялось. Второе дыхание начало улетучиваться. Он не мог разглядеть никаких указателей или маркеров, силы снова стали таять, и его все больше охватывало отчаяние от понимания того, что он постепенно удаляется от цивилизации.

Тянулись один за другим часы, пока он брел вперед в сопровождении лишь одиноко висящей в небе луны. Бен снова чуть было не разрыдался, когда наконец увидел справа от тропы что-то похожее на бивак. Он представлял собой поляну с потухшим кострищем посередине, окруженным складными стульями с нейлоновыми подлокотниками и сетчатыми держателями для бокалов с пивом. Чуть сбоку стояла небольшая красная палатка. Люди. Настоящие, живые люди с человеческими лицами вполне могли находиться в этой палатке. Он спасен.

– ПОМОГИТЕ! Э-Э-ЭЙ! ПОМОГИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА! ГОСПОДИ, ПОМОГИТЕ!

Бен дошел до бивака и остановился прямо перед маленькой палаткой. На двоих. Самое большее.

– Э-эй!

Тишина. В палатку не постучишь. Бен осторожно приблизился и расстегнул молнию на входе от земли до самого верха. Отодвинув полог, он увидел внутри лишь синий рюкзак, упаковку бутилированной воды в термоусадочной пленке и маленькое ворсистое красное одеяло. И все.

– Есть кто живой? – Внутри явно никого не было, но он все-таки спросил, хоть на что-то надеясь. Потом набросился на воду. Пить, да, пить. Как же хочется пить. И есть. Господи, как же ему хотелось есть и пить. Как только он подумал о еде, эта мысль поглотила его без остатка. Он уже и забыл, когда у него в животе было так пусто. Забыл, что такое настоящий голод: навязчивый, неотступный. Он быка бы съел.

В рюкзаке Бен обнаружил упаковку картофельных хлебцев, две пачки хот-догов и несколько пакетиков с вяленым мясом, которое обычно продают на автозаправках. Вполне сгодится. Он опустошил упаковку хлебцев и жадно выхлебал три бутылочки воды. С голодом и жаждой пока разобрались.

Теперь дальше: согреться. От беготни в тонких шортах по жуткому холоду его многострадальные ноги чуть не окоченели. В наружном кармане рюкзака нашлась небольшая зажигалка, что само по себе было крохотным, но чудом. Кострище представляло собой не более чем щепотку остывшего пепла, но по кромке поляны валялась масса сухих листьев и веток, которые можно собрать. Он может развести костер, хотя сам этот факт означал поддаться мысли остаться здесь. До утра. Он даст слабину и подвергнет себя опасности, тем самым официально становясь самым тупым в мире заблудившимся. Но тело у него гудело от усталости, фонарика в рюкзаке он не обнаружил, а в обступившем его лесу отсутствовали какие бы то ни было формы жизни. На самом деле решение принялось само собой. Он похлопал себя по карманам и понял, что ключ от гостиничного номера пропал. Наверное, выпал на бегу. Он уже никогда не сможет за ним вернуться.

– О нет.

Бен принялся сгребать горстями сухие листья, стараясь не зацепить влажную, спрессованную листву под ними. Прежде чем бросить листья в центр кострища, он сминал и крошил их. Когда набралось достаточно трута, он отправился за щепками и веточками, положив с десяток на трут, а остальные поставив «шалашиком». Папаша Бена любил разжигать костры почти так же, как нажираться, и когда Бен был еще совсем мальчишкой, разрешал помогать ему в этом деле. Все это было еще до развода, когда его родители жили вместе в Миннесоте, еще до того, как старикан плюнул на все и уплыл от Бена и его матери по медленной реке из дешевой водки. Они с папашей притаскивали из стоявшей во дворе поленницы охапки дров, потом доставали старые газеты, сворачивали их в трубочки, скручивали и клали в камин. Затем сверху крест-накрест укладывали дрова. После папаша все это запаливал, а Бен пристально смотрел на огонь и тянулся за кочергой всякий раз, когда пламя начинало убывать, – все время помешивая, все время следя, все время желая, чтобы огонь жил и грел.

Теперь же у бивака он несколько раз щелкнул зажигалкой, чтобы добыть огонь, но оцарапал о колесико кончик большого пальца и лизнул его, чтобы унять боль. Еще одна попытка – и листья наконец занялись, шипя огнем и взметнув над деревьями изящный столбик дыма.

Может, кто-нибудь заметит дым и придет мне на помощь. Или явится прикончить меня.

Давно наступила ночь, и даже если бы какой-то добрый самаритянин заметил дым, совсем не факт, что он ринулся бы на помощь. Это же Америка. В Америке никто не терялся и не пропадал. Если дым и заметят, то скажут: «Похоже, кто-то костер развел!» – а потом пойдут перекусить. Покорившись судьбе, он снял кроссовки, стянул грязные, вонючие носки и вытянул к огню липкие от пота и грязи, распухшие бледные ноги, чтобы привести их в чувство. Как же приятно поиграть пальцами ног. Настало время замертво рухнуть спать. Он так вымотался, что мог бы заснуть вверх ногами. Пока он временно избавился от собакомордых, и на него волнами накатывали элементарные потребности в пище, тепле и отдыхе. Спать надо как придется, но ему нужно хоть немного набраться сил для того, чтобы снова подняться и бежать дальше. Палатка была ничего себе, пусть даже почти не защищала от капризов погоды. Она мало чем отличалась от его гостиничного номера. Но спать в ней ему нельзя. Палатку слишком легко обнаружить. Придется использовать ее как ложную цель. Он дождался, пока догорел костер, чтобы собакомордые не смогли его засечь, потом метрах в десяти за палаткой увидел упавшее дерево и устроился за ним, накрывшись одеялом и набросав сверху для маскировки наломанные на кустах ветки. Каждый доносившийся из леса звук заставлял его вздрагивать всем телом.

Он включил телефон. Часы показывали 00.03. В аппарате было несколько семейных фотографий и видеороликов. Немного: там не хватало памяти, чтобы долго хранить старые записи (дома он скачивал их на компьютер для архивации). Но немного все же лучше, чем ничего. Он старался подольше сохранить заряд аккумулятора, но ему стало невмоготу, захотелось снова увидеть Терезу и детишек. Вдруг посреди ночи с ним что-то случится, и он уже никогда не сможет взглянуть на них.

Он открыл фотогалерею и увидал детей, разодетых к Хэллоуину: девятилетнюю Флору в костюме вампирши, шестилетнего Руди в облачении щенка и трехлетнего Питера с мешком для угощения с надписью «Откупись, а то заколдую», но без костюма, потому что не так-то просто натянуть маскарадный костюм на трехлетнего малыша и заставить его оставаться в нем. Увидел он и свою жену, единственного дисциплинированного человека, внявшего просьбе улыбнуться в объектив. В альбоме было еще несколько фотографий, но совсем маленьких.

Открыв папку с видео и выставив звук почти на минимум, Бен глядел, как Руди качается на дереве в одном ботиночке и кричит во все горло: «Я КАЧАЮСЬ БЕЗ БОТИНКА!» Малыш без устали повторял эту фразу и каждый раз смеялся. Бен не принадлежал к категории фанатов видеосъемки. До наступления эпохи смартфонов он так и не удосужился купить видеокамеру, поскольку не хотел становиться одним их тех самых папаш, которые всегда и всюду следуют за своими чадами с камкордером, как полные идиоты. Но теперь все телефоны производились с камерами, и, доложу я вам, как же детишки любят смотреть ролики со своим участием. Так что он тоже снял несколько сюжетов и хранил их в архиве. Вот ведь странная вещь: часы, месяцы и годы, проведенные с ними… Теперь он мог вбить жизни детей в хаотично разбросанные капсулы их существования. Как же сильно он по ним скучал! Такое чувство, что он уехал несколько месяцев назад.

Когда Бен выключил видео, потому что смотреть их стало невыносимо больно, он заметил в левом верхнем углу дисплея одну светящуюся полоску.

Сигнал.

Он сразу же позвонил жене, и та ответила:

– Бен?

– Тереза! – прошептал он. – Тереза, я заблудился! Я люблю тебя! Прошу тебя, отошли…

Вызов сорвался. Хуже того, одинокая полоска исчезла и сменилась надписью «Поиск…».

– Нет. Только не это, нет-нет-нет. НЕТ!

Он выскочил из-за дерева и поднял телефон как можно выше, ища сигнал. Если тот был, значит, появится снова. Где же он? Где этот проклятый сигнал? Он пожалел, что не способен видеть радиоволны, гамма- и рентгеновские лучи, пронизывающие воздух, чтобы вычислить этот сигнал и обрушиться на него с самыми грязными ругательствами. Он кружил вокруг потухшего костра и размахивал телефоном, стараясь не пропустить ни малейшего участка вокруг, но все без толку. После пяти минут высокотехнологичного отчаяния телефон вырубился. Дисплей почернел.

– Нет! Чтоб тебя, НЕТ!

Продолжая выплясывать, Бен несколько раз перезагрузил аппарат, наблюдая, как тот снова и снова вырубается. В конце концов он увидел лишь картинку пустого аккумулятора и маленькую иконку со шнуром. Телефон умер. И он тоже умер. Бен вернулся в свое укрытие за деревом и колотил по земле до тех пор, пока не свалился от усталости и не отключился.

Проснулся он довольно скоро. Вокруг по-прежнему царила ночь. Оставшись без телефона, он понятия не имел, который час, но почувствовал, что где-то рядом горит огонь. Кто-то его зажег. Развел костер. И тут…

Кто-то играл на гитаре. Рядом с костром. Прямо там. Он слышал, как бренчат на струнах. А если это собакомордые? А если они нашли меня и просто со мной играют? Они скальпируют его лицо, отрежут ноги, оттащат в свое логово в лесу и сотворят с ним то же, что и с остальными безногими трупами. Его разрежут на куски, расчленят, возможно, сожрут. Теперь ему от них не ускользнуть. Слишком уж он ослаб.

И тут он услышал, как хихикнула женщина. Женщина. Это женщина играла.

Он осторожно выглянул из-за дерева и увидел белокурую девушку, сидевшую, скрестив ноги, на одеяле рядом с костром, прижав к животу старую акустическую гитару. На ней был флисовый свитер, тренировочные штаны и удобные туристские ботинки. Вокруг валялись пустые банки из-под пива и винные бутылки. Лицо ее раскраснелось от веселого опьянения.

Бен подбежал к ней.

– Вы должны мне помочь!

– Все нормально? – спросила она.

– Нет! Нет, кто-то… – Он тотчас же забыл, что хотел сказать. Бен узнал эту девушку. Это была Энни Дерриксон. Из колледжа. Она ни на день не состарилась. В буквальном смысле. Ей по-прежнему было двадцать два года. И у нее были все те же выгоревшие белесые волосы, вздернутый носик и гладкая, молочно-белая кожа в веснушках, которую Бену так хотелось погладить.

– Энни?

– Бен? Почему ты здесь?

Я приехал сюда на деловой ужин, а потом заблудился в лесу, за мной гнались двое с ножами, мне так хочется домой, к семье, пожалуйста, помоги. Именно это он и приготовился сказать, но память у него быстро стиралась. Он пытался удержать воспоминания, пока они не исчезли совсем, но без толку. Деловой ужин? Не было никакого ужина. Заблудился? Ты не заблудился. Жена и дети? Нет у тебя ни жены, ни детей. Работа? Нет у тебя работы. Гнались двое с ножами? Никто за тобой не гнался. Не дури.

Бен посмотрел на коленку. Шрамы от операции на связках? Исчезли. Кожа сделалась более мягкой и гладкой. На руке больше не было обручального кольца. А с чего ему там взяться? Тебе двадцать два года. Ты не устал. Ты не заблудился. Ничего такого не происходит. Ты именно там, где тебе хочется быть, Бен. Или нет? Наедине с ней?

– Пива хочешь? – спросила она.

– Да. Да, очень.

Энни перестала играть и потянулась за нагревшейся банкой дешевого пива. Бен выхлебал его чуть ли не одним глотком. Плохого пива не бывает.

– Почему ты здесь? – спросил он, подавив отрыжку.

– Была вечеринка.

– Какая вечеринка?

– Да просто вечеринка!

– А где мы?

– В лесу, дурачок! – показала она на деревья.

– Но…

– Моя любимая часть вечеринки – это тогда, когда она заканчивается. Когда я больше не обязана веселиться, а могу просто посидеть и потрепаться с теми, кто остался на треп, понимаешь?

– Безусловно, – по-дурацки кивнул он.

В последний раз ты видел ее, когда она училась на выпускном курсе, так ведь? На курс старше тебя. Помнишь, как хорошо она к тебе относилась? Куда лучше остальных девчонок. И бойфренд у нее был, помнишь? Дэйв. Нормальный парень, вот только у него был доступ к телу, а у тебя нет. А потом, за неделю до выпуска, она послала этого бойфренда. Помнишь тот вечер? Она была тогда на вечеринке, без кавалера, свободная. Тем вечером ты стоял рядом с ней, а музыка гремела из окон общежития, и она обхватила рукой твою ладонь. Ты никогда не ожидал, что она сделает первый шаг. Ты и подумать не мог, что случится такая классная штука, так, Бен? И ты никак не ожидал, что так облажаешься в тот самый момент. Ты едва на ногах стоял. Вот ничего и не произошло. Когда ты проснулся на следующее утро, тебе пришлось вернуться домой, а она осталась на выпускную церемонию. Не так уж давно это было. Ты ведь помнишь ее руку? А возьми-ка ее за руку сейчас, слабо? Не хочешь попробовать узнать, что такое второй шанс, парень?

Он взял Энни за руку. Она игриво ответила пожатием в знак того, что ей это нравится. На руке она носила браслет-фенечку, и его пушистые хвостики-завязки щекотали Бену запястье.

– Я с тобой облажался? – спросил он ее.

– Ты это о чем?

– В тот вечер ты взяла меня за руку, а я даже не шелохнулся. По-моему, я тогда облажался.

– Ой, я куда хуже лажалась. Зашла я как-то в бар, увидала там классного парня, двинулась вытащить его на танцпол, а не усекла, что у него нога в гипсе. Тащила его метра три, только тогда отпустила.

– Да ладно врать-то.

– Честное слово.

– А где ты теперь живешь? У тебя есть работа или что-то типа?

– Нет, я так, тусуюсь.

– Классно.

«Классно»? Это все, до чего ты додумался, идиот? Заткнись, пока снова не облажался.

Бена вдруг бросило в жар от близости к ней и к огню, но это тепло восхитительно согревало, как жар тела, который никогда не надоедает. Это как плюхнуться на пуховую перину, лежать на которой с каждой минутой мягче, теплее и приятнее.

– Как ты сюда попала? – спросил он у нее.

– По тропе.

Недолгое молчание. Он только и смог выда- вить:

– Как жаль, что я тогда облажался.

Как банально. Ребята всегда слишком быстро становятся серьезными и так это и понимают, а потом уже слишком поздно.

Но теперь все шло хорошо. Энни не испугалась.

– Ничего ты не облажался, – сказала она ему. – Иногда что-то такое ускользает от тебя, и все. Это не значит, что я от тебя сбежала. Это не значит, что ты мне не нравишься, Бен.

Энни положила гитару на землю рядом с собой и улыбнулась ему. В отблесках огня она выглядела просто потрясающе. Он нагнулся и поцеловал ее. И, черт подери, целоваться она умела. Мягко и тепло, прямо как секс. Ему не хотелось останавливаться. Она обвила его шею флисовыми рукавами, и они вдвоем медленно улеглись на землю. Руки его гуляли по ее телу. Он хотел прикоснуться каждой клеточкой своего тела к каждой клеточке ее тела.

– Пошли в палатку, – прошептала Энни, встала и повела его к пологу. Лучшее в сексе с девушкой – это когда она ведет тебя к нему. Бену хотелось, чтобы его целую вечность вели к спальне за миллион километров оттуда. Это все были забавы молодости.

Через несколько часов он проснулся в палатке. Энни исчезла. Бен остался один, прикрытый куцым красным одеяльцем, которое он нашел. Он быстро взглянул на коленку и увидел шрамы. Тридцать восемь лет. Тереза. Дети. Собакомордые. Они рядом. Они вернулись. Это был сон, но казалось, что вовсе не сон. Он отчетливо помнил, как Энни вела его в палатку и делала с ним все, что он от нее хотел. Он помнил, как сжимал руками ее мягкие бедра, а она покачивалась сверху, обнаженная, солнечная и смеющаяся. За тем он туда и пришел. И от этого его затошнило.

Бен оделся и отдернул полог. Костер погас. За кострищем он разглядел гитару и пустые пивные банки с винными бутылками. Они так и остались там лежать.

Какого хрена?

Из леса он так и не вышел, да к тому же еще и неверным мужем сделался. В желудке у него булькнула желчь. Он сунул вяленое мясо, хот-доги, бутылки с водой и одеяло в рюкзак, который все еще казался очень легким, и выбежал из палатки, чтобы подобрать пивные банки и пощупать их, убедиться, что это реальные, осязаемые предметы. На гитаре лежал маленький конверт с изящно написанным его именем. Он торопливо открыл его и обнаружил внутри небольшую карточку, на которой тем же почерком было написано:

Чуть сбоку он заметил два лежащих под деревьями черных бугорка. Вокруг них жужжали мухи. Ему понадобилась всего пара шагов, чтобы понять, на что он смотрит: два мертвых черных ротвейлера. Шкура с их голов и морд была аккуратно снята.

Мухи выели собачьи глаза, так что Бен увидел лишь слой белого подкожного жира. Вот теперь-то его точно стошнит. Да, пора блевануть. Он отвернулся от собачьих трупов и вывалил наружу свой давешний ужин из картофельных хлебцев.

Может, если я тресну себя камнем по башке… если выбью эту дурь из головы, то проснусь где-нибудь привязанным к каталке, и все окажется ужасно, но хотя бы реально и логично. Вместо этого Бен завернулся в одеяло, натянул заскорузлые носки и кроссовки, закинул на плечо рюкзак и как можно быстрее выбежал с бивака.

Оказавшись на тропе, он закричал. Или попытался закричать. От голоса остался лишь натужный хрип.

– Помогите! КТО-НИБУДЬ! Тереза? Ребята?

Он оторвал кусок вяленого мяса и принялся жевать его на бегу, пока вдали у самой тропы не заметил дом. Тот выглядел вполне реально. Бревенчатое строение с весело вырывавшимися из трубы клубами дыма. Дом! Бен припустил так, что едва успевал жевать. У дома стоял невысокий деревянный забор, ограждавший лужайку с пышной зеленой травой и сад с рядами мелких цветов (это в ноябре-то?), кустами крыжовника и грядками с налитыми зрелыми помидорами. Может, это ловушка. Может, там ведьма живет. Какая разница. Бен добежал до массивной дубовой двери и забарабанил в нее что было сил, совсем не думая, что может напугать обитателей домика.

Дверь распахнулась, и на пороге он увидел невысокую старушку с коротко подстриженными волосами, в длинной юбке из плотной ткани и белой кофточке с накинутой поверх красной шалью. Из-под подола виднелись грубые деревянные башмаки. Она показалась Бену знакомой, хотя он никак не мог вспомнить имя женщины.

– Прошу вас, мэм, мне нужна помощь! – взмолился Бен.

– Кто вы, милый мой? – спросила она с британским акцентом.

– Меня зовут Бен, я заблудился, какие-то двое пытались меня убить, и они еще где-то рядом. Мне нужно позвонить с вашего телефона.

– С телефона?

– Ну да, с сотового телефона. Или с проводного, если он у вас есть.

– С проводного?

Вот черт, я вроде как до меннонитов добежал.

– Телефон! У вас есть телефон? Вы знаете кого-нибудь из соседей, у кого есть телефон? Кто- нибудь рядом тут живет? Есть тут город побли- зости?

– О, город стоит за много километров дальше по тропе.

– И что это за город?

– Кортшир.

– Что за Кортшир?

Вопрос совершенно сбил ее с толку.

– Это… Это Кортшир! Город!

– Я по-прежнему в Пенсильвании?

– В Пенсильвании?

С тем же успехом он мог бы говорить по-японски. С каждой ее фразой ситуация становилась все более неясной.

– В городе есть хоть кто-то, кто смог бы мне помочь? Полицейский? Врач?

– Да, там вы найдете помощь. Мне не нравится слышать о разгуливающих на свободе убийцах и ворах. Я помогу вам добраться до Кортшира.

– Господи, спасибо вам. Спасибо вам огромное. У вас есть машина?

– Машина?

– Хорошо, лошадь или что-то вроде.

– О-хо-хо! Нет, боюсь, я слишком бедна, чтобы позволить себе держать лошадь, но я все-таки помогу вам добраться до Кортшира. Но сперва вам нужно прополоть мне огород.

– Что?

– Я уже стара и слаба, а вы вроде как достойный и крепкий молодой человек. Прополите сорняки перед домом, и я соберу вас в Кортшир.

– По-моему, вы не совсем понимаете. Я в смертельной опасности. И вы тоже в смертельной опасности. Нам надо отправиться в Кортшир.

– Прямо сейчас? О нет, я никуда не собираюсь двигаться.

Он схватил ее за плечи.

– Вы должны отправиться со мной!

– Прошу, подальше руки, молодой человек.

Он отступил на шаг.

– Извините. Я человек не вспыльчивый, но те двое убили маленькую девочку. Это случилось совсем недалеко отсюда. И еще они двух собак убили. Могу вам трупы показать.

– Можете отправляться куда вам заблагорассудится, но мне покойнее всего здесь, у себя дома. Если вы хотите, чтобы я помогла вам добраться куда нужно, прополите мне огород.

В знак уговора она протянула ему руку. Вся вселенная, что ли, спятила? Однако других предложений не поступило. Он пожал протянутую ладошку.

– Сорняки здесь мелкие, но крепкие, – предупредила его старушка. – Если управитесь к полудню, я обязательно хорошенько вас покормлю на дорогу.

Она хлопнула дверью, и Бен оглядел «фронт работ», которого ему с лихвой хватит на все утро. Между грядками с помидорами виднелась стелющаяся травка, похожая на пауков, расползающихся вширь. Он опустился на колени, и его правая коленка – прооперированная – буквально вспыхнула болью. Он на мгновение скорчился, после чего ткнул рукой в землю, на удивление теплую для этого времени года. Он думал, что с легкостью вырвет сорняки, но когда потянул, корень остался крепко сидеть в земле. Он схватился за основание ростка, но добился лишь того, что выдрал сам росток, оставив маленький торчащий кончик. Единственное, как можно было вырвать весь сорняк – это обхватить комок земли вокруг него и дернуть на себя. Первый сорняк поддался, но тонкие, тягучие корни уходили вниз на полметра, потом на метр, затем на два и на три. Создавалось впечатление, что вытягиваешь рыбацкую сеть. Корни казались бесконечными. Когда он закончил с первым сорняком, на земле лежал закрутившийся корень длиной с добрый садовый шланг. Вдоль грядки виднелись сотни сорняков, которые предстояло выполоть. Вот так наказание!

Через час он сбросил одеяло, а пот ручьями заливал глаза. Он бы все отдал за смену белья и чистую одежду. Висевший прямо перед глазами спелый ярко-красный помидор неудержимо манил к себе. Он сорвал его и съел, как персик. По подбородку стекал сок вперемешку с семечками. Это был самый вкусный помидор на свете. Распахнулась дубовая дверь.

– С ГРЯДОК НЕ ЕСТЬ!

– Хорошо! Ладно!

– Сделать вам чаю, милый мой?

– А можно со льдом?

– Со льдом? Где же я вам лед возьму?

– Тогда просто чай.

Солнце отсчитывало секунды и минуты, огибая лес по небосклону, пока он вкалывал, время от времени отрываясь от колдовского сада и поглядывая через забор в поисках собакомордых. Они все еще где-то рядом. Может, продолжают охотиться за ним.

Наконец он расправился с последним докучливым сорняком и свалил их в компостную кучу за забором. Теперь огород просто преобразился, и дверь дома снова распахнулась. Старушка стояла рядом с Беном, скрестив руки на животе. Она была в восторге.

– Просто восхитительно. Давно я такой красоты не видела! – Она тронула его за руку. – Идемте в дом. Я вам кое-что приготовила.

Она провела его в домик всего с одной комнатой. В углу помещалась дровяная печка, а напротив нее – кровать с набитым сеном матрацем. По центру стоял массивный деревянный стол, уставленный свежими пирогами, вареньем, еще источавшими пар горячими караваями душистого хлеба с хрустящей корочкой и большими кусками твердого сыра, похожими на утесы. Посреди стола красовалась подставка с чугунком, в котором исходила ароматными пузырьками тушеная говядина. Старушка подошла к столу и налила ему чашку чая.

– Садитесь, покушайте.

Он уселся и набросился на еду. Аппетит у него разыгрался так, что он хватал все без разбора: немного говядины, потом хлеба, затем кусочек пирога, еще говядины, добрый кусок сыра и глоток чая. Даже если пища отравлена, а старушка только и ждала, чтобы скальпировать его и снять кожу у него с лица, все было очень реально и восхитительно вкусно. Не прошло и пяти минут, как он наелся до отвала.

– И как вам стол?

– Чудесно. Спасибо, мэм. – Он посмотрел на нее чуть дольше, чем допускали приличия. – А я вас знаю? – спросил он.

– Ну теперь знаете!

– Нет, в смысле раньше. Мы не встречались?

– О, очень сомневаюсь. Так вот, я не забыла о своем обещании. – Старушка достала из кармана фартука небольшой мешочек и толкнула его к Бену. Он заглянул в него и увидел три твердых коричневых семечка. – Вы хороший, работящий юноша и нынче прекрасно потрудились, – продолжила она. – Эти семечки помогут вам добраться до Кортшира.

Он едва не взвился от злости.

– Это как?

– Первое, которое вы бросите на землю, станет железной башней. Второе – волком. А третье – стеной пламени.

– Вы что, шутки со мной шутите? Я пять часов оттрубил в вашем дурацком саду.

– Возьмите семечки. Но прошу вас, запомните: они прорастут только в тот самый момент, когда вам это нужно.

Бен с трудом сдержался, чтобы не придушить ее. Он сжал свою ярость, как пружину, и задвинул ее в как можно более глухие уголки сознания. Он очень надеялся, что его слегка съехавшие с катушек мозги подавали ему сигналы, указывая путь спасения от безумия.

Он схватил семечки, в душе пылая от злости на старую каргу.

– Засветло вы до Кортшира не доберетесь, – сказала она. – Возьмите с собой еду. Вашего размера у меня одежды нет, но хорошенько накормить я вас смогу. – Она наполнила фарфоровые короба тушеной говядиной и вареньем, потом сняла у него с плеча рюкзак, сунула короба внутрь вместе с несколькими увесистыми ломтями хлеба и кусками сыра. Она положила еще и нож для сыра. И снова все уместилось. Когда она вернула ему рюкзак, на ощупь он казался почти пустым.

– Вы и вправду со мной не пойдете? – спросил он.

– Я же сказала, что помогу вам добраться до Кортшира, что и делаю. В этом я уверена.

– Где я? Ну скажите мне, прошу вас. Что со мной творится?

Она промолчала и вместо ответа поманила его к двери. Потом распахнула ее. Тропа уже ждала его.

– Скажите хоть, как вас зовут, – взмолился он.

– Миссис Блэкуэлл.

– А где мистер Блэкуэлл?

– Ушел, – ответила она, скорбно глядя на дорогу. – Он сошел с тропы. – Вот и все, что она нашлась сказать.

– Прямо неразбериха какая-то.

– Никогда не сходите с тропы, – обратилась она к нему.

– Это мне уже говорили.

– И совершенно правильно говорили.

– Кто же вы все-таки? Я вас знаю?

Она промолчала. Он вышел за дверь, пересек сад, дошагал до усыпанной листьями тропы и увидел, как миссис Блэкуэлл закрыла за собой дверь.

Настала ночь, и холод снова начал пробирать Бена до костей, даже кончики пальцев заныли. Казалось, теперь он мог бы передавать холод другим. Бен обхватил себя за плечи и вздрогнул, труся по тропе, которая, похоже, никогда никуда не сворачивала. Просто тянулась в ничто. Тропа представляла собой дыру, и чем дальше он шел, тем глубже падал, делая невозможной любую попытку хоть когда-нибудь выбраться отсюда. Он попытался согреться, думая о Терезе и детях, но все это отдавало каким-то горько-сладким привкусом его мимолетной связи с Энни, которую он никогда не сможет объяснить более-менее правдоподобно.

Собакомордые исчезли, но он продолжал ощущать их скрытую угрозу, похожую на стойкий запах. Угрозу недооценивали. Как-то раз, когда он возвращался из командировки, в аэропорту к нему начал приставать какой-то пассажир. Он обвинял Бена в том, что тот втерся в очередь впереди него, что было полным враньем. Дело едва не дошло до потасовки, прежде чем Бен уступил.

Когда он поднялся на борт самолета, тот мужчина сидел напротив него через проход. И весь полет таращился на Бена. Плотоядно пялился, словно Бен какая-то закуска. Бен четыре часа чувствовал угрозу. Когда они приземлились, мужчина следовал за ним по пятам в переходе-рукаве, по терминалу и всю дорогу к парковке. Был час ночи. В такое время парковка представляется идеальным местом преступления. Бен быстро шагал к своей машине, а мужчина не отставал – в облегающей черной рубашке и в очках агрессивного вида типа «мачо». Теперь они остались один на один, и Бен не выдержал:

– Какого хрена вам от меня нужно?

Мужчина резким ударом правой треснул Бена по лицу, отчего разошелся шрам.

– На, запомни, – прошипел мужчина и пошел прочь. Ему понадобился всего один удар, чтобы вселить в Бена непреходящую угрозу. После того случая, когда бы Бен ни парковался или ни ездил в аэропорт, он ощущал ее. Угроза может вот так на тебя подействовать. Угроза может поглотить тебя.

Солнце скрылось за деревьями, и холод овладел всем его существом, словно взяв в заложники и вытеснив все мысли об утехах в палатке и о жутком старухином огороде. Господи, как холодно-то. Где же город? Где же этот проклятый город?

Где-то вдалеке справа Бен заметил реющий над землей неяркий свет. Был он желтого цвета и явно искусственный, вроде фонаря на парковке. Похоже, там современная цивилизация, а не сказочная страна меннонитов, куда он явно забрел. Бен прибавил шагу, энергично работая руками, чтобы согреться, и надеясь, что тропа выведет его к свету.

Но дурацкая тропа все тянулась прямо, и он видел, как свет движется сбоку от него, а потом оказывается позади, словно луна, когда едешь ночью. Впереди простиралась лишь тьма.

Не сходи с тропы. Так говорилось в записке. То же самое сказала миссис Блэкуэлл. Его предупредили. Но теперь в этом желтом свете открылась цель, к которой он мог устремиться. Одна мысль о том, чтобы упустить такой шанс, просто убивала его. Зачем слушать эту старуху? Она же твердила тебе о волшебных семечках, во как! А город, о котором она распространялась, может, и вовсе не существует. Свет – вот все, что у него было. Он сошел с тропы и зашагал к нему, достав ломоть хлеба и отщипывая от него мелкие кусочки, помечал за собой дорогу, чтобы потом снова выйти на тропу, если понадобится. И примерно через каждые десять метров складывал камни в кучки.

Подлесок практически исчез. Ни торчащих, переплетенных корней. Ни булыжников, на которые можно налететь. Все сделалось плоским и очень даже проходимым. Свет сиял дальше, чем показалось в самом начале, словно плывешь далеко в океане, и целая вечность требуется, чтобы достичь берега, до которого вроде бы рукой подать. И все же он продолжал шагать вперед.

Тереза, наверное, уже в истерике.

Свет не становился ближе, и Бена начало одолевать чувство, что миссис Блэкуэлл знала, о чем говорила. Сбоку послышалось громкое всхрапывание. Вот он, ужас-то – во всей своей полноте.

Еще пара шагов – и он увидел прямо перед собой смутные очертания: двое людей, силуэты которых в свете луны оттенялись по бокам короткими, чуть обвислыми собачьими ушами. Желтый свет оказался лишь приманкой. Бен резко развернулся и помчался назад по тропке, помеченной кусочками хлеба.

– ОТВАЛИТЕ ОТ МЕНЯ, МАТЬ ВАШУ!

Позади слышался топот ног и становившийся все громче смех. Преследователи издавали утробные звуки, словно из глубины колодца. В пляшущих отблесках лунного света Бен едва разбирал цепочку из брошенных на землю кусочков хлеба, но пристально смотрел под ноги и ни разу не оглянулся. Он заметил кучки камней и облегченно вздохнул: хоть что-то в этом мире осталось на своих местах.

– Мы сдерем с тебя рожу и покажем ее тебе, прежде чем самого прикончим.

Бен снова принялся бессмысленно кричать. Когда он добежал до тропы, голосовые связки у него саднили и горели от холодного воздуха, словно он гвоздей наглотался. Тропа прямиком, как всегда, уходила вдаль, а преследователи шли за ним по пятам. Бену почти хотелось, чтобы они его настигли. Может, тогда-то все и прекратится. Чуть впереди тропа заканчивалась. Широкий проем между деревьями сменится глухой стеной леса. Нет никакого города. Спасать его некому. Как только он добежит до конца тропы, все это станет предельно ясно.

Разве что… Ведь у него оставался мешочек с семечками.

Бен сорвал рюкзак с плеча и залез в передний кармашек за небольшим кожаным мешочком. Первое, которое вы бросите на землю, станет железной башней. Второе – волком. А третье – стеной пламени. И какое из них что делало? На них же не было написано «ВОЛК» или что-то типа этого. Имела ли значение очередность?

Он наугад выхватил из мешочка твердое семечко и швырнул его вперед. Через три шага он с разбегу налетел на деревянную дверь остроконечной железной башни, взмывавшей вверх метров на тридцать и возвышавшейся над лесом, словно часовой.

– Чтоб я…

Бен слышал, что собакомордые вот-вот настигнут его, поэтому распахнул дверь в башню и с треском захлопнул ее. Небольшое внутреннее пространство освещали зажженные факелы, а дверь сверху донизу унизывали всевозможные запоры: петли, щеколды, цепи и ручки. Он успел их все затворить, когда собакомордые добежали до двери и принялись колотить в нее. Этот лихорадочный перестук долбил его по черепу, вызывая тошноту. В дверь бухали так, словно собирались прогрызть себе путь, так что он попятился назад, наткнувшись на маленькую каменную ступеньку. Справа виднелась вторая дверь, которая вела… Но он уже бросил гадать, что куда вело. За его спиной ступеньки завивались все выше и выше. Он получит преимущество в обзоре над собакомордыми, но также сможет попасть на самом верху в ловушку, если им удастся высадить дверь.

Буханье в дверь не прекращалось. Казалось, с каждой минутой убийцы становились все сильнее. Бен увидел, как сквозь массивную дверь просунулось длинное лезвие ножа. Оно крутилось и изгибалось: собакомордые пытались расщепить дубовые доски. Они не остановятся. Они просто так не отступятся. Он – их добыча. Они созданы, чтобы убить его.

Он рванул вверх, прыгая через три ступеньки, лишь однажды остановившись перевести дух, потому что проскочил все пороги физических нагрузок за всю свою жизнь. Он буквально загонял себя до смерти. Через несколько минут Бен наконец добрался до самого верха, чувствуя себя выжатым до предела туристом. Верхние ступеньки лестницы выходили на смотровую площадку, откуда открывался вид на лес во всех направлениях: сплошные заросли деревьев и пологие холмы. Никаких желтых огней. Никаких дорог. Никаких городов. Он перегнулся через каменный парапет и увидел двоих неподвижно стоявших собакомордых, пристально глядевших на него.

– Что вам нужно? – спросил он их с вершины башни. Они не ответили. – Я ничего не сделал! Я хочу домой, к семье! И все!

– Мы тебя убьем.

– Может, все-таки поговорим?

– Мы тебя убьем.

Бен отшатнулся к стене и дрожащими пальцами залез в мешочек. Он выронил семечко и глядел, как оно упало, подпрыгнуло, отскочив от парапета, и тяжело рухнуло на холодную землю.

И тотчас же на Бена уставились два красных волчьих глаза.

Волк бросился на убийц и принялся рвать их на части, не спеша настигая собакомордых, сбивая их с ног и выгрызая кишки. Собакомордые ревели предсмертными криками, и Бен бессильно сполз вниз за парапетом и зажал уши руками. Он не мог вынести этого воя. Тело его обмякло, и он растянулся на смотровой площадке, рыдая от горя, пока волк внизу расправлялся с чудовищами.

Когда вой наконец стих, Бен взглянул вниз и увидел, как волк таращится на него. Жутко голодными глазами. Зверь начал скрестись в дверь, а потом бросаться на нее, намереваясь довершить то, что начали собакомордые. Как жаль, что дверь не железная. Грубый просчет строителей. Волк скрежетал зубами и выл. Как и собакомордые, он обладал неким мистическим даром никогда не уставать.

– Волк!

Тот замер, поглядел на него, а потом продолжил рваться внутрь.

– Ты говорить умеешь, волк? – В данном случае вопрос представлялся вполне резонным. Однако нет, говорить тот не умел. Волк мог лишь остервенело бросаться на дверь. Бен сбежал вниз по винтовой лестнице и глянул на входную дверь. А третье – стеной пламени. Бен достал третье семечко и с силой швырнул его оземь прямо напротив двери. Но ничего не произошло. Оно так и осталось семечком.

Он поднял его с пола и повернулся ко второй двери. Вот она оказалась железной. Через нее волк не прорвется. Конечно, кто знает, что там за этой дверью: еще один волк, еще один собакомордый или Страна Оз.

Бен повернул массивную ручку железной двери, глянул в кромешную темноту, сделал шаг вперед и тут же провалился в бездонную дыру.

Во время падения он заснул. На самом деле – вырубился от ужаса. Пока летел, он кричал и звал Терезу и детей, а потом отключился. Без всяких снов.

Когда Бен проснулся, он лежал на берегу. Одна щека прижималась к прохладному песку, и крохотные песчинки забились в уголок рта. Оттуда вытекло немного слюны, которая на песке казалась крохотной медузой. Метрах в двадцати от него о берег бились волны, а небо было покрыто тоненьким маревом слоистых облаков – вроде тех, что раздражают, когда хочется целый день позагорать под палящим солнцем. За спиной у Бена тусклое солнце светило сквозь сплошную завесу туч. Несколько пологих, поросших травой дюн служили прикрытием стоявшим в ряд домам.

Дома.

Он поднялся и оглядел их. Прямо перед ним параллельно берегу шли две длинные линии, которые, насколько хватало глаз, простирались прямо и к домам не сворачивали. Тропа? Тропа. Да ну ее, эту тропу. Там же настоящие дома.

Жесткая, острая трава стегала его по лодыжкам, когда он несся к ближайшему от места своего падения дому. Тот был с синими стенами и белами ставнями и стоял на сваях, защищавших его от приливных волн. Бен замахал руками и принялся заглядывать в окна.

– Эй! Эй! Поможет кто-нибудь?

Подбежав поближе к дому, он увидел за ним разбитую грунтовую дорогу, шедшую вдоль ряда соседних строений. По ту сторону дороги плескалось море. Никакой земли дальше не просматривалось. Он оказался на широкой песчаной отмели. Рядом с домами не было столбов с проводами. Ни с телефонными, ни с электрическими. Ни машин. Ни велосипедов. Ни фургонов. Вообще никакого транспорта. И никаких людей. Он уже начал привыкать к разочарованиям. По расшатанным дощатым ступенькам он поднялся к входной двери синего дома (выходившего окнами на другую сторону от первой линии океана, попавшейся ему) и принялся яростно колотить в дверь.

Никто не отозвался. Он осторожно повернул ручку, и дверь легко открылась. Это был летний домик со спартанской обстановкой, предназначенный для жилья месяца два с половиной в году. Здесь имелась небольшая кухня с древними приспособлениями, но без какой-либо посуды или утвари. Из кухни открывался вход в гостиную с симпатичными старомодными шезлонгами и диваном, обтянутым потрескавшейся искусственной кожей. Бен осмотрел стены в поисках электрических и телефонных розеток, но ничего не увидел. Наверху он обнаружил три спальни с пустыми ящиками в шкафах и голыми матрасами. Он забежал в ванную, открыл кран, но ни капли не вытекло.

– Эй?

Шкафчики оказались пусты. Переходя от окна к окну, он заметил, что соседние дома тоже не подают признаков жизни. Он включил телефон в надежде, что тот хоть ненадолго оживет и поймает сигнал. Если какое-то время подержать телефон выключенным, иногда аккумулятор чуть восстанавливался, чтобы ты как раз успел снова вызвериться на аппарат. Но на этот раз он даже не продвинулся дальше заставки с приветствием. Бен снова спрятал его в карман. Теперь вся его жизнь сводилась к доставанию и убиранию телефона.

Пройдя по отмели, он встретил во всех домах одно и то же запустение: ни людей, ни средств связи, ни еды в холодильниках, ни воды. Какой-то курорт-призрак. Ловушка вроде желтого света в лесу. Все признаки жизни представляли собой приманки, чтобы увести его в сторону от тропы.

И тут море начало волноваться. Запенились взбитые ветром белые барашки, и с крыльца красного трехэтажного псевдовикторианского дома он увидел, как на горизонте поднимается огромная волна – выше любого здания, куда ему доводилось заходить. Чайки в панике разлетались прочь с ее гребня, но вода захватывала птиц, подкатывая все ближе к берегу, заглушая их крики ревом надвигающегося бедствия.

Он ринулся вниз с крыльца сквозь кусачую траву на гребне дюны, пока не добежал до параллельных линий на песке, очевидно, начертанных для него неким жестоким божеством. Надвигалось цунами, готовое поглотить отмель. Бен залез рукой в мешочек и достал оттуда последнее семечко. Он швырнул его на мокрый песок как раз в тот момент, когда волна накатывалась на берег, собираясь обрушиться на него.

Огонь мгновенно объял весь берег, вздымаясь за слой облаков в стратосферу: стена пламени, бесконечная в ширину и в высоту. Бен рухнул на землю – горячий песок жег его, словно запекая двустворчатого моллюска. Он слышал, как огонь встал на пути волны, с громким шипением окутав все у него над головой клубами пара.

Вскоре стена пламени схлынула, и океан вновь обрел прежнее спокойствие, нежно лаская волнами берег. Клубы пара поднялись вверх и растаяли в воздухе, словно призрак цунами, – такие же зыбкие и полупрозрачные, как облачка у него над головой. Это последнее ему предупреждение. Спасительных семечек не осталось. Больше с тропы сходить нельзя. Он сел на песок, обхватил колени руками и опять начал плакать. Истерика накатывала, отступала и сейчас вновь поглотила его. Бен принялся негромким и хриплым голосом без устали повторять: «Я скучаю», – надеясь, что эти два слова, как сигнал, пронесутся сквозь атмосферу и долетят до его дома.

– Мне плохо, мне плохо без вас. Кто-нибудь… пожалуйста, кто-нибудь, помогите.

Но никто не отзывался. Тогда Бен вскочил на ноги и крикнул в небо:

– ЧТО ТЕБЕ ОТ МЕНЯ НУЖНО?! КАКОГО ЧЕРТА?

Сил у него хватило только на это. Все свелось к вопросительным возгласам и обычной ругани. Не было ничего на этом берегу, не было никого в домах, не с кем было поговорить. Царившие вокруг неподвижность и безмолвие делали это совершенно очевидным.

Впереди он заметил небольшой изгиб параллельных линий, так что направился туда. И снова все казалось гораздо ближе, чем на самом деле. От всей этой великолепной видимости у него разболелись ноги. Прослойка между кожей и костями стерлась напрочь. Он походил на подушку, которую разорвали, а потом вытрясли из нее все перья.

Подойдя почти вплотную к извиву тропы, он заметил рядом с одним из домов-призраков выцветший рекламный щит:

Это и есть Кортшир. Нет ничего в этом Кортшире.

Вот дура старая.

Кроссовки мешали невыносимо: промокшие, пропотевшие, провонявшие от всей этой беготни, погонь и бросаний волшебных семечек. Они вовсе не предназначались для такой бурной физической активности и расползались, как выброшенная со стоянки подержанных автомобилей старая покрышка. Он скинул их и стянул носки, задубевшие и побуревшие (как могло столько грязи собраться на их нижней поверхности внутри кроссовок?). Потом зарылся ногами в песок и поерзал ими. Высохшая травинка уколола ступню, как иглой. Чертова трава. Чертова тропа. Чертово все на свете.

Километра через полтора тропа наконец вильнула чуть влево, ведя еще к одному летнему дому-призраку, на этот раз выше остальных. Может, там найдется новая обувка. Бен бросил кроссовки и носки на песок, затем свернул и босиком взбежал по присыпанным песком ступенькам крыльца. Шедшие по берегу параллельные линии расходились, словно открытый рот, давая-таки ему разрешение спокойно обследовать владение. Дом оказался незапертым. Бежавшие из Кортшира люди – если люди вообще здесь когда-то жили, – наверное, очень торопились.

И снова пустые гостиная и кухня. Краны – мертвые. Ящики – пустые. Он обыскал дом в надежде найти хоть какие-то припасы, чистые носки или обувь, но без толку. Рядом с панорамным окном во всю стену, выходившим на море, стоял небольшой приставной столик с большой вазой. Ваза была пуста. Бен схватил ее и швырнул в окно. Если он не может ни с кем поговорить, то найдет другой, более мощный способ самовыражения. Он срывал со шкафов дверцы и бросал их на пол. Из туалетного бачка в ванной отходили трубы, и он вырвал их из стены. Он разбил все, что можно было разбить. Кто это увидит? Кому какое дело? Потом Бен поднялся наверх и вырвал все столбики кроватей из каркасов, успокаивая объятую ужасом душу хрустом и треском ломаемого дерева. Когда все кончилось и разбивать было нечего, он сел, пожевал немного хлеба из рюкзака и отключился, лежа на бревенчатом полу.

Минут через двадцать он чуть приоткрыл веки и заметил лестницу, ведущую на третий этаж. Это был единственный дом из всех, где имелась надстройка, и тропа привела его именно сюда. Конечно, все это выглядело как троллинг вселенского масштаба. Бен на полном серьезе ожидал после подъема по ступенькам увидеть огромный средний палец из папье-маше в виде неприличного жеста, только его и поджидавший.

Поднимался он не торопясь, ноги у него гудели. Дома явно строили в большой спешке. Лестничные ступени у него под ногами остались неотделанными. Остальные лестницы в доме были устланы унылым желто-коричневым ковролином до второго этажа и вниз в подвал. Такой ковролин видишь в любом новом загородном доме, который подрядчик ставит за три месяца. Но эта ведшая наверх лестница представляла собой набор старых досок. В конце ее маячила хилая дверца, и Бен почувствовал, что за ней есть кто-то или что-то. Какой-то объект. Нечто, что тропа пыталась заставить его обнаружить.

Мне бы оружие какое-нибудь.

Лишенный власти вызвать к жизни волка (побольше семечек не помешало бы), он порылся в рюкзаке и нашел выданный ему миссис Блэкуэлл нож для сыра. Неважное из него оружие. Базука подошла бы куда лучше. Нож был сантиметров двадцать длиной, с ручкой из тикового дерева и изогнутой вилкой на конце. Наверное, им не очень-то удобно было резать головы сыра, не говоря уж об убийце-психопате. Бен очень надеялся, что за дверью столкнется лишь со злым кругом сыра бри.

Дверца манила его. Альтернативы не было. Тропа больше никуда не вела. Она выведет его на чердак, а потом даст дальнейшие указания. Любое отклонение от этого пути означает гибель. К тому же он должен узнать, что там за дверью, как бы ужасно это ни было. Она притягивала его, как короста, которую лучше не чесать.

Шагнув к лестнице, Бен почувствовал, как дверь подрагивает у него над головой, задвижки едва удерживали ее, чтобы она не распахнулась. А ступив на первую расшатанную доску, он что-то услышал.

Он услышал скребущий, царапающий звук.

– Эй? – Ему уже изрядно надоело кричать «ЭЙ» в пустоту.

Царапанье продолжалось.

– У меня нож! – взвизгнул он. – Но я здесь не за тем, чтобы кого-то порезать. Можно подняться?

Царапанье сделалось лихорадочным. Звуки раздавались такие, словно ребятишки долбили в дверь вилками.

И вдруг шум прекратился. Из-за меня? – подумал Бен. Нет. Нет, не из-за него. Что-то там за дверью перестало скрестись, потому что ему так захотелось, а вовсе не из-за белокожего парня с ножом для сыра в руке. Дома Бен мог разрядить угрожающую атмосферу. Можно много сказать молчанием и длинным шрамом. Дети называли его Папкой-Злюкой, когда он выходил из себя, и он пользовался этим, когда хотел заставить их слушаться. Вы же не хотите иметь дело с Папкой-Злюкой, да? Так что надевайте-ка ботиночки. Он слишком легко мог сделаться Папкой-Злюкой и ненавидел себя за это. Однако подобные ухищрения срабатывали. Папка-Злюка мог осадить их. Но это относилось к маленьким детям. И не так-то легко будет заставить трястись от страха то, что скрывалось за дверью.

Царапанье возобновилось, потом снова смолкло, затем опять появилось, то затихая, то начинаясь вновь. Это волк. Он не достал меня в башне, и вот он здесь. Чрезвычайно логичное заключение. Бен постарался расслышать рычание, но за дверью лишь царапались и скреблись.

Он ждал, пока охвативший его ужас чуть уляжется: такое легкое затишье иногда случается, когда накручиваешь себя перед чем-то вроде прыжка в бассейн с холодной водой. Он дождался его, сделал глубокий вдох и заковылял вверх по ступенькам, как будто тащил за собой упирающегося спутника. Затем схватился за ручку двери и повернул ее, не давая себе передумать. Потом распахнул дверь.

И сразу же пожалел об этом.

На чердаке сидел пещерный сверчок. Этот вид Бен очень хорошо знал по своему дому в Мэриленде. Жутковатые пятнистые коричневые панцири, страшные вытянутые задние ноги, шевелящиеся усики и изогнутые, как гусеницы, спинки. Они не кусаются. Они не ядовиты. Они просто прыгают. Неустанно и хаотично, без причин, просто так. Прежде чем по такому по- падешь, он загоняет тебя прыжками в разные стороны: мимо тебя, за тебя, над тобой. Создавалось впечатление, словно они могли телепортироваться. Сверчки выскакивали из-за труб отопления и наводили ужас на всю семью. Они с Терезой засасывали их пылесосом, но насекомых надо было доставать с первой попытки, иначе они соображали, что за ними охотятся, и принимались скакать не переставая. При этом он сам подпрыгивал от страха. Как-то раз сверчок сиганул прямо на него, и он подскочил так высоко, что треснулся головой о потолок. Шишка потом неделю болела.

А пещерный сверчок перед Беном был высотой под два метра.

Он сидел в углу чердака, глядя куда-то в сторону. Позади него находился пульт управления, который Бен толком не смог разглядеть, потому что его заслонял гигантский сверчок. Бену захотелось умереть. Он повернулся и потянулся к ручке двери, но тем самым совершил чудовищную ошибку, потому что вспугнул сверчка, который подпрыгнул, ринулся на него и повалил Бена на пол.

Он чувствовал, как сверчок трется об него своим скользким брюхом. Потом тот снова подпрыгнул и треснул Бена по голове задней ногой. Бен принялся кричать, выплевывая бессвязные слова и ругаясь что было мочи, чтобы отпугнуть эту тварь и заставить себя поверить, что его голос – это его спутник, готовый прийти на помощь.

Сверчок снова прыгнул и обрушился на него. Над Беном нависли круглые черные глаза твари. Совершенно мутные и пустые. Может, пещерник хотел его убить. Или съесть. Или распороть ему живот и отложить туда яйца.

Бен сверху вниз ударил сверчка жалким ножом для сыра, но лезвие отскочило от экзоскелета, и нож сломался у самой рукоятки. Тут на Бена что-то потекло, тварь испускала ядовитую вязкую слизь, которая обволакивала Бена, постепенно обездвиживая его. Бен молотил руками воздух и визжал, а сверчок принялся подпрыгивать, колотя Бена в живот, и три раза подряд сбивал его с ног.

Бен дотянулся до рюкзака и выхватил оттуда большой ломоть хлеба, зашвырнув его как можно дальше. Сверчок жадно вцепился в добычу, а Бену не осталось ничего другого, как запрыгнуть на отвлекшуюся тварь, продолжая сжимать в правой руке лезвие ножа для сыра. Он так сильно в него вцепился, что оно впилось ему в руку, но он не чувствовал боли. Сверчок снова подскочил, ударив Бена о потолок. Бен схватился за усики жуткого насекомого, как за вожжи, и вонзил лезвие в выпученный черный глаз, рассекая хрусталик.

Из глаза брызнула белая жижа. Прыжки сверчка сделались еще яростнее. Он походил на раненого быка. Бен упал, выронив нож. Теперь он мог разобрать в прыжках некую систему. Четыре прыжка: вперед, вбок, короткий назад и снова вбок. Бен рассчитал свои ходы. Уворачиваясь от прыжков сверчка, он оказался напротив ослепшего глаза. Одним быстрым движением он врезал кулаком по глазу и по самое плечо погрузил руку в голову сверчка, беспорядочно тыча тому в мозг. Сверчок наконец остановился посреди чердака и рухнул на пол, обливая Бена белой жижей, которая мгновенно промочила одежду. Истерически вскрикивая, Бен ринулся вниз по ступенькам и вылетел на порог, лишь бы больше не видеть эту тварь.

Он спрыгнул с порога, упал на песок и орал до тех пор, пока крики не превратились в сиплое хрипение.

Когда у Бена не осталось сил кричать, он начал разговаривать. Сдерживаться он больше не мог. Тереза исчезла, но он говорил с ней сквозь слезы, словно с Богом.

– Тереза, пожалуйста, помоги мне… Я так тебя люблю. Мне просто хочется домой. Тереза, прошу тебя. Господи, пожалуйста, помоги мне попасть домой.

Уголки его губ опустились вниз, а челюсть непроизвольно вздрагивала, когда он открывал рот и причитал. Все это делало его лицо похожим на древнегреческую трагическую маску.

Рука кровоточила и начала ныть. Он вытащил из рюкзака кусочек марли и перевязал рану. Повязка тотчас покраснела.

Ему придется вернуться на чердак. Что бы там ни находилось за сверчком, – это его «приз» за победу над тварью. Лучше забрать награду. Но возвращаться не хотелось. Мысль о том, чтобы снова увидеть это чудовище, повергала в ступор… Смотреть на вытекшие на пол внутренности, которые могут ожить, – а почему бы и нет? Почему теперь что-то должно иметь смысл? Почему бы этой гадине не ожить, не броситься на него и не сожрать живьем? Подбрось-ка туда еще и собакомордых, пока не надоело, Господи. Сделай такую подлость.

Он вспомнил, как всадил нож в глаз твари, и швырнул лезвие на песок. Оно плюхнулось в лужу рвоты. Затем Бен снова прилег и стал учащенно дышать. Когда его младшему, Питеру, был всего годик, педиатр сказал, что у малыша слишком большая голова. Врач достал сравнительные таблицы веса, роста и размеров головы – базовые кривые, которые всегда информировали, больше ли твой малыш (Молодец, парень!) или меньше (Хорошо, что он не растолстеет!) других детей. Когда врач рисовал Бену и Терезе кривую роста головки Питера, ручка заехала за край листа. Питер превосходил нормативы. Врач пояснил, что в мозгу у Питера может накапливаться жидкость. Нужно сделать сканирование головы, и если что-то обнаружится, нейрохирургу придется удалить жидкость, вскрыв череп и сломав костные пластины.

Бен отвез Питера в больницу и глядел, как нейрохирург сделал малышу успокаивающий укол и отправил его в жуткого вида МРТ-томограф, похожий на контейнер в корабле пришельцев, где хранятся тела похищенных землян. Результатов Бен с Терезой ждали две недели. Они оказались отрицательными. Операция не нужна. Вскоре тело «догонит» голову и восстановятся нужные пропорции. Сестра на другом конце провода сообщила им эту новость таким тоном, словно пиццу заказывала.

Это кошмар… Вот так, наверное, проходила бы операция у Питера. Наверное, так себя чувствуешь, когда тебе вскрывают череп, а потом ставят его на место…

– Эй!

Кто-то на берегу заговорил с ним. По голосу – человек постарше его.

– Эй, ты! – произнес голос.

– Чего-чего?

– Сюда. Я здесь, урод.

Бен приподнялся на локтях и нос к носу столкнулся с небольшим синим крабом. Тот опирался на задние ноги, устроившись прямо посередине тропы. Никаких людей позади него не было. Бен осмотрелся по сторонам, ощупав взглядом отмель. Краб был единственным живым существом, которое он увидел.

– Ты… Это краб со мной говорит? – спросил Бен?

– Да, дружище. Я краб.

– А почему ты разговариваешь?

– Не знаю. А почему ты разговариваешь?

Бен встал, сделал движение ногой и обсыпал краба песком.

– Эй, перестань.

– Оставь меня в покое, – произнес Бен. – Что бы там у меня в башке ни творилось, ПРЕКРАТИ.

– Тебе неплохо бы вернуться на чердак и поглядеть, что к чему.

– Это в каком смысле?

– А что тебе еще сказать? Ты меня песком обсыпал.

Тут краб закопался с глаз долой. Бен подбежал к тому месту и принялся яростно разрывать руками песок.

– Вернись, – попросил он краба.

– Да пошел ты!

Бен почувствовал острую боль в кончике пальца и с визгом выдернул руку из песка, топнув ногой по тому месту, где закопался краб.

– Я тебя… я тебя раздавлю, паршивец!

– Не выйдет, – ответил приглушенный голос краба. – Перестань, хватит уже. Ты тупишь.

– Ненавижу тебя!

– Ну и хватит тут копаться. Рука тебе еще понадобится, чтобы крутить ручки.

– Какие ручки?

Ответа нет.

– КАКИЕ РУЧКИ?!

Опять молчок.

– ДА ЧТОБ ТЕБЯ!

Бен помусолил кончик пальца и резко обернулся к стоявшему на берегу дому. Он снова мысленно увидел сверчка – дергающегося, шевелящегося, заново набирающегося сил, проголодавшегося. Угроза на угрозе.

– Не могу я, – сказал он крабу. – Не могу я один в дом вернуться. – Он поглядел на пятно на песке. Теперь, услышав еще один голос – доброжелательный, хотя и не очень дружелюбный, – Бен не мог вынести того, чтобы тот исчез. – Пойдешь со мной?

Ответа нет.

– Ну?

– Зачем я тебе нужен? – спросил краб.

– Мне хоть кто-то нужен. Хоть кто-нибудь, если это не галлюцинация. Извини, что я на тебя вызверился, ладно? Не могу я больше ни секунды оставаться один, иначе спячу. Я знаю, что уже спятил, но я уплыву в океан и больше никогда не вернусь, если хоть еще секунду придется оставаться одному.

Маленький краб выполз из песка.

– А ты меня не кинешь, если я с тобой пойду? – спросил он Бена.

– Обещаю.

– Потому что, сам знаешь, я могу тебе весь палец отхватить. Я такой сильный и проворный, а ты такой неуклюжий.

– Договорились.

Они вместе направились к дому.

– Как тебя зовут? – спросил Бен.

– Я краб. У меня нет имени.

– Ну а откуда ты родом?

– Из Айдахо, тупица. Откуда мне еще быть родом? Только из моря.

– А друзья у тебя есть?

– Нет.

– Сколько тебе лет?

– Не знаю.

– А где мы?

– Ну и вопросик! Влипли мы.

– Я дам тебе имя.

– Не надо мне имени, – ответил краб. – Пока обходился без него, и нормально.

– Фрэнк.

– Не хочу быть Фрэнком, понятно? Я краб. Хватит твоих имен, или я тебе палец на ноге откушу.

– Ладно.

– Если назовешь меня Фрэнком, я стану звать тебя Уродом.

– Хорошо, понял. Пусть будет Краб.

Бен остановился у раздвижных дверей, ведущих на крыльцо дома со сверчком.

– Откуда ты знаешь, что там? – спросил он у Краба.

– Я как-то раз поглядел.

– Ты когда-нибудь видел на берегу людей?

– Никогда. И никого, кроме тебя.

– А как ты узнал, что я был в доме?

– Потому что видел, как ты зашел, а потом выскочил, визжа, как ошпаренная лошадь. Тут детективного таланта не надо.

– Если бы ты увидел то же, что и я, ты бы так же завизжал.

– А как тебя зовут, дружище? – поинтересовался Краб.

– Бен.

– Всего лишь чуточку короче, чем Урод.

– Беру свои слова обратно. Можешь возвращаться в свой океан.

– Да я шучу.

– Ну, знаешь, неподходящее время ты выбрал для шуток.

– Ладно, ладно, исправлюсь. Так что, в дом-то зайдем? Или станем тут торчать?

– Зайдем. Погоди минутку. – Бен повернулся к Крабу. – Сможешь кому-нибудь передать от меня весточку, если я не выйду оттуда живым?

– Нет.

– Это почему?

– Я тебе не курьер, козел. Не для того я сюда перся, чтобы поглядеть, как тебя опять скрутит.

Бен не стал дальше развивать эту тему. Он вошел в дом и, перешагивая через разбитую мебель, начал подниматься по лестнице, замешкавшись перед маршем на третий этаж. Дверь на чердак по-прежнему стояла распахнутой настежь. Оттуда не доносилось ни звука.

– Кажется, ты не горишь желанием заглянуть туда, прежде чем я поднимусь, – сказал он Крабу.

– Ага, делать мне больше нечего.

Краб скользнул по деревянной фанеровке ступенек и буквально ввинтился на чердак. Вернулся он через несколько секунд.

– Там огромный мерзкий сверчок.

– Мертвый?

– Похоже на то.

– Он не шевелится?

– Нет.

Бен замер. С нижней ступеньки марша он чувствовал запах внутренностей сверчка: полное брюхо переваренных грибковых спор, гниющих и сочащихся на доски пола… разлагающаяся тварь, повсюду разбрасывающая свою гниль.

– Наверх-то пойдешь? – поинтересовался Краб.

– Готовлюсь.

– Не спеша ты ко всему готовишься, это уж точно. Через пять минут подняться легче не станет.

– Да, похоже на то.

Бен двинулся вверх по ступенькам и вновь увидел огромный труп чудовища. Из глазниц сочилась белая жижа. От этого зрелища Бена пробрал такой зуд, что захотелось содрать с себя кожу. Он больше никогда не сможет подниматься или опускаться по лестнице, не опасаясь наткнуться на пещерного сверчка таких габаритов, готового к нападению. Если он все-таки доберется до дома, то придется переехать с семьей в одноэтажную постройку вроде ранчо. В теперешнем его доме три этажа. Слишком много. Никаких больше чердаков или подвалов. Сжечь к черту все чердаки и подвалы.

За сверчком он заметил какой-то пульт управления. Выглядел тот совершенно новым, сверкая блестящим хромом. Там располагался красный рычаг и две большие ручки. Рядом с каждой виднелся пустой черный квадрат. Сквозь огромное окно за пультом Бену открылся восхитительный вид на океан. Напротив дома он разглядел в воде какой-то силуэт, темные очертания какого-то большого объекта. Но силуэт этот не шевелился. Это не рыба. Там стояло что-то, прикрепленное к дну океана.

– Ты знаешь, что там такое? – спросил он у Краба.

Краб быстро вскарабкался на подоконник.

– Кажется, что-то громадное.

Бен дернул за рычаг, но тот не поддался. Он пощупал правую ручку, легонько проведя по ровной матовой поверхности. По краям каждой ручки виднелись калибровочные метки, и Бен разглядел вытисненные на них номера: от нуля до девяноста девяти. Пульт управления напоминал блок очень дорогой стереоаппаратуры, словно какой-то чокнутый инженер из Дании довел искусство поворота регуляторов до совершенства и преподнес это как шедевр технической мысли.

Бен повернул левую ручку и почувствовал, как она щелкнула. Черный квадрат рядом с ней загорелся красным. Бен повернул ручку еще на щелчок, и квадрат сделался зеленым. Потом желтым. Затем белым. Следом за этим – лиловым. После – розовым. Дальше – снова черным. Бен повернул правую ручку, и цвета сменились в той же последовательности.

Он снова потянул за рычаг, но тот по-прежнему не поддавался.

– Тут есть какая-то комбинация, которая разблокирует рычаг, – сказал он Крабу.

– И какая же?

– Понятия не имею. Обычно в подобных ситуациях присутствует еще один элемент. Существует какой-то ключ. Нам просто нужно этот ключ найти.

Бен прижал руку к потолку, ища место, где тот поддастся под нажимом – нечто вроде скрытой ниши. Но увидел лишь голые стены. Он ринулся вниз и обыскал перевернутую вверх дном кухню и гостиную в поисках подсказок, но нашел лишь пустые вешалки и заплесневелые подушки. Он вспорол подушки, но из них посыпались лишь крошки серой пены, разлетевшись вокруг него. Бен ободрал обои и тщательно обследовал потолочные и половые стыки. Потом выбежал на улицу, следя за тем, чтобы не переступать черту и не злить тропу. Вслед за тем он обыскал пространство под домом, ощупывая сваи и трубы. Но ключ как в воду канул. Он вернулся в дом и стал крушить то, что уже сломал.

Вконец раздосадованный, он поднялся обратно на чердак.

– Ничего не могу найти, – признался он Крабу. – Все уже обыскал.

– Нет, не все.

– Что значит – «не все»?

Краб показал клешней на сверчка.

И тут Бен понял. Хорошенько подумав, он вспомнил, как засунул руку в глазницу сверчка и что-то там нащупал, но решил, что это какая-то часть тела.

– Может, слазаешь туда вместо меня?.. – робко намекнул он Крабу.

– Ну уж нет.

Бен вернулся к пульту и начал лихорадочно подбирать комбинации из цветов и чисел, но все без толку. После каждого полного оборота числа и цвета выстраивались по-другому, делая попытки Бена бесплодными и бесконечными.

Он снова повернулся к жуткой твари. Ее задние ноги были расставлены, а усики вытягивались в разные стороны, словно чудовище хотело захватить все сразу.

Бен сунул в глаз сверчку раненую руку. Его вырвало на пол, пока он все глубже тянулся в утробу чудовища, ища предмет, на который наткнулся в первый раз. Наконец, спустя больше времени, чем он ожидал или надеялся, Бен нащупал небольшой твердый диск и вырвал его из глазницы сверчка. Диск был покрыт липкой желтой слизью. Он повозил диск по чердачному полу, пытаясь его очистить и в то же время перепачкав пылью и песком. Наконец Бен смог различить на диске красную и белую стороны. На красной стороне стояли цифры 61. На белой – 12. Он повернулся к пульту и выставил кнопки по комбинациям: красный 61 слева, белый 12 справа.

Он дернул за рычаг, и тот мягко подался. В окно Бен увидел, как вода забурлила в том месте, где находился гигантский силуэт. Поднялись волны, забулькали пузыри, и с мелководья на поверхность океана всплыл катер на воздушной подушке метров двадцати в длину, сияя белоснежным корпусом из армированного стекловолокна и сверкая влажно-черным толстым резиновым ободом ниже ватерлинии. Катер стоял носом в океан, и Бен разглядел на корме обтекаемые очертания рубки с двумя пропеллерами двигателей. Катер выглядел так, словно бросал вызов бесконечности океана. Пришвартован он был к тумбе-приколу на причале в форме гигантского камертона, и Бен видел, как тропа отклонилась и образовала две четкие параллельные линии, ведшие к причалу.

– Ага, так вот, значит, как, – заметил Краб.

Рука у Бена все еще продолжала кровоточить после схватки со сверчком. Марля кончилась, так что он спустился к берегу – не сходя с тропы – и промыл порезанную руку в морской воде. Это оказалось не так-то просто: набегавшие волны поднимали прибрежный песок, который назойливо лез в рану. Он понял, что ему придется бесконечно ополаскивать руку. Краб поджидал его метрах в трех от берега.

Катер оказался огромным, прямо плавучим домом. На подобных судах Бену ездить не доводилось. Памятуя недавние события, он не ожидал найти на борту судна хоть что-то.

– Ты со мной? – спросил он Краба.

– Не лодка, а прямо загляденье. Пожалуй, прокачусь.

– Ладно.

– Однако мне нужны вода и еда. Если ты меня не покормишь, я спрыгну за борт, а дальше уж как знаешь.

– Разумеется, мы что-нибудь придумаем. Ты знаешь, кто все это делает?

– Что делает?

Бен провел рукой вокруг себя.

– Вот это. Это Бог?

– А кто такой Бог? – поинтересовался Краб.

– Это ты Бог?

– Назовешь меня Богом, я назову тебя Уродом. Как и с именем Фрэнк.

Бен задумался, как бы получше объяснить.

– Ты знаешь, кто такие люди?

– Да. На одного из них прямо сейчас смотрю. Впечатленьице не очень.

– Ну хорошо. У людей есть семьи. Люди-мужчины и люди-женщины сходятся вместе, заводят людей-детей и все такое.

– Прямо жесть какая-то.

– Я стараюсь объяснить как можно проще, а не пытаюсь поразить тебя.

– Давай дальше.

– У меня есть семья. Мы живем в местности под названием Мэриленд.

– Я знаю, где этот Мэриленд. У меня там семья.

– Прекрасно. Вчера я уехал из Мэриленда в командировку и заблудился, пропал. Ты меня слушаешь?

– Да.

– И вот я оказался здесь – сам не знаю, где. Я не знаю, где Мэриленд. Не знаю, что это за город. Не знаю, что это за океан. Я даже не знаю, на Земле ли я вообще, или же наелся каких-то ядовитых грибов, или что-то вроде. Я вообще ничего не знаю. Но передо мной открылась эта тропа, и каждый раз, когда я с нее схожу, кто-то или что-то пытается меня убить. Вот такие дела. Мне приходится следовать по тропе. Мне приходится надеяться, что она каким-то образом приведет меня обратно домой, хотя эта же тропа уводит меня от дома все дальше и дальше. И я не знаю, кто все это со мной вытворяет. Так что я жутко боюсь, Краб. У меня такое чувство, что моя семья погибла, а, может, это я погиб. Я даже не мог с ней попрощаться. Мне очень больно. Ну ты хоть что-нибудь понимаешь?

Краб немного помолчал, а потом ответил:

– По-моему, ты говорил, что раздобудешь мне поесть.

– Господи Иисусе.

– А это еще кто?

– Ладно, полезай на борт.

Краб легко запрыгал по причалу, пока Бен натягивал грязные бурые носки и полусгнившие кроссовки, а потом набрасывал на плечо рюкзак. Идя с отмели, он увидел, как перед ним открывается палуба катера. Это было шикарное судно, отделанное, как роскошная яхта. Главную палубу украшали стоявшие по периметру кожаные банкетки, обшитые резной ореховой доской. Ближе к носу катера располагалась специальная палуба для солнечных ванн с прочными шезлонгами и прикрепленными к полу скамейками. По центру палубы виднелись двойные белые раздвижные двери с матовыми оконцами, приглашавшие пассажиров внутрь катера. Бен спрыгнул на борт, открыл рундуки под банкетками и обнаружил там все необходимые предметы для обеспечения безопасности на море: спасательные жилеты, ракетницы, огнетушители, удилища для глубоководной рыбной ловли и прочий инвентарь.

Открыв раздвижные двери, он спустился вниз и оказался в главном салоне, который размерами превосходил его дом. Он напоминал полуостров под крышей с панорамным видом на море, простиравшимся с левого борта до правого. Там же размещался великолепно оборудованный камбуз и два обеденных стола, а по самому центру салона располагался шведский стол. Все яства выглядели совсем недавно приготовленными, словно целый штат прислуги выставил их на стол и исчез в тот момент, когда Бен ступил на борт: горки свежеочищенных креветок, устриц и моллюсков, омары на блюдах с мелко наколотым льдом. Из серебряного ведерка торчала бутылка дорогого шампанского, запотевшая, в капельках ледяной воды… всем своим видом она манила его: подойди и выпей. Бен шагнул к блюду с устрицами и потянул носом воздух.

– Как вся эта еда могла остаться свежей? – спросил он у Краба.

– Не знаю.

Затем Бен подошел к большому блюду с мелко порубленными крабовыми лапками. Каменный краб. Бен слышал, что такой есть, но никогда его не пробовал. Он взглянул на Краба, ожидая одобрения.

– Даже и не думай.

– Ладно, ладно, – отозвался Бен. – Кто-то ведь выставил сюда все эти яства. Значит, на борту должен кто-то быть.

Он снова впал в навязчивое состояние, почти физически ощущая на себе чужие взгляды. Ему представились какие-то существа, видящие в рентгеновском диапазоне, которые таращились на него сквозь половицы.

– Пойдем-ка, – бросил он Крабу, и тот заковылял вслед за ним. Бен спустился на нижнюю палубу к каютам и там открыл все шкафы и перевернул все постели. Он заглянул во все ящички и тщательно обследовал все туалеты, но не обнаружил ни единого признака того, что какое-либо живое существо изволит почтить их своим присутствием. Все это убранство каким-то образом оказалось здесь. Опять шуточки.

Он поднялся обратно к столу.

– Есть хочешь? – спросил Бен Краба.

Краб подпрыгнул на месте.

– Тогда давай поедим.

Бен схватил тарелку (оказавшуюся подогретой) из стоявшей сбоку стопки и навалил на нее всего: икру полными ложками, хвосты омаров, бифштексы из пашины с огромной сковородки и устрицы, устрицы, устрицы. Затем он откупорил шампанское и принялся пить прямо из бутылки.

– Вот черт, – заметил Краб. – Да ты не дурак погулять.

– Долшен ше кто-то это ошенить, – пробурчал Бен с набитым мясом ртом. И тут прямо за Крабом он заметил розетку с торчавшим из нее тоненьким беленьким проводком. Зарядка. Для его телефона.

Я смогу зарядить телефон.

Он вытащил телефон из кармана шортов и подсоединил к зарядке. Напряжения в розетке не оказалось.

– Надо завести двигатели, – сказал он Крабу.

– А как?

Посередине главного салона располагалась винтовая лестница. Бен схватил зарядку и рванулся вверх по ступенькам с энтузиазмом ребенка, лазающего по кабине «Боинга-747». Лестница вывела его на мостик. Оттуда открывался круговой обзор на море и береговую линию. Там стояли гидролокатор, пульт управления с сотнями кнопок и ручек, главный трансформаторный щит с рубильником и корабельный штурвал. Обычный современный штурвал, а не деревянный круг, как на пиратских кораблях. Бен ожидал увидеть все-таки деревянный штурвал.

В замке зажигания торчал ключ. Он схватился за него и повернул с такой силой, что чуть не сломал.

Позади него с чиханием ожили и заревели моторы катера. На пульте зажглись и заплясали маленькие прямоугольные индикаторы. Катер приподнялся над водой и погнал во все стороны волны, создавая вокруг себя поле с гидравлической тягой. Солнце уже садилось. И очень быстро. Когда начали сгущаться сумерки, Бен заметил, как засветились две параллельные линии из фосфоресцирующих водорослей, протянувшиеся прочь от берега.

На передней панели пульта виделась розетка переменного тока, и Бен воткнул туда зарядку с подключенным телефоном. Аппарат загрузился, но без заставки. Без вращающегося колесика. Без белого экрана. Вместо всего этого Бен увидел, как на дисплее появилась пожилая женщина. Она сидела в роскошном кресле посреди белой комнаты. На ней было белое платье и ярко-красное пальто. Бен сразу же ее вспомнил.

– Миссис Блэкуэлл?

– Отыщите Постановщика, – сказала она ему.

– Кто такой Постановщик?

– Не сходите с тропы и разыщите Постановщика.

– Где мне искать этого Постановщика?

– В конце тропы, конечно же.

– Моя семья жива?

– Постановщик ответит на все ваши вопросы. Теперь не мешкайте. Океан поглотит берег через две минуты, и вас тоже, если вы тотчас же не отплывете.

Дисплей телефона погас. Бен снова нажал на кнопку включения, но тщетно. Отыщите Постановщика. Он зашвырнул телефон через весь мостик и пнул ногой пульт.

– Эй, Бен! – раздался голос Краба. – Теряешь время.

Бен обернулся и увидел, как вода начала поглощать Кортшир. Волны ползли вверх по песку и начали лизать деревянный причал. Надо сматываться. Бен схватился за рубильник.

– Погоди! – взревел Краб. – Ты забыл…

Бен резко двинул рубильник вперед, не обращая внимания на Краба. Двойные пропеллеры загудели, а затем взревели. Но катер не двигался с места. Вода продолжала прибывать. Бен тут же понял свою ошибку.

– Катер-то пришвартован!

Он кубарем скатился вниз по лестнице в сопровождении прыгавшего за ним Краба и вылетел на палубу из сверкающих дверей салона. Рев пропеллеров заглушал все вокруг, он схватился за канат, тянувшийся от кнехта к тумбе-приколу на причале. Канат натянулся туго, как струна, под мощью влекших катер в океан пропеллеров. Бен попытался сбросить канат с кнехта, но тут же понял, какую глупость совершил, оставив включенным рубильник. Петля не ослабнет, и он видел, как отмель погружается в океан, готовая вот-вот увлечь за собой и катер. Канат натягивался все туже, и катер начал задирать кверху нос, словно готовый взлететь самолет. Через несколько мгновений он встанет вертикально, опрокинется и намертво прижмется к дну океана.

– Надо вырубить двигатели, – произнес Бен. Он вернулся в салон, а Краб принялся щипать канат. Размеров Краб был не самых больших, но его клешни могли причинить ощутимый вред, когда того требовала обстановка. Канат начал мочалиться, прядь за прядью.

Бен взлетел по лестнице, когда катер задрал нос еще выше, отчего винтовая лестница приняла горизонтальное положение. Когда Бен одолел ее, его силой притяжения буквально вмяло в окно на задней стене мостика, откуда пульт управления сделался практически недосягаемым. Он рухнул на пол и принялся карабкаться по нему, как по стенке, пока катер все выше и выше задирал нос. Не успеть. Кто бы ни был этот Постановщик, Бену никогда не увидеть его лица. И Терезу с детьми он тогда больше никогда не увидит. После всех проведенных с ними лет ему нужна была лишь еще секунда. Даже не секунда. А кадр. Одна двадцать четвертая секунды. Последний снимок всего, что он любил, прежде чем его поглотит море. Он снова потянулся к рубильнику, но без толку.

И тут катер внезапно сорвался со швартова и резко подпрыгнул вверх. Бена вновь швырнуло на стекло мостика, и он почувствовал, как оно разлетелось вдребезги от мощного удара. И вот он уже падал с мостика, битое стекло рассекало ему кожу, после чего он рухнул на кожух из стекловолокна, защищавший моторы с пропеллерами, которые тащили катер вверх и вперед.

Теперь началось самое худшее, поскольку сила притяжения снова вступила в свои права, и катер начал опускаться. Три, два, один… БА-БАХ. Он плюхнулся днищем на поверхность океана, словно горбатый кит, вздыбив вверх тысячи литров воды и швырнув Бена на палубу. Не успел он очухаться, как началось ускорение, Бена отбросило назад, вбок и, наконец, за борт.

Но оставался канат. Сбоку свисал его измочаленный конец, перекушенный благодаря лихорадочным усилиям Краба. Каким-то образом Бену удалось в темноте поймать обрывок руками. Он вцепился в него, пока катер набирал скорость и выскакивал на синий океанский простор. Теперь он набрал крейсерскую скорость, и Бен чувствовал, как ноги волочет по воде, которая заливала его, пока он бился и стукался о резиновый обод над днищем. Долго ему так не продержаться. Он истошно звал Краба, не зная, где тот и остался ли на борту.

– КРА-А-АБ!

Краб выглянул из-за борта средней палубы.

– Чего тебе?

– Выруби двигатели!

– Зачем?

– Выруби, и все!

Краб затрусил обратно на мостик, но он оказался слишком маленьким, чтобы дернуть назад рубильник или повернуть ключ. Под пультом вились соединительные провода, так что он нашел проводок под зажиганием и изо всех сил вцепился в него клеш- нями.

Оглушительный рев пропеллеров и двигателей смолк, и туго натянутый канат наконец ослаб в истерзанных руках Бена. Ноги его теперь барахтались в спокойной воде, когда он двинулся чуть вперед и понял, что вертикально болтается вдоль борта катера. Он стал карабкаться вверх по канату, черпая силы из последнего резерва, о существовании которого до того момента даже не подозревал. Этот подъем будет стоить ему последних сил. Стоить всего, если на то пошло. Все равно, где умирать: здесь или чуть позже где-то еще, но он упорно лез вверх, подтягиваясь и чувствуя, как мокрый соленый канат впивается в раненую руку. После таких испытаний он еще долго не сможет нормально двигать руками.

Бен буквально вытянул себя на борт и рухнул на палубу, словно снятый с крючка марлин. Очень долго он просто жадно дышал, приходя в себя. Чуть позже он почувствовал, как что-то щекочет ему живот. В лунном свете он разглядел очертания Краба.

– Спасибо тебе, – сказал он Крабу.

– По-моему, я катер сломал.

Когда Краб сполз с него, Бен заметил луну. Ну по крайней мере одну из лун. Теперь в небе их висело две.

Две луны.

– Тебе нужно встать, – заявил Краб.

– Не могу, – ответил Бен. Он весь промок и перемазался кровью. Единственное, что он мог теперь делать без боли, – это дышать. – Не могу шевельнуться.

– Давай двигай булками. Нас сносит с тропы.

От этих слов Бена быстро подняло на ноги. Конечно же, он увидел, как катер сбивается с курса: одна линия светящихся водорослей уходила вдаль прямо под корпусом судна, причем под странным углом. Если они совсем сойдут с нее, возможно, появится какой-нибудь кашалот, который проглотит их вместе с катером. Бен ринулся в рубку и повернул ключ. Ничего.

– Не заводится.

– Я же тебе говорил, – заметил Краб. – Я сломал эту чертову посудину. Провод перегрыз.

– Какой?

– Не знаю. Справа где-то.

Бен заглянул под пульт и увидел перекушенный провод. Он лихорадочно искал второй кончик, пока катер сносило дальше к… Господи, в каком направлении-то?

Наконец ему повезло, и он нащупал второй конец провода. Он соединил провода на живую, и от удара током его руки в который раз дернулись от боли. Но все получилось. Двигатели завелись, и Бен самую малость сдвинул рубильник вперед, чтобы вернуть катер на прежний курс. Через несколько мгновений он уверенно встал по центру тропы, двигаясь вперед в свете двух лун. Свет на мостике вновь зажегся, и Бен увидел Краба, сидевшего на приборной панели, и валявшийся в углу бесполезный телефон. Он снова поднял его и опять нажал на кнопку включения, но ничего не вышло даже после того, как он вставил его в рабочую розетку. Он поднял глаза кверху.

– Я не знаю, к кому обращаюсь, – к Богу или же к Постановщику, которого должен найти, но я прошу о милости, – взмолился Бен. – Я очень скучаю по семье. Позвольте мне хоть их лица увидеть. Если у вас есть хотя бы капля жалости…

Телефон ожил и выдал ему картинку. Всего одну. На ней они всей семьей справляли в закусочной шестой день рождения Руди. Бен сидел посередине, одной рукой обняв равнодушного с виду Питера, а другой прижимая к себе именинника, который вырывался и пытался поскорее поглотить шоколадный торт. Флора выглядывала из-за их спин. Она корчила рожицу, поскольку девятилетние дети никогда искренне не улыбаются в объектив. Справа располагалась Тереза. Она, как всегда, широко улыбалась и пыталась обнять руками все семейство, чтобы оно не расползалось в разные стороны. Большим пальцем руки она поглаживала обручальное кольцо: это у нее давнишний нервный тик.

Затем дисплей снова почернел. Бен опять посмотрел вверх. По лицу у него текли слезы.

– Спасибо.

– И чем теперь займемся? – поинтересовался Краб.

Ответ Бен знал заранее.

– Мне надо принять душ. А ты оставайся здесь и следи, чтобы мы не сбились с курса.

– А если собьемся?

– Зови меня.

– А с чего это я тут должен торчать на часах?

– Может, хочешь сперва душ принять?

– Нет, похоже, что нет.

– Я тебе чего-нибудь принесу. Что ты хочешь?

– Каких-нибудь рачков и рыбьи потроха.

– Потроха?

– Ну да. Не целую рыбу, человек. Просто потрошки. Обычно целая рыба достается акулам.

– Ой.

– И червячков.

– Не знаю, найдутся ли на столе червячки или рыбьи потроха.

– Ну, значит, тот, кто накрывал на стол, полный идиот. Ты иди мойся, а когда вернешься, я прыгну в воду и отыщу что-нибудь себе на ужин. Сам. Вы, люди, прямо такие добрые, сил нет.

Бен спустился на нижнюю палубу, где располагались каюты. Они были полностью меблированы, включая накрахмаленное постельное белье и вазу с цветами на тумбочке. В каждой каюте имелась своя ванная с чистыми полотенцами, мягкими мочалками для лица и халатами. Он сорвал с себя мокрые шорты вместе с изорванной футболкой и прыгнул в душ. Как только на него обрушилась вода, ему захотелось растаять и впитаться в кафель. Он зажмурил глаза и подставил лицо упругим струям, затем разжал раненую руку и глядел, как с нее стекает кровь. Все тело было в неглубоких порезах и ссадинах от полета сквозь стекло, однако не требовались ни швы, ни прижигание ран раскаленной стрелой.

Он вышел из душа и надел пушистый махровый белый халат, который приятно щекотал тело. Он припоминал, хотя и медленно, что такое снова почувствовать себя хорошо. Это все еще оставалось возможным.

Под раковиной стояла аптечка первой помощи, где нашлись пузырек с перекисью водорода, марлевые повязки, лейкопластырь и ибупрофен. Он плеснул на руку перекисью и смотрел, как та пузырится. Пощипывание ему даже понравилось. Потом он перевязал рану, проглотил три таблетки (он гордился тем, что может принимать таблетки без воды), поднялся наверх, схватил со стола хвост омара и принялся жевать его, как хот-дог, когда возвращался на мостик. Под пультом он обнаружил моток изоленты и замотал ею соединенный на живую провод зажигания.

– Выглядишь посвежевшим, – заметил Краб.

– Мне поспать надо.

– А как же моя кормежка, козел?

Бен выключил двигатели. Катер замедлил ход и начал дрейфовать.

– Давай дуй.

Краб торопливо скатился вниз и плюхнулся в воду. Через несколько секунд он вернулся.

– Что? – удивился Бен. – Уже?

– Ты на меня посмотри, обжора, – ответил Краб. – Я что, похож на того, кому надо полкило, чтобы наесться?

– Понял.

Он снова завел двигатели и посмотрел на полосы светящихся водорослей, смыкавшиеся где-то за горизонтом.

– Мне очень надо поспать, Краб. Но мы должны держать курс.

– Тогда давай по очереди. Я на вахте. Ты отдыхаешь. Если мне понадобится тебя разбудить, ущипну тебя за задницу, чтобы ты проснулся.

– Годится.

Бен спустился в одну из кают и постарался уснуть, лежа на кровати, но все без толку. Мозг отказывался отключаться. Спать хотелось просто страшно. Всего-то – на несколько часов забыть обо все этой гадости. Спи. Хватит думать. Просто спи, дурень.

И все же глаза оставались открытыми. Бен стянул с кровати одеяло, схватил подушку и потрусил обратно на мостик. Там он размел по углам последние осколки стекла из разбитого окна и растянулся на полу. Здесь, вблизи океана, воздух оказался теплее. Где бы он ни находился, снаружи стоял совсем не ноябрь.

– А почему там две луны? – спросил он у Краба.

– Не знаю.

– Я что, какой-то сон вижу?

– Нет.

– А ты знаешь этого Постановщика, о котором говорила старушка?

– Нет. А откуда у тебя этот шрам?

– Что?

– Ну этот здоровый шрам у тебя на лице. Откуда он взялся?

Бену вопрос очень не понравился.

– Я сцепился, – ответил он, – с акулой.

– Да врешь ты все.

– Верно. Все вру. Это собака меня приложила.

– Что за собака?

– Ротвейлер.

– Вот черт, извини.

– Не надо так. Не извиняйся. Люди всегда извиняются, когда я им об этом рассказываю. А мне от их извинений не легче.

– Ну хорошо. Пропади она пропадом эта собака. Так лучше?

– Ну да, получше, – рассмеялся Бен.

– А ты любишь собак?

– Не так чтобы очень.

– А у тебя собака есть?

– Еще чего.

– А почему ты вернулся сюда, вместо того чтобы развалиться в шикарной спаленке?

– Не мог заснуть, – ответил Бен.

– А что так?

– День выдался долгий. И подружиться с говорящим крабом – не самое в нем жуткое. Мне нужно много о чем покумекать.

– А куда мы плывем?

– Понятия не имею. Рука вот болит, сил нет.

– Тогда думай о семье.

– А что с ней?

– Да ничего. По-моему, если станешь думать о них, так и болеть меньше будет.

– Ну да, от мыслей о них у меня тоже все внутри болит.

– Может, это не та боль, чуть получше.

– Может.

И Бен принялся думать о картинке, которая высветилась у него на телефоне всего на несколько секунд. Он мог закрыть глаза и нарисовать жену с детьми на задней поверхности век. Внутренним взором он мог сделать фотонегатив. Пиццерия. Дешевая красная скатерть. Тереза, смущенно потирающая кольцо. Он раскрашивал картинку, пока наконец не отключился.

Проснувшись, он оказался в постели. В своей постели. В огромной кровати с тумбочками по краям на втором этаже своего дома. Он взглянул на часы. Пять утра. А ты разве только что не на катере был? Катер? Какой катер? Нет никакого катера. Ты у себя дома. Дома, как всегда…

На кровати он лежал один. Терезы рядом не было. Она еще не вернулась с ночного дежурства в больнице «Шейди Гроув». Он встал, пошел отлить и в окошко ванной взглянул на луну. Всего одна луна. Он услышал, как внизу открылась входная дверь. В одних трусах он вышел в коридор на втором этаже. Остальные спальни были закрыты, дети крепко спали.

И тут он услышал доносившийся из гостиной плач. Он тихонько спустился вниз и увидел скорчившуюся на диване Терезу, так и не снявшую медицинское облачение и черные сабо. Она не шевелилась.

– Тереза?

Она протяжно застонала. Он сел рядом, обнял ее и запустил пальцы ей в волосы.

– Все нормально?

– Не могу об этом говорить, – ответила она.

Он легонько похлопал ее по ноге, изо всех сил стараясь не переступать тонкую грань между сочувствием и нежностью.

– Все хорошо, – сказал он ей. – Не надо ничего говорить.

Она взяла себе за правило никогда не разговаривать дома о работе. Об этом они договорились еще давным-давно – работа есть работа, и не надо нагружать друг друга своими проблемами. У нее регулярно умирали больные, но она никогда ему об этом и словом не обмолвилась. И такой подход срабатывал. Она очень умно его применяла. Им было удобно молчать, сидя бок о бок. Иногда это становилось лучшей частью дня, если учесть, что дети надрывались как безумные. Они с Терезой умели молчать.

Но той ночью молчание было совсем иного рода. Разрушительным. Он взял ее за руку, поцеловал в щеку, и она прижалась к нему, не говоря ни слова. Они сидели так примерно час, прежде чем она наконец заговорила.

– О Бен…

– Скажи мне, ну, хоть разок.

– Не могу, – прошептала она. – Если я тебе скажу, это убьет меня.

– У тебя на глазах кто-то умер?

Она промолчала.

– И не один?

Еле заметный кивок.

– Прости меня, Тереза.

Она продолжала сидеть с плотно закрытыми глазами.

– Ты же не виновата, – начал было Бен.

– Нет, виновата, – отрезала она. – Это я их убила.

– Нет-нет, ты никого не убивала.

Она залилась слезами.

– Не могу я об этом говорить.

Погоди-ка секундочку, ты же помнишь ту ночь, так ведь? После этого она отказалась от нескольких дежурств, не забыл? А потом два дня молчала как рыба, едва слово скажет, а как с постели встанет, так сразу в подвал, рисовать. Целую неделю потом в себя приходила. Тогда у нее на работе выдалась худшая ночь из всех. Ты разве этого не помнишь?

Когда Бен проснулся, катер налетел на айсберг.

Передняя палуба смялась в гармошку, словно капот дешевого автомобиля. Бен проснулся в полете, и, не успев как следует сообразить, что происходит, врубился в пульт управления. Ребра приняли на себя первый удар и взвыли от боли.

– КРА-А-АБ?!

– Мы врезались в айсберг.

– Когда я лег спать, было двадцать семь градусов!

Но теперь градусов было совсем не двадцать семь. Тугой ледяной ветер задувал в разбитое окно мостика. Бен поднялся на ноги и увидел взмывающий ввысь айсберг, плавучую башню с голубоватыми обрывами утесов и с тонкой полоской подтаявшего льда внизу, едва достаточной для того, чтобы не продырявить резиновый обод катера. Однако двигатели заглохли от удара, и обод начал сдуваться. Катер останется на плаву совсем недолго.

Откос айсберга нависал над искореженным катером, и подтаявший ледок плотными тяжелыми каплями стекал на палубу. Это походило на то, будто ты сначала стоишь под намокшим деревом, а потом решаешься его встряхнуть. Определить размеры ледяной горы не представлялось возможным. Вокруг нее плавал коварный паковый лед: смерзшиеся бесформенные льдины, крутящиеся в водоворотах. О какой-либо твердой поверхности и думать нечего. Сам айсберг представлял собой исполинский осколок наносного ледника. По сравнению с ним катер выглядел крохотным муравьем.

Бен чувствовал, как катер погружается в воду и из-под днища со свистом вырывается воздух.

– Спасательные шлюпки, – бросил он Крабу. Тот спрыгнул с пульта и поскакал вниз по ступенькам. Бен прихватил телефон вместе с зарядкой и ринулся в каюту, где бросил свои вещи. Схватив рюкзак, он торопливо засунул в него два халата, четыре полотенца и две мочалки. Все влезло. Затем он распахнул отдельно стоявший шкафчик и, к своему величайшему изумлению, обнаружил, что тот набит зимним снаряжением: ботинки, шерстяные носки, термобелье, свитеры, перчатки, шапки, верхолазные кошки, ледорубы, защитные очки, нейлоновые штаны на стеганой подкладке и непромокаемая куртка от спортивного костюма. Все чистое. Все его размера. Днем раньше ничего этого здесь не было. Он схватил вещи в охапку, прихватил с прикроватной тумбочки ручку и чистый блокнот.

В иллюминатор Бен видел, как прибывает ледяная вода. Он лихорадочно натянул снаряжение, выбежал в главный салон, свалил в рюкзак целую чашу с соленым печеньем вкупе с десятком бутылок воды. Затем выскочил за двойные двери.

Катер медленно погружался, накренившись на нос. Вода заполняла продырявленный обод и смятую переднюю часть корпуса. На палубе у правого борта, ближе к корме, Краб нажал на кнопку, которая автоматически активировала одну из спасательных шлюпок из стекловолокна ярко-оранжевого цвета. Тупоносая посудина раскачивалась на шлюпбалках над бортом катера в ожидании спуска на воду. Катер начал крениться еще и на правый борт, подминаясь под айсберг, готовый вот-вот раздавить его своим исполинским весом.

– Живей давай, разиня! – заорал Краб, когда Бен подбежал к шлюпке и распахнул люк. Вода уже заливала палубу для солнечных ванн, смывая шезлонги и проникая в рваные дыры в обшивке. Бен прыгнул в люк и оказался в дизельной спасательной шлюпке, рассчитанной на двадцать четыре человека, с маленьким пультом управления на корме. Бен взглянул на потолок и обнаружил большое красное кольцо с надписью «СБРОС».

Он дернул за него, и шлюпка съехала со шлюпбалок, почти плашмя плюхнувшись на воду.

– Надо спешить, – сказал Бен Крабу. Тонущий катер продолжало поворачивать к айсбергу, отчего шлюпка оказалась сжатой между ледяной горой и бортом катера. На пульте Бен обнаружил толстый пластиковый ключ для запуска двигателя. Он завел его и потянул рубильник назад, чтобы поскорее убраться с места крушения.

– Тропу видишь? – спросил он у Краба.

– Какая еще тропа? Одно ледяное поле вокруг.

– Где-то ведь тропа продолжается. Давай высматривай!

Краб запрыгнул на уступок у окна кабины. Вид оттуда открывался скверный, не то что дивный панорамный обзор с мостика катера.

– Да тут сплошной лед кругом. Похоже, нас затерло паковыми льдинами.

Шлюпка врезалась в одну из окружавших их плоских льдин, и Бен кубарем скатился по лесенке, ведущей из кабины в пассажирский салон. Он чувствовал себя тряпичной куклой. Ему пришлось снова сделаться шестилетним ребенком с гуттаперчевыми костями и полным презрением к опасности. Краб перепрыгнул на другую сторону кабины и выглянул в иллюминатор.

– Мы тонем? – спросил Бен.

– Мы – нет, а вот классная лодка – да. Вот попали-то. Катер был куда лучше этой плоскодонки.

Бен вскарабкался по ступенькам и увидел, как изящное судно сдается под натиском бурлящей воды. Волны подобрались к мостику и перехлестывали в разбитое окно, постепенно поглощая катер, словно змея, втягивающая в себя огромную добычу.

Тем временем шлюпка хотя и получила удар, но двигатель ее продолжал работать. Бен выставил рубильник на самый малый ход и отдал катеру последние почести, пока тот погружался все глубже и глубже… наконец исчезнув навсегда. За местом крушения образовалась небольшая полынья между айсбергом и паковым льдом, достаточная для опытного моряка, чтобы пройти дуговым курсом.

Но Бен не был опытным моряком. Еще мальчишкой в летнем лагере он катался на надувной лодке с парусом из тех, у которых на носу имелась маленькая блестящая ручка для погружения корпуса в воду. В ней даже сесть было негде. Приходилось лежать и молить Бога, чтобы не свалиться в воду. По центру посудины надо было опускать выдвижной киль и править лодкой с помощью жуткого деревянного руля на корме. Все мыслимые работы на борту получались у Бена из рук вон плохо. Узлы все время развязывались. Выдвижной киль застревал. Каждый раз, когда надо было поворачивать, Бен всегда налетал физиономией на качающийся бревенчатый бон. Моряк из него не получился. Однако плавать он умел. Если не можешь совершать плавание, то лучше хорошенько учись плавать.

На приборной панели в кабине помещалась рация. Бен схватил микрофон и принялся крутить ручки в разные стороны, прыгая с канала на канал и перемежая свои действия отчаянными воплями. Компас на панели крутился не переставая, отказываясь указать четкое направление.

– Прошу помощи! Прошу помощи! Нас кто-нибудь слышит?

Рация шипела и гудела, и вдруг раздался ответ.

– Алло? – произнес женский голос.

– ПРОШУ ПОМОЩИ! ПРОШУ ПОМОЩИ! Нас зажало паковыми льдами!

– Н-да, не повезло вам.

– Терпим бедствие. ПОЖАЛУЙСТА, ПОМОГИТЕ. Компас и навигационные приборы словно спятили. Понятия не имею, где нахожусь.

– О-о, голосок у тебя ничего себе.

– Можете нам помочь?

– О, конечно. Раз плюнуть. Просто огибайте айсберг, а потом тропа снова должна обозначиться.

– Кто говорит?

– Увидимся на той стороне. Жду не дождусь встречи! Пока-пока!

Рация вырубилась. Бен двинул рубильник чуть вперед и начал осторожно огибать плавучую ледяную громаду.

– Открой люк, – попросил Краб.

– Зачем?

– Чтобы я осмотрелся, бестолочь! Я же краб. Мне нужно приблизиться к тому, что я хочу увидеть.

Бен потянул за открывающий рычажок, и Краб запрыгнул на крышу кабины, а оттуда свалился в воду. Ветер с ревом ворвался в открытый люк и обдал лицо Бена ледяным дыханием. Краб быстро всплыл на поверхность воды и забрался обратно в кабину.

– Там под водой еще больше льда? – спросил Бен у Краба.

– Тебе повезло. Айсберг уходит под воду, а не торчит из нее.

– Можешь опять закрыть люк? Здесь жутко холодно.

– Не могу.

– Это почему?

– Я уже устал тебе напоминать, что я краб.

– Понял.

Бен спустился по ступенькам и захлопнул люк. Они медленно огибали айсберг. Тот оказался километра три в ширину, прямо остров какой-то. Но выглядел он потрясающе: живой скол замерзшей истории, движущийся, истекающий талой водой, с постоянно смещающимися гранями, откуда ни посмотри. Он казался живым. Никакие фотографии не смогли бы передать его величие. Айсберг был самым красивым зрелищем из всех, что Бену доводилось видеть.

Окружавший айсберг паковый лед грозил зажать их, но оставалась полоска чистой воды, достаточная для того, чтобы они прошли. Бен снова попробовал включить рацию.

– Алло?

Отозвался все тот же женский голос:

– Эй! Классно у тебя получается!

– Вы нас видите?

– Нет, но вы не сгинули. Весьма впечатляет. Давай жми дальше, супергерой.

Голос отключился.

– Эта цыпочка типа как с тобой флиртует, – заметил Краб.

– Заткнись.

– Она, наверное, клевая.

– Мне это сейчас совсем не интересно, Краб.

– Да, однако на будущее может пригодиться. А у нее, наверное, есть знакомые крабчихи.

– Да заткнись ты.

Пока они огибали айсберг, выглянуло солнце, брызнув лучами на плавучую гору и окружающие ее ледяные просторы. Оно висело прямо над ними. И ослепляло. Казалось, их окружает множество солнц. Даже в защитных очках глазам Бена понадобилось несколько секунд, чтобы снова разглядеть происходящее вокруг. Прямо перед ними сквозь ледяное поле вела тропа из чистой воды. И нигде ни малейших признаков земли.

Бен прибавил ходу. Затем, придерживая одной рукой штурвал, второй открыл рюкзак и вытащил оттуда ломоть хлеба. Съел его до последней крошки. Просто так, без всего. Потом вытащил блокнот с ручкой и зубами сорвал с ручки колпачок. Пристроил блокнот на пульт и начал неуклюже писать записку Терезе. Писательским даром он не блистал. Копирайтеры, которых его начальство нанимало для создания рекламных буклетов, писали куда живее и убедительнее. Бен выступал как «денежный молот». Он давным-давно сообразил, что когда встречался с клиентами лицом к лицу, те сбрасывали цену еще на десять процентов. Его шрам на лице являлся лучшим переговорщиком.

Он никогда не писал Терезе, когда находился в дороге. Все сводилось к нескольким телефонным звонкам – всегда недолгим, всегда по делу. Вот и все. Ему надо было больше ей писать – длинные, цветистые любовные письма, как солдат с фронта своей любимой. Письма, которые она могла бы хранить в шкатулке. Письма, которые бы что-то значили, а не просто телефонные звонки с вопросами, не нужна ли ей какая-нибудь хрень из магазина, которую он может прихватить по пути домой. Они оба прекрасно справлялись с ежедневным бременем любви. Они помогали друг другу. Они все планировали. Один сохранял спокойствие, когда другой злился, и наоборот. Так они и жили душа в душу.

Но теперь на них слишком давили годы и повседневные дела, они слишком уставали, и больше не хватало сил на широкие романтические жесты. Если он так и не вернется домой, у нее не окажется шкатулки с письмами, напоминающими о нем. Останутся лишь дырявые футболки да пустые пакетики с кожицей от бекона.

Краб вскарабкался Бену на плечо и уставился на записку.

– Что сочиняем?

– Не твое дело, – отрезал Бен.

– Ну извини.

Бен вытащил бутылочку воды и осушил ее. Затем засунул записку в бутылочку и выбросил в люк, откуда она упала в море.

Рация вновь затрещала.

– Алло? – произнес женский голос.

Бен схватил микрофон.

– На связи.

– Вы почти рядом. Прямо прелесть какая-то.

– А вы Постановщик?

– Кто-кто? Понятия не имею, что ты такое говоришь.

– Где вы?

– Посмотри вперед.

Бен выглянул в переднее окно кабины и увидел вдалеке зубчатую горную вершину со снежной шапкой. Не ледяную. Из настоящих камней и земли.

– Классная, да? – спросил голос. – Наддай-ка газу. Приезжай сюда побыстрее.

– Зачем?

– Чтобы я смогла тебя убить, дурень! Та-да!

И рация вырубилась.

– Да, похоже, она с тобой все-таки не флиртует, – заметил Краб.

Бену раньше никогда не доводилось надевать верхолазные «кошки». Подобная «обувь» вид имела устрашающий: острые стальные шипы и жесткие резиновые ремни и застежки, словно паука на ногу натягиваешь. Он приладил их поверх ботинок и вышел из шлюпки, которую прибило на мелководье у холодного, серого и скалистого берега. Прежде чем вылезти на берег, он прихватил из аварийного рундука на шлюпке ракетницу, фонарик, аптечку и засунул их в рюкзак.

На краю берега он заметил ледяную тропу, шедшую сквозь заросли карликовых вечнозеленых деревьев, а затем всходившую на гору. Ему понадобятся «кошки». И ледорубы. Не зря же ему их оставили. Этот Постановщик чрезвычайно хорошо подготовился, прямо как жена Бена. Тереза никогда ничего не делала просто так. Если Бен входил в комнату и замечал на полу кучу белья, то знал, что Тереза его специально туда положила: или в стирку, или для передачи каким-нибудь благотворительным организациям. Если у него дома что-то лежало не на своем месте, значит, положили это туда неспроста. Тереза обладала стратегическим мышлением и была умна не по годам. Она не относилась к тому типу женщин, у которых вещи валяются где попало.

– Не хочешь разведать для меня склон? – спросил Бен у Краба.

– Это в каком смысле?

– Вскарабкаться по нему, а потом сообщить мне, что там наверху.

– А за каким хреном мне туда карабкаться?

– А кто тебя заметит-то?

Краб чуть прищурил глаза-бусинки.

– Кто меня заметит? Ну сам не знаю. Может, кто-то из сотен тысяч потенциальных хищников, от которых мне каждый день приходится скрываться? Птицы? Спруты? Рыбы? Электрические скаты? Черепахи? Выдры? Другие крабы? Ах да, и люди. Ты что, не знал, что люди едят крабов? Ты что, не видел этот шведский стол на катере? Ты сам хотел поесть крабов, уродина. Так что да, похоже на то, что я куда приметнее, чем ты, наверное, предполагал, дружище. Я же не для собственного удовольствия на целый день закапываюсь в песок.

– Ты прав. Я не хотел тебя принуждать.

– Тебе еще повезло, что я не спрыгнул в море и не оставил тебя тут на берегу одного-одинешенька.

– И почему же ты так поступил?

Краб не ответил.

– Краб? Так почему же?

– Я не обязан тебе ничего объяснять.

– Слушай, а я и не собирался выносить тебе мозг своим допросом.

– Это еще один способ, которым люди поглощают крабов. Спасибо, что напомнил.

– Я не хотел… тебя обидеть, – пояснил Бен. – Просто хотел понять.

– Да нечего тут понимать. Я краб, а ты запутавшийся человек, и мне просто нравится смотреть, как мир тебя корежит. Обычно, когда я вижу людей, они подкарауливают меня с сачком и какой-нибудь вкуснятиной. Или попадается безмозглый пацан, которому хочется швырнуть меня в ведро с водой, чтобы потом тыкать в меня палкой.

Бену стало жутко не по себе.

– Если хочешь, можешь остаться здесь. Не надо идти со мной. Я смогу вернуться.

Краб присел на задние ноги.

– Тропа тебя назад не приведет. А если и выведет, то очень не скоро.

Краб зашагал по тропе, где мокрые камни сменились полоской льда, лежащей среди карликового леса. Бен пристроился за ним, сунув руку в рюкзак в поисках воды и печенья. Когда они вошли в густой участок леса, в нос Бену ударил жуткий запах. Резко завоняло гнилью. Краб, ковылявший в нескольких метрах впереди Бена, вдруг быстро засеменил обратно.

– Не смотри, – сказал Краб.

– Это еще почему? – удивился Бен.

– Не смотри, и все тут.

– А что там? – Он, кажется, начал догадываться.

– Говорю же тебе: на твоем месте я бы покрепче зажмурил глаза.

– Там что, мертвые крабы?

– Нет. Это зрелище я вынесу. А вот ты – нет.

Бен зашагал дальше. Вонь становилась сильнее, а вскоре сделалась невыносимой. Зажмурив глаза, он на ощупь ставил на лед ноги с надетыми на них «кошками». Вот он наступил на что-то плотное цилиндрической формы. «Кошки» провалились куда-то, издав при этом чавкающий звук.

– Краб, – спросил Бен, не открывая глаз, – я еще на тропе?

– Да.

– Мне нужно знать, по чему я ступаю?

– Нет.

Еще шаг вперед. Еще один плотный, мягкий объект – толще, чем прежний. Он вытащил другую ногу в «кошке» из чего-то прогнившего и прошел еще сотню метров вперед, тщательно отряхивая шипы, прежде чем ставить ноги на мягкую, податливую тропу. Та оказалась очень неровной. Иногда он натыкался на что-то твердое и скользил вперед. В другой раз он чуть не потерял равновесие, наступив на нечто плотное и круглое, как шар для боулинга. Это все грязь. Грязь, палки и камни. И больше ничего.

Глаз он не открывал, что оказалось куда труднее, чем он думал. Лоб у него чесался. Глаза под веками требовали свежего воздуха. Вонь душила, и он смотал с лица шарф, чтобы его вытошнило вбок.

– Полегче там! – заорал Краб.

– Извини.

– Предупреждать надо.

– Понял. Далеко там еще?

– Близко не покажется. Шагай давай.

Грязь, палки и камни. Грязь, палки и камни. Грязь, палки и камни. Он прорвался сквозь смердящее месиво, и в конце концов «кошки» на ботинках снова захрустели по твердому льду. Еще несколько шагов – и ужасы остались позади, а он очутился у подножия горы.

Но самое тяжелое только начиналась. Когда Бен наконец открыл глаза, то увидел, что тропа резко уходит вверх. Метров через триста она сделалась вертикальной, вздымаясь по склону утеса, а затем закручиваясь вокруг горы и упираясь в зияющую пещеру на полпути к вершине. Бен присел, открыл рюкзак и поел тушеной говядины, которую ему положила с собой миссис Блэкуэлл. Поесть было просто необходимо, хотя ему не доставляло особого удовольствия поглощать мясо, ощущая доносившуюся от подножия тошнотворную вонь.

Он поднялся на ноги и уставился на утес: шестьдесят метров сплошного льда, который подтаивал, струился влагой и снова замерзал толстыми потеками. Ему никогда не доводилось одолевать утес. Последние три дня служили прекрасным подтверждением тому, что турист из Бена вообще никакой. Лодкой править не умел. Бивак обустроить не умел. По горам лазать тоже не умел. Он совершенно однозначно провел большую часть жизни в качестве инертного вместилища для товаров и услуг. Ему еще повезло, что он достиг такого возраста, когда в анкетах редко попадались вопросы о хобби, потому что впал бы в полное недоумение, что бы вписать в пустые поля.

Ледорубы представляли собой красивые, хотя и жутковатые на вид орудия. Рукоятки были из закаленной стали, выкрашенные в ярко-желтый цвет, с кевларовыми ремешками и карабинами на концах для крепления к рукавам комбинезона. Он мог врубаться в лед клювом, а потом расширять выбитое отверстие с помощью лопатки.

Бен начал изнурительное восхождение. Он знал, что сначала надо надежно зацепиться ногами за лед, а затем перенести большую часть веса на нижнюю часть тела, но к тому времени, как он одолел метров шесть, руки у него почти отнимались. Сильная верхняя часть тела оказалась призрачной мечтой. Раненая рука выла от боли и хотела только одного – чтобы ее опустили вниз, лучше навсегда. Краб ловко карабкался вверх рядом с ним, останавливаясь, чтобы подождать Бена. Тот бросал на него испепеляющие взгляды.

– Что такое? – спросил Краб.

– Ничего.

– У меня не так-то много преимуществ перед людьми. Дай хоть этим попользоваться.

– Ладно.

Во время восхождения Бен часто останавливался, но отдохнуть ему едва ли удавалось. Он чувствовал, как скользили пальцы ног, когда он сдавливал их в ботинках, отчаянно пытаясь удержать «кошки» вбитыми в лед. Одолев метров пятнадцать, он взглянул вниз и увидел целое поле, усеянное расчлененными телами, через которые протопал: ноги, руки, головы, кости, торсы. Откуда они тут взялись? Каким образом погибли? Это дело рук той женщины из рации?

– Господи, Краб.

– Чего оглянулся-то? Выходит, зря ты так долго шагал с закрытыми глазами, дубина.

За лесными зарослями он заметил, как прибой прибрал шлюпку, подхватив небольшое оранжевое суденышко и унеся его прочь, словно сорвавшийся бакен. Бен прижался лицом к ледяной стене, отчаянно желая вжаться в нее.

Он припомнил, когда в последний раз взбирался на гору. Случилось это в Южной Дакоте, когда ему было пять лет. Отец сказал, что они ненадолго отправятся в поход. На самом же деле он повел Бена к горе Хорнет, почти такой же отвесной, как и утес, по которому он сейчас карабкался. В склон горы были вбиты железные перекладины для «облегчения» подъема. Но восхождение оказалось совсем не легким. Маленький Бен визжал весь путь наверх, а его мать медленно и молча закипала. Со своей стороны, отец Бена вообще никак не отреагировал на ситуацию. Старикан с легкостью переворачивал происходящее с ног на голову. Он мог сказать, что все просто распрекрасно и всем очень весело, хотя дело обстояло ровно наоборот.

Руки у Бена продолжали гореть. Колотье в шее отдавалось жуткой болью в руке, такой резкой, что он едва не выронил ледоруб. Колено тоже давало о себе знать. Все давало о себе знать. Благодаря много- уровневой боли Бен начал познавать скрытые чудеса функционирования своего тела: малые мышцы под большими, плотные сети нервных окончаний в суставах, сочленениях и кончиках пальцев, крохотные сухожилия, которые умели выдерживать такие нагрузки. До этой «прогулки» он пребывал в счастливом неведении относительно многих частей своего тела и совсем не замечал, как гармонично они работали всю его жизнь.

Но теперь он это заметил. Открылась рана на затянутой в перчатку руке, и по подкладке куртки стекала кровь. Но кровь эта наверняка ему понадобится. Это очень важная кровь.

Он почувствовал слабость. Голова кружилась. К тому времени, когда он поднялся на сорок пять метров, тело уже пожирало само себя. В каждой мышце накапливалась молочная кислота, разрушая волокна. При каждом шаге он издавал оглушительный вой. Не долезть ему до верха. Он рухнет вниз и на этот раз приземлится не на мягкий прибрежный песок у курортного местечка. Он упадет именно туда, куда ему предназначено упасть.

– Жми давай! – вопил Краб.

– Не могу я, Краб. Еле дышу.

– Осталось всего ничего. Давай не облажайся.

Бен двинулся дальше вверх. Теперь он переставлял руки и ноги, как автомат, мысли тормозились, ловя запоздалые нервные импульсы, которые обязан был выдавать мозг. Он дотянулся до небольшого уступчика на склоне утеса и передохнул, собирая остатки сил перед тем, как рвануться к выступу. Последний шаг любого пути всегда самый длинный.

– Жаль, что ты такой маленький, – сказал он Крабу.

– Я жалел об этом задолго до того, как ты здесь объявился, Урод.

Бен подтянулся на руках, скатился на широкий выступ посередине склона и рухнул на спину. Долез. Он начал хохотать. Сперва ухмылка. А затем – громкий гогот. Краб боязливо попятился.

– Горите вы огнем! – истошно выкрикнул Бен вниз. – Я долез! ОГО-ГО-ГО-ГО!

– Эй? – произнес Краб.

– Что такое?

– Я понимаю, что ты тащишься, одолев подъем, но лучше бы тебе двинуться дальше.

Краб приподнял клешню. С правой стороны надвигалась плотная черная туча. Она накрывала море, словно сбросившее оковы привидение. Укрыться можно было лишь в одном месте: огромной пещере прямо над ними, в чрево которой вел извилистый уступ.

Бен с Крабом совершили два витка вокруг горы, очень медленных, прежде чем добрались наконец до входа в пещеру. Бен заметил валявшиеся там черепа и большие бедренные кости. Он увидел, что все кости пористые, надломанные, а костный мозг внутри смерзся до черноты.

Они нырнули в пещеру. Бен сделал несколько шагов, прежде чем понял, что от пробивающегося снаружи естественного света толку будет мало. Он опустился на землю, открыл рюкзак и заставил себя проглотить немного тушеной говядины и твердого сыра. У входа в пещеру резко потемнело – это внезапно сгустились тучи, и разразился проливной дождь, падавший широкими, плотными волнами, словно небо вдруг оказалось под водой.

Бен лег на бок, случайно задев головой стайку пауков. Те стремительно ринулись в стороны, как взорвавшийся фейерверк, пробегая по его лицу. Он вскочил на ноги и стряхнул насекомых, продолжая ощущать прикосновение тонких лапок.

– Вот ты и здесь! – раздался голос из глубины пещеры. Женский голос. Теплый. Дружелюбный. – Давай вставай и шагай! Не заставляй меня ждать целую вечность.

Бен взглянул на Краба. Тот резко поднял клешни.

– Я без понятия.

– Тогда оставайся-ка лучше здесь, – сказал Бен.

– Это почему?

– На случай, если ты мне понадобишься.

– Здесь скучно, – признался Краб.

– Люди скучают потому, что они сами скучные. – Бен, наверное, тысячу раз выговаривал так детям.

– А я не из людской породы. Я краб. И мне разрешается скучать, сидя в этой загаженной пещере.

– Просто подожди здесь, тогда уж точно не умрешь. Ручаюсь, что смерть гораздо скучнее этой дыры.

– Неплохо бы.

– Заткнись.

Краб устроился у стены пещеры и зарылся в грязь. Теперь Бен совсем его не видел.

– А что, если мы больше не увидимся? – спросил Бен у Краба из темноты.

– Тогда, похоже, все случилось с нами на самом деле.

Бен отстегнул «кошки», засунул их обратно в рюкзак и медленно зашагал по тропе, ведущей в сгущающуюся тьму. Там было сыро. Сырость висела в воздухе, и ею пахло от каменных стен. Пещера прямо заросла плесенью… Наверное, плесень уже обосновалась у Бена в ноздрях. Он включил фонарик и увидел, что тропа отклоняется вправо. За поворотом вроде бы блеснул какой-то свет. Или это блик от его фонарика? Он продолжал шагать, а пещерная тропа постепенно и навязчиво пошла под уклон.

Внезапно у него над головой пронеслась летучая мышь с размахом крыльев под два метра. Бен вскрикнул и рухнул на землю, дрожа от страха. Тело его больше не могло сопротивляться внезапным потрясениям. Летучая мышь стала последней каплей. Он разрыдался, лежа на земле, и принялся умолять кого-то:

– Пожалуйста, не надо больше… Не надо больше…

– Эй! – раздался женский голос из самого чрева горы.

– Эй?

– Ты что так долго?

– Изыди прочь. Оставь меня в покое.

– У тебя все нормально?

– НЕТ.

– Осталось совсем недалеко. Клянусь. Ты держишься молодцом.

– Да пошла ты куда подальше.

Повисло долгое молчание.

– Я, пожалуй, спишу это на общую комичность положения, – произнес голос. – Но только на этот раз. А теперь поднимайся и шагай-ка сюда, козел.

Несмотря на жуткую разбитость и ломоту во всем теле, у Бена не было другого выбора, как подчиниться. Он поднялся и снова зашагал, сильно пригнувшись на тот случай, если ему навстречу с ревом пролетит еще одна летучая мышь. Вскоре неясный огонек, который он раньше видел в глубине пещеры, сделался ярче: теплое, золотистое свечение наползало на стены, отчего зловонный туннель казался суше и как-то уютнее.

Он обогнул огромную глыбу и оказался у входа в зал, уходивший ввысь метров на тридцать, а то и больше, созданный самой природой бальный зал со стенами из известняка, украшенный сталагмитами и сталактитами толщиной с сосульку. Местами скальные образования срастались, образуя многочисленные колонны. За залом виднелось небольшое синее озеро с гладью ровной, как телеэкран.

Посередине зала располагался ковер размером с футбольное поле, а на нем возвышалась гора из различных вещей: рюкзаки, старые штаны, рубашки, карманные часы, лодки и байдарочные весла, чемоданы и обувь. Все эти трофеи венчала коротковолновая радиостанция для дальнобойной фуры. Рядом с ковром ярко пылал костер с прилаженным над ним черным металлическим котлом, в котором что-то булькало.

На вершине горы восседала женщина девяти метров ростом. У нее были темно-красные губы и длинные курчавые каштановые волосы. Одеяние ее представляло собой платье из серой мешковины, доходившее до колен. Она скрестила ноги и выставила ступни в толстых шерстяных носках и ботинках, где вполне могла бы поместиться низкорослая старушка. Выглядела она чуть за тридцать, хотя кто знает, как определить возраст у великанов. Когда женщина заметила Бена, лицо ее просияло. Она прямо светилась от счастья видеть его. Все выглядело так, словно он навестил свою бабушку. Разговаривая с ним, она принялась чавкать пригоршней арахиса, который засунула в рот. У нее в ладони умещалась добрая тысяча орешков.

– Так ты здесь! Ну-ка, ну-ка, поглядим на тебя. Ты такой хорошенький, прямо конфетка! – Она указала на место напротив своей горы трофеев. – Встань-ка туда.

– Зачем?

– Потому что если откажешься, я тебя просто растопчу и размажу твои человечьи кишки по ковру, дурилка тупая. Что за вздорные вопросы. Давай- давай. Там свет ярче всего. Дай-ка я тебя получше разгляжу.

Бен ступил, куда ему велели. Великанша выпрямила ноги и наклонилась вперед, положив локти на колени и упершись подбородком в ладонь. Она была довольно симпатичная. Бен не смог удержаться от этой мысли. Она изучала Бена так долго и дотошно, что ему стало не по себе.

– У тебя на лице большой шрам. Ты знал, что у тебя шрам на лице?

– Да, знал.

– А откуда он у тебя там взялся?

– Я убил великана.

– ХА! Однако не думаю. Но шутка ничего себе.

Бен поглядел на булькавшую в котле мутную жижу. Оттуда тянуло чем-то острым.

– Хочешь немножечко? – предложила она.

– А что там?

– Человечина, конечно! Однако без костей. Гарантирую, что ты не подавишься.

Бена вырвало. Она согнала его с ковра.

– Ковер, ковер мне загадил! Пшел вон с ковра, блевантин!

Бен изверг остатки тушеной говядины на пол пещеры.

– Прошу вас, не убивайте меня! – взмолился он. – У меня жена, дети и…

– Ой, бла-бла-бла! Знаешь, сколько раз я все это слышала? Семейные люди такие самоуверенные. Просто оттого, что у них есть семья, они считают себя людьми значимыми. А все такие скучные. Хоть бы раз кто-нибудь взмолился о пощаде и вскричал: «Спаси меня, Фермона! У меня нет детей, и я веду безумно веселую жизнь!» Но пока ни одного такого не нашлось.

Бен выпучил глаза.

– Я не единственный, кто прошел по тропе.

– Ты же видел мой двор при входе. Походит ли он на то, что ты первый джентльмен, постучавшийся ко мне в дверь? В похлебку идут только отборные куски.

– Я не знаю, как сюда попал.

– И не-е-е ду-у-у-умай. Ты перестаешь мне нравиться.

– А почему вам хочется меня убить?

– А почему бы и нет? Ты исключительно уязвим. А теперь давай-ка раздевайся.

– А если я откажусь?

Фермона нахмурилась и откинулась на гору трофеев. Затем она достала лист бумаги размером с большое окно и принялась рисовать.

– Хочешь посмотреть на матрицу своей смерти? – спросила она.

– Матрицу моей смерти?

Она перевернула лист бумаги и показала ему простую линейную схему.

– Видишь вот эту точку в левом углу? – спросила у него Фермона. – Это ты прямо сейчас. Ты уже практически выпал из схемы!

– Ой!

– Так вот, если хочешь умереть как-нибудь по-другому, тебе надо, сам знаешь, немного подыграть. И, по-моему, у тебя получится. Думаю, ты сможешь подвинуть эту точку чу-у-у-уточку вверх и вправо. Я в тебя верю. Многого не прошу. Просто хочется увидеть тебя нагишом. Так что давай. Снимай одежку. Вперед.

Бен вернулся на ковер и начал раздеваться: ботинки, штаны, куртка, свитер, термобелье… до трусов.

– Сложи-ка все свои пожитки ко мне в кучку.

Он положил к ее ногам все, кроме рюкзака.

– Ты кое-что забыл, – произнесла она.

Бен неохотно стянул с плеча рюкзак и швырнул его на гору трофеев.

– И трусы тоже, пожалуйста.

– А для чего такая необходимость? – поинтересовался он.

– Это строго для оценки. И не надо стесняться. Ну надо же, ты не… не возбудился, так?

– Нет.

– А ничего, если бы и да. Такое, знаешь, раньше случалось. Не бери в голову.

– Все ничего, и мне все равно.

– Ух, ты! Похоже, чья-то точка сползла еще дальше с матрицы смерти!

– Ладно. – Бен стянул трусы и предстал перед великаншей. Она мрачно кивнула и жестом велела ему снова надеть трусы.

– Видишь? Теперь-то не так все плохо, верно? Ты будешь вне себя от счастья, что мы это сделали. Все будет просто великолепно.

– Что великолепно?

– Смотреть, как ты сражаешься! Так, какой-то ты костлявый! Надо бы тебя подкормить. Уверен, что не хочешь похлебки? Там масса белка. Ты думаешь, почему я такая большая и сильная?

– Я пас.

– Хорошо. Ладно. Сам отказался. Я здесь не для того, чтобы заставлять тебя делать то, что ты не хочешь, кроме нескольких чрезвычайно опасных и потенциально грозящих смертью вещей. – Она вытащила из горы трофеев холщовое пончо и швырнула его Бену. – Вот. Это тебе как раз подойдет. Думаю, тебе действительно придется по вкусу время, которое ты проведешь в моей норе.

– В вашей что?

– В моей норе! У меня есть огромная нора, которая открылась пару дней назад. Тебе повезло, что ты попал именно ко мне. А теперь давай-ка прятаться.

Она хлопнула в ладоши и встала, жестом увлекая его в темный, освещенный факелами коридор, ведший в недра горы. Он плелся за ней, кутаясь в кусачее холщовое одеяние. Через какое-то время они вышли к ряду створчатых деревянных дверей по обе стороны коридора. Бен мог поклясться, что слышал из-за них приглушенные крики. Фермона пошарила по карманам, достала связку тяжелых ключей и принялась их перебирать.

– За все эти годы, подумаешь ты, я должна бы запомнить, какой ключ от какой двери, но вот тебе на. Это и есть самое худшее.

– А что это за имя такое – Фермона?

– Красивое имя. – Наконец она открыла дверь. – У тебя выдался долгий день. Заходи. Это одна из самых просторных нор.

Бен вошел в дверь и не увидел ничего, кроме плотной черноты. Великанша хорошенько врезала ему сзади, и он пролетел метров шесть вдоль круто уходившей вниз стены, после чего рухнул на голый пол, подвернув лодыжку и вскрикнув от боли. Воткнув факел в дырку высоко в стене, Фермона в последний раз взглянула на него. Она улыбалась. В ее лице не чувствовалось ни тени угрозы. Фермона была самым светлым из великанов-убийц, которых только пожелаешь повстречать. Она похлопала по заслонке нижней части двери.

– Пищу и воду ставят сюда. Обязательно ешь, иначе мне придется тебя взвесить, а потом убить.

– С кем я сражаюсь?

– Это сюрприз.

– Что, если я проиграю?

– Тогда я тебя съем.

– А если я выиграю?

– Тогда я тебя не съем.

– И отпустишь?

– Нет. Я просто тебя не съем. Давай-ка не сходи с ума, малыш. Спи сладко!

Затем она захлопнула за Беном дверь и крепко ее заперла.

Он потерял представление о дне и ночи. У него оставался лишь факел, и если Бен достаточно долго глядел на пламя, все вокруг начинало сверкать ярко-белыми всполохами, а сам огонь превращался в черное пятно, впивавшееся Бену в мозг.

В подростковом возрасте он страдал от депрессий, и самое худшее заключалось в том, что он знал, когда они нахлынут. Он чувствовал, как надвигался страх, словно легкий ветерок в разбитое окно. Стоило лишь ощутить еле заметный привкус безнадежности, и он понимал, что ждать уже недолго. Это нельзя было остановить. По человеческим меркам все это было раза в два больше Фермоны и столь же очаровательно. Он был бессилен помешать этому натиску, а иногда даже и не пытался. Состояние просто завораживало, толкая к тому, чтобы было на все наплевать. Депрессия с легкостью охватывала его, и эта легкость вызывала еще большую подавленность.

Как и Тереза, мать Бена работала дежурной сестрой в местной больнице. Отчаяние было неотъемлемой частью ее работы, и она угадывала, когда на Бена находила депрессия. Он выглядел точно так же, как охваченные ужасом родственники больных, которых она видела в комнатах ожидания. Иногда, вернувшись домой после двенадцатичасового дежурства, она обнаруживала сына в кровати. Тогда мать брала его за руку и просто держала ее в своей. Никаких слов. Никаких понуканий. Иногда она гладила его по голове и проводила пальцами по шее. Обычно этого оказывалось достаточно, чтобы поднять Бена с постели и отправить в школу с депрессией, все еще затаившейся у него внутри.

Трижды в день Фермона останавливалась у норы, чтобы приоткрыть дверь и бросить ему индюшачьих ножек и поставить воды. Ему было больше нечего ожидать, кроме этих визитов. Она собиралась убить Бена и обсосать его косточки, но по крайней мере преподносила это с некой приязнью. Где-то даже по-соседски.

На седьмой день она открыла дверь и взглянула на него сверху вниз.

– Как самочувствие? – спросила она.

– Плохо.

– Давай рассказывай.

– Голова болит. И коленка тоже. Я скучаю по своей семье, хотя и знаю, что тебе все равно.

– Нет, нет. Я понимаю. Совершенно нормально скучать по семье, когда знаешь, что смерть может настигнуть тебя в любой момент.

– Ну да, верно.

– Расскажи мне о них. О твоей семье.

– Ну, моя жена медсестра.

– Благородное занятие. Благослови ее Господь за это. Работа не из легких.

– Э-э, а дочурка обожает лисичек.

– О-о-о, уверена, что она немного вспыльчивая. Погоди-ка. У меня, кажется, кое-что для тебя есть.

Она оставила дверь открытой, и Бен попытался вскарабкаться вверх, чтобы добраться до нее. Сил теперь у него прибавилось, после того как он неделю ел и отдыхал. И рана на руке тоже стала затягиваться. Но все без толку. Через четыре шага по склону норы он не сумел уцепиться руками и свалился обратно на пол. Фермона просунула голову в заслонку.

– Ты что, попытался сбежать?

– Да.

– Просто фантастика какая-то. Ты снова набираешься сил. Скоро будешь готов. Вот…

Она сбросила ему плюшевую игрушечную лисичку. Она была толстенькая и кругленькая, как мячик, с обвисшими ушками и толстенькими лапками. Он видел, как лисичка улыбается ему в темноте. У Флоры была личика, похожая на эту. На ночь она укладывала ее спать вместе с остальными пятьюдесятью семью плюшевыми зверюшками, располагавшимися строго по ранжиру. Она спала под пристальными взорами античного хора. Бен прижал лисичку к груди и расплакался.

– Спасибо.

– Да не за что.

Фермона заперла дверь, а Бен прилег на пол и закрыл глаза. Белые всполохи от факела проникали под прикрытые веки, делаясь ярче и ярче.

Он открыл глаза и обнаружил, что лежит на больничной каталке, укрытый дешевенькой тонкой простыней. Как ты сюда попал? Ты ведь только что валялся в пещере, так? В пещере? В какой еще пещере? Нет никакой пещеры. Разве ты не знаешь, где находишься? В больнице города Риджвью, штат Миннесота.

Он сел на каталке. На руке никакого шрама не было. А откуда там взяться шраму? Ты же ведь не резался. Тебе тридцать пять лет, и ты совершенно здоров.

В другом конце помещения он заметил толстого лысого врача в белом лабораторном халате, восседавшего за столом, заваленным разнообразными предметами, упакованными в пластиковые пакеты с застежками. Бен перевел взгляд на стену и увидел ряд дверей из нержавеющей стали, каждая размером с кухонную плиту.

Я знаю, что это за помещение.

Врач повернулся к Бену, удивленно поглядев на него.

– Ага! Проснулся. Это хорошо. Теперь ты сможешь предоставить мне точную идентификацию.

– Точную идентификацию?

– Ну да, конечно. Ты так и не пришел взглянуть на него, верно?

– Нет. Не пришел.

– Подойди-ка сюда. Я тебе кое-что покажу.

Бен встал. Он был в вечернем костюме, но без галстука. Врач взмахом руки подозвал его к столу и показал несколько почерневших предметов, лежавших на большой салфетке: золотое кольцо, часы, пару обугленных ботинок.

– Ты узнаешь эти предметы, Бенджамин?

– Да.

– Они принадлежат твоему отцу?

– Да. Именно так.

– Хочешь посмотреть на его тело?

Бен покачал головой.

– Вряд ли.

– Всего на секундочку. Взгляни на его зубы. Чтобы помочь мне.

– Я не могу… я не…

– Тебе не хочется здесь находиться, да?

– Не хочется.

– Это нормально. Никому не хочется.

Патологоанатом подошел к одной из стальных дверей и открыл ее. Бен почувствовал, как его обдало ледяным ветерком из морозильника. Врач протянул руку и вытянул выдвижной стальной поддон. Тело было накрыто синей простыней, из-под которой торчали изуродованные ступни. Пальцы на ногах почти исчезли. Там едва хватило места, чтобы повесить бирку с номером.

– Хочешь осмотреть все тело или только лицо?

– Лицо, – ответил Бен. Патологоанатом потянулся к изголовью поддона и отдернул простыню. Бен собрался с духом, словно готовился отразить удар.

Голова отца представляла собой сплошные сплавленные уголья. Ничего, кроме обугленных костей. Остались какие-то волоски, но лицо у старика полностью выгорело. Более-менее уцелели лишь зубы, среди которых выделялся один сверкающий белый резец – стоматологический имплантат, – пристроившийся между пожелтевшими от никотина соседями.

– Ну что? – спросил патологоанатом.

– Накрывайте обратно.

Врач внял просьбе Бена.

– Это он?

– Конечно, он.

– Он погиб практически мгновенно во время пожара. В состоянии сильного опьянения выронил горящую сигарету… Скорее всего, почти не мучился, если это имеет значение.

– Никакого.

– Как ты себя чувствуешь?

– Не знаю.

– Это нормально. Нормально радоваться. Ты ведь сейчас радуешься, так?

– Не надо говорить за других.

– Он же никудышный был, сам знаешь.

– Да. Знаю.

– Помнишь лодку, которой он обзавелся после развода? Эту его дурацкую лодку?

– Да.

– А помнишь те «рыбалки»? Ты слезно умолял маму, чтобы она поменялась дежурствами и тебе бы не пришлось на них ездить. Он отсылал тебя кататься на жутком белом прогулочном катере, чтобы ты жарился на солнце, а сам одну за другой швырял пустые пивные банки в залив Холстед. Старик вряд ли даже крючок в воду опускал.

– Он ни разу ничего не поймал.

– И он всегда прихватывал с собой кого-нибудь из своих сомнительных дружков, помнишь? Всяких нариков-торчков и разведенных мужичков, которые после одиннадцати утра только тем и занимались, что нажирались в хлам в «Лорде Флетчере». Эту забегаловку ты ненавидел не меньше лодки, верно?

– Верно. Ненавидел.

– Радоваться – это нормально, Бенджамин. Ты сам выстроил свою жизнь, хотя он для тебя палец о палец не ударил. Сам заработал себе на образование. Нашел работу. Женился. И заслуга в этом лишь твоя и матери. От него ты ничего не хотел и ничего у него не просил. А он постоянно требовал, чтобы ты его навещал. В той его загаженной квартирке в Маунде. Нормально радоваться тому, что все кончилось: что он убрался у тебя с дороги, что знаешь – теперь наконец можно зажить своей жизнью. Ты ведь поэтому не удосужился ни приехать взглянуть на его тело, ни пойти на панихиду и похороны, верно? Бьюсь об заклад, ты ждал, когда он умрет.

Бен заплакал.

– Да.

– Ты надеялся, что он умрет?

– Да.

– У тебя гора с плеч свалилась, когда ты узнал о его смерти, так ведь?

– Да.

– Все нормально. Это совершенно естественно.

– Нет, не естественно.

– Ты обожаешь скорбеть, прямо как корова щипать травку, Бенджамин. У тебя внутри целые полости для скорби и ярости, так ведь?

– Так.

– А вот скажи мне: что бы ты делал с этими полостями, если бы они опустели? Неужели ты не устал все туда совать и хранить вечно?

Патологоанатом схватил скальпель.

– Что вы делаете? – спросил его Бен.

– Давай-ка чуть-чуть очистим эти полости.

– Уйдите от меня…

– Давай посмотрим, можно ли удалить у тебя всю эту печаль.

Патологоанатом занес сверкающую сталь над животом Бена и вонзил острие ему в желудок. Боли не последовало, лишь огромное облегчение. Все обмякло. Челюсть у него отвисла. Мышцы расслабились. Он выдохнул так, словно делал это впервые.

Бен очнулся в норе Фермоны. На полу, примерно в метре от себя, он заметил почерневший бугорок. Он потянулся к нему. Это оказалось кольцо. Кольцо его отца, полученное в выпускном классе школы, все еще покрытое сажей. Бен стер с него грязь, и исцарапанная бронза тускло замерцала в свете факела. Он надел кольцо на безымянный палец правой руки и тут услышал, как заслонка в двери открылась и захлопнулась.

– Тс-с-с!

– Кто там? – спросил Бен.

– Это я, Урод.

– Краб?

– Ш-ш-ш-ш!

– Как ты меня нашел?

– Мне на автозаправке подсказали. Как еще, ты думаешь, я тебя нашел, недоумок? Рыскал тут везде.

– Целую неделю?

– Э-э, наверное, я несколько раз дал кругаля, – признался Краб. – Там, на берегу, масса рыбных кусочков.

– И ты позволил мне париться тут целую неделю?

– Но я же вернулся, да? Кончай ныть. Ты бы видел других ребят, на которых я наткнулся. По сравнению с ними ты прямо пышешь здоровьем. Да, я на берегу кое-что твое нашел…

Краб рванулся к двери и протолкнул сквозь заслонку старую бутылку из-под воды. Это оказалась та самая бутылочка, в которую Бен вложил записку для Терезы. Но листка внутри не было. Может, она каким-то образом получила письмо. Может, пока мы тут разговариваем, она вызывает экспертов для анализа солености морской воды, попавшей на бумагу, чтобы определить мое точное местоположение, а смешанное соединение береговой охраны и ВМФ формируется в полярных широтах, чтобы спасти и вызволить меня с этой горы: сюда движутся эсминцы, фрегаты и истребители с жуткой разрушительной загрузкой…

– Наверное, какой-то другой краб сожрал письмо, – предположил Краб.

Бен раздраженно посмотрел на него.

– Мне нужен мой рюкзак, – сказал он.

– А где он?

– В куче шмоток, на которой сидит великанша.

– Она на ней еще и спит.

– Точно?

– Я тебе говорю. И как мне добывать рюкзак?

– Стяни его, пока она спит.

– Тебе легко говорить. Она же меня как клопа раздавит, если застукает.

– А что, есть другие варианты? Я не могу помочь тебе добыть рюкзак, если у меня рюкзака нет. Врубаешься, Краб?

– А что там для меня?

– Ничего. Ровным счетом ничего.

Краб ненадолго задумался.

– Ладно. Добуду тебе рюкзак. Сиди жди.

Бен устало опустился на пол. Через несколько секунд хлопнула заслонка. Еще через пару мгновений летящий рюкзак больно треснул Бена по затылку.

– Ой!

– Извини, – бросил в ответ Краб без особой искренности.

– Быстро ты.

– Я не собираюсь тянуть резину, когда эта мадам может в любой момент проснуться и размазать меня по полу.

– Ты мог бы давным-давно вытащить меня отсюда.

– Не знаю, чем ты недоволен. Вполне себе приличная пещера. Я ошибался насчет того, что здесь скучно. Тут грязь есть, сороконожки… Я бы тут не прочь задержаться.

– Заткнись и проследи-ка, что никто не идет.

– Все нормально. Она еще дрыхнет.

Бен тщательно покопался в рюкзаке и тяжело вздохнул.

– Что такое? – спросил Краб.

– Ботинки. Мои ботинки, штаны и куртка… они остались в куче. Здесь их нет.

– И что?

– Мне нужны ботинки, на которые надеваются «кошки», чтобы я смог отсюда выкарабкаться, – ответил Бен.

– Ты не шути давай. Мне что, вернуться и притащить тебе еще всякой дряни? Рюкзак у тебя тяжелый был?

– Да.

– А если она проснется?

– Но в тот раз она же не проснулась.

– Ну да, но в этот раз она может проснуться, кретин.

– Мне нужны ботинки.

– Тебе нужно хорошим манерам подучиться, вот что для начала.

Бен вытащил из рюкзака ледорубы и начал карабкаться голыми ногами, засовывая пальцы ног в углубления в крошащейся земляной стене.

– Ты что делаешь? – спросил Краб.

– Поднимаюсь наверх, чтобы оттуда прикончить тебя. – Бен одолел почти половину стены, но сорвался и рухнул обратно в пещеру.

Краб посмотрел на него сверху вниз, как директор школы на двоечника.

– Я добуду тебе ботинки. Но ты должен дать мне обещание, нытик.

– Какое еще обещание?

– Не сдаваться. Я знаю, что это нелегко при том, что тебя упрятали в эту поганую нору и великанша хочет убить тебя, но не сдавайся. Плевать, сколько времени на это уйдет. Плевать, на что придется пойти, чтобы продолжать путь. Обещай, что ты не остановишься.

– Зачем?

Но Краб не ответил. Вместо этого он выскочил за дверь и вернулся с ботинком, зажав шнурки маленькими клешнями. Потом снова исчез и притащил второй ботинок, потом куртку, затем штаны и свитер. Бен надел на себя снаряжение, включая ботинки и «кошки». Он совсем было собрался карабкаться вверх по стене норы, но чуть замешкался и вынул из рюкзака телефон. Черный дисплей не подавал признаков жизни. Бен попытался его включить, но ничего не получилось. Он поглядел вверх, на земляной потолок своего узилища.

– Я знаю, что один раз уже просил, но пожалуйста… Пожалуйста, позволь мне снова их увидеть.

Ответа не последовало.

Бен бросил телефон на землю и воткнул в дисплей шип «кошки». Стекло разлетелось в стороны, а внутри хрустнула электронная начинка. Затем он взял подаренную ему Фермоной плюшевую лисичку и сунул ее в рюкзак вместо телефона.

Он легко взобрался по стене норы. Его мышцы вновь налились силой. Если бы не ноющая боль, Бен чувствовал бы себя здоровым, как никогда.

– Обещаю тебе, что не остановлюсь, – сказал он Крабу.

– Вот и хорошо.

– Двинулись.

В конце казематного коридора беглецы оказались в тупике. Когда они повернули назад и попали в главную пещеру, там их уже поджидала очень большая и очень бодрая Фермона. Она одарила Бена ни много ни мало лучезарной приветственной улыбкой.

– Ну, по-моему, ты вполне набрался сил для схватки!

Краб зарылся в землю, а Бен подбежал к Фермоне и вонзил ледоруб ей в ногу. Она взвыла от боли, одной рукой вытащила ледоруб, а другой врезала Бену так, что тот отлетел в дальний угол коридора.

– За такие штучки мне придется нарисовать для тебя другую матрицу смерти. Еще одну ось добавить.

– Да пошла ты!

– Знаешь, я к тебе отношусь более чем хорошо, а вот взаимности никак не дождусь.

– Ты хочешь убить меня и сожрать.

– Ну да. Но кто сказал, что будет скучно? Я делаю все возможное, чтобы смерть стала для тебя ярким впечатлением. Тебя же это всю дорогу угнетало.

Бен поднял второй ледоруб.

– Я убью тебя.

– Да нет, не убьешь. Но мне нравится твоя решительность. По-моему, это просто фантастика, что ты так ерепенишься. Тебе есть чем гордиться.

– Пошла ты к черту.

– Болтай что угодно, но я тебя все равно пересилю. У тебя быстро кончаются способы компенсировать свою грубость, так что я предлагаю тебе сейчас же прекратить и извлечь максимум из неблагоприятной ситуации.

Он выронил ледоруб.

– Вот так-то лучше, – сказала она. – А теперь возвращай-ка назад все свое барахло.

Он швырнул ей рюкзак и разделся до трусов.

– И трусы тоже.

– Да перестань.

– Снимай давай!

Он стянул трусы, а она сжала все его пожитки в ладони размером с кухонный стол.

– Все это отправится прямиком в огонь, – заявила она. – С сожалением тебе сообщаю, что ты утратил складской статус. А теперь давай дуй обратно в нору.

Он вошел в дверь и спустился в нору. Голый. Беззащитный. Она просунула голову в дверной проем и поглядела на него сверху вниз.

– Один человек или пять карликов? – спросила она у него.

– Чего-чего?

– Ты хочешь сразиться с одним человеком или с пятью карликами?

Бен понятия не имел, что же ответить.

– Знаешь что? Утро вечера мудренее, – сказала она. – Вот утром все мне и скажешь. Насчет этого с ножом к горлу приставать к тебе не стану.

Она захлопнула дверь, и Бен остался наедине с жалким светом факела. Через десять секунд дверь снова открылась. В нее просунулась огромная улыбающаяся физиономия Фермоны.

– Да! – добавила она. – Они не вооружены.

– Чего-чего?

– Карлики. И человек тоже. Кого ни выберешь, все безоружны. Однако все более-менее умеют драться на кулачках и врукопашную, как и ты. Не знаю, поможет ли это сделать выбор, но мне показалось, что будет честно тебя предупредить. Адью.

Дверь снова с грохотом захлопнулась. Бен лег и свернулся калачиком. Через какое-то время он пошарил рукой по грязному полу в поисках растоптанного телефона, чтобы снова выместить на нем свою злость. Из коридора донеслось какое-то шуршание. Из-за заслонки показался Краб.

– Тс-с!

– Эй, – позвал Бен.

– Она сжигает твои вещи.

– Да, она говорила, что так и поступит.

Краб сполз вниз по стене пещеры и уселся напротив лица Бена, чуть выпучив глаза-бусинки.

– А что она тебе сейчас сказала?

– Сказала, что у меня есть выбор – сразиться с пятью карликами или с одним обычным человеком.

– Н-да, вот это хреново.

– Хреново – это мое новое «нормально».

– И что же ты думаешь выбрать?

– Понятия не имею. Ты говорил, что заглядывал еще и в другие норы?

– Ну да, я тут осмотрелся.

– И что ты там увидел?

– В каждой по грустному голому парню.

– Ну и как они, в форме?

– В форме?

– Ну мускулистые.

– Да не особенно.

– А карликов ты где-нибудь видел?

– Вы же люди. И все кажетесь мне великанами, тупица.

– Ты видел кого-нибудь, кто выглядел бы меньше обычных людей, несмотря на то что был относительно здоровый по сравнению с тобой?

Краб на секунду задумался.

– Не уверен.

– Тут какая-то подстава кроется. Она, наверное, думает, что я выберу карликов, а вдруг все они умеют летать.

– Тогда выбери человека. Но там тоже может крыться подстава. Вдруг он умеет изрыгать огонь или что-то такое.

– Не очень-то ты мне помогаешь, – заметил Бен.

– Ты размышлял вслух, ну и я вслед за тобой, козел.

– А вот ты кого бы выбрал? – спросил Бен.

– Одного человека.

– А почему?

– Ну потому что он один, так? Всего один комплект розовых пальчиков на ногах, которые я смог бы отгрызть.

– Хорошо, тогда я выбираю человека.

– А ты драться-то умеешь?

– Жена меня немного научила.

– Твоя жена учила тебя драться? И с ложечки тебя кормила?

– Закрой пасть, Краб. Ладно, одолею я одного человека, и потом… А что потом?

– Ты меня спрашиваешь?

– Да. Как мы потом справимся с Фермоной?

– Не знаю, крысятник. Похоже на то, что ей очень хочется тебя прикончить.

– Должен же быть какой-то выход. Тропа не привела бы меня сюда только для того, чтобы меня сожрала великанша.

– А почему бы и нет?

– А вот потому.

– Ты считаешь, что за всем этим кроется какая- то причина.

– Да, считаю.

– Только без обид, – заметил Краб. – Но ты полный идиот, если на это покупаешься.

– Шел бы ты лучше отсюда за дверь, чтобы там тебя трахнула черепаха.

– Это совершенно нереально с анатомической точки зрения. Даже черепаха этого вряд ли захочет.

– Заткнись и убирайся прочь.

Краб выскользнул обратно за дверь, а Бен раскопал разбитый телефон и уставился на изувеченный дисплей. Он так привык хвататься за аппарат, что даже теперь, хотя тот был разломан и вымазан в грязи, Бен инстинктивно схватил его и глянул на экран.

Через несколько минут вернулся Краб.

– Может, ты с ней и не справишься, – заявил Краб.

– Ты снова начинаешь?

– Она великанша, так ведь? Она в любом разе тебя размажет. Так что, может, лучше попросить ее о помощи.

– Не стану я просить. Она же людоедша.

– Да какая разница.

– Для меня разница есть.

– Но если ты с ней подружишься, может, она не станет тебя есть.

– Это у тебя стратегия такая?

– Ну да, – ответил Краб. – Хотя, наверное, она не сработает. Скорее всего, Фермона насадит тебя на вилку, вырвет сердце и сожрет его, как будто это куриный наггетс. Но ведь никогда не знаешь, как дело повернется.

– Давай-ка ложись спать, Краб.

– Я не сплю. Я же краб. Я только дремлю.

– А почему ты не спишь?

– Потому что если я засну, меня убьют. Мне нужно постоянно быть настороже. Даже если кажется, что я сплю, это не так. Я накапливаю энергию, чтобы потом как следует тебя облажать. Я начеку круглые сутки.

– Тогда подремли или что ты там еще делаешь.

Краб примостился брюшком к краешку норы и замер, словно окаменев, сложив клешни. Бен повернулся на бок и обнял себя за плечи, чтобы согреться. Его решимость взыграла и угасла в этой дыре. Периоды охватывавшей его стальной непреклонности обычно сменялись ленью и отчаянием. Сейчас как раз наступил такой момент. Сам знаешь, что поисковые партии работают лишь двое суток. А прошло куда больше времени. Ты умер. Или мир умер. Твоя семья никогда тебя не разыщет. И ты ее тоже. Настало время, чтобы потрясение превратилось в скорбь, нет?

Он стал гадать, что это за человек, с которым ему предстоит сразиться на потеху Фермоне. Он мысленно играл в «Угадайку» с миллионом фоток в маленьких пластиковых прорезях. Твой противник блондин? Он носит очки? Он темнокожий? В шляпе? Он одну за другой отбрасывал фотки, пока в процессе исключения, кажется, не догадался, кто это. Все сводилось к мужчине, который ударил его на парковке в аэропорту. Он вспомнил, как вскоре после случившегося рассказал Терезе об этом инциденте.

– Пойдешь со мной в спортзал, – заявила она ему.

– Да ладно тебе. Ничего же такого не произошло.

– Нет, произошло.

На те выходные она отправила детей к своей маме и потащила Бена в захудалую секцию джиу-джитсу прямо через улицу от больницы, где она работала (Бен всегда считал, что эти заведения соседствуют вовсе неспроста). Там она тренировалась. Тереза занялась борьбой пару лет назад, сразу после того, как у нее случился нервный срыв, когда она потеряла (убила?) больного, и с тех пор ходила в зал три раза в неделю: или до дневного дежурства, или после ночного, желая списать недостающие часы сна с большой скидкой.

Вот там, на дешевом гимнастическом мате, бугристом от свалявшейся набивки, она научила его захватам рычагом, коленом и прочим элементарным приемам. Через четыре минуты он устал. Выдохся.

– Может, вернемся домой и немного поспим? – взмолился он.

– Нет. Сосредоточься. А если ты снова схлестнешься с тем подонком?

– И с какой же вероятностью?

– А с какой вероятностью тот тип преследовал тебя и врезал тебе по лицу? Ты учишься всем эти навыкам, чтобы никогда не приходилось ими пользоваться.

Она бросилась на него, как будто держа в руке нож. Он отреагировал, повторив первый прием, завел ее руку вокруг себя и прижал к груди.

– Хорошо, – сказала она. – Теперь захват.

– Не могу, больно будет.

– Ничего, я уже большая.

– Не хочу.

– Нюни распускать нельзя.

Тереза вырвала руку из замка и обхватила ногой его голень, а затем обрушила Бена на пол.

– Сосредоточься! – крикнула она. – А если он не остановится? А если так и станет тебя преследовать? А если ты от этого впадешь в такой ступор, что вообще не сможешь защищаться? Надо быть наготове, Бен. Понимаешь? Просто попытайся.

– Ну ладно, – ответил он, задыхаясь. – Я попытаюсь.

– Вот и хорошо. А теперь подними руки. Я врежу тебе по лицу.

Он заснул в норе. Без снов. Без патологоанатома. Без Энни из колледжа. Через несколько часов Фермона открыла дверь и вылила на него ведро холодной воды.

– Подъем!

– Чего-чего?

– Плотный завтрак!

Она буквально осыпала Бена провизией к завтраку: упаковками сваренных вкрутую яиц, коробками с хлопьями в сахаре, связками бананов, горячими сосисками. Вдогонку полетел термос с кофе. Затем она скатила вниз двухлитровую бутыль с питьевой водой. Бен лихорадочно открутил пробку и жадно приник к бутыли.

– Как самочувствие? Бодрое? Боевое? Мне нравится смотреть, как ты ешь и пьешь. У тебя это вкусно получается.

– Когда у меня схватка? – спросил он.

– Ты поел?

– Нет.

– Тогда доедай. Совсем скоро мы тебя поднимем и бросим в бой не на жизнь, а на смерть. Вот это будет зрелище. Многие люди сперва скромничают, но как только ввяжешься в драку, поймешь, что это такое на самом деле, клянусь тебе.

– А я не верю.

– Ха! Да мне все равно. Давай жуй, шрамоносец!

Она захлопнула дверь. Краб очнулся от дремы и сполз на пол, раскусив банан и пожевывая его.

– Тебе придется помочь мне ее убить, – сказал Бен.

– Всегда готов.

– Думаю, она внимательно следит за схватками. Ни на что другое она внимания не обратит. Заберись в кучу и раздобудь мне оружие.

Там обязательно должно быть настоящее оружие, наверное, много оружия: пистолетов, винтовок, ножей, алебард, копий и длинных, загнутых, с непонятными названиями штуковин, которыми вскрывают и потрошат тела.

– Нету в куче никакого оружия, – ответил Краб. – Я ее уже всю облазил.

– Пистолет. Мне только пистолет и нужен.

– А может, пистолетом ее не завалить.

– Пистолет может кого угодно завалить.

– Нет его там.

– Тогда отыщи мне хоть ЧТО-НИБУДЬ! – прикрикнул Бен на Краба. – Отыщи способ выбраться отсюда.

– Я уже один способ тебе предлагал.

– На тот случай, если ты мог ошибиться, пройдись-ка по куче еще разок. Ты заставил меня дать слово, что я не отступлюсь. А оружие мне нужно, чтобы не отступаться.

Краб отодвинул банан в сторону.

– Я тебе что-нибудь нарою.

– Спасибо.

Дверь снова распахнулась. Краб быстро спрятался. Бен позавидовал его способности исчезать в любое время, когда захочется.

– Тебе дать тридцать минут на переваривание? – спросила Фермона. – Ты все испортишь, если тебя прихватит колика.

– Я уже готов, – ответил Бен.

Фермона запустила руку в нору и вытащила его оттуда без малейшего усилия. Ладонь у нее была толщиной с матрас. Рисунок на пальцах закручивался широкими рубчатыми дугами. Непередаваемое ощущение, когда тебя несет чья-то рука. Бен почувствовал легкость, словно его подхватил сильный ветер.

Она поставила его на пол в коридоре и подала ему холщовые шорты.

– Надень-ка вот это, – велела она. – Нельзя сражаться, тряся причиндалами из стороны в сторону.

– Ладно. А где мне сражаться?

– О, в моей гостиной, конечно же. Вот сюда.

Она толкала его вперед мимо ряда толстых казематных дверей. Он снова услышал приглушенные крики и стоны. Посередине главного зала Фермоны стояла восьмиугольная клетка, огражденная внутри металлической сеткой. В середине восьмиугольника стоял восьмидесятикилограммовый верзила с мордой ротвейлера на лице, включая собачьи уши. Бен развернулся и попытался выбежать прочь из клетки. Фермона остановила его своими лапищами. Словно ребенка удержала.

– Ты меня подставила, – бросил ей Бен.

– Это каким же образом? Размерами он примерно с тебя. А его бойцовские навыки, откровенно говоря, довольно примитивные. Конечно, он выиграл последние двадцать боев. Но с точки зрения зрелищности смотреть было особо не на что.

Бен слышал, как собакомордый смеется над ним. Угроза вернулась.

– Полезай в клетку, – приказала Фермона.

– Нет.

– Да не будь ты пораженцем. Ты сможешь одолеть этого верзилу. Я в тебя верю.

– Ты больная.

– Нет, я не больная. – Она указала на собакомордого. – А вот он? Наверняка больной. В том смысле, что какой нормальный человек нацепит на себя вместо лица собачью морду? Наверное, с ним произошло что-то такое, что… просто отняло у него душу, понимаешь? Это же позор, что в мире встречаются такие чудовища. По-моему, ты совершишь по-настоящему благое дело, победив его и дав нам чемпиона, на которого можно любоваться. Ролевую модель. А теперь вытяни руки.

Бен повиновался. Фермона подала ему моток эластичной спортивной ленты.

– Это тебе для пальцев, – сказала она. – Поможет их защитить.

Он обмотал лентой запястья и мягкие части ладоней. Прикрутил указательный палец со средним, а безымянный с мизинцем, как когда-то делал перед футбольными матчами. Он не забыл ни малейших деталей процедуры. Фермона подошла к клетке и распахнула калитку.

– Он не бросится, пока я не ударю в колокол, – пояснила она. – Проигрывает первый мертвец.

Бен вошел в клетку, и она закрыла за ним калитку. Теперь спасения нет. Он попытался обуздать страх, но тот уже поедал его тело и душу. Он увидел, как Краб пробрался из коридора и затрусил вдоль стены зала. Больше его никто не заметил. Фермона подошла к своей куче и взяла в руки колокол размером с «Колокол свободы». Звон раздался такой, что со стен посыпались кусочки известняка.

Сосредоточься.

– Вперед! – крикнула она.

Собакомордый ринулся на Бена, а тот даже в беге назад сумел увернуться и отскочил к другому краю восьмиугольника. Собакомордый почти не говорил. Он лишь рычал, стонал и жутко смеялся, как великан-людоед. Бен ускользнул от его натиска еще два, потом три раза.

– Давай же! – крикнула Фермона. – Ты только от него уворачиваешься, и все!

– Я думаю! – заорал Бен.

– Врежь ему, пока думаешь.

Собакомордый снова рванулся на Бена, но тот на этот раз бросился на четвереньки и ринулся маньяку в ноги, подсек его и заблокировал. Потом он запрыгнул на собакомордого и вцепился руками ему в глотку.

– Вот так! – проревела Фермона набитым орехами ртом. – Ничего себе, как ты дерешься!

Бен в последний раз дрался, когда разозленный тип в аэропорту врезал ему по лицу, если то столкновение можно было назвать дракой. Он забыл, как это противно и гадко. Однажды в школе он ввязался в потасовку, и ему захотелось, чтобы она закончилась, не успели противники обменяться парой ударов. Тогда поединок выдался неравным. И изматывающим. Драки и войны отбирают больше всего сил.

Бен изо всех сил вцепился собакомордому в глотку и принялся орать на него, словно под ним был таракан, которого он пытался уничтожить.

– Ненавижу тебя, мразь! – ревел Бен. – Сдохни, гнида! СДОХНИ!

Но собакомордый схватил Бена за правую руку и выгнул назад указательный палец. Как только Бену пришлось ослабить хватку, собакомордый стал действовать стремительно: выскользнув из-под Бена и обвившись вокруг него, он встал и плотно прижал руку Бена к груди, взяв его в захват на ключ. Потом надавил Бену на локоть, и тот почувствовал хруст – кость вот-вот сломается, разорвав нервы и сухожилия. Бен развернулся к убийце и со всей силы свободной рукой врезал тому по лицу, всадив пальцы в глаза собакомордому, словно захватывал мяч для боулинга. Он попытался сорвать с него собачью маску, но безуспешно. То ли она была приклеена, то ли это и было лицо убийцы.

Все глубже погружая пальцы, Бен прижимал собакомордого и колотил его головой о железную сетку, словно пытаясь протолкнуть ее сквозь прутья решетки. Собакомордый резко наступил Бену на ногу, потом развернулся и швырнул его на землю, запрыгнув сверху и взревев от полученного преимущества. Он схватил Бена за запястья и прижал их к земле, словно изготовившись свежевать противника. Тут он рассмеялся.

– Я ждал этого с того дня…

Вспомнив еще один прием, которому Тереза научила его в захудалом спортзале, Бен подтянул колени к груди и подбросил собакомордого в воздух, потом швырнул на бок и изо всех сил врезал ему в морду правой, рассекая отцовским кольцом глубокую рану прямо у того над глазом, что почти ослепило противника. Собакомордый дико завопил. Бен стремительно прижал глотку убийцы левым предплечьем и выдавил ему второй глаз смертоносным кольцом. Истекавший кровью собакомордый сопротивлялся и дергался, пока Бен пытался как можно сильнее прижать его к земле. На это ему не хватало рук. Ему бы сейчас четыре руки. Или шесть. Но конец схватки уже близился. Сопротивление противника слабело с каждой секундой. Бен видел, как жизнь угасает в глазах собакомордого. В конце концов тот совсем перестал шевелиться. Но Бен все же не отступал. Он напирал так, что мог бы оторвать собакомордому голову.

– Хватит, – приказала Фермона.

Бен в изнеможении скатился с противника.

– Все кончено, – продолжила она.

Она потянулась к клетке, подняла с пола бессильно обмякшее тело собакомордого и аккуратно откусила ему голову. Прожевывая ее, Фермона швырнула тело в бурлящую пряную похлебку. Бен взвыл от ужаса.

– Волос слишком много, – заметила Фермона, ковыряясь в зубах. – Вот ведь морока брить вас перед употреблением.

Заметив, что Бен все еще не может прийти в себя, она опустилась на колени рядом с клеткой и погладила его по голове указательным пальцем.

– Ты раньше кого-нибудь убивал?

– Нет, – всхлипнул он. Это было правдой. Он никогда никого не убивал. Он и помыслить об этом не смел. Подобное деяние ему до сего дня не предназначалось. Больше заповедей для нарушения у него не оставалось.

– Ты храбро сражался, – заявила Фермона. – Из тебя выходит настоящий чемпион.

– Зачем ты все это делаешь? – спросил Бен.

– Потому что это потрясающе. Ты разве не чувствуешь прилив жизненных сил? У меня для тебя еще один сюрприз.

– Нет, пожалуйста, не надо…

– Я знаю, что сказала, будто у тебя есть выбор, но на самом деле его у тебя нет. Ты прямо сейчас сразишься с пятью карликами.

– Что?!

Она щелкнула пальцами, и появились пять человек чуть меньше метра ростом каждый. Они ринулись в восьмиугольник и облепили Бена, кусая его за ноги, выкручивая ему руки и вырывая уши, набросившись на него, словно стая псов. Он попытался стряхнуть их, но они оказались мускулистыми и сильными карликами. Бен слышал, как они вслух обсуждали, где еще нужно врезать и рвануть: «Эй, вот на это плечо надо бы еще поднажать». Все-таки правильно он поступил, выбрав поединок один ни один.

Бен быстро слабел под натиском карликов, как вдруг в клетку проник Краб и незаметно проскользнул сквозь шевелящуюся массу кряжистых рук и ног. Он заполз Бену на живот и бросил ему на грудь кожаный мешочек. Бен моментально высвободил руки и открыл его.

Внутри он увидел три твердых семечка. Бен наугад схватил одно из них и тотчас же швырнул его оземь, всеми фибрами души надеясь, что появится не волк. Но у него в руке оказался пистолет. О-о-о-о, пистолет. Прекраснейший и чудеснейший пистолет из всех, который хочется взять в руки. Господи, благослови пистолеты. Он никогда ни во что так быстро не влюблялся, как в этот пистолет. Бен поднял его и выстрелил в воздух. Карлики тотчас посыпались с него и попятились прочь.

Бен стоял, зажав пистолет в руке. Дверь в восьмиугольник по-прежнему оставалась распахнутой настежь.

– Пошли вон, – приказал он карликам, и те с готовностью повиновались, выстроившись гуськом и выбежав прямиком в массивный каменный коридор. Он вышел из клетки и направил дуло на Фермону.

– И что ты с этим станешь делать? – спросила она.

– Ничего, – ответил Бен. – Я не хочу тебя убивать. Не хочу снова ощутить то, что ощутил совсем недавно.

– Из этой игрушки меня все равно не убить.

– А по-моему, можно. Кажется мне, что ты блефуешь. Я не очень много знаю об оружии, но мне известно, что крохотные пульки оставляют большие- большие дырки.

Она промолчала. Бен мог поклясться, что она вот-вот расплывется в улыбке.

– Я хочу, чтобы ты здесь всех отпустила на волю, – сказал он ей. – Людей в каземате, карликов, всех.

– Карлики никуда не пойдут, – возразила она. – Я даже не держу их в норе. На задах у них есть свое помещение для игр. Не знаю, что уж они там делают, да и знать не желаю.

– Ладно. Тогда освободи всех остальных.

– С чего бы это вдруг?

Бен взвел курок и широко осклабился. Краб заполз ему на левое плечо, словно верный попугай.

– Да потому, что это потрясающе, – ответил ей Бен. – А ты, по-моему, будешь просто велико- лепна.

Фермона скрестила руки на груди и топнула ногой.

– Оставь мне хоть немногих, – попросила она. – Так не хочется начинать все с самого начала. Мне для жизни нужно много горючки. Я ем девять раз в день. Да не просто перекусываю, а по целому человеку за один присест.

– Нет, – твердо ответил Бен, не сводя с нее пистолета. – Отпусти всех.

– Ладно.

Она подхватила ключи и скрылась в коридоре. Бен слышал, как она открывала массивные замки и распахивала деревянные двери. Через несколько мгновений оттуда выбежала целая толпа перепуганных голых мужчин и женщин, рванувших по коридору, словно крысы по тоннелю метро. Совершенно безумные, они что-то бормотали на непонятных языках и неслись мимо озера, очевидно, к какому-то выходу из горы. Один мужчина настолько измучился, что прыгнул прямо в огонь под котлом Фермоны. Бен закрыл уши руками, пока тот вопил и бился в агонии, словно собакомордые, которых волк разодрал на куски у подножия железной башни. Остальные пленники исчезли, не успел Бен помахать им рукой.

Фермона грузно притопала обратно в пещеру. Пистолет Бен не опускал.

– Что тебе еще нужно? – спросила она. – Ты опустошил все мои кладовые. Порядочные гости так не поступают.

– Мне нужны мои вещи.

– Я их сожгла.

– Тогда мне нужно найти все необходимое у тебя в куче.

Она вздохнула и разрешила Бену разворошить кучу в поисках того, что могло бы ему пригодиться в пути: ботинок, штанов, чистых носков и белья, фонариков, рубашек, курток, пейнтбольного ружья (любое оружие казалось ему небесполезным) и непортящихся продуктов – жестянок с супами, упаковок с галетами, банок с консервированными овощами и прочим. Когда он закончил там рыться, она запустила могучий кулак в самые недра кучи и вытащила рюкзак, с которым Бен карабкался на гору.

– Я сожгла почти все твои вещи, – призналась она. – Но вот это можешь забрать.

Она швырнула рюкзак Бену, и внутри он обнаружил плюшевую лисичку с улыбавшейся мордочкой. Лисичку Флоры. Он едва не выронил пистолет – настолько его растрогало это зрелище.

– Спасибо, – произнес он, снова наводя на нее ствол.

– Не надо в меня тыкать этой штукой, – сказала она. – Я же все понимаю, сам знаешь. Что-то я не то сделаю и… пиф-паф-ба-бах.

Бен снова опустил пистолет.

– Как мне отсюда выбраться?

– Мимо озера. Куда ринулись все те дурики. А ты меня пристрелишь?

– А ты меня съешь, если не пристрелю?

– Хотелось бы, но ведь явятся другие с той стороны, откуда пришел ты. И они не станут так упрямо цепляться за жизнь, как ты.

– Так, значит, договорились? Мы с Крабом уходим, а ты нас не преследуешь?

– Все хотела спросить, – сказала Фермона. – Что такое с крабом?

– Не знаю, – вступил Краб. – Несколько дней назад я его спрашивал: «Эй, а что такое с этой шизанутой великаншей?»

– Да, за словом он в карман не лезет.

– Если мы отсюда уйдем, ты не пустишься за нами вслед? – спросил у нее Бен.

– Нет.

– А сама ты откуда?

– Это в каком смысле?

– Кто твои родители?

– Нет у меня никаких родителей.

– Ты знаешь, кто такой Постановщик?

– Нет.

– А как ты оказалась внутри этой горы?

– А я всегда была здесь. Сначала я была нигде, а потом БУХ! Оказалась тут. И так было всегда, глупый ты человечишко.

– Но как? Почему?

– Не имею ни малейшего понятия. Я просто была. Это что, имеет значение? Мне прекрасно жилось, пока ты не обратил в бегство всю мою еду. Когда счастлив, не спрашиваешь, как и почему.

– А что это за люди, которых ты держала в казематах? Откуда они взялись?

– Они сошли с тропы.

– Они тебе рассказывали, как попали сюда?

– Нет. Да и какое мне дело? Это ску-у-у-у-у-учно. Если я тебя не ем, мне от тебя скучно. Вот как сейчас! Я скучаю. И есть хочу. Так что дуй отсюда, пока я снова не разозлилась и не отняла у тебя пистолет.

– Что за другим склоном горы? – спросил Бен.

– Не знаю, – ответила она. – В отличие от большинства людей, мне удобно именно там, где я нахожусь.

Она указала им дорогу сквозь пещеру, мимо зловеще замерших вод подземного озера. Бен увидел на поверхности воды крохотные завитки, расходящиеся во все стороны, словно пятна пролитого бензина. За озером оказался еще один высоченный коридор в горе, в который спокойно мог бы проехать локомотив. Бен медленно пятился в глубь тоннеля, не спуская глаз с Фермоны, которая раздраженно фыркнула и снова уселась на свою кучу сокровищ. Доходивший из зала свет факелов постепенно мерк, пока Бен продолжал идти спиной вперед, держа на плече Краба. Вскоре он развернулся, и их снова объяла сырая мгла, не отступавшая многие километры, которые они прошли сквозь недра горы. Фермона так и не бросилась им вдогонку. Она наверняка смогла бы вырвать у Бена пистолет, если бы очень захотела. Он не мог избавиться от ощущения, что она позволила ему победить, хотя не совсем понимал, почему.

Они выбрались из пещеры и наконец вышли к солнечному свету. Бену пришлось прикрыть глаза от нестерпимого сияния, но как только они пообвыкли к свету, он увидел перед собой лишь ровную, открытую степь. Тропа полого спускалась с подножия горы и уходила в залитые солнцем поля, буйно поросшие травами. С обеих сторон ее обозначала деревянная изгородь из продольных жердей. Среди зарослей клевера, высокой травы и пышных одуванчиков он заметил табуны диких лошадей, скачущих по полям. Это были грациозные животные с золотисто-каштановыми боками и играющими на бегу мышцами. Пару недель назад он не обратил бы на лошадей ни малейшего внимания. Это Тереза с ума по ним сходила. Он считал, что лошади – это для богатеньких девчонок и старичков. Но боже мой, как же приятно было глядеть на них теперь. Свежий воздух и залитая солнцем степь действовали на него как успокаивающее, притупляя боль и мысль о том, что теперь он стал убийцей. Поневоле, а не по сути своей. Но он все-таки убил человека голыми руками. Жеребенок подскакал и приткнулся к маме, и Бену пришлось отвести в сторону глаза. Это было чересчур.

Вдалеке он заметил дом. Тропа шла мимо него, но, возможно, там имелся поворот. Бен перешел на бег, и Краб едва не свалился у него с плеча.

– Эй! Ты там полегче!

Дом стоял в пятидесяти метрах за изгородью. Никакой подъездной дорожки. Никакой дыры в заборе, чтобы туда подобраться. Дом просто стоял посреди растущей травы безо всякой окружающей его инфраструктуры. Был он двухэтажным (трехэтажным, если учесть торчавшие в самом низу подвальные оконца), сложенным из покрашенного потускневшей белой краской кирпича, с красной входной дверью. Бен узнал ворсистый коричневый диван в гостиной, чуть выглядывавший из-за подоконника.

– Это же мой дом, Краб.

– Разве?

Это был именно его, Бена, дом – его до мельчайших деталей: вычурные черные поручни на крыльце с бетонными ступенями, черные ставни, небольшой кусочек дымохода, который надо бы снести и заложить новым красным кирпичом, и аккуратно подстриженные кусты вдоль фасада. Именно так их любила подстригать мама Терезы, когда приезжала и удовольствия ради занималась благоустройством участка. Все стояло на своих местах.

И тут дверь распахнулась, и из нее выскочил самый младший, Питер, в пижамных штанах с принтом под крокодилью кожу и в красной футболке с ракетой на груди. Из пижамы он почти никогда не вылезал. Нормальная одежда для него ничего не значила. Он бы даже на похороны отправился в пижаме. Любая попытка Бена и Терезы заставить Питера одеться нормально выливалась в титаническую пустую трату сил.

Малыш выглядел так, словно только что проснулся – на лице виднелись вмятинки от складок на наволочке. Щечки разрумянились. Он выглядел таким домашним, что его хотелось обнять. Питер поднял лежавший рядом садовый шланг и начал поливать траву. Он обожал это занятие, мог часами стоять со шлангом на улице, орошая бетон. Теперь он обошел слегка повисший в воздухе дом, залив водой небольшую лужайку у входа, цветы и дорожку, пока не появились лужи и он не перемазал ноги в грязи. Затем он направил шланг на себя и окатился с ног до головы. Он заметил Бена и помахал ручкой:

– Привет, пап!

Бен в ужасе прикрыл рот рукой. Это действительно был его сын.

– Питер?

– Привет!

Бен подошел к изгороди и перегнулся через нее. Питер остался стоять на пороге.

– Можешь подойти сюда? – спросил его Бен.

– Нет, пап. Туда мне нельзя. Мне нужно оставаться здесь.

– А в доме есть еще кто-нибудь? Руди? Флора? Мама?

– Нет, пап. Мне надо в дом вернуться. Я весь мо-о-о-окры-ы-ый. А ты работай, пап.

– Подойди сюда хоть на секундочку. Дай я тебя обниму.

Бен уже стоял на нижней планке изгороди, еще дальше перегнувшись через нее. Ну почему эта мерзкая изгородь не исчезнет, а? Он перекинул ногу через верхнюю планку и уселся на ней, не отрывая взгляд от младшего сына.

– Не делай этого, – прошептал Краб на ухо Бену.

– Заткнись, Краб.

– Это мираж. Приманка.

– Заткнись.

Питер улыбнулся и помахал Бену ручкой.

– Мне пора, пап!

У Бена перехватило дыхание от разрывавших его противоречивых чувств.

– Хорошо. Хорошо.

– Люблю тебя, пап!

– Я тебя тоже, сынок.

Питер закрыл за собой красную входную дверь. Бен увидел, как макушка мальчика мелькнула в окне гостиной. Он перебежал на другую сторону тропы, забрался на изгородь и заорал:

– Будь ты проклята, поганая тропа! Пропади ты пропадом!

– Это мираж, дружище! – произнес Краб.

– Вот это все мираж! – взорвался Бен. – Все вокруг – какая-то идиотская выдумка, и теперь ты говоришь, что мне нельзя пойти обнять сына, РОДНОГО СЫНА, потому что он каким-то образом сделался единственной приманкой? Что это такое? Это Бог такое вытворяет, Краб? Я и в Бога-то до всего этого не верил. Я тут подумал: если Бог существует, то почему Он это допустил? Все это – просто треп. Происходящее жестоко и мерзко, и я ничем этого не заслужил. Я не предавал друзей, Краб. Не совершал тяжких преступлений. Я любил свою жену и детей, как человеку и положено любить жену и детей. Я повидал немало дерьма и прошел через него, чтобы достичь всего, что удалось, прежде чем попал на ту захолустную дорожку. И даже тогда жизнь по-прежнему осталась жестокой. У меня остались счета, дети и больная мать. Сам не знаю, как я все это пережил. Не знаю, как это вообще кто-то способен пережить. Это уже стало испытанием огнем. И теперь мне даже нельзя пройти по полю и секунду побыть рядом с сыном? И какой же Бог все это позволяет? Что именно Он хочет, чтобы я доказал? Я сам Его убью, Краб. Найду этого Бога… этого Постановщика и воткну нож прямо Ему в башку.

Он подхватил рюкзак и поплелся по дороге, все еще пылая от гнева. Краб молча последовал за ним. Через какое-то время дом превратился в пятнышко на горизонте, а потом и вовсе исчез. Когда Бен обернулся и заметил, что дома больше не видно, он достал из рюкзака плюшевую лисичку и прижал ее к груди.

– Как самочувствие? – спросил Краб.

– Хуже некуда.

– Послушай, там… – Краб замялся.

– Что? – насторожился Бен.

– Там впереди кое-что есть.

– А ты откуда знаешь?

– Давай шагай, а я тебе все покажу.

В итоге они дошли до огромной развилки на тропе: в обе стороны простирались лишь изгороди, степь и виднелись табуны лошадей. Краб спрыгнул с плеча Бена и подошел к самому краю развилки.

– И куда мы теперь пойдем? – спросил у него Бен.

Краб обернулся к нему. Он сразу сделался каким-то другим. Не тем, не прежним Крабом.

– Тебе нужно идти направо, – сказал Краб.

– Это почему же? – не понял Бен.

– Потому что мне нужно идти налево.

– А почему тебе нужно идти налево?

Краб вздохнул.

– Потому что по той дороге я уже прошел.

И тут Бену все стало ясно. Он почувствовал себя полным идиотом. Как же он раньше-то не врубился – все же очевидно.

– Погоди-ка, погоди, – произнес Бен. – Ты уже проходил по этой тропе.

– Проходил.

– И ты не просто краб, так ведь?

– Чрезвычайно проницательно. Тот факт, что я умею говорить, может, и навел тебя, тупица, кое на какие мысли.

– Ты был человеком.

– Да.

– А какое твое человеческое имя?

– Вряд ли тебе захочется его узнать.

Бен вытащил пистолет и направил его на Краба.

– Я проворнее этой пушки, ковбой, – произнес Краб.

– Скажи мне твое человеческое имя.

– Не спеши. Мне не так-то легко…

– ГОВОРИ!

Краб вздрогнул. После долгого молчания он уткнулся в землю и тихо произнес:

– Бен.

– Что-что?

– Бен. Меня зовут Бен.

Бен выронил пистолет. У него как будто руки отнялись. Он ничего не чувствовал. Его начало трясти.

– Это невозможно.

Краб отполз чуть назад и провел клешней по практически невидимой линии у себя под глазом. До этого момента Бен ее не замечал.

– Девяносто семь швов. От той псины мы заработали девяносто семь швов.

– О господи!

– Ты уж извини.

Бена охватило чувство, словно его приговорили к пожизненному заключению. Чудовищное потрясение. И он это знал. Это лишь наименее болезненная часть выяснения личности Краба. Вскоре боль и отчаяние срастутся вместе и охватят все его существо.

– А что происходит со мной? – тихо спросил он у Краба.

– То, что происходит.

– И давно ты идешь по тропе?

Краб повернулся к Бену спиной.

– Не могу сказать.

– Ну что, месяц?

Краб не ответил.

– Год?

Молчание.

– Пять лет? Десять?

Краб развернулся к Бену и поглядел на него с почти невыносимой жалостью.

– Нет? – прохрипел Бен, тряся головой. – Десять лет?

– Вроде того. Я потерял счет времени.

Бен тяжело осел на землю, повалившись на спину. Небо над головой было совершенно пустым. Он сам был пустым. Его тело, мозг, память – их словно высосали без остатка.

– Краб, что со мной случится за эти десять лет?

– Наверное, я тебе и так уже слишком много рассказал. А ты пообещал идти вперед.

– Не могу. Десять лет, Краб. Десять лет, а ты даже не можешь мне сказать, вернусь ли я домой.

– В сомнениях нет никакого смысла. Они только тормозят.

– Ты разыскал Постановщика?

– Все ищу, пацан.

– А почему ты мне все это раньше не рассказал?

– Потому что иначе ты бы досюда не добрался.

– Откуда тебе знать, что мы не вечно будем шагать по этой тропе?

– А это важно? Сколько бы ты шел, чтобы снова их увидеть?

– Целую вечность.

– Вот именно. Другого выхода нет.

Бен поднялся.

– Я иду с тобой. Налево.

– Нет. Не пойдешь. Я десять лет терпел страдания не для того, чтобы увидеть, как ты их «срежешь».

– Ты не сможешь мне помешать.

Бен рванулся влево и налетел на невидимую преграду, не дававшую ему и шагу ступить по тропе. Он вновь и вновь бился о стену, но она не поддавалась. И обойти ее тоже было нельзя, если только он не хотел сойти с тропы и погибнуть. Теперь он обрушивался на нее со злости, пытаясь повредить невидимый пузырь.

– Это не так-то легко принять, – произнес Краб. – Уж я-то знаю.

– Пошел ты к черту.

– Именно здесь Краб меня и оставил, когда я был в твоих годах. Есть определенный путь, который нужно пройти, а это значит, что нельзя срезать напрямик. Все, что повстречается тебе на той дороге, подготовит тебя к тому, что произойдет дальше.

Бен разозлился.

– Откуда ты вообще все это знаешь? – выпалил он. – Откуда тебе известно, что следование по этой бесконечной петле мне во благо? Насколько я убедился, у тебя все вышло совсем не так. Погляди на себя! Ты же краб!

– Это не так уж и плохо.

– Откуда, черт побери, у тебя такая уверенность?

– Я умею то, чего не могут остальные крабы.

– Ну например?

– Ты слышишь, как я тут говорю, так? Бен, я верю в тропу, потому что у меня нет иного выбора. Как ты мне сказал, да? На берегу, помнишь? Ты сказал то же самое. Мне приходится верить в тропу, хотя я теперь почти что ее заложник и пленник, Бен. Я каждую секунду сомневаюсь, но все, что могу сделать, – это двигаться вперед. А теперь тебе придется поверить в тропу даже сильнее, чем раньше.

– А что, если я просто побегу обратно к тому дому, обниму своего сына и позволю прийти смерти? Почему бы мне так не поступить?

– Потому что все это мираж, и ты об этом знаешь. Когда я дойду до конца пути – а я обязательно дойду, – то снова увижу Питера. И Флору, и Руди, и Терезу – всех их. И это будет не мираж. Мне не придется все время оглядываться в ожидании какой-нибудь гадости. Это станет моим вечным спасением, и твоим тоже.

Бен расплакался.

– Пожалуйста, не бросай меня тут. Не бросай меня одного. У меня же никого нет.

– Ты не всегда будешь один. Появится компания.

– Какая, кто?

– Сам увидишь. Но первым делом тебе нужно вернуться к великанше.

– Что?! Зачем?

– Она сможет тебе помочь.

– Она пыталась нас убить.

– Э-э, учись прощать. К тому же есть способы с ней договориться. Достань-ка мешочек с семечками.

Бен сделал так, как ему велели. Внутри оставалось два твердых коричневых семечка.

– Брось одно из них оземь, как только снова увидишь Фермону, – приказал ему Краб. – Если сделать это сейчас, оно не прорастет.

– А во что оно превратится?

– Это сюрприз. Тебе станет легче управиться с великаншей. К тому же ты всегда сможешь пальнуть в нее из пистолета, если захочешь покончить с ней раз и навсегда.

– Я не пойду обратно к ней.

– Ну не обязательно делать это прямо сейчас. Можно сначала перекусить, если очень хочешь.

– Лучше от этого не станет.

– Ты сможешь договориться с Фермоной. Забавный факт: она питается только человечиной.

– И что?

– А ты подумай, а потом выработай свою стратегию.

Бен поглядел на развилку.

– Мне и дальше придется убивать людей? – спросил он у Краба.

– Да.

– Я не смогу.

– Нет, сможешь. Одного ты уже убил. И убьешь снова. Привыкнешь, но со временем.

Он в последний раз вскарабкался Бену на плечо.

– Я же сказал, это не так уж и плохо, – прошептал он.

– Как ты можешь так говорить? – спросил Бен.

– Я приспособился. Можно приспособиться ко всему, если хочешь жить дальше. Где-то в километре отсюда на обочине дороги лежит палатка. Потом ты увидишь замок, но войти туда не сможешь, если прежде не вернешься к великанше. Когда захочешь передохнуть, просто переночуй в палатке. Тебе выпадет работа прямо как по заказу… Но его ты сможешь одолеть.

– Кого это – «его»?

– Это еще один сюрприз. Но ты сможешь одолеть все. Это я тебе обещаю.

Он спрыгнул на землю и помахал Бену клешней.

– Не хочешь ничего с собой прихватить? – спросил у него Бен.

– А мне ничего не нужно. В какой-то момент тебе тоже ничего не понадобится.

И тут Краб прошел сквозь невидимое препятствие, словно того вообще не существовало, и затрусил по дороге, по которой Бен надеялся пройти сам лет через десять.

Бен сидел на тропе и смотрел, как Краб исчезает в колышущейся под ветерком невысокой траве. А каково это – быть крабом? Это больно? Сожмется ли мой мозг в крохотный комочек? Останусь ли я после этого крабом навсегда? Не хочу навсегда оставаться крабом. Господи, не превращай меня в него. Не бросай меня таким.

Он иссыхал. Он мог так и остаться здесь на дороге, пока из него не вытечет кровь и все соки, пока он не сделается плоским, как блин, а потом кожа медленно истлеет, и он превратиться в некое подобие обрывков бумажного полотенца: крохотные ошметки, которые ветер подхватит и развеет во все стороны.

Вершина горы Фермоны по-прежнему виднелась сзади. На возвращение туда уйдет несколько часов. А как же дом? Что, если Питер снова окажется на улице, играя на крыльце? Если Бен снова увидит Питера, он перемахнет через забор и с готовностью погибнет. Он не мог заставить себя вернуться. Не теперь.

Ему потребовалось минут двадцать, чтобы спуститься по пологому склону правого ответвления тропы и увидеть на самом ее краю сложенную красную палатку. Чуть правее от нее находился пруд с плавающими в нем утками. Вдалеке Бен заметил, как тропа огромными кольцами завивается вверх по еще одной горе (опять?), пересекая несколько естественных сводов, и уходит к высокому черному замку. Солнце уже садилось, и в лиловых сумерках фасад замка выглядел угрожающе: сплошные острые шпили и узкие арки, словно он был построен из клыков.

Внезапно Бен услышал со стороны замка пронзительный визг, словно кого-то пытали. Он поднял глаза и увидел крылья огромного, страшного чудища, раскрывшиеся на вершине одной из жутких зубчатых башенок. Было слишком далеко, чтобы разглядеть морду или тело чудища. Он увидел лишь дьявольские черные крылья размахом больше дома. Они замахали вверх-вниз, поднимая за собой тугой ветер. Вскоре чудище, державшее в лапах что-то большое, скрылось за замком.

Бену тотчас захотелось где-то укрыться.

Он быстро поставил палатку и расстегнул вход. Едва нырнув за полог, Бен обнаружил, что оказался в библиотеке с высоченными, метров в шесть, потолками. На потемневших дубовых полках выстроились тысячи томов в кожаных переплетах. В углу располагался небольшой письменный стол с лампой с абажуром из дымчатого стекла, золоченым письменным прибором и стопкой писчей бумаги, аккуратно лежавшей на зеленом сукне стола. Рядом со столом стояла широкая кровать с витыми ножками, застеленная белым пуховым одеялом. Одеяло было толстое и пышное, словно свежевзбитое суфле. Все помещение очень походило на библиотеку какого-нибудь нувориша конца девятнадцатого века. Бен чувствовал запах клея от старинных фолиантов.

Бен подошел к столу и схватил из стопки желтоватый лист бумаги. Почерк у него был просто ужасный. Дома благодарственные письма всегда писала Тереза, потому что все написанное его рукой походило на требования выкупа. Однако, насколько он мог судить, в библиотеке не было ни лэптопов, ни планшетов. Бен взял из письменного прибора ручку и начал писать как можно разборчивее:

Бен остановился и взглянул на черновик. Что бы ты подумала, если бы получила вот такое послание? Ты бы решила, что твой муж сбежал. Он швырнул ручку об стену. Потом пошел и поднял ее. Бен часто поступал так с неодушевленными предметами: бросал их, пинал, а потом пытался в некоем роде загладить вину, чиня их или же поднимая и аккуратно водворяя на место. Он был серийным крушителем предметов.

Он залпом осушил бутылочку воды и сунул туда письмо. Когда он вышел из палатки с бутылочкой в руках, пролетавшая мимо ворона выхватила ее у него и тотчас скрылась из виду. Правда? Ворона? Она, наверное, доставляла письма сатане во плоти. Он вернулся в палатку, взял из стопки еще один лист и сверху написал «ДНИ». Затем сделал четырнадцать пометок. Завтра вечером он поставит пятнадцатую. Он сбросил ботинки, носки, штаны и рубашку. Сложив их у кровати, он нырнул под мягкое одеяло, которое поглотило его и, казалось, залечило все раны. Он как будто лежал в опиумном тумане. Очень быстро веки его отяжелели и не осталось ничего, кроме дивной плотной черноты.

Он почувствовал, как его толкнули в плечо.

– Бен. Бен. Ты не спишь?

Это Тони? Тони Уоттс? Именно так Тони Уоттс всегда и говорил, когда ты ночевал у него дома. Вы просто обменивались вопросами «Ты не спишь?» до самой утренней зари и не спали вообще. Но это же было двадцать пять лет назад… Нет, погоди, двадцать… Нет-нет, пять… Нет, погоди-ка, о чем это мы говорили? Сегодня же суббота, так? Мы целую неделю ждали этой ночевки.

Бен проснулся в плотно застегнутом красном спальном мешке. На нем были полосатые трусы и вытянувшаяся черная футболка группы «Металлика». Они лежали в подвале. Никакой волшебной палатки с библиотекой. Подвал в доме матери Тони Уоттса. Город Бернсвилль, штат Миннесота.

1990-й. Да, в девяностом году это было. Почти наверняка. Бен ощупал себя. Он был моложе. Мягче. Нет, погоди, ты всегда был таким молодым и мягким. Шрама на лице нет. Но откуда бы появиться шраму у тебя на лице? Он повернулся и увидел Тони с растрепанной черной челкой, лежавшего рядом с ним в своем спальном мешке.

– Ты не спишь? – снова спросил он Бена.

– Нет, – ответил Бен. – А ты?

– Тоже нет. А вот старушка моя спит. Давай-ка я тебе кое-что покажу.

Тони встал и стряхнул с себя спальный мешок. Вот так из них вылезали все тринадцатилетние: не расстегивали молнию и не вылезали. Просто вставали и выходили, словно из магазинного пакета выскакивали.

Подвал дома миссис Уоттс находился в беспорядке за исключением маленькой гостевой комнаты, которой мальчишки пользовались каждый раз, когда Бен оставался ночевать. Там было все, что нужно: два спальных мешка, кассетный магнитофон (у Тони была лучшая коллекция кассет… Бен обожал открывать коробки и изучать прозрачные пластиковые кассеты, запоминая хронометражи), затрапезный телевизор и игровая приставка «Нинтендо». Миссис Уоттс разрешала им брать туда с собой пиццу, печенье или попкорн, если им хотелось, потому что она была такая классная. Отец Тони все время находился в отъезде, может, даже навсегда. Тони рассказывал, что его отец в командировке на Ближнем Востоке, где разрабатывает новый вид жестянки для кока-колы со специальной вкладкой, мгновенно делающей напиток ледяным, как только откроешь банку. Не нужно никаких холодильников. Бен думал, что это просто потрясающе.

За пределами гостевой комнаты находилось типичное подсобное помещение с верстаком и массой инструментов мистера Уоттса, которыми очень долго не пользовались. А еще там в углу стоял автомат для игры в пинбол. Они играли на нем часами, настолько поглощенные игрой, что миссис Уоттс частенько не удосуживалась пожелать им спокойной ночи. Она просто не хотела портить друзьям полное погружение.

Но в ту ночь пинбол Тони не интересовал. Он провел Бена по застеленным истертым ковром ступенькам в гостиную, к бару мистера Уоттса. Затем он нагнулся и вытащил оттуда бутылку с прозрачной жидкостью.

– Персиковый шнапс, – торжественно объявил он.

– Ух ты.

– Это еще не все. – Он запустил пуку в недра бара и извлек тонкий пластиковый пакет, раскрыл его и протянул Бену, чтобы тот заглянул внутрь. – Зацени-ка.

Петарды и ракеты-шутихи. Прямо-таки целый арсенал. Таким запасом можно машину взорвать.

– Рядом с домом их поджигать нельзя, потому что моя старушка проснется, – сказал Тони. – Можно в парк двинуть.

– Давай рванем туда.

Их тренировочные штаны валялись на полу в гостиной, где они их бросили. Миссис Уоттс слишком устала, чтобы поднять их или заставить мальчишек сделать это. Они быстро оделись и натянули кроссовки (всегда уже завязанные – Бен все время ходил с рваными задниками, потому что надевал кроссовки ударами пяток, пытаясь натянуть их, не возясь со шнурками) и ветровки.

– Хочешь взять выпивку? – спросил Тони. Это был важный вопрос. Самый важный вопрос.

– Я возьму фейерверки, – ответил Бен. – А ты держи выпивку.

– Только не урони их, дубина. Земля, наверное, мокрая.

– Не уроню. Клянусь.

– Ладно. Тс-с!

Они тихонько открыли входную дверь. Домашний кот Уоттсов не поднял никакого шума. Затем они выскочили в кажущийся бесконечным лабиринт улочек Бернсвилля. Это был пригород без изысков. Богатенькие ребятишки здесь не обитали. Этот район предназначался для средненьких белых ребят и тянулся на несколько километров. Можно было идти квартал за кварталом и так и не пересечься с шоссе или широким бульваром. Поздно вечером в этом районе все казалось возможным, особенно когда тебе тринадцать лет.

В конце Коббл-драйв находилась средних размеров игровая площадка, отделенная небольшим затоном и деревцами. Этого вполне хватит, чтобы им укрыться. По дороге Тони притормозил у какого-то дома и сорвал с газона несколько цветов.

– Вот гляди-ка.

Он засунул цветы в почтовый ящик, и они изо всех сил припустили под горку в сторону парка.

– Слышь, парень! – прошептал Бен. – Ты что, спятил?

– Сам попробуй. Это так прикольно.

И Бен попробовал. Прямо у парка он нарвал на газоне цветов и швырнул их на капот припаркованного у дома «БМВ». Оба хихикали без остановки.

– Вот это да, чувак, – сказал Тони. – Машину эту теперь как обгадили.

– Ну да.

В парке Тони открыл бутылку шнапса.

– Первым будешь?

– Не-а, брат, – отказался Бен. – Твоя выпивка. Тебе и честь.

Тони уставился на бутылку.

– Не знаю, брат. Моя старушка взбесится, если вдруг заметит.

– Да не боись ты. Пей давай!

– Ладно! Ладно! Но когда я тебе ее передам, ты много-то не пей. Чтобы моя мамаша не усекла, что там убавилось.

– Ты пить-то будешь или нет?

Тони сделал глоток и скорчил рожу.

– Неплохо! – соврал он.

– Во, ты и вправду выпил.

Тони протянул бутылку Бену. Тот замешкался.

– Давай, брат, – произнес Тони.

– Бред какой-то.

– А кто теперь боится? Должен выпить.

Бен сделал глоток. Как всегда в первый раз, все было не так ужасно. Как-то раз он понюхал водку своего старика и отшатнулся. Но теперь… По крайней мере кто-то постарался придать выпивке какой-то аромат, понимаете? У нее действительно был вкус персиков. Бен почувствовал себя расслабленным и раскованным.

– Слышь, похоже, я окосел, – произнес Бен.

– Я, кажись, тоже.

– Это так потрясно.

Бен хорошенько отхлебнул из бутылки. Такой глоток миссис Уоттс наверняка заметит.

– ЭЙ! – крикнул Тони, выхватив бутылку.

Бен расхохотался.

– Чего такого-то? Просто еще захотелось.

– Козел ты.

– Налей туда водички. Мама твоя и не прознает.

– Ага, не прознает. Придется доливать выпивку из другой бутылки. – Он отобрал бутылку у Бена и сам хорошенько к ней приложился. На краю игровой площадки валялась пустая банка из-под кока-колы. Тони подошел к ней и поднял с земли.

– Может, все-таки чего-нибудь рванем? – предложил он Бену.

– Ну да.

Они затолкали в банку с десяток ракет, скрутив запалы вместе. Затем Тони достал коробок спичек, который прихватил из корзины бесплатных сувениров и разной мелочи в местном супермаркете. Три раза он попытался зажечь спичку, и все без толку.

– Вот зараза.

– Дай-ка мне, – сказал Бен. Он взял спичку и чиркнул ею по ногтю большого пальца. Та сразу загорелась. Тони был в восторге.

– Слышь, как это у тебя выходит?

– Это мой маленький секрет. – Он протянул спичку Тони, который поднес ее к скрученным запалам. Вспыхнуло яркое пламя, запахло горячим металлом, и ракеты стали разлетаться из банки, со свистом врезаясь в деревья и исчезая в поле. Ребята не ожидали, что фейерверки сработают с таким грохотом. Тринадцатилетние плохо планируют подобные вещи.

Тони заорал «Классно!» и рванул вверх по холму. Бен за ним. Они хохотали без умолку. Бен оглянулся на изрыгавшую взрывы банку и мог поклясться, что увидел, как в какой-то гостиной зажегся свет. Они свернули на незнакомую улицу, и взрывы смолкли. Затем Тони достал петарды, плотно упакованные в сверток и готовые к поджигу. Они наткнулись на пустой жестяной почтовый ящик.

– Теперь твоя очередь, – сказал Тони. Бен снова проделал фокус с большим пальцем (он перенял его у своего папаши), а потом швырнул подожженный сверток в ящик, разразившийся выстрелами, когда они бросились наутек. Когда сверток рванул, звук был такой, как будто кто-то сбросил с крыши сразу с полсотни кастрюль. Теперь они просто умирали со смеху. Бен едва мог бежать, потому что мышцы живота у него лопались от хохота.

И тут… сирены. Мальчики услышали их вой и заметили мигалки, отражавшиеся от дешевого алюминиевого сайдинга на стене стоявшего на холме дома. Вот теперь друзья запаниковали.

– Ну и влипли, – прохрипел Тони. – БЕЖИМ!

Сирены завывали все громче, пока мальчишки зигзагом неслись по району, выбирая закоулки потемнее, где легче скрыться. Полицейские начали на них охоту. В какой-то момент Бен обернулся и увидел, как его высветили фары полицейской машины, словно всевидящие глаза дьявола. Они с Тони резко свернули, потом еще раз и еще, после чего ринулись в проем между двумя маленькими одноэтажными домиками на темной Лафайет-роуд и забежали подальше в лесок, рискуя подхватить болезнь Лайма. Скорчившись за огромным кленом, они сидели, слушая, как сирены приближались, а потом отдалялись, снова приближались и отдалялись, и глядели на красные и синие отблески на больших листьях. Но через какое-то время все стихло. Полицейские уехали.

– Вот попали, брат, – произнес Тони.

И тут они снова расхохотались.

Вернувшись домой к Тони, они произвели вполне заметный алхимический опыт, долив в шнапс немного водки и коньяка, а потом долив в коньяк немного рома, чтобы все более-менее сравнялось. Затем они осторожно расставили бутылки в том порядке, как те стояли раньше.

После такого выброса адреналина спать не хотелось. Чтобы чуточку остыть, им требовалось пройти несколько уровней в «Нинтендо».

– Брат, как бы сильно я отодрал Дженни Макдауэлл, – сказал Тони, энергично орудуя джойстиком.

– Я тоже.

– А ты бы сколько вдуваний выдержал?

– Два.

– Не гони, брат. Не светит тебе. Я бы и одного вдувания не сдюжил. Я бы только к ней подошел, и тут же брр-м-м-м-м-м…

– Подними свою самооценку.

– А Тина Хансен, брат, а? Только представь. Тина Хансен рядом с тобой.

Бен рассмеялся, и оба наслаждались общим триумфом. Они выпили, много чего рванули и не по- пались. И все у них получилось.

Ой ли? Получилось ли? Ведь той ночью все произошло не так, верно? Ты не ускользнул. Совсем наоборот. Помнишь? Той ночью вы бежали между двух домов и мимо ротвейлера на цепи, а потом Тони крикнул на собаку ради прикола. Оказалось, что цепь у ротвейлера была довольно длинной. Вот он и прыгнул, вцепившись тебе в лицо. Вот что случилось. Пес набросился и вгрызся в тебя, разорвав нижнее веко. А ты умолял его прекратить, надеясь, что тот понимает твои команды. Ты во весь голос молил о пощаде, а вот Тони никак тебе не помог. Нет, Тони продолжал удирать. На самом деле Тони припустил еще быстрее, потому что испугался, что пес и в него вцепится. А потом во двор ворвались полицейские и пристрелили того ротвейлера.

Вот как все случилось. Теперь вспомнил? С тебя словно сдирали лицо, пока громко не бабахнуло, и ротвейлер осел на тебя, мертвый, истекающий кровью. Помнишь, как он, издыхая, дул тебе в нос горячими струями? А потом ты вдруг оказался в «Скорой», ослепший на один глаз, а фельдшеры и врач, не стесняясь, обсуждали, сможешь ли ты снова видеть травмированным глазом. Уже потом врачи говорили, что если бы тебя привезли в больницу десятью минутами позже, они не смогли бы спасти травмированный глаз. Девяносто семь швов. Тебя девяносто семь раз прошили черными кетгутовыми нитями. Помнишь, как они кололись? Пять дней твое лицо напоминало кактус.

Полицейские и Тони достали. Они настигли его и предъявили разъяренной миссис Уоттс, которая в следующий понедельник забрала Тони из школы. Затем полисмены насели на тебя в больничной палате, расспрашивая о вырванных цветах и о том, сколько ты выпил. И им было совершенно по барабану, что у тебя чуть не содрали лицо, потому что полисмены – все уроды. Намечались судебные иски: против семьи Уоттс и, возможно, против полиции за убийство собаки. После того случая ты Тони больше ни разу не видел, помнишь? В ту ночь вы в последний раз тусили вместе. Это же случилось или нет? Именно так все и было? Разве это…

Бен проснулся в волшебной палатке с библиотекой, плотно сжав зубы. Он ощупал лицо и провел пальцем по шраму, который оставался на прежнем месте. Рядом с кроватью он заметил наполовину опустошенную бутылку персикового шнапса.

Но это оказалось далеко не все. Наверху, среди тянувшихся вдоль стен аккуратно стоявших полок с древними фолиантами, одна потертая книга чуть выдавалась из общего ряда. Она как будто служила указателем того, что, вытащив ее, можно обнаружить потайной ход. Бен встал с кровати – он чувствовал какое- то странное похмелье – и подошел к полке. Рядом стояла старая деревянная стремянка, прикрепленная к потолочной перекладине и перемещавшаяся вдоль полок, чтобы можно было добраться до самых верхних. Бен передвинул стремянку, залез наверх и вытащил книгу.

«Собрание представителей удивительной и необычайной нежити. Доктор Абигайль Блэкуэлл».

– Миссис Блэкуэлл?

Фолиант находился в плачевном состоянии – страницы замусолены до такой степени, что едва не вываливались. Но там присутствовала страница, особенно потрепанная и с загнутым уголком. Том сам по себе раскрылся на отмеченной странице, словно книга годами лежала открытой на ней.

Это оказался справочный раздел, разбитый на категории: «Властители», «Разумные», «Анэнцефалы» и так далее. Бен прочитал несколько статей на этой странице:

Он шагал между изгородями из жердей, и на этот раз из-за его роста путь выдался значительно короче. Лошади у его ног походили на белок. Да и сама земля сделалась какой-то пружинистой. Неудивительно, что Фермона всегда пребывала в таком веселом настроении. Ощущать себя великаном – это просто фантастически.

На обратном пути дом так и не появился, позволив Бену хотя бы на время отвлечься от мыслей о семье. Тоска и страдания сейчас ничем не помогут. Ему придется вести себя как журналисту, попавшему на фронт, туда, где нужно наблюдать, но не становиться частью происходящего. Возможно, это ему удастся, если он отнесется к своему положению как наблюдающий интересные симптомы врач, если станет вести себя так, будто послан сюда с каким-то заданием. Держи дистанцию. Анализируй, отстранись, отбрось эмоции. Постоянно чем-то занимайся, и бремя времени сделается легче.

Но отстраненное и аналитическое мышление дадутся ему не так-то просто. Эмоциональное потрясение потихоньку спадало, и от этого еще яснее проступал весь ужас ситуации. Ему оставалось идти так много лет, что сама мысль об этом угнетала его, словно свинцовые вериги. Он не переставал размышлять о последних ужасных воплях жертв Фермоны, некоторые выкрикивали имя чудища из высившегося впереди на тропе замка. Возможно, они тоже заблудились на тропе, и Ворис был ожидавшей их судьбой. Возможно, Ворис и есть Постановщик, и тропа поставляет ему жертв. «Глаза совершенно черные, за исключением зрачков, через которые Ворис способен излучать свет, достаточно яркий для того, чтобы прожечь насквозь практически любое живое существо».

Подойдя поближе к замку, Бен почувствовал какой-то металлический запах. Одна из крохотных диких лошадей подскакала к забору и поглядела на него из-за изгороди. Изо рта у нее стекала струйка крови. Бен запустил руку в рюкзак и погладил пистолет.

Он прошел мимо жеребца и быстро направился к началу извилистой, изгибающейся кверху дороги, ведущей к темному замку. Между обрывом скалистого утеса, где стоял Бен, и массивными воротами замка пролегал ров глубиной метров тридцать. Вода в нем была кроваво-красного цвета, как и в лежавшем неподалеку пруду. Стая лиловых лебедей кружила надо рвом, кровь смачивала их перья, окрашивая черным. В воздухе сильно пахло железом. Бен приладил рюкзак повыше на плечо и зашагал вверх по дороге, остановившись на полпути, чтобы присесть и отдохнуть, болтая ногами над каменной аркой. Сиреневые лебеди пролетали под аркой и ныряли в кровь, выныривали и становились ржаво-коричневого цвета. Впереди дорога заканчивалась огромным проемом и поднятым тяжелым разводным мостом, преграждавшим вход в замок с этой стороны.

Бен обхватил голову руками и с силой протер глаза, словно в радужные оболочки попали осколки стекла. Тело его изменилось. Через несколько лет он окажется в другом, измененном облике, возможно, за этот период пережив множество трансформаций. Не существовало ни малейшей гарантии, что в итоге он вернется к своим нормальным размерам, нормальным пропорциям и к своему нормальному «я». Может, существовало некое колесо судьбы с пришпиленной в центре тупой головой, а все эти вероятные виды обликов были наскоро прикреплены вокруг нее. И Кто-то Наверху вращал его через случайные промежутки времени, просто чтобы в свое удовольствие полюбоваться, как Бен помимо воли становится великаном, крабом, кентавром, посудомойщиком или ломтем хлеба. В том краю не существовало ничего постоянного, включая его самого.

Единственным четким и конкретным объектом оставалась память. Он залез в рюкзак и вытащил оттуда бумагу и ручку, которые увеличились в размерах вместе с рюкзаком и его телом и остались вполне пригодными для использования. Он попытался бегло набросать свою семью, вызвав в памяти фотографию с телефона. Внутренним взором он ясно ее представлял: столик в закусочной, курточку Флоры из лилового флиса, Терезу, смущенно потиравшую обручальное кольцо.

Но он не смог все это зарисовать. Художником у них в семье была Тереза. В те немногие часы, которые ей удавалось выкроить, она писала красками удивительные вещи: яркие пейзажи, гнедых лошадей с блестящими мускулистыми телами, безжалостно- ироничные автопортреты. Она знала все о законах света и тени в живописи. Она видела композиции там, где Бен вообще ничего не мог разглядеть. Сам он рисовал, как детсадовец, которого попросили набросать портрет подозреваемого в убийстве. Чем тщательнее он работал карандашом или кистью, тем хуже становился портрет. И тем забавнее. Флора безжалостно высмеяла его последний творческий опыт. Она заглядывала ему через плечо и с характерной для нее прямотой говорила:

– Рисовальщик из тебя никакой, пап.

Бен рассмеялся. Теперь он мог вызывать подобные воспоминания. Он мог оказаться в доме и грезить о Терезе и детях, превращая эти грезы в реальные остатки прошлого. Эти грезы представляли собой прямую противоположность жизни «до тропы», когда он сидел дома в окружении бесившихся детей и воображал, что рыбачит на речке где-то вдали от дома. Теперь фантазии поменяли направление. Обычные мирские радости представлялись такими далекими и чуждыми.

Бен скомкал листок и швырнул его вниз. Прежде чем тот шлепнулся в стоячую кровь, подлетела еще одна ворона (или та же самая?) и подхватила его на лету. Он скомкал еще один лист и бросил в птицу, но промахнулся.

Ворота замка манили его. Он вплотную приблизился к большому провалу между концом каменного мостика и узким уступом под воротами и заглянул в застывший внизу ров. Одному богу ведомо, что произойдет, если свалишься в этот водоем, кишащий разнообразными обитателями. Это там обитают Студни? Или те, многоротые?

Он наклонился через провал и уперся руками в стену замка. Положение не самое удобное. Если он шагнет прямо на уступ, ему не хватит места, чтобы опустить подъемный мост, не задев своего исполинского тела. Поэтому он уцепился гигантской рукой за верхний край моста, опершись другой рукой о стену, а потом резко рванул мост вниз к своим ногам, выровнявшись на краю проема, когда цепи туго натянулись, а мост, рухнув перед ним на самый краешек дороги, едва не размозжил ему пальцы ног.

За мостом находился не каменный входной шлюз, а несколько двустворчатых стеклянных дверей высотой метра два с половиной. Окошки были из дымчатого стекла, так что Бен не смог разглядеть, что же внутри. С двух сторон желтели яркие наклейки с надписью «ОСТОРОЖНО! АВТОМАТИЧЕСКИЕ ДВЕРИ». Выглядели они как двери гостиничные.

Бен совсем было собрался ступить на подъемный мост, как вдруг удерживавшие его цепи начали скрипеть и скрежетать. Металлические стержни, крепившие правую цепь к каменной стене замка, вылетели прочь, а сама цепь с оглушительным грохотом рухнула на деревянный мост, превращая дерево в щепы, летевшие вниз, в кровавый ров. Вскоре мост начал разваливаться на части, тяжелые обломки дубовых бревен валились прямо на стаю лиловых лебедей. Часть моста через ров исчезла, а мертвые лебеди плавали по поверхности плазмы. Остался лишь маленький уступ напротив автоматических двустворчатых дверей.

В рюкзаке лежала огромная банка очищенных помидоров, от которых Фермона наотрез отказалась. Бен вытащил банку, на этикетке которой хвастливо заявлялось, что помидоры «обогащены ликопином», и вывалил содержимое в рот, словно пил из пакета с соком. Затем он швырнул пустую банку в ров, отошел на десять шагов назад, разбежался к проему, отделявшему дорогу от ворот замка, и прыгнул изо всех сил.

Приземлившись, он с размаху врезался в стеклянные двери и отскочил от них. Ему с трудом удалось сохранить равновесие, чтобы не рухнуть в разверзшуюся внизу прожорливую пропасть. Не успев выпрямиться, он снова согнулся, отвернувшись от стен замка и схватившись за ногу. Внутри у него все натянулось: кожа, волосы, ладони, пальцы ног. Длинные волосы исполина стремительно укорачивались. Бен рухнул на узенький уступ: грудь, живот, руки и ноги вновь начали сжиматься – снадобье из пистолета постепенно теряло силу.

Он снова обрел свой прежний рост – метр восемьдесят. Это было бы просто замечательно, если бы от мучительных конвульсий и спазмов он не скатился с горы.

Бен успел схватиться за край уступа и не рухнул в алую бездну. Силы в руках у него прибавилось, но вес тела тянул вниз, и он чувствовал, что пальцы взмокли от пота и начинают скользить. Он сползал с края уступа. Отчаянным движением Бен подтянулся на руках и забросил ногу на уступ, но тут руки свело судорогой.

Двери бесшумно распахнулись перед ним, открыв взору пустой современный гостиничный вестибюль: сверкающие белым мрамором полы, черные светильники, огромный черный фонтан в центре вестибюля, где вода стекала вниз по граням черных гранитных кубов, несколько высоких столиков с изящными черными барными табуретами. Два эскалатора вели на неброскую белую эспланаду.

Бену удалось перебросить через край уступа вторую ногу, и он откатился в безопасное место, ловя ртом воздух и оглядывая вестибюль. В глубине его, чуть справа, помещалась длинная белая стойка, за которой стоял низкорослый пожилой мужчина, пристально, не мигая, смотревший на Бена, но не произносивший ни слова и не предлагавший помочь путнику, лежавшему ничком на пороге гостиницы.

В конце концов Бен поднялся на ноги и вошел внутрь. Двери наглухо закрылись за ним. Когда он легонько топнул по лежавшему на полу коврику и помахал руками, двери не открылись. Теперь уйти из гостиницы стало невозможно.

Он снова сделался нормальным человеком, и все в нем пропорционально соответствовало окружающей обстановке: тело, одежда, рюкзак. Это вызывало смутное чувство разочарования.

Между Беном и портье стоял небольшой круглый каменный столик с вазой посередине, где лежали фрукты, предлагаемые посетителям за счет заведения: яблоки, груши и апельсины. Он прихватил яблоко, прежде чем поздороваться с несколько жутковатого вида пожилым портье, походившим на восковую фигуру: лицо его было покрыто толстым слоем тонального крема, каждая прядь волос четко просматривалась невооруженным глазом, занимая именно ей отведенное место на бледной коже черепа. Выглядел он так, словно его состряпал свихнувшийся кукольник. Бен осторожно приблизился к портье.

– Здравствуйте.

Портье ничего не ответил, сунул руку в ящик под стойкой и вытащил пластиковую карточку-ключ, которые встречаются во всех гостиницах двадцать первого века. Он подержал карточку у магнитного сканера, пока тот не пропищал, а затем вложил ее в буклет, написав на внутренней стороне синей ручкой «906». Он оставил незаполненным поле для пароля к вай-фаю, после чего протянул буклет Бену.

– Это мой номер? – спросил Бен.

Портье ответил лукавой полуулыбкой. Позади Бена рядком стояли лифты. Портье указал ему на них рукой, но Бен не торопился. Ограничивающие тропу линии исчезли, так что он мог безбоязненно и в свое удовольствие осмотреть гостиницу. Слева от кубического фонтана находился изящно отделанный зал с полностью укомплектованным баром. Там никого не было. Ни барменов. Ни клиентов. Стояло лишь несколько столиков, но все с перевернутыми стульями на столешницах, словно они больше не обслуживались. Бен подошел к одному из них и развернул матерчатую салфетку. Оттуда выпали вилка, ложка и толстый острый нож с зубчиками. Он схватил второй такой же сверток с соседнего столика и сунул в рюкзак. Портье, намеренно не раскрывавший рта, прошагал за стойку и положил тонкие руки в старческих веснушках на холодный мраморный прилавок.

Бар явно был еще открыт. Что бы это ни было за заведение, по крайней мере оно отличалось куда более либеральными законами касательно спиртного, нежели Пенсильвания.

Бен подошел к бару и пристроил рюкзак на табурете. Он даже не удосужился спросить двойной виски. Было ясно, что портье не произнесет ни слова. Поэтому Бен указал на бутылку и показал два пальца. Портье кивнул и наполнил бокал. Затем он зачерпнул лопаткой несколько кубиков льда и поднес ее к бокалу, ожидая от Бена дальнейших указаний. Бен показал один палец, и портье бросил в бокал кубик льда, после чего поставил его на стойку. Он глядел на бокал, пока тот не запотел и капельки воды не стали стекать вниз, образовав мокрый кружок у самого его основания.

– Деньги? – спросил Бен.

Портье покачал головой. Бен взял бокал с мокрой стойки и сделал маленький глоток. Это был настоящий виски. Без всяких обманов. Без всяких ядов. Настоящий, честное слово, нормальный виски. Носки впивались в лодыжки, и даже волосы на ногах болели, словно он слишком долго не снимал туго сидевшую бейсболку. Тело и мозг постанывали от каждого дивного глотка. Бен чувствовал вкус дома холодным зимним днем.

Он знаком попросил освежить бокал. Портье тут же исполнил просьбу.

В дальнем конце бара виднелись двойные двери из дымчатого стекла. Сделав еще пару глотков, Бен поднялся и подошел к ним, оглянувшись на портье в ожидании одобрения. Тот кивнул, и Бен ступил на коврик, после чего двери автоматически открылись.

Снаружи оказался вымощенный плиткой внутренний дворик. Посередине его располагался небольшой, отделанный черным кафелем бассейн, по углам которого стояли шезлонги. Сбоку на встроенных в стену полках лежали полотенца. Справа от бассейна на возвышении виднелся открытый камин, выложенный из камня, по периметру которого загибалась каменная плита, куда можно было присесть. Камин окружала уличная мебель из кованого железа с жесткими подушками и небольшими столиками, куда постояльцы могли ставить разнообразные фруктовые коктейли по пятнадцать долларов за бокал.

Внутренний дворик опоясывала ограда из черных алюминиевых прутьев высотой раз в пять выше роста Бена. Он заметил, что из дворика открывался вид на лежавшие вдалеке виноградники у подножия пологих, залитых солнцем холмов. Это походило на рай: тяжелые, налитые гроздья свисали с лоз, опиравшихся на деревянные колья (колья, а?), оливковые деревья росли на склонах холмов, а свет предзакатного солнца, казалось, вбирал в себя эту картину, создавая видимую ауру. Бен подошел к ограде и свободной рукой схватился за холодный прут, держа в другой руке почти допитый второй виски. Ему захотелось выпить по третьей. По сотой.

Портье тоже вышел наружу, застыв у двойных дверей, остававшихся открытыми в вестибюль. Бен допил виски и схватился за ограду обеими руками, упершись ногой в прут, готовый взобраться наверх. Он взглянул на портье в ожидании одобрения.

Тот покачал головой.

Тогда Бен взял опустевший бокал и встряхнул его. Портье кивнул и удалился, чтобы наполнить его по третьему разу. Закатное солнце начало багроветь, и Бен заглянул в каменный камин. Топка была заполнена мелкими синими камушками, из-под которых торчали две тонкие газовые трубы. Когда портье вернулся с полным бокалом, Бен указал на камин. Портье вновь кивнул и подошел к белому выключателю у ограды дворика. Вспыхнувшее пламя обдало жаром кожу так же, как виски обожгло изнутри. Бен опустился на один из окружавших камин стульев и принялся задумчиво глядеть на огонь. Ему не хотелось думать об Энни Дерриксон, но он ничего не смог с собой поделать. Теперь это было нормально. После нескольких рюмок всегда становилось вполне нормальным чуть притушить чувство вины.

Затем он подумал о Терезе и детях. Никакой полицейский спецназ и никакие силы особого назначения его не нашли. И, конечно же, не найдут. Они могли обшарить каждый квадратный сантиметр земной поверхности – и все равно бы не нашли. Может, уже состоялись похороны. У него не выдалось времени написать завещание или отдать распоряжения касательно захоронения. Он находился в том возрасте, когда работу используют как повод отложить срочные дела, вроде личных финансов или заключения договора страхования жизни. Он предпочитал зарабатывать небольшие деньги, вместо того чтобы ломать голову над тем, как ими распорядиться.

Но Тереза знает, что надо делать. Она человек практичный. По прошествии необходимого времени она примет тот факт, что он исчез, а затем устроит дома скромные поминки с блюдами сандвичей и чашами соусов (она готовила прекрасные соусы). Она станет держаться изо всех сил, пока все не разойдутся по домам, а потом вдоволь выплачется наедине с собой. Через год она, наверное, снова станет ходить на свидания. Может, выйдет замуж. У детей появится новый папа. И потихоньку все забудут о Бене, так ведь? Он не хотел исчезать, но все-таки пропал. Прямо как его никудышный старикан. Вскоре образуется новая экосистема и без следа скроет его могилу.

Сердито сжав в руке бокал, Бен поставил его на край камина, так и не допив. Он заснул в шезлонге прямо в одежде. Уже ночью портье осторожно похлопал его по плечу, и Бен медленно открыл глаза. Ему не понравилось прикосновение портье – создавалось впечатление, что оно может кого-то чем-то заразить.

Портье поднял палец вверх. Настало время подняться в свой номер.

Бен прошел через двойные двери дворика, пересек вестибюль, миновал стойку портье и остановился у лифтов. Один. На сей раз портье не последовал за ним. В дальнем и замкнутом уголке вестибюля Бен услышал, как из вмонтированных в потолок колонок тренькала легкая музычка: апофеоз черного юмора.

Двери лифта раскрылись, и Бен сверился с буклетом, где лежал ключ от номера. Страницы его пестрели дежурными фотографиями улыбающихся детишек и держащихся за руки счастливых парочек, запечатленных на фоне внутреннего дворика. 906. Его номер находился на девятом этаже.

Он зажал кнопку с цифрой 9, и двери сомкнулись у него за спиной. Когда они вновь открылись, он оказался в ничем не примечательном гостиничном коридоре с ничем не примечательными фотографиями на стенах и дешевенькими бра между ними. В коридоре сильно пахло обойным клеем. Он подошел к номеру 906, вытащил ключ-карту, приложил ее к черному сенсору под дверной ручкой, и тот замигал красным. Еще одна попытка. Снова красный. Он попытался в третий раз, повернув ручку. Опять красный. Тут он пнул дверь ногой.

Когда Бен развернулся по направлению к лифту, прямо перед ним стоял рото-демон.

Сплошные рты. Рты вместо глаз. Рот вместо носа. В длинных жиденьких волосах кишели пятна ртов, выросших на коже черепа. Все рты были раскрыты, испуская зеленоватую слюну и что-то неразборчиво бормоча. Их дыхание представляло собой жуткое облако испарений. Издаваемые рото-демоном голоса заполнили коридор, словно сонм проклятых.

Чудище потянулось к Бену, и он заметил в его ладонях два алчных рта, рты покрывали и его предплечья. Бен в такой спешке попятился назад, что упал на пол, и рото-демон бросился на него. Бен завизжал от ужаса, когда демон ухватил его за руку и впился в нее ртом-рукой, вонзив в плоть гнилые зубы и отрывая кусок, словно ожившая опухоль.

Бен рванулся прочь от демона, когда тот оторвал от него кусок плоти и принялся с аппетитом ее поглощать. Вскочив на ноги, Бен ринулся в конец коридора, а демон двинулся за ним, медленно, но неотвратимо. Рука у Бена уже начала гноиться, рана кровоточила и расширялась. Он видел, как по ее краям вырастают зубы, а в руке появляется какое-то углубление. Вскоре там образовался язык. Рука Бена начала бормотать.

Чудовище приближалось. В конце коридора показалась дверь с надписью «ЛЕСТНИЦА», но когда Бен попытался распахнуть ее, та оказалась запертой наглухо. Демон снова схватил его и впился в одежду, и Бен заметил рты на шее чудища, открытые и жаждущие корма.

Пистолет. Ему нужен пистолет. Почему он все время держал его в рюкзаке? Он запустил туда здоровую руку и нащупал оружие, но когда вытащил, это оказался пейнтбольный пистолет, который он раздобыл в пещере у Фермоны. И тут он вспомнил: в потертом фолианте говорилось, что надо чем-то забить рты, чтобы одолеть демона.

Забить краской.

Он прицелился из пистолета в демона и влепил ему в морду маленький шарик из оранжевого латекса. Одного выстрела оказалось достаточно, чтобы отбросить демона назад. Бен стрелял снова и снова, попадая во все отверстия на шее и груди чудища. Демон рухнул на пол, визжа от боли, покрытый кошмарными пятнами всех цветов радуги. Бен видел, как демон отчаянно пытался выплюнуть латекс, издавая жуткие звуки и извиваясь, когда его рты захлопывались.

Бен перевернул демона и увидел рты, усеивавшие его спину и ноги. Он выстрелил и в них, а затем – в голодную бормочущую рану у себя на руке. Заполненная краской пасть закрылась, губы сомкнулись и исчезли, заменившись кожей, оставив после себя веселенькую оранжевую горошинку. Стерев краску, Бен увидел на коже бледную светлую линию, которая не исчезала.

Теперь он обнаружил на полу человеческое тело. Мужское. Покрытое с ног до головы яркими пятнами. Бен сполз на пол, прислонившись к стене, дрожа и потирая свежий шрам на руке. Он сдернул с себя рубашку, высматривая незамеченные раньше рты и прислушиваясь, не раздается ли из его тела какое-нибудь неясное бормотание. Но ничего такого не происходило.

Он бегом вернулся к номеру 906 и отчаянно попытался снова вставить ключ-карту. На этот раз – слава богу – загорелся зеленый. Он повернул дверную ручку, влетел в номер, с треском захлопнул дверь, запирая ее на все замки и цепочки. Рты… О господи, рты. Ему продолжали мерещиться рты и их жуткие, ядовитые выдохи. Никто его не услышит в этом непритязательном гостиничном номере. Ничего страшного. Бен визжал и бился головой о дверь, а потом достал настоящий пистолет и быстро приставил его к сердцу.

После пятого яростного удара головой о дверь он вспомнил…

…ткань другой нежити…

Ингредиент раскаленного яда для Вориса находился прямо за дверью. Кто знает, сколько еще он там пролежит? Возможно, какая-нибудь дьявольская уборщица подметала гостиничные коридоры раз в час и убирала останки нежити. А этот яд ему понадобится.

Он взял банку из-под маринованных овощей и приоткрыл дверь. Мертвое тело по-прежнему лежало в коридоре. У него вновь выступили нос и глаза. Теперь оно походило на обычного человека. Бен опустился рядом с ним на колени и коснулся его щеки – холодной и застывшей.

Бен развернул салфетку, которую прихватил снизу. Нож оказался зазубренным и острым, как бритва.

– Извини, – обратился Бен к телу, вонзив нож ему в руку и вырезая небольшой кусочек плоти оттуда, где когда-то был рот. Кровь в теле уже свернулась и загустела. Из надреза не вытекло ни капли. Бен бросил кусок плоти в банку и рванулся обратно в номер. И снова заперся на все замки и цепочки.

Ему хотелось спать. И поспать на самом деле было нужно. Но как? Он поглядел на нож. Он так легко рассек человеческую плоть, словно прошел через слой арахисового масла. Легче легкого провести им себе по шее и поглядеть, как оттуда хлынет кровь, – недолгая боль в обмен на вечный сон. Нож мог освободить его. Никаких ртов. Никаких великанов. Никаких восхождений на горы и форсирований мостов. И никакой неопределенности.

Нет.

Он вытер нож о салфетку и снова аккуратно завернул его в нее вместе с вилкой и ложкой, приготовив все для еды в номере.

Его временное жилище представляло собой апартаменты, гораздо более красивые, чем любой гостиничный номер, где ему довелось побывать раньше. Он и представить себе не мог, что в гостиницах могут быть такие светлые и просторные помещения. Там имелись кухня, огромная ванна-джакузи, две большие кровати в главной спальне, обе застеленные и украшенные шоколадкой в серебристой фольге. На столике, стоявшем в углу, возвышалась ваза со свежими цветами рядом с блюдом с сырным и фруктовым ассорти по соседству с бутылкой шампанского, охлаждавшегося в ведерке со льдом. Из-под блюда торчал небольшой конверт. Бен положил рюкзак на кровать, подошел к столу, вытащил конверт и, надорвав его, прочел написанное на небольшой карточке:

С наилучшими пожеланиями от Постановщика.

Позади стола располагались створчатые двери от пола до потолка, выходящие на балкон. Он открыл одну из них и увидел в темноте очертания живописных холмов, вдохнув свежий воздух, напоенный ароматом оливковых деревьев. Этот Постановщик, кто бы он ни был, издевался над Беном в самом что ни на есть классическом смысле. Сначала унижение, потом награда, снова унижение и вновь награда. Совершенно четкая модель.

За пределами отеля не обнаруживалось никаких признаков или следов тропы. То ли она отпустила его, то ли ему придется разрешить какую-нибудь головоломку, чтобы вымолить себе возвращение, – он слишком устал и вымотался, чтобы об этом думать.

И как раз в этот момент пролетела ворона и уронила на балкон рулончик красной бумаги для аппликаций. Бен нагнулся и развернул его. На нем красовались два отпечатка ладоней в краске для рисования, а под ними – приклеенное стихотворение, вырезанное из какой-то книжки:

В самом низу стояло слово «РУДИ», написанное черным маркером воспитательницей детского сада.

– Черт бы тебя подрал, – тихо прошептал Бен. – Спасибо, но черт бы тебя подрал.

Он положил бумагу на одну из кроватей и пристроил рядом с ней плюшевую лисичку Флоры. Бен знал наизусть массу детских книжек. И в ту ночь он читал их по памяти лисичке и отпечаткам ладошек. Он спрашивал лисичку, выступавшую в роли Флоры, как у нее прошел день. Он пошутил насчет отпечатков. Он укладывал оба сувенира спать минут двадцать, прежде чем чмокнул их на ночь и укрыл одеялами. Затем он быстро принял душ, переоделся в чистые трусы и белую футболку, лег на соседнюю кровать и долго смотрел на дверь, ожидая, что в нее начнут барабанить.

Но ничего такого не произошло. Он крепко заснул, оставив открытой балконную дверь.

Проснулся он десятиклассником. В школе. В кабинете директора, если точнее. Он сидел напротив сурового вида женщины.

А-а, так это директор Блэкуэлл. Так вот как ее звали. Эй, погоди-ка секундочку…

Директор вызвала Бена к себе в кабинет и, что хуже всего, позвонила в больницу его матери, заставив и ее приехать. Очевидно, кто-то из учителей Бена прочел его дневник и пришел в ужас от содержания. Теперь директор Блэкуэлл выложила открытый дневник себе на стол, чтобы Бен и его мать полюбовались. Отрезанные головы. Лужи крови. Агрессивные записи и угрозы убить других школьников. Жуткие твари с исходящими пеной пастями. Это ведь ты нарисовал. Ты, наверное, уже и не помнишь, да? Депрессия обычно испаряет огромные массивы памяти. Важные массивы.

– Это твой дневник? – спросила директор у Бена.

– Да, мэм.

– Зачем ты рисовал в нем все эти гадости?

– Не знаю. Иногда я злюсь.

– Ты задумал на ком-нибудь сорвать свою злость?

– Нет! Нет! Клянусь!

Он не врал. Это же просто дневник. Ведь можно выплескивать туда свои мысли, а потом в них копаться, да? Именно так учителя и говорили, брат. Он был одиноким ребенком, одолеваемым депрессией. Самым одиноким на свете. Что эти идиоты ожидали найти у него в дневнике, единорогов? Он никогда не хотел никому причинить боли, разве что, может, себе самому. Это что, не очевидно? Вы же не видите, как я шляюсь по улицам и мучаю кошек, так ведь?

Директор ласково похлопала Бена по плечу.

– Если когда-нибудь захочешь поговорить, – обратилась она к Бену, – моя дверь всегда для тебя открыта. Или можешь обратиться к нашему психологу, миссис Фазио. Договорились? Мы знаем, как тебе сейчас нелегко, Бен. Мы готовы помочь.

Но ведь тогда все случилось совсем по-другому, верно? Совсем иначе. Директор ничего такого не говорила. Когда они видят у парня в дневнике угрозы убить кого-то, а у парня на пол-лица чуть не тюремный шрам и привод в полицию за умышленную порчу муниципального имущества… Ну да, с такими они особо не миндальничают. Тебя на два дня исключили из школы. Другие ребята вызнали, за что. Потом с тобой в школе почти никто не разговаривал. Футбольная команда подвергла тебя бойкоту. Вот что произошло. Вот что оказалось для тебя реальным миром. Всегда готовься к худшему.

Когда Бен проснулся, над ним нависал Ворис. Бен сразу определил, что это именно он: черные глаза, зрачки, горящие, словно фары во тьме, черные крылья за спиной размахом почти четыре метра. Лицо белое. Мертвенно-белое. Черные перчатки, обтягивавшие, казалось, бесконечные пальцы.

Бен выкатился из-под Вориса, схватил с соседней кровати лисичку и лист бумаги с отпечатками детской ручонки и сунул их в рюкзак. Ворис повернул голову и с любопытством поглядел на Бена. Свет в его зрачках представлялся другим, отдельным чудищем. Ему не было нужды объяснять, что Бен вскоре окажется в его полной и безраздельной власти. Зрачки овладели им. Вориса нельзя было одолеть.

– Что тебе нужно? – спросил Бен.

Ворис перелетел с кровати, сложил крылья и принял стоячее положение на полу апартаментов. Он все так же смотрел на Бена. И с тем же интересом. Бен потянулся к прикроватному столику за пистолетом. Но едва он успел его схватить, как стало слишком поздно. Ворис обхватил Бена длинными, как лапки богомола, пальцами и оторвал от пола, обжигая смертельным жаром сквозь черные перчатки. Бен вскрикнул от боли и выронил пистолет. Еще чуть-чуть, и Ворис расплавит ему кожу и обуглит ребра.

Затем Ворис широко расправил крылья и вылетел в створчатые двери на балкон, затем взмыл в небо, держа Бена своими когтями так же легко, как ворона листок бумаги.

Занимался рассвет, и холодный воздух больно хлестал Бена по лицу и телу, пока Ворис нес его в обжигающих когтях между двух белых полос в небе, похожих на выхлопы реактивных двигателей: по тропе. Они летели над идиллическими невысокими горами, а за этим калифорнийским миражом простиралась красноватая, с растрескавшейся землей пустыня, тянувшаяся вокруг насколько хватало глаз. В лицо Бену хлестал ревущий ветер, заглушая все остальные звуки. Примерно через час Бен почувствовал, как у него начало нестерпимо жечь сухожилия между ребрами, и он принялся отчаянно ловить ртом воздух, пока Ворис все ниже и ниже спускался над пологими барханами, аккуратно опустив его на землю перед небольшим участком бурой пустыни, огороженным тонкой желтой веревкой.

Участок оказался квадратной формы площадью примерно четыре десятых гектара. Слева от него помещались тридцать поддонов, нагруженных пирамидами белых камней. Над участком нависали два небольших черных облачка со сверкающими глазами, белыми, как зрачки у Вориса. Ртов у них не было. Это Дымки.

Никто не произнес ни слова, пока Бен сидел на земле, постанывая и ощупывая ребра. Боль пронизывала его, как электрический ток. Песок еще не нагрелся после ночных ветров, но солнце уже припекало. Очень скоро пустыня превратится в сплошное пекло. Поблизости не было видно ни единого живого существа или растения: ни кактусов, ни колючек, ни скорпионов, ни гремучих змей. Был просто плоский кусок выжженной земли, вот разве что…

Тропа. Чуть дальше Бен заметил две параллельные линии в песке, как тогда, в Кортшире. Но не только их. Еще он увидел грузовик. Красивый красный грузовик-пикап с высоко смонтированной кабиной и шинами толщиной с коровье брюхо. В кузове у него теснились десятки мешков с сухой цементной смесью. Под их весом пикап так прогнулся назад, что задние колеса едва не лопались. Грузовик и тропа глядели на Бена, словно маня его.

Но не тут-то было.

Из тел Дымков вытянулись черные полупрозрачные ложноножки, способные захватывать материальные объекты. Они бросили к ногам Бена кирку, лопату и пару крепких рабочих ботинок. Бен поднялся, бросил на землю рюкзак и замахнулся лопатой на Вориса, который шутя увернулся от удара.

– Чтоб тебе сгнить в аду! – заорал Бен.

Ворис наклонил голову и снова с любопытством пристально поглядел на Бена, словно врач, делающий биопсию. Он не произнес ни слова, а просто ворвался в Бена своими зрачками, намертво захватив его глаза, вцепившись в зрительные нервы и передавая мысли прямо ему в мозг.

Откуда ты знаешь, что это не ад?

Именно эту мысль Ворис внедрил в Бена. Затем снял черную перчатку и обнажил бледную руку с невероятно длинными пальцами, кончики которых алели, словно сталь, только что вытащенная из кузнечного горна. Ворис указал на огороженный квадрат, а потом на брошенные Бену инструменты.

– Что ты хочешь, чтобы я сделал? – спросил Бен.

Ворис указал в ту сторону, откуда он перенес Бена по воздуху, а затем своей омерзительной рукой величественно описал направленную вверх заостренную дугу.

– Ты хочешь, чтобы я тебе построил замок?

Ворис кивнул.

– Здесь? Один? Это же невозможно. Не знаю даже, откуда мне начинать. На это же целые годы уйдут.

Ворис пожал плечами.

– Прошу тебя, не надо. Я не смогу.

Однако Ворис не обратил на него внимания и указал на Дымков. Они станут его стражниками. Станут надзирать за работой. Бен не уйдет с этой площадки, пока замок не будет закончен, как бы его ни искушали тропа и стоявший неподалеку грузовик.

– Если я все для тебя построю, то получу грузовик? – спросил Бен.

Ворис не ответил. Он расправил крылья и улетел, хотя и не обратно в замок. Он летел по прямой над грузовиком и вдоль тропы, исчезнув где-то на западе или как там у них назывались стороны света.

Дымки продолжали парить над площадкой. Бен распаковал палатку и разбил ее на восточном краю участка. Дымки не попытались ни забрать у него палатку, ни отнять рюкзак. Бен нырнул в палатку-библиотеку, выпил бутылочку воды, сорвал с себя белую футболку и туго обернул ее вокруг болевших ребер. Он поглядел на рюкзак. Банка из-под маринованных овощей с ядом для Вориса по-прежнему стояла там. И мешочек с семечком тоже. Надо их припрятать, но только не здесь.

Дымки просунулись через полог. Один держал кирку и лопату, другой – парусиновые штаны и простую белую рубаху.

– Мне что, прямо сейчас начинать? – спросил Бен. Они приблизились, протягивая ему инструменты и одежду. Он отмахнулся от этих полупризраков.

– Дайте мне передохнуть, – буркнул он. – И я об этом подумаю.

Эти слова пришлись Дымкам совсем не по вкусу. Они побросали инструменты и рухнули на Бена, не давая ему подняться и обжигая ему радужные оболочки своими пылающими глазами. Один из них поднял полупрозрачный кулак и врезал Бену по лицу. Пепел забил нос, рот и глотку раскаленной желчью. Бен не мог дышать. В носу все запылало, словно он вдохнул раскаленного пламени.

– Ладно! Ладно! – крикнул он. – Я пойду!

Дымки отступились. Он жадно глотнул свежего воздуха в палатке и принялся отхаркивать пепел, кашляя надрывно и спастически, словно больной гриппом по утрам. Он приготовился выхаркать все внутренности. Дымков, казалось, это не волновало. Они сбросили на него одежду и глядели, как он переодевался.

Выйдя из палатки, Бен взял лопату и стал копать рыхлый песок. Час за часом он отбрасывал его в кучу рядом с веревкой, а потом с диким огорчением глядел, как налетевший жестокий ветер смел часть песка обратно в крохотную ямку. Ему предстояло перекопать почти полгектара, к тому же не зная, как глубоко придется рыть, прежде чем он наткнется на твердую породу. По сравнению с этой каторгой садик миссис Блэкуэлл казался милой забавой.

На следующий день он выкопал еще больше. Из-под земли высунулась бескожая рука, с силой схватившая его за лодыжки. Потом вылезла другая рука, и вскоре из песка появился бескожий зомби в полный рост: жуткий кусок ходячего мяса. Он шел за Беном, выпучив глаза, пока тот несся к палатке за мешком с солью. От полога зомби отделяло три метра, он исходил горячей слизью и тянулся к Бену распухшими руками с выступавшими венами, когда Бен швырнул в него пригоршню соли и услышал предсмертный вой чудища. Мышцы его усохли, а вены затвердели. Белая хрящевина носа окаменела, а жутко разинутый рот захлопнулся. Через несколько минут чудище превратилось в безжизненный кусок мяса, валявшийся на песке.

Дымки утащили его прочь.

Это оказался не последний Бескожий, с которым Бену предстояло столкнуться. Они вылезали из песка и нападали на него раз в несколько дней, ожившие пластилиновые пособия по анатомии с удаленными кожными покровами, демонстрировавшие ужасное строение человеческого тела.

Недели шли за неделями. Каждое утро с восходом солнца Дымки врывались в палатку к Бену с инструментами и посылали его в пустынное пекло к раскаленному котловану. Он оборачивал голову рубашкой, чтобы защитить ее от палящего солнца, и тут же приступал к работе, лишь ненадолго останавливаясь, чтобы поесть. Дымки протягивали ему металлический поднос с каким-то серым мясом и чуть теплыми картофельными кубиками, а едва он успевал доесть, снова отправляли вкалывать. Если он без спешки подносил ложку ко рту, то получал пригоршню пепла.

Работа подвигалась медленно. Он то и дело натыкался на валуны, которые приходилось дробить киркой. Невыносимо болела спина. Руки превратились в седельную кожу. От солнечного пекла на шее и плечах образовались огромные волдыри: коричневые выпуклости, наполненные раскаленной серозной жидкостью. Пот скапливался в складках лба, а затем стекал вниз, и щипал глаза, так что днем он копал уже словно в тумане. Раскаленный на солнце красный песок жег, как уголь в топке. Налетающий порой ветер обдавал Бена огненными волнами.

Раз в три дня Ворис пролетал прямо над площадкой, но никогда не садился. Он летел от западного горизонта к гостинице-замку, а через три дня – в обратном направлении. Бен это подметил. Каждый раз при пролете Вориса Бен осыпал его с земли проклятиями и ругательствами, срывая на нем гнев, как раздраженный работник.

Дымки разрешили ему оставить палатку, так что каждую ночь он спал в пышной белой постели, и снилось ему исправленное прошлое: проигранные футбольные матчи оборачивались победами, автокатастрофа, в которую он однажды попал, так и не произошла, обломы на свиданиях превращались в триумфы.

Однако семья ему никогда не снилась. Ее держали вдалеке от него, хотя он и молил небо, чтобы хоть разок ее увидеть. Пушистая лисичка и бумага с отпечатками ладошек оставались на краю кровати, и каждый вечер он укладывал их спать.

Как-то раз в котловане он нашел камень интересной формы и сунул его в карман. Потом отправился к себе в палатку и стал рассматривать. Если очень пристально вглядываться, то можно было различить глаза.

– Питер.

Обнаружив сходство, Бен стал укладывать спать и найденный камень, целовал и гладил его. Закрыв глаза, он чувствовал, как проводит пальцами по густым волосам на крохотной головке Питера.

Недели превращались в месяцы. Бен отметил на листах так много дней, что бумага почти закончилась, а она была слишком драгоценной, чтобы тратить ее на подсчет времени. Тогда он положил листы с пометками на пол и стал делать засечки на досках, чтобы продолжить вести счет. Засечек были сотни. Может, и больше. Но это каждодневное занятие позволяло ему не сойти с ума. И он знал, что после этой каторги его ждет что-то еще. Краб. Встреча с молодым Беном. Это было следующим. И это было важно.

Грузовик и тропа находились до боли близко, но Бен пока отказался от мысли угнать грузовик, потому что Дымков, казалось, было невозможно отвлечь. Они никогда не спали. Вообще никогда. Часто, просыпаясь ночью, он видел, что они рядом с ним в палатке. Глазеющие. Безмолвные. Зависшие в воздухе, даже когда Бен швырял в них ботинком.

Его руки затвердели от мозолей, а кожа потемнела от загара. Ногти сделались твердыми, как кварц, а за многие месяцы под ногтевыми пластинками образовался жесткий слой красного песка и грязи. И вскоре он обнаружил, что и характер у него огрубел и стал жестче. Его больше ничего особо не удивляло. Ничего не волновало, даже стычки с Бескожими. Бен не сворачивался комочком и не плакал при мыслях о собакомордых и рото-демонах. Он словно покрылся твердой скорлупой.

Дымки приносили больше пищи и воды, если ему требовалось. Плечи у него расправились. На них можно было машину припарковать. Несмотря на рабское положение, Бен был доволен своим физическим развитием. Он чувствовал себя сильнее, более уверенным, способным противостоять невзгодам. В один прекрасный день он углубился в котлован почти на два метра. Он мог видеть результаты своего труда, и это его радовало.

Он прочитал почти всю библиотеку в палатке. В его зелье недоставало одного ингредиента: последнего компонента для помещения в банку из-под маринада. Он без конца перечитывал справочник миссис Блэкуэлл и обыскал библиотеку на предмет смежных материалов. Его не покидала надежда, что где-то на полках разыщется еще одна написанная ею книга, которая откроет тайну яда и способ одолеть Дымков. Но он ничего не обнаружил. Большинство книг оказались необычайно скучными: длинные трактаты о торфяном мхе, энциклопедии на армянском языке, напыщенные исторические труды о доброй старой Англии. Кое-какие вызвали у него восторг: произведения Чосера и Овидия, некоторые отрывки из Библии. Каждая книга являлась своего рода дверью, а каждая страница – новым убежищем. Бен прочитал Данте и принялся гадать, а вдруг он и в самом деле в аду и что же такого совершил, чтобы угодить туда. Он ругался и орал на детей. Как-то раз на парковке он поцарапал чужую машину и укатил, вместо того чтобы оставить записку. Он не отказывал себе в удовольствиях. Во временно`м разрыве он занимался сексом со старой симпатией.

Но все это казалось незначительными прегрешениями. По большей части грехи таились в нем самом: жуткие вспышки злобы, которые он с трудом подавлял в юности. Депрессия порождала ярость, которая выражалась в фантазиях о… ну миссис Блэкуэлл увидела все это в его дневнике, не так ли? Насилии. Крови. А что, если Бог это тоже видел? Что, если Бог знал? Как-то ночью от мысли об этом Бен невольно расплакался, сел на кровати и принялся извиняться под взглядами Дымков:

– Господи, прости меня. Прости меня за все, о чем я думал. За все, что я сделал. Прости меня за боль, которую я причинил, даже не ведая об этом. Прости меня, мама. Прости меня, Тереза. Простите меня, дети. Прошу вас, знайте, что я прошу у вас прощения. Пожалуйста, простите меня.

Никакого ответа сверху.

– Я СКАЗАЛ: ПРОСТИ МЕНЯ! ЧТО ТЕБЕ ЕЩЕ ОТ МЕНЯ НАДО? Ты меня не услышал? Ты не видишь, как я раскаиваюсь? ЧТО ЖЕ с тобой? Вытащи меня отсюда. ВЫТАЩИ МЕНЯ ОТ…

Дымки ринулись к нему и заглушили его крики. В ту ночь он отключился в облаке сажи.

Как любой другой пленник, он находил занятия и недолгие мгновения, чтобы вынести невыносимое. Он стал лучше рисовать, вспомнив все, что Тереза говорила о свете и тени. О контурах и перспективе. Каждый день он напряженно глядел на мертвую равнину и подмечал, как перемещаются тени. Он рисовал наброски на полу библиотеки. Он снял с полок множество томов в кожаных переплетах, и если книги нагоняли на него скуку, то рисовал прямо поверх текста. Он вызывал перед внутренним взором фотографию семьи с мобильного телефона и скрупулезно, раз за разом зарисовывал одну и ту же картину сотни раз, пока она не начала отдаленно напоминать оригинал. Он разговаривал с рисунками и гладил лица.

Иногда по ночам он выходил из палатки под дуновение легкого пустынного ветерка, и даже присутствие Дымков не могло помешать ему глядеть на звезды. Звезды здесь были совсем другие. Никакого Пояса Ориона. Никакой Большой Медведицы. Он различал всевозможные странные созвездия, не имевшие никакого отношения к привычной астрономии: амперсанды, топсели, человеческую ногу. Кто-то встряхнул небосвод и позволил Вселенной заново расположиться над головой. И, конечно же, в небе присутствовали две луны. Одинаковые по размерам. Всегда полные. Никогда не прибывающие. Никогда не убывающие.

И вот однажды он наконец-то наткнулся на твердую породу и понял, что скоро закончит фундамент. Он выкопал три метра тяжелого песчаного грунта на площади четыре десятых гектара с пологим спуском в той части, где спускался и поднимался из котлована. Он отпраздновал это у себя в палатке, сделав глоток персикового шнапса. Через несколько дней над ним пролетел Ворис, и Бен заметил, как Дымки взглянули вверх. На минуту или вроде того.

Неделю спустя, во время питьевого перерыва, пока Дымки смотрели на Вориса, Бен быстро выкопал ямку в песке рядом с палаткой и спрятал в нее банку из-под маринованных овощей. В яде все еще не хватало последнего, самого важного ингредиента. Он с силой швырнул оземь семечко, но ничего не произошло. Оно так и осталось семечком. Запаниковав, он бросил семечко в ямку рядом с банкой и присыпал все песком. Семечко было не готово прорасти прямо сейчас. Оно содержало какой-то свой временной механизм, зависящий от внешних обстоятельств. Но Бен научился терпению. В конце концов, у него оставались годы и годы. Он подождет, пока настанет урочный час.

Очень часто он поливал Дымков на чем свет стоит или изо всех сил рвался к грузовику, а они сбивали его с ног и накачивали таким количеством яда, чтобы заставить просить пощады. Они были жуткими спутниками. Он скучал по Крабу. Каким-то извращенным образом он скучал даже по Фермоне. Ему не хватало присутствия другого живого существа. По-настоящему живого существа, а не каких-то полупризраков, неотступно следовавших за ним всегда и всюду.

Прошло шесть лет.

Как-то утром, когда Бен смешивал цемент с водой в тачке (предоставленной его стражниками), налетел сильный ветер и вызвал оползень. Бен глядел, как стена над фундаментом дрогнула, а потом быстро осела вниз, и целая тонна песка рухнула прямо ему под ноги. Ее придется выкапывать заново. Он поднял лежавшую рядом лопату и швырнул ее через весь котлован. Дымки тут же набросились на него.

– Да пошли вы!.. – заорал он на них. – Уроды немые! Все тут можно было построить в три раза быстрее, если бы вы удосужились помочь. А вы что? Нет. Не-ет, вы тут торчите, как раскисший пудинг, чем, собственно, и являетесь, да шляетесь за мной. Однажды… однажды, клянусь богом, я найду способ прикончить вас обоих.

Они совсем было собрались повалить его на землю и задушить до смерти, но внезапно передумали. Нет, им пришла мысль получше. Они безмолвно подлетели к его палатке, притулившейся на краю котлована. К его дому.

– Погодите! – крикнул Бен. – Извините. Послушайте, может, поговорим об этом? Пожалуйста, не надо.

Но было уже поздно. Один из Дымков высек из своих ядовитых испарений белый язык пламени и поджег палатку. Книги, рисунки, лисичка, ладошки, кровать, рюкзак с вещами – все загорелось. Столб черного дыма взмыл высоко в небо и выглядел так зловеще, что в нем вполне могла бы появиться пара глаз. Бен упал на колени и беспомощно наблюдал, как ветер разносит по сторонам крохотные черные останки того, что некогда было его обиталищем. Черный пепел медленно оседал на дно котлована, подобно адскому снегу, обсыпая Бена клочьями того немногого, что оставалось ему по-настоящему дорого. Он орал на Дымков с такой яростью, что лицо едва не лопнуло от напряжения.

Дымки таращились на него. Бен изготовился было броситься на них, как к площадке подлетел Ворис.

Он бы не один.

В жутких когтях он что-то держал. Человека. Ворис опустился в котлован и осторожно положил человека на камни метрах в трех от Бена, затем расправил крылья и снова улетел на запад, как делал каждые шесть дней. Человек корчился от боли и ощупывал ребра, как и Бен несколько лет назад. Бен ринулся помочь ему подняться и поставил на ноги, возможно, вопреки своим убеждениям. Ростом мужчина был чуть выше полутора метров, лет пятидесяти, с длинными черными волосами, сверкающим золотым зубом и пышными усами. На нем были кожаные сапоги, короткие штаны и белая туника из плотной ткани.

На поясе у него висели ножны. И когда он уви- дел Бена, то обнажил меч и наставил на него свое оружие.

– Ты кто? – спросил мужчина с сильным испанским акцентом. – Исчадие ада, я на куски тебя разрублю!

– Я не один из них, – ответил Бен. – Я не заодно с Ворисом. Клянусь.

Он широко развел руки в стороны, показывая, что беззащитен против меча. Мужчина опустил оружие и задрожал. Затем вонзил клинок в землю, опустился на одно колено и поклонился Бену.

– Господь мой, – произнес он по-испански.

– Что?

– Господи, меня зовут Циско дель Пуэнте, я исследователь и посланец короля и королевы Испании. Я нанялся помощником капитана на судно «Санта Мария де Винченце». Но сэр Эдвард Блэк, эта британская свинья, захватил наш корабль и заставил плыть с ним в эти края. Корабль налетел на рифы. Многие утонули. Трусливые дикари осыпали нас градом стрел. Мне единственному удалось добраться до берега, и вот тогда-то я попал на эту тропу. С тех самых пор я по ней и иду, Господи…

– Обожди-ка, погоди…

– Я следовал по тропе и терпел все загадочные невзгоды в этой новой земле, зная, что Отец наш Небесный послал меня сюда, чтобы открыть эту землю во славу Испании и падению БЛУДНИЦЫ АНГЛИЙСКОЙ. И теперь я совершенно точно знаю, глядя на тебя, что я обрел рай. Тропу к Богу. Я прибыл, чтобы служить тебе, Господь Небесный.

Циско прижался лбом к рукоятке меча. Дымки парили над ними, а на краю котлована тлели красные угольки сгоревшей палатки. Бен заметил, что уцелела лишь каменная куколка Питера. Все остальное поглотило пламя.

Один из Дымков пролетел, держа мастерок и лопату, бросив их к ногам Циско. Но тот не заметил, слишком поглощенный молитвой. Бен резко встряхнул его.

– Нам надо браться за работу, – сказал он испанцу.

– Но, Господи…

– Я не Господь. А ты не в раю.

– Что? – снова по-испански.

– Я не Бог.

– Ты не Постановщик?

– Нет. Мне сказали, что я должен его разыскать. Я заблудился, рыцарь. Так же, как и ты.

– Ты англичанин?

– Нет, не англичанин.

– Это хорошо. Англичане… Они все свиньи.

– Да, послушав твою небольшую речь, я в этом убедился. А теперь давай-ка шевелись. Дымки убьют нас, если мы не начнем работать.

– Они заодно с человеком с огненными глазами?

– Да, они на него работают.

– Он недобрый человек.

– Ты прав. Не добрый. – Он протянул Циско лопату. – Не говори ничего плохого, когда те два урода подслушивают. Они все видят, все слышат и никогда не спят.

Бен подошел к оползню и начал копать, перенося грунт к краю котлована и забрасывая ее наверх. Циско присоединился к нему.

– Ты говорил, что приплыл на корабле, – сказал Бен.

– Да.

– Он был на воздушной подушке?

– На воздушной? То есть на парусной?

– А что это был за корабль?

– Один из мощнейших и сильнейших, который смогла снарядить ее величество.

Бен помолчал и повернулся к испанцу.

– Циско, какой, по-твоему, сейчас год?

– Лето Господа нашего одна тысяча четыреста восемьдесят пятое.

– Да уж, здорово! – протянул Бен и снова принялся копать.

– Я сохранил подробные карты этих земель. И отметил на них множество мест, где можно найти золото, и оно обязательно там есть. Когда я доставлю эти карты обратно в Испанию, меня объявят величайшим первооткрывателем на свете.

– Ну да.

– Я назову эту землю в честь моей матушки, Антонии.

– Брат мой, не знаю, как бы тебе это объяснить, но я все переверну: ты НЕ в Новом Свете.

– А ты откуда знаешь?

– Потому что я родом из Нового Света. Из Мэриленда. Уверяю тебя, что в Мэриленде все совсем не так, как здесь. Я из будущего, а ты из прошлого, а это место – просто мерзкая пустошь. Это бросовая земля, где ничего нет.

– Ты ошибаешься. Здесь все реально. И Иисус направил меня сюда как своего посланца. – Циско взглянул на красный пикап на западном краю участка. – Что это за повозка?

– Это грузовик.

– Он твой?

– Если выгорит, то станет моим. Слушай, друг, у тебя же есть мешок, а?

– Есть.

– И он вмещает все, что захочешь туда положить?

– Да. Он прямо как волшебный.

– Ты получал какой-нибудь мешочек с семечками?

– Нет.

– А краб? Краб тебе по пути попадался?

– Нет.

– А великан?

– Да. Великанша. Она бросила меня в темницу и заставила драться, как пса.

– Но ты убежал.

– Да, и попал в дом человека с огненными глазами.

– Палатка тебе попадалась?

– Нет. Я сплю на земле. Но я раздобыл вот это…

Он запустил руку в небольшой мешок и вытащил свернутый коврик.

– Когда я сплю на этом коврике, то словно на шелке лежу. А когда засыпаю, мне снится матушка. Я совсем маленький мальчик рядом с ней на рынке. Я вижу и касаюсь ее, и потому знаю, что этот коврик есть дар Господень. И вся эта земля – тоже дар Господень.

Бен фыркнул.

– Никакой это не дар. Ты попал на проклятую тропу. И все здесь нереально.

Циско побледнел.

– Кто ты такой, чтобы так говорить?

– Просто я это знаю. Циско, нам с тобой, наверное, долго придется пробыть в этом котловане, так что в первый же день я не стану перегружать тебя информацией.

На время разговора они перестали копать. Дымки пролетели над ними, бросая на них яростные взгляды.

– Давай-ка возьмемся опять за работу, – сказал Бен.

Что они и сделали. Бен с испанцем трудились день за днем, расчищая фундамент, заливая и выравнивая бетонную плиту, укладывая камни и скрепляя их влажным раствором, ставя внешние стены и зубчатые башни. Бен подметил, что почти всегда работал, повернувшись спиной к Дымкам. Иногда они нависали совсем близко, но обычно им хватало торчать где-то позади, не сверкая пылающими глазами.

По ночам Бен и Циско спали под открытым небом на коврике испанца, постелив его горизонтально, чтобы каждый мог лечь грудью на коврик, а ноги вытянуть на песок. Пищи и воды, приносимых Дымками, становилось все меньше и меньше. Упругие мускулы, которые Бен нарастил за прежние годы работы, стали слабеть, оставляя лишь непрекращавшуюся боль в суставах, мышцах и нервах. Колено сделалось совсем никудышным, и иногда Циско подхватывал Бена и на своих плечах тащил его по уклону в конце рабочего дня. По ночам Бен развлекал Циско изощренными фантазиями на тему убийства Дымков… Расстрелять их, исколоть ножами, задушить, забить ногами насмерть. Циско внес свое творческое предложение:

– На дыбу вздернуть, сеньор Бен.

– А это что еще такое?

– Человеку связывают руки за спиной. А потом тянут за узел вверх…

– И ты так делал?

– Так поступали со многими членами экипажа. Для поддержания дисциплины. Было слышно, как трещат плечевые суставы.

– Господи Иисусе.

– Не поминай имя Божие всуе.

Циско рассказывал истории о своей морской жизни, которые напоминали Бену о хороших книгах, что он когда-то обнаружил в палатке-библиотеке. От исследователя он много чего узнал о плаваниях, о морской навигации и о тех жутких вещах, которые старые морские волки вытворяли друг с другом. Бен разузнал все о жизни самого Циско. О небольшой рыбацкой деревушке неподалеку от Кадиса, где тот вырос, и о семи братьях Циско, которые все стали моряками. Но больше всего он узнал о том, что Циско ненавидел почти всех, кто не являлся испанцами. Циско ненавидел французов, ненавидел португальцев и итальянцев. Но больше всего он ненавидел англичан. (Бен и словом не обмолвился Циско о том, что унаследовал английскую кровь по линии папаши.) Он даже ненавидел других испанцев, например каталонцев. Да, как же он ненавидел каталонцев.

– Эти каталонцы… Они – птичий помет, усеявший их дивное королевство. Они слизь. Они ДЕРЬМО.

– Циско, твои поношения каталонцев можно слушать до утра.

Циско улыбнулся, и его золотой зуб сверкнул в свете звезд.

– Это хорошо, потому что они – дворняжье отродье.

Они разработали шифр, чтобы можно было свободно разговаривать так, чтобы Дымки их не понимали (так, по крайней мере, оба надеялись). Бенова банка из-под маринованных овощей стала «бочкой». Дымки сделались «кирпичами», а Ворис – «плитой».

Однажды, заслонившись спиной от Дымков, Бен проделал дыру в стене замка. В кладке он оставил небольшой отсек, куда спрятал маленькую бутылочку из-под воды. А потом прикрыл ее камнем. Раз в шесть дней, ровно в полдень, Бен выкапывал банку из-под овощей из ямки в земле и отливал немного яда в бутылочку из-под воды. Для завершения создания яда оставался один неизвестный ингредиент, который ему нужно было отыскать. Придется пойти опытным путем. Он попробовал песок. Потом свои волосы. Затем лоскутки почти истлевшей рабочей одежды. Но ничего не заставляло состав светиться. Образец зелья оставался инертным после каждой попытки.

– А что сегодня в бочке? – как-то раз прошептал ему Циско.

– Кусочек моего ногтя, – ответил Бен, – чтобы разбить плиту.

– И он разбил?

– Нет.

С помощью примитивного шифра Бен рассказал Циско о семечке, которое по-прежнему лежало в песке вместе с ядом для убийства Вориса. Раз в двенадцать дней Бен выкапывал его и швырял оземь, вот только ничего из него не вырастало.

– Почему ты так заботишься о чем-то совершенно бесполезном? – спросил его исследователь.

– Однажды оно прорастет. Вот увидишь.

Циско покачал головой. Казалось, исследователь мог поверить в любые чудеса, вот только не в какое- то там сморщенное семечко.

– Я съем это твое семечко, – пошутил Циско.

– Не смешно.

– Можно тебя спросить?

– Валяй.

– Вот этот шрам у тебя на лице. Откуда он взялся?

– Я дрался на мечах и победил.

– Это благородное и доблестное занятие.

– О, я так доблестен, что дальше некуда, Циско.

По мере того как подвигалась работа, воспоминания Бена становились все более размытыми и абстрактными. По вечерам он разговаривал с камнем, чем невероятно смущал Циско, и придумывал истории, как у камня прошел день: что Питер надевал, что проходили в школе, с кем он подружился, как обстояли дела в семье. Он клал камень себе на спину и ползал на четвереньках, словно катал его на слоне, как он проделывал с Питером дома в прошлой жизни. Каждый вечер он рисовал на песке свою семью, и их образы делались все более абстрактными и искаженными. Жена становилась красивее. Дети взрослели и набирались сил, иногда представляясь ему суперменами. По ночам ветер вздымал песок и швырял его на коврик, покрывая кожу Бена тончайшим слоем, который так и не удавалось полностью стряхнуть. Иногда песчинки попадали под веки, что раздражало до крика.

Случались дни, когда Дымки напрочь лишали их воды, и язык у Бена чернел и твердел от жуткой жажды при работе на солнцепеке. От дикого голода Бену мерещились миражи: целые озера фруктового пунша, уходившие за пустынный горизонт полки супермаркетов, коптильни с толстыми колбасками, свисавшими над раскаленными жаровнями.

Они с Циско бесконечно говорили о еде, сырах и винах. Однажды ночью они заключили людоедский пакт: если один из них умирает, то второму разрешалось его съесть. Это казалось вполне нормальным. Лишь бы кто-нибудь выбрался обратно на тропу, ведущую домой. Они открыто обсуждали этот пакт, без всякого шифра. Как будто бы Дымкам не было до этого никакого дела.

– Запомни, – говорил Бен. – Я должен умереть.

– Да, – отвечал Циско.

– Тебе нельзя есть меня до того, как это произойдет.

– А если ты спишь как убитый и вправду похож на мертвеца? – пошутил Циско. – Дай мне хоть руку оттяпать. Ты правша, так что я съем левую руку. Она не так нужна.

– Ты давай-ка кончай эти шуточки. Дурные мысли всегда начинаются с дурных шуток.

– Похоже, да.

Циско поглядел на висевшие в небе две луны.

– Жду не дождусь, когда попаду домой, – сказал он Бену. – Когда-нибудь я вернусь в Испанию. И тогда люди узнают, что я открыл новый путь на Восток…

– Я устал тебе твердить: все это нереально.

– Откуда ты знаешь? Ты упрямо повторяешь: нереально, нереально, когда сам-то ты здесь. По-моему, у тебя нездоровый взгляд на вещи.

– Я не в том смысле, что все это нереально. Просто… В мое время, через пятьсот лет после тебя, вся Земля нанесена на карты. Все открыто.

– Это невозможно.

– Говорю же тебе, Циско: в том времени, откуда я, за пределами планеты находятся камеры, которые смотрят вниз и все видят. Дома у меня есть небольшой ящичек, где можно посмотреть все, что видят эти камеры. Я могу разыскать тот участок мира, где живу, и увидеть его прекрасную картинку, плюс услышать голос, говорящий мне, как добраться туда, куда мне нужно.

– Это дар Господень.

– Это ты так думаешь. И все же.

– Если этот твой ящичек может тебе все показать, почему же он никогда не показывал тебе это место?

– Не знаю.

– А ты раньше знал об этой второй луне?

– Нет.

– Ну так, значит, это я ее открыл. Новая луна на дальнем конце мира. Они назовут ее в мою честь. А континент – в честь моей матушки.

– Этот континент Нового Света уже назвали.

– И как же?

– Америкой.

– В честь Веспуччи? Этого грязного итальянского свинопса?

– Да не волнуйся ты так. Если я вернусь, то скажу всем, что Америка – неверное название континента.

– Ты не веришь в то, что хоть когда-нибудь вернешься.

– Понятия не имею.

– Ты не веришь в Бога.

– Если все это делает Бог, я не желаю быть рядом с Ним.

– А я верю в Бога. Знаешь, Постановщик и есть Бог. Нам за это воздастся. Ты сам увидишь. Бог отправил нас сюда, потому что Он нас любит. Я жду не дождусь встречи с Ним в конце тропы. Ты тоже с ним встретишься.

– Сильно сомневаюсь.

– А твой мир – это мир Бога?

– Даже не знаю, как ответить на твой вопрос, Циско. В будущем существует миллиард католиков, если тебе это отрадно слышать.

– Но ты не из их числа.

– Нет.

– Друг мой, просто то, что Бог любит тебя, не означает, что Он может избавить тебя от страданий.

– Послушай, ты по-прежнему считаешь, что все это реально, и что Земля плоская, и что Иисус отправил тебя сюда. Все это прекрасно. Мне кажется, это достойная точка зрения. А я? Мне ничего не нужно. Я хочу домой. Там я хоть что-то создал, Циско. Папаша мой был никудышным слабаком. Я выбрался из заштатной Миннесоты, нашел хорошую работу и построил жизнь из ошметков, оставленных мне Богом. И вот я застрял тут. Когда бы я ни думал о том, что мы с Терезой создали дома, я вижу, как все это гниет. Все, что мы созидали, просто исчезает, обреченное на гибель. А я тут вожусь с этим проклятым пустым замком. Ты никогда не скучаешь по дому?

– Здесь я делаю для семьи гораздо больше, чем мог бы сделать дома. Люди вроде нас рождены для странствий и открытий. Дома` у нас для того, чтобы их покидать. И если я погибну здесь, на этой тропе, то воздам своей жене и детям больше славы и чести, чем смог бы воздать, сидя дома, как трус. Ты меня понимаешь?

– Нам надо поспать.

– Да, поспать надо.

Циско захрапел, а Бен продолжал лежать с открытыми глазами. Прямо напротив их куцего коврика стояло новое обиталище Вориса: навесные наружные стены закончены, и каменная внутренняя отделка первого этажа почти готова. Работа Бена там, дома, состояла в оптимизации расходов небольшой строительной фирмы, так что он знал все о стройматериалах по подрядным работам: брусы, балки, замочные шипы и распорки. Но тогда он лишь изредка прикасался к подобным вещам. Теперь он доскональнейшим образом изучил строительные работы и материалы.

Он уснул, и ему снилось, как он дотла сжигает замок.

Минуло еще четыре года. Тяжелый труд, голод, жажда, непреходящая усталость, убийственный полуденный зной и пробирающий до костей полночный холод ополчились на Бена, чтобы окончательно сломить его. Каждый день его тело то расширялось, то сжималось от перепадов температур, словно готовое вспучиться дорожное полотно. Кожа покрылась бурыми пятнами. Зубы пожелтели и начали крошиться. Лицо заросло всклокоченной бородой, закрывавшей нижнюю часть шрама. Он сам превратился в зомби: выпотрошенную тень прежнего Бена с мертвенно-белыми, вымазанными раствором руками, не думающую ни о чем, кроме выполнения работы и отправления элементарных надобностей.

Однако он еще не успел окончательно превратиться в мертвеца.

По-прежнему одержимый жаждой уничтожения Вориса, он беспрестанно бормотал себе под нос фразы, когда-то прочитанные в старом томе из библиотеки: «Порошок карри. Мертвая ткань другой нежити. Мертвая сваренная человеческая ткань». Циско глядел на него с мрачной озабоченностью. Бутылочка для опытов, спрятанная в стене замка, пока не дала никаких утешительных результатов, и Бен с маниакальным упорством искал в глубинах своей памяти и в пустыне последний отсутствовавший ингредиент.

Строительство замка приближалось к концу: башенки и фланкирующие угловые бастионы возвышались на двенадцать метров и соединялись парапетными переходами, которые Бен и Циско закончили именно так, как предписывалось. Каждое утро они просыпались и видели кузов грузовика нагруженным материалами, необходимыми для работы: деревянными брусьями, длинными угловыми балками, железными гвоздями и клиньями, стремянками, гибкими штифтами из сосны и кузнечным горном. Дымки так и не отобрали у Циско его мешок, хотя заблудившийся исследователь ничего особо полезного в нем не накопил. Там лежала кое- какая одежда, котелок, веточки розмарина (по особым случаям Циско заваривал из них чай), несколько сухарей, Библия, полбутылки вонючего корабельного бренди, карты и дневники (которые он по какой-то странной причине отказывался показывать Бену), соль для отпугивания Бескожих и его драгоценный спальный коврик. Циско добыл коврик после того, как пересек озеро, кишевшее анакондами-людоедами. Потом он сражался мечом с пауком, чье тело представляло собой человеческую голову. Именно это тропа сочла достойными его испытаниями.

Как-то вечером они решили отпраздновать сорок восьмой день рождения Бена. Поскольку календаря у них не было, они выбрали день наугад и отметили праздник сухарями, глотком бренди и несколькими песнями. Бен научил Циско современной музыке, а Циско спел Бену несколько соленых матросских песенок. Пели они вслух, а Дымки наблюдали за ними, испортив, по обыкновению, все удовольствие. Расхрабрившись от жуткого пойла, Бен встал и рявкнул прямо в сторону полупризраков.

– Завтра, – заявил он, – я порешу вас обоих, гниды, а вы мне ничем не сможете помешать.

Дымки не обратили на него внимания и продолжали глазеть. Они уже привыкли к его бранным тирадам. Убить он их не мог, так что они разрешали ему орать все что заблагорассудится. В итоге они всегда могли заткнуть его, если бы захотели.

Под чужими звездными россыпями Бен начал рисовать на песке очередное изображение своей семьи: снимок с телефона в закусочной, где семья сгрудилась за столиком с дешевой скатертью. Он что-то бормотал себе под нос о яде, когда Циско осторожно положил ему руку на плечо.

– Нет там ничего в этой бочке, друг мой. Так что оставь бесплодные старания.

– Нет.

– Ты же уже все перепробовал. Это благородное стремление, но и у благородства есть пределы.

– Осталась всего-то одна вещь, а я никак ее не распознаю. Мне известно, что она существует, прячется где-то рядом, а я не могу…

Он нарисовал руку жены, какой запомнил ее на фото: большим пальцем она робко потирала обручальное кольцо.

Свое кольцо.

– Циско?

– Что?

Бен показал на контур руки Терезы на песке.

– Это твоя жена, да?

– У нее на пальце кольцо, – ответил Бен.

– Ты уже испробовал свои кольца. Оба.

– Мое обручальное кольцо из нержавеющей стали. А отцовское – из латуни.

– И что?

– А обручальное кольцо моей жены – из золота, Циско. Постановщик говорит нам, что в бочку нужно положить золото. И оно у нас есть.

Он поглядел на зуб Циско. Дымки равнодушно глазели на то, как Циско потихоньку попятился от Бена.

– Друг мой, ничего не получится.

– Мы не испробовали всё возможное, – произнес Бен. Рот у него открылся, словно у голодного пса.

– Зуб я тебе не отдам.

Бен встал и в темноте направился к стройплощадке. Запустив руку в ящик с инструментами, он принялся что-то искать. Циско поплелся за ним, сжимая вложенный в ножны меч. Дымки держались на расстоянии, с интересом разглядывая людей, когда из-за горизонта начало подниматься солнце.

Бен разыскал в ящике плоскогубцы. Циско обнажил меч.

– Циско, другого выхода нет.

– Не приближайся ко мне.

– Прошу тебя, Циско. Пожалуйста. Ты должен мне его отдать.

– Мое золото – это мое золото.

– ОТДАЙ МНЕ ЗУБ.

Он бросился на Циско, и испанец сделал вы- пад мечом. Но Бен сумел увернуться, схватил Циско за запястье и притянул его к себе. Пользуясь пре- имуществом в росте и весе, он вывернул руку Циско, и тот выронил меч. Циско вцепился зубами Бену в плечо, и оба рухнули на землю, сцепившись в схватке.

– Не отдам я тебе зуб! – орал Циско.

– Мы никогда отсюда не выберемся! Пойми ты, дурья твоя башка!

– Он мой!

– А он имеет значение, если мы тут сдохнем, Циско? Мне нельзя тут подыхать! Ты мой друг, и я тебя люблю. Пожалуйста, не дай мне сдохнуть в этой поганой дыре, Циско. Прошу тебя. Подумай о Боге.

– Ты не веришь в Бога! Ты язычник!

– Я – достойный человек. Будь это мой зуб, я бы отдал его тебе.

Циско на мгновение смягчился.

– Тогда именно так ты и поступишь?

– Как?

– Ты же человек слова, нет? Ты возьмешь мой зуб, а я потом – твой.

– Но мой зуб не золотой.

– Докажи мне, что ты способен на жертвенность. Докажи, как далеко ты способен зайти, чтобы хоть на йоту приблизиться к Богу.

Бен выпучил глаза, и капля его желтой слюны упала на тунику Циско.

– Значит, зуб за зуб?

– Да.

– Клянешься?

– Жизнью королевы.

Бен неохотно кивнул.

Дымки приблизились к ним, когда мужчины встали и принялись отряхивать с себя пыль. Бен протянул руку к полупризракам.

– Погодите-ка, уроды. Мы тут договариваемся.

Дымки отступили на сантиметр, пока мужчины обменивались рукопожатием.

– Кто первый? – спросил Бен.

– Я первый, – ответил Циско. – Ведь я могу тебе доверять, да?

– Да.

Бен взял плоскогубцы и обхватил ими золотой резец Циско.

– Надо очень быстро, – произнес Циско.

– Постараюсь, – пообещал Бен. – Может, ты хочешь, чтобы я подал тебе знак? Или рвануть его сразу?

– Рвани его сра…

Бен сжал плоскогубцы, чуть крутанул и сильно дернул. Испанец не издал ни звука. Ни визга. Ни крика. Ни стона. Он не мигая глядел на Бена, когда из десны хлынула кровь, от которой плоскогубцы сделались скользкими в задрожавших руках Бена. После мучительных шестидесяти секунд золотой зуб был удален. От губок плоскогубцев на мягком металле остались ровные насечки. Бен в ужасе выронил инструмент на землю.

– Прости меня, Циско.

Циско спокойно нагнулся и подобрал с земли окровавленные плоскогубцы.

– Ну, ты готов? – спросил он Бена.

Но тот не мог заставить себя вслух сказать «да». Он заскулил и закрыл глаза, когда испанец подошел к нему и сжал плоскогубцами его совершенно здоровый передний зуб. Оставалась доля секунды, чтобы испугаться боли, но испуг был еще хуже того, что произошло следом. Циско дернул, и дикая боль пронзила лицо Бена, словно однотонный звук, глубокий, острый и сводящий с ума. Он чувствовал, как тянется вниз корень зуба, сидящий так же глубоко, как сорняки на грядках с помидорами в саду у миссис Блэкуэлл, как, похоже, бесконечный кусок оголенного провода, попавший под напряжение.

Он не обладал умением Циско стойко переносить боль. Его вопли потрясали пески. Бен бился в конвульсиях и выл. Когда все кончилось, он минут пять ничком лежал на земле, слизывая горячую кровь и ощупывая сухим языком зияющую дырку. Циско пощупал эмаль вырванного зуба заскорузлыми кончиками пальцев.

– Теперь ты способен на жертвенность.

Приблизились Дымки и бросили к их ногам две лопаты.

– Да пошли вы! – рявкнул на них Бен.

Они начали наседать на него, и он быстро вскочил на ноги, а потом вошел в замок.

– Работаю! Уже работаю! Вот только тут раствора ни капли нет! Сделайте одолжение и доставьте раствор!

Один Дымок улетел, а второй заставил Циско работать и последовал за ним вверх по внутренней лестнице замка. Бен на несколько мгновений остался один рядом с внутренней стеной. Он быстро отодвинул камень и увидел бутылочку из-под воды с заготовкой яда.

Когда он бросил в нее золотой зуб Циско, зелье засветилось ярко-зеленым сиянием.

Он быстро засунул бутылочку себе за пояс. Дымки и Циско вернулись на нижний уровень замка. Бен утвердительно кивнул испанцу. Теперь у них был яд.

Это случилось в очередной шестой день. В обед, тщательно спрятав за пояс образец яда, Бен увидел приближающегося Вориса с широко расправленными и неподвижными кожистыми крыльями, что вполне достаточно для простого парения в воздухе. Хлопать ими необходимости не было. Бен взял питьевой перерыв, и Циско тоже. Они сидели на песке рядом с ямкой, где лежали банка и семечко. Ветер свистел в свежей дырке от зуба во рту Бена. Когда Дымки взглянули в небо, он вытащил бутылочку из-под воды и влил ее содержимое в банку из-под маринованных овощей, глядя, как та засветилась изнутри. Затем схватил затвердевшее коричневое семечко и бросил его оземь.

На песке появился ручной пылесос.

– Ничего себе!

Циско взглянул на него и чуть не взвизгнул при виде такого преображения, но Бен проворно зажал ему рот рукой.

– Тс-с!

Они спрятали пылесос в ямку, присыпав его тонким слоем красного песка.

– Днем мы ничего не сможем сделать, – прошептал Бен.

– Согласен, – ответил Циско.

– По-моему, он может видеть их глазами.

– Да. Нам нужно ударить ночью. А что это за штуку мы зарыли?

– Пылесос.

– А что такое пылесос?

– Лучше увидеть его в действии, чем слушать мои объяснения.

Они вернулись к работе с вымазанными кровью после занятий любительской стоматологией лицами. Остаток дня обернулся сплошной пыткой – не такой болезненной, как удаление зубов, но столь же мучительной, – пока они клали камни и скрепляли их раствором, пытаясь работать в прежнем ритме, чтобы все выглядело совершенно нормально. По выражению глаз Бена Циско понял, что его друг пребывает в возбуждении, почти в восторге. Бен хихикал во время работы, едва не сходя с ума от мысли о том, что спасение совсем рядом.

– Знаешь что? Вчера мы отмечали мой день рождения, – громко произнес Бен. – А сегодня вечером отпразднуем твой, дружище.

– Праздник в мою честь?

– Вот именно! А почему бы и нет?

Дымки ничего не сказали. Сгустилась тьма, и по пустыне начал гулять пронизывающий холодный ветер. И снова двое исследователей произносили тосты и пили вонючий бренди из бутылки, хотя на этот раз Бен и Циско лишь делали вид, что хорошенько к ней прикладывались, сплевывая розоватую жидкость обратно в бутылку. Мешок Циско лежал прямо над ямкой, где был спрятан пылесос.

Как можно более непринужденным тоном Бен произнес:

– Я убираю это пойло. Мы и так уже изрядно набрались.

Одной рукой он засунул бренди в мешок. Другую просунул под него, смахнул песок и взял пылесос. К тому моменту, как он его вытащил, Дымки заметили, что Бен ведет себя слишком уж целеустремленно. Они подплыли к нему. Увидев пылесос, они пришли в ярость.

– Циско, БЕГИ!

Испанец вскочил на ноги и рванулся вдоль стены замка, а один из полупризраков пустился за ним, чтобы догнать и задушить. Как только второй Дымок потянулся к Бену, тот поднял пылесос и нажал на кнопку включения. Пылесос засосал Дымка за несколько секунд, заперев его в полупрозрачном пластиковом отсеке, где тот бесновался от ярости, колотясь по пластику, чтобы вырваться на волю.

Второй Дымок догнал Циско, повалил его на землю и принялся вдувать ему в легкие смолу и пепел, но тут Бен подбежал сзади и снова щелкнул кнопкой. Однако он не успел его заловить, и Дымок, бросив испанца, принялся душить Бена. Бен уронил пылесос на землю, когда полупризрак окутал его со всех сторон. Это конец. Дымок увидел более чем достаточно. На этот раз он действительно намеревался задушить Бена до смерти. В глотке у Бена невыносимо саднило. Изуродованные десны пылали. Дымок проникал в хрупкое тело гораздо глубже, чем когда-либо раньше, готовясь прикончить его.

Но Дымок не рассчитывал, что Циско так быстро придет в себя. Испанец вскочил и увидел валявшийся на земле пылесос. Он случайно нажал на кнопку «ВЫБРОС» и выпустил первого Дымка на свободу. Тот сразу же навалился на Циско, складываясь в огромный кулак, чтобы выбить у него пылесос. Но Циско устоял и захлопнул пластиковый отсек для пыли. Затем он нажал на нужную кнопку и снова засосал первого Дымка, глаза у которого пылали от ярости, когда он исчез в рыльце рукотворного муравьеда.

Циско подпрыгнул сзади ко второму Дымку и всосал его внутрь пылесоса с громким чавкающим звуком.

Вот так. Два демона-гниды оказались заперты в маленьком ручном пылесосе. Пылевой отсек трясся и содрогался от их совместного бешенства. Если бы они умели кричать, то прибавился бы еще и вой.

Бен все еще лежал на земле, хватая ртом воздух. Циско поднял мешок, подбежал к Бену и протянул ему руку.

– Их больше нет, – сказал он Бену.

– Можем идти?

– Можем.

Бен вскочил на ноги и словно возродился к жизни. Затем он взглянул на небольшой пылесос и улыбнулся так широко, что у него заболели щеки.

– Циско! – воскликнул он, тряся друга за плечи. – Циско, великолепный ты человечище!

Они схватили лопаты и выкопали яму. Искусством землекопов они овладели в совершенстве. Затем положили в яму пылесос и забросали его землей. Всю эту ночь Дымки будут видеть только тьму, как и весь остаток вечности. Бен поднял банку из-под маринованных овощей, затем взял Циско за шиворот и потащил его к грузовику. Двери оказались незапертыми. Ключ торчал в замке зажигания. Он усадил ошалевшего испанца на пассажирское место и пристегнул ему ремень, после чего забрался на водительское сиденье.

– Друг мой, а ты знаешь, как…

– Уж это я, черт подери, знаю.

Он завел двигатель, и они с ревом исчезли во мраке окутавшей пустыню ночи.

Циско бормотал молитвы по-испански, а Бен жал на педаль газа, и грузовик несся со скоростью сто пятьдесят километров в час. Перед ними четко просматривались линии тропы, а в зеркале заднего вида постепенно исчезали шпили возведенного ими замка. Они налетели на цепочку барханов, и на каждом ухабе грузовик взлетал в воздух, после чего с оглушительным грохотом падал вниз, что заставляло испанца громко взывать к Иисусу.

– Теперь можешь по-настоящему хлебнуть своего бренди, – сказал ему Бен. Циско сделал так, как ему велели, и после нескольких глотков перестал молиться и принялся задавать вопросы.

– Куда мы направляемся, друг мой?

– Убивать Вориса.

– А откуда ты знаешь?

– Тропа приведет нас к нему.

– Ты в это веришь.

– Для этого мне вера не нужна.

– А что это за экипаж?

– Это грузовик.

– А как ему удается так быстро ехать?

– На бензине, дружок. На бензине.

– Я должен привезти его обратно в Испанию.

– Когда мы покончим с Ворисом, то можешь делать с ним все что пожелаешь. Загляни-ка в бардачок и посмотри, нет ли там чего-нибудь полезного.

– Заглянуть куда?

Бен указал на нижнюю часть приборной панели. Циско открыл бардачок. Внутри оказался шприц с написанной от руки этикеткой «КОРТИЗОН». Бен схватил его, сорвал с иглы колпачок и вонзил шприц в больное колено.

– ВОТ ЭТО ДА!

Теперь они шли уже под сто семьдесят в час. В бардачке обнаружились свежие апельсины, охлажденные бутылочки с водой, пакетики с сушеной говядиной и лущеные фисташки. А еще – семечко. Одно-единственное твердое коричневое семечко. Оно выкатилось, и Бен нырнул вниз, успев подхватить его, прежде чем оно упало на коврик. Шприц по-прежнему торчал у него из ноги. Грузовик мотнуло в сторону и понесло юзом. Испанец перекрестился, а Бен бешено завращал руль, чтобы вновь вывести машину на дорогу. Он сунул семечко в карман истрепанных рабочих штанов. Потом указал на еду:

– Давай поровну.

Они принялись пировать, а Бен выжал из грузовика все сто восемьдесят, отчаянно пытаясь обогнать ночь. Когда он опустил свою бутылочку в подставку для чашки между сиденьями, Циско восхитился, словно перед ним явилась Дева Мария.

Бен вдруг запаниковал.

– Циско, ты прихватил мой камень?

– Какой камень?

– Питера. Мы оставили Питера в замке?

– Полагаю, да.

Бен изо всех сил ударил по тормозам, отчего бедняга Циско чуть не въехал головой в лобовое стекло. Так они и сидели посреди пустыни под негромкое урчание двигателя, готового вновь ринуться вперед.

– Все нормально? – спросил Циско.

Нет. Совсем не нормально. Теперь он помнил каждый изгиб, каждую неровность камня, который сделался Питером. Бен часто и глубоко задышал. Циско осторожно положил ему руку на плечо.

– Мы не можем вернуться за ним, друг мой.

– Знаю.

Бен начал задыхаться и давиться слезами, словно в припадке, когда слезы льются рекой. Он ощутил гормональный взрыв. Он был на грани срыва.

– Я даже не попрощался…

– Скоро ты увидишь своего сына во плоти. Это судьба.

Бен прикрыл рот рукой и выплакался.

– Все нормально. Мне нужна пара минут.

– Я все понимаю.

Когда слезы ушли, Бен схватил переключатель скоростей с такой силой, словно собирался вырвать его из коробки передач. Взревев, словно бык, он снова завел двигатель, вдавив Циско в спинку сиденья.

Они ехали час за часом. Бен мог ехать целую вечность. Небо из черного сделалось темно-синим, предрассветным. Песчаная дорога скоро сменилась щебенкой, а затем наконец-то асфальтом. Ровным, шуршащим под колесами асфальтом. Бен уже не помнил, когда в последний раз видел асфальт. Он снова заплакал, когда пикап помчался по шоссе. Появились придорожные фонари. Кактусы. Колючки. Бен заметил бежавшего рядом с шоссе койота и с трудом сдержал ликование. Циско указал на облезлого зверя.

– Что это? – спросил он.

– Жизнь.

При виде всего этого капилляры у Бена открылись, посылая питательные вещества и кислород в затихшие было части тела. Сквозь ветровое стекло он видел, как пески пустыни меняют цвет с красного на светло-коричневый. Вдалеке он заметил, как рядом с тропой показался ночной магазин с автозаправкой. Над бензоколонкой горел свет. Грузовику нужен бензин, так что они свернули туда. Циско вышел из машины, удивленно таращась на магазинчик. Двери были заперты на висячий замок, в витрине висела табличка «ЗАКРЫТО». Бен засунул насосный пистолет в бензобак (он качал бензин бесплатно, даже без запроса на оплату), а потом начал нагружать багажник мешками соли, песка, бутылками с антифризом и банками с моторным маслом. Он от корки до корки заучил наизусть «Собрание представителей удивительной и необычайной нежити доктора Абигайль Блэкуэлл», прежде чем Дымки сожгли его палатку. Все эти вещи им понадобятся.

Внутри магазина никого не оказалось, и свет в мини-маркете тоже не горел. Циско подошел к витрине слева и загляделся на полки, уставленные чипсами, всевозможными закусками, большими кофейниками, добрыми старыми хот-догами на дымящихся валиках и упаковками с печеньем.

– Друг мой, а как мы…

Бен швырнул мешок с песком в правую половину витрины, и стекло разбилось с оглушительным звоном.

– Ой!

– Ощущение непередаваемое. Хочешь вдарить со своей стороны?

– Нет.

Бен прошел сквозь витрину и сделал знак Циско:

– Открывай свой мешок.

Циско достал небольшой заплечный мешок, и они принялись обчищать магазин: готовые бутерброды, веревки, зимние перчатки, зажигалки и бензин к ним, сигареты (для Циско), расфасованные поштучно пироги, энергетические напитки, шоколадные батончики с таким количеством сахара, что можно убить диабетика. Циско проявил огромный интерес к дешевеньким браслетам с бусинами, висевшим на стойке. Он их все свалил к себе в мешок.

– Зачем тебе эти браслеты? – удивился Бен.

– Туземцы на них много чего сменяют.

Бен пожал плечами. На полке напротив висели брелоки с мягкими игрушками, включая лисичек. Бен схватил сразу три, хотя знал, что надолго сохранить их не сможет.

– Просто поразительное место! – восхищался Циско.

– Это точно. Здесь есть все, что нужно. А теперь поехали.

Они зашагали обратно к грузовику. Циско впервые в жизни отведал кукурузную лепешку – тортилью. А потом умял еще штук сорок.

– Очень вкусно, – сказал он Бену.

– Там еще осталось.

На тропе им не попалось ни одной машины. Они не заметили ни малейших признаков человеческого жилья – или нежилья. Вскоре показалось отдельно стоящее здание с зеркальными окнами. Оно располагалось прямо по центру шоссе: конец пути. Занимался рассвет, и они видели в сверкающем фасаде отражение своего грузовика, мчавшегося к зданию, сверкая хромом и испуская раскаленный дым.

Они резко затормозили у двойных стеклянных дверей у входа в здание. Если погребенные под слоем песка Дымки могли видеть лишь тьму, возможно, Ворис не знал, что наступил день. Циско вылез из машины и с восторгом уставился на величественное строение. Он опустился на колени и начал молиться.

– Отец Небесный, Господь мой, благодарю тебя…

– ВРЕМЕНИ У НАС НЕТ!

Бен рывком поднял Циско и потащил его к зеркальным двойным дверям. Они не открывались. Чуть в стороне висела клавишная панель с надписью над ней.

0, 1, 8, 11, 88…

– Это похоже на шифр, – сказал Бен. – Циско, ты силен в математике?

– Математика – язык дьявола.

– Знаешь, в нормальной ситуации я бы с тобой не согласился. Но с учетом того, кто поставил сюда эти клавиши, ты, пожалуй, и прав.

Он уставился на последовательность цифр. Единицы и восьмерки, верно?

Он набрал на панели «111», но ничего не произошло.

– А может, это своего рода загадка? – спросил Циско.

– Да. Следующий номер в модели откроет…

Бен вздрогнул, когда Циско швырнул мешок с песком в двойные двери. Мешок отскочил от стекла и шлепнулся на тротуар, лопнув и усыпав бетон крупным песком. Бен метнул гневный взгляд на испанца.

– Что такое? У тебя же получилось в замке с пищей!

– Это верно, – признался Бен и снова вгляделся в надпись.

0, 1, 8, 11, 88…

Формы. Это были формы, а не цифры. Все симметричные. Сами числа не имели никакого значения. А это подразумевало, что следующий номер…

– 101.

Бен набрал эти цифры на клавиатуре, и двойные двери разошлись в стороны. Они вошли в средневековый каменный зал, и двери с шипением задвинулись за ними. Больше они не откроются. Здание представляло собой полную противоположность гостинице Вориса: суперсовременное снаружи, примитивное внутри. Там было зябко и пахло плесенью, а единственным освещением служили факелы вдоль стены. В дальнем конце зала высилась огромная каменная арка. Под ней стоял пожилой, кукольной наружности портье из гостиницы. На нем был строгий костюм в полоску. Прежде чем шагнуть им навстречу, он улыбнулся Бену и Циско зловещей полуулыбкой. Это была не гостиница. А он вовсе не собирался обслуживать их. Портье бросился бежать.

– Циско!

Испанец вытащил из ножен меч, выждал самую малость и снес голову портье с плеч одним изящным движением. Почти сразу же у портье выросла новая голова. Она мясистым пузырем вытянулась у него из плеч и приняла прежнее обличие – ноздреватый грим, жиденькие волосы и все прочее. Тем временем у отрубленной первой головы выросли восемь ног, каждая покрытая толстым черным панцирем с плотным слоем жутких ресничек. Восстановившийся портье и паук-головонос двинулись на них.

– Я беру паука, – сказал Циско и швырнул Бену свой мешок. Бен запустил в него руку и нащупал баллончик с бензином для зажигалок. Портье ринулся на Бена, широко разинув рот. Разверстая пасть превышала размеры его лица. Сверкнули клыки. Зрачки у портье засветились. Бен возился с запечатанным предохранительным клапаном на баллончике, уворачиваясь от Восстанавливающегося. Как же долго приходилось справляться с упаковкой для розничной продажи.

Клерк упорствовал, прижимая Бена к стене и загоняя в угол. Он схватил его за рубашку и оторвал рукав, но тут Бен наконец-то сорвал клапан и направил баллончик прямо на жуткого старикашку, поливая его, словно подсолнух. До факелов в стенах можно было дотянуться рукой. Он вырвал один из них из крепления, ткнул горящим концом в струйку бензина и резко бросился в сторону. Раскаленный оранжевый жар поглотил портье. Прилизанные волосы отскочили от кожи и расплавились, как воск.

Тем временем Циско прижал сапогом паука-головоноса к полу и отрубил все восемь ног легкими, грациозными движениями. Он управлялся с мечом, как художник с кистью. Бен, подбежав с бензином, облил обрубки вместе с головой. Затем – пламя. Оба отступили к самой дальней стене, пока тела нежити не превратились в безжизненный пепел.

– Я рад, что мы убили этого человека, – заметил Циско. – Он походил на англичанина.

Они ослабели. Очень ослабели. Обретенное второе дыхание сходило на нет. Фастфуд из ночного магазина и перекусы в машине не могли за одну ночь восстановить утраченную мышечную массу и жировой слой. Им нужно было немедленно разыскать и убить Вориса, а потом они наконец-то смогут отдохнуть.

За каменной аркой они обнаружили освещаемую факелами винтовую лестницу и стали спускаться по ней, дрожа от напряженного ожидания, готовые прикончить Бескожего, Дымка, рото-демона – любого, кто мог подстерегать их за, казалось, бесчисленными поворотами. Миновав их, они оказались в каменном коридоре, тянувшемся на сотни метров, далеко выходя за пределы стандартных размеров предположительно стандартно выглядевшего офисного здания, в которое они вошли. Через некоторое время коридор вывел их в помещение метров пятьдесят шириной, по центру которого возвышалась стена пламени, преграждавшая дальнейший путь. Жар стоял нестерпимый, обдавая их мощной раскаленной волной. Перед стеной пламени стоял небольшой идол из белого мрамора с черными крыльями и парой горящих белых глаз. Это была статуя Вориса. Прямо перед ней стояла сборная ограда для молящихся, которую можно встретить в любой церкви. На покрытом плесенью полу было нацарапано единственное указание:

«МОЛИСЬ».

Бен зашагал было к ограде, но Циско удержал его.

– Что такое?

– Нельзя молиться этому человеку, – возразил Циско.

– Но тогда огонь погаснет, – ответил Бен. – Не обязательно молиться от души.

– Это не молитва, если она не исходит от души.

– У нас нет выбора, Циско.

– Я не отдам этому человеку свою душу, что бы он ни предложил взамен. Если я ему поддамся, вот тогда я и вправду сгорю.

– Подожди-ка.

Бен вытащил семечко, которое они нашли в бардачке грузовика, и с силой бросил его об пол. Ничего не произошло. Бен поднял семечко и полез в мешок Циско, швыряя в огонь товары из ночного магазина, чтобы сбить пламя: песок, соль, упаковку шоколадок. Ничего не вышло.

– Тогда нам придется молиться, – сказал он Циско.

– Я помолюсь, – ответил испанец. – Но не ему.

Циско повернулся спиной к статуе Вориса и опустился на одно колено. Взмахом руки он велел Бену последовать его примеру.

Бен преклонил колено рядом с Циско. Они взялись за руки, а стена пламени продолжала пылать.

– Закрой глаза.

– Хорошо, – сказал Бен.

– Повторяй за мной: «Будешь ли переходить через воды, Я с тобою».

– Будешь ли переходить через воды, Я с тобою.

– Через реки ли, они не потопят тебя.

– Через реки ли, они не потопят тебя.

Циско начал выкрикивать слова молитвы:

– Пойдешь ли чрез огонь, не обожжешься, и пламя не опалит тебя. СКАЖИ ГРОМКО СИИ СЛОВА, ДАБЫ ГОСПОДЬ УСЛЫШАЛ!

– Пойдешь ли чрез огонь, не обожжешься, и пламя не опалит тебя.

– Теперь открой глаза и встань.

Бен поднялся, и они повернулись лицом к стене пламени. Испанец поглядел на Бена и закрыл лицо руками.

– Теперь Господь с нами, – произнес Циско.

– Циско, не надо!

Но было слишком поздно. Циско двинулся прямо в стену огня и исчез.

– Циско? Циско!

Ответа не последовало.

– ЦИСКО?!

Снова ничего.

И тут позади Бена в коридоре появилось с полдесятка студней – комья ожившей слизи, поднимавшиеся над полом, словно подталкиваемые неведомой силой. Бесформенные, как сама смерть. Они подползали к Бену, и их блестящие желеобразные тела оставляли на каменном полу полоски беловатой жидкости. Бен слышал, как они чавкали и причмокивали в предвкушении того, что поглотят его живьем. Горячих жидкостей рядом не оказалось, так что ему требовалось помолиться как можно быстрее, пока Студни не запечатали ему рот и уже никогда бы не позволили воззвать к вышним силам.

Это не молитва, если не исходит от души.

В первый раз он молился не от души. Он просто повторял слова, потому что так велел ему Циско. Этого оказалось недостаточно. Он повернулся спиной к истукану и опустился на одно колено. Он увидел перед собой волшебные семена, живые тропы и мечты о своем прекрасном прошлом в иной жизни. Постановщик может быть милостив. Постановщик может быть всепрощающ. Пожалуйста, не дай мне сгореть.

Студни приближались и тянулись к его ноге.

На этот раз он громко выкрикнул всю молитву:

– Будешь ли переходить через воды, Я с тобою, – через реки ли, они не потопят тебя; пойдешь ли чрез огонь, не обожжешься, и пламя не опалит тебя.

Затем он, не колеблясь, шагнул в огонь. Языки бушующего пламени прохладно овевали его, словно приятный ветерок из открытого кухонного окна. Он прошел три метра сквозь пылающее горнило и оказался по другую сторону стены. Огонь даже не коснулся его тела и волос. По ту сторону Бена ждал широко улыбавшийся Циско.

– Я же тебе говорил, что нельзя молиться истукану, – горделиво произнес он.

– Да, в этом, похоже, ты оказался прав.

Теперь они оказались в подземной усыпальнице Вориса, круглом зале с каменными стенами, в центре которого на округлом пьедестале возвышался огромный саркофаг. Вокруг царила совершенная пустота. Только они и гроб. Увидев крышку, Бен вздохнул. Она выглядела чрезвычайно тяжелой.

– Банка у тебя? – спросил он у Циско.

Циско вытащил из мешка все еще светившуюся изнутри банку. Годы немилосердно обошлись с ее содержимым. Зелье позеленело от гниения и покрылось белым ворсистым бактериальным налетом. Они открыли ржавую крышку и обнаружили, что золотой зуб сделал гнилостную вонь еще более невыносимой. Она сама превратилась в чудовище, набросившись на них и заставив натужно кашлять и чихать.

Циско поставил открытую банку на пол и тщательно вытер руки. Тем временем Бен принялся сбивать крышку с саркофага. Циско схватил его за руку.

– Что такое? – спросил Бен.

– Может, это потревожит того, кто спит в гробу.

– О, ну да.

Циско уперся ладонями в край крышки.

– Мы ее сдвинем и откроем, – сказал он Бену.

Бен встал рядом с Циско и прижал ладони к крышке.

– Молиться надо? – спросил он у испанца.

– Нет. Молитвы кончились. Теперь надо толкать.

– Один, два, три…

Они с силой нажали на крышку, и та подалась. Казалось, они толкали в гору автобус. Миллиметр за миллиметром тяжелая плита наконец сдвинулась, и они с восхищением и ужасом уставились на спящего Вориса. Желтовато-землистая кожа. Сложенные черные крылья. Белые горящие глаза, теперь закрытые. Рот дьявола был плотно сомкнут. Циско поднял банку с вонючим зельем.

– И как мы это сделаем? – спросил он.

– Его кожа обожжет тебя, – ответил Бен. – Нам нужны перчатки и нож.

Циско запустил руку в мешок и протянул Бену небольшой нож, который они взяли в ночном магазине. Оба натянули зимние перчатки.

– Я разожму ему рот, – произнес Бен. – А ты вливай зелье.

– Хорошо.

Бен просунул нож между белыми губами Вориса и повернул лезвие, обнажив кроваво-красные десны и острые, конической формы, зубы. Циско самую малость наклонил банку, чтобы зелье тоненькой струйкой стекало в образовавшееся отверстие. Они видели, как зелье прожгло себе путь сквозь десны Вориса, когда Циско поставил банку рядом с гробом.

– И через сколько, по-твоему, все это сработает? – спросил Циско.

Однако Бен так и не успел ответить, поскольку Ворис проснулся и сверкнул по ним обоим смертоносными горящими зрачками.

– Закрой глаза и не давай ему двинуться! – вскричал Бен. Он отшвырнул нож и зажал Ворису рот, чтобы яд проник тому в глотку, словно сжимал челюсти крокодила. Циско запрыгнул на саркофаг и крепко прижал крылья Вориса к телу, пока тот пытался испепелить их взглядами. Рубашка у Циско задралась, и оголенный живот соприкоснулся с дьяволом, чья кожа огненным трутом впилась в тело испанца, который закричал, призывая на помощь Бога.

И Бен, и Циско не открывали глаз, чтобы избежать взглядов Вориса, изо всех сил надеясь, что смогут продержаться так, пока дьявол не проглотит достаточно зелья, чтобы просто умереть. Но Ворис сбросил Циско с саркофага и выплюнул раскаленное зелье в лицо Бену, отчего тот упал, задыхаясь.

Ворис встал со своего ложа и расправил крылья. Дальше все будет легко и просто. Он пробудился. Яд не попал ему в рот. Он сможет убить этих людишек, как ему захочется. Они даже не могли взглянуть на него, не умерев.

– Циско! – вскричал Бен. – СЕМЕЧКО!

Прижатый к стене с закрытыми глазами, Циско запустил руку в мешок, когда Ворис нагнулся и впился в Бена докрасна раскаленными когтями. Циско нащупал семечко и швырнул его в другой конец зала, а Бен сжался в комочек и молил о быстрой смерти.

Семечко проросло. Из того места, где оно упало на пол усыпальницы, на девять метров ввысь взвились ноги, руки, ярко-красные губы, курчавые волосы, тело в одеянии из мешковины. Сквозь эхо отражавшихся от стен криков Бена он и испанец услышали, как могучий и густой женский голос рявкнул:

– ХА!

В усыпальнице возвышалась Фермона, глядевшая сверху вниз на трех бойцов, словно на резвившихся кроликов, которые случайно попались ей на глаза во время прогулки по саду. Даже Ворис оцепенел, увидев ее. Он буравил великаншу горящими зрачками, но это не причиняло ей ни малейшего вреда. Фермона подняла с пола крылатого дьявола и несколько мгновений изучала его.

– Ага, – протянула она. – Вот новое дело.

А затем проглотила Вориса за один присест, даже не поперхнувшись. Он и звука не успел произнести.

Бен вскочил на ноги, схватил стоявшую на пьедестале банку и протянул ее великанше.

– Фермона! – вскричал он. – Запей-ка!

Она обхватила банку могучей рукой и осушила ее, как наперсток, затем состроила тошнотворную гримасу, когда съеденный Ворис и яд перемешались в ее исполинском желудке.

– Тьфу, гадость какая! – сморщилась она. Затем взглянула на Бена и укоризненно уперлась в него пальцем. – Это все ты. Ты отбил у меня вкус к человечине, негодник! Я целых десять лет провела в поисках этих хот-догов.

– Я знаю место, где их много, – ответил Бен.

– Ой, правда?

– Честное слово.

– И много ли их там?

– Очень много. Клянусь.

– Поглядите-ка на него! Ты снова маленький. Держу пари, ты возомнил о себе, что крутой, когда стал моего роста. Так, рассказывай, где мне взять эти яства, и, может быть, я не вышвырну вас на солнце.

Циско ошарашенно уставился на Фермону, перекрестился и принялся шептать молитвы.

– Ты собираешься нас съесть? – спросил у нее Бен.

Фермона уперла руки в боки.

– А ты как думаешь, Бен?

И тут его озарило.

– Нет, ты нас не съешь.

– А знаешь, почему? – поинтересовалась она.

Он знал.

– Потому что мы на тропе. Нам велено никогда не сходить с тропы, иначе мы погибнем.

– Ага, но есть ведь еще и оборотная сторона, так ведь? Которая заключается в том…

– Если мы остаемся на тропе, то не можем погибнуть.

– Именно что. Теперь ты знаешь. К тому же от тебя и этого маленького идальго забот столько, что лучше с вами не связываться. Он меня все своей зубочисткой тыкал! Нет ничего хуже драчливого мужчины. Так, и где же еда? Давай-давай ее сюда.

– Там, в пустыне, – ответил Бен, – остался магазинчик, где их очень много. Он стоит прямо у дороги.

– Замечательно. Так, а теперь оба быстренько сгрудились в кучку в углу.

– Это зачем?

– Делай, что велю, дурень. И перестань меня раздражать. Это будет потрясно. Поглядишь, на что я способна.

Бен подбежал к Циско, и обессилевшие мужчины прижались друг к другу, а Фермона вытянула левую руку прямо над ними, соорудив импровизированный навес. Затем исполинской правой рукой она пробила потолок усыпальницы. Разбитые куски раствора и тяжеленные каменные глыбы обрушились на пол спальни Вориса. Бен с ужасом наблюдал, как каменные блоки размером с кондиционер отскакивали от тыльной стороны ладони Фермоны и грохались вниз, лишь чудом не расплющивая их с Циско. Когда пыль осела, Фермона стряхнула с себя несколько валунов, а потом левой рукой подняла их обоих с пола.

Сверху в усыпальницу било яркое солнце пустыни, а сам склеп, казалось, страшился света. Великанша высунулась в дыру в потолке и выбралась из стеклянного здания посреди пустыни, продолжая крепко сжимать в руке Циско и Бена. Затем она спрыгнула с крыши, защищая людей от удара о лежавшие внизу спекшиеся от жара пески. Она поставила их рядом с красным грузовиком и снова уперла руки в бока, поглядывая на солнце и покачивая головой.

– Не знаю, как люди выдерживают, когда эта жаровня целый день накаляет им головы.

– А мы от нее чуть подальше, чем ты, – ответил Циско.

– А в этом магазинчике, о котором ты говорил, шляпы есть?

– Не твоего размера, – сказал Бен.

– Та-а-ак! Вы запомните, как я подставляла свою нежную белую кожу под камни, помогая вам.

– Обязательно запомним. Фермона…

– Да?

– Спасибо тебе, – произнес Бен. – Огромное тебе спасибо.

– Ах, какая прелесть. Теперь мне вроде как снова хочется тебя съесть. – Тут она игриво подмигнула ему. – Шучу, шучу. Ладно, я пошла.

И она с грохотом затопала по пустынному шоссе в поисках новых, свежих ароматов и вкусов.

После ухода Фермоны Циско и Бен стали свидетелями еще одной из бесконечной последовательности метаморфоз. Она наблюдали, как асфальтовое шоссе, появившееся словно бы ниоткуда и ведшее к логову Вориса, обогнуло разрушенную офисную усыпальницу и устремилось на запад вдоль пустынной равнины. Бен и Циско запрыгнули в грузовик и час за часом ехали вдоль тропы. Оба с удовольствием поглощали фастфуд. Циско почти беспрестанно помахивал рукой у решетчатой отдушины кондиционера.

– А как делается такой прохладный ветер? – спросил он у Бена.

– Его делает хладагент. Фреон, – ответил Бен.

– Кто такой Фреон?

– Это химикат такой. Он охлаждает воздух.

– Прямо чудо какое-то.

– Сто`ит в магазинах тридцать долларов, дружище.

– А вот то будущее, из которого ты… оно бы мне понравилось?

– Если честно, оно, наверное, не очень-то отличается от известного тебе мира. Кто-то там счастлив. Кого-то терзает злоба. Войны идут. Не знаю, так ли сильно разнятся времена. Мир меняется, но люди всегда ведут себя одинаково.

– А как по-твоему, я бы смог управлять этим грузовиком?

– Нет.

Километров через сто пятьдесят шоссе вдруг уперлось в обширный массив заболоченных джунглей. Деревья вздымались ввысь прямо с края пустыни, вытягивая стволы к солнцу и образуя плотный, почти непроницаемый навес. Тропа вела в темную глубину тропического леса, а купол из ветвей накрывал их густой зеленой тенью.

Лесная дорога сделалась узкой и ухабистой, растения обступали и царапали грузовик, словно пытаясь поймать его. На капот вдруг прыгнул лемур, отчего Циско опасливо перекрестился, после чего зверек перескочил на стоявшее рядом дерево. Невидимые животные и насекомые издавали разнообразные звуки, пока грузовик катился вперед. Через несколько мгновений он выехал на заповедный берег моря, устланный песком из мелко-мелко перемолотых волнами морских раковин. Солнце медленно садилось в восхитительное изумрудно-лазурное море, чьи воды могли умиротворить любого, взглянувшего на них. Лиловые и розовые лучи предзакатного солнца отражались от песка, придавая ему перламутровый отблеск.

На берегу тропа расходилась по трем направлениям. Справа стояла вилла из тесанного бука с шикарным внутренним двором и бассейном, наполненным такой чистой водой, что она казалась дистиллированной. Там даже имелось отмеченное на песке парковочное место для красного грузовика. Слева тропа вела вдоль берега моря, где он делал небольшую дугу вокруг залива.

Прямо перед ними тропа упиралась в стоявший почти у самой воды небольшой круглый журнальный столик, накрытый белой скатертью, с прибором на одну персону и бутылкой шампанского (всегда шампанское), охлаждавшейся в серебряном ведерке. Тарелок в приборе не было, за исключением большого бирюзового блюда со стоявшим посередине его стеклянным пузырьком, плотно закрытым пробкой. Минуя стол, широкая тропа уходила прямо в воду.

Из-под блюда виднелась небольшая карточка. Кто-то изящным почерком начертал на ней его имя:

БЕН.

Он вылез из грузовика и взял карточку, ощущая пальцами фактуру плотной бумаги. Циско обнажил меч и начал оглядывать берег в поисках потенциальных хищников, но вокруг никого не оказалось. Бен не так остро воспринимал опасность. Здесь их вряд ли кто-нибудь побеспокоит. Вориса больше нет. А это – награда. Здесь они в безопасности.

Циско заглянул Бену через плечо и увидел карточку.

– Что это значит? – спросил он.

– Это значит, что мне придется отправиться в море, – ответил Бен.

– А я пойду другим путем.

– Верно. Тропа велит нам разойтись в разные стороны.

– Я не желаю этого делать.

Бен хлопнул испанца по плечу.

– Я тоже, старина.

– Ты должен выпить из этого пузырька?

– В какой-то момент – да.

– И ты знаешь, что с тобой произойдет?

– Да. Я превращусь в краба.

– Но это же невозможно.

– Ты видел то же, что и я. Так зачем же сомневаться?

– И ты этого хочешь? Стать крабом?

– Циско, то, что я хочу, уже давным-давно перестало иметь значение.

Бен подошел к ступенькам, ведущим на виллу, и взмахом руки пригласил Циско последовать за ним.

– Пошли. Спешки нет никакой. Мы можем и отдохнуть немного.

Вилла оказалась открытого типа с тремя спальнями. Во внутреннем дворе стоял роскошно накрытый стол: манго, ананасы, оливки, блюда с нарезанной моцареллой, крупными и сочными помидорами, охлажденными хвостиками омаров, огромными кусками ростбифа, цельными копчеными лососями длиной со скамейку и кувшины со свежевыжатыми соками всех известных науке цитрусовых.

А еще там стояло пиво. Холодненькое. В банках и бутылках. Бен даже не взглянул на яства. Ему хотелось пива. Он схватил две бутылки, сорвал с них пробки, разделся до трусов и с разбега влетел в залив. В пиво попало немного соленой воды, но от этого оно сделалось даже вкуснее, когда он глядел на закат, отражавшийся в сверкающих водах океана. Скинувший рубашку Циско робко подбежал к нему и навытяжку встал в воде, потому что не умел плавать. Бен приподнялся, и они чокнулись бутылками.

– С Рождеством, – сказал Бен.

– Откуда ты знаешь, что сегодня Рождество?

– Не знаю. Но все равно с Рождеством.

– И тебя тоже.

Они залпом осушили бутылки. Циско указал на ответвление тропы, шедшее вдоль берега залива.

– Завтра утром я отправлюсь в путь.

– Так скоро? Тебе бы лучше побыть здесь да хорошенько отдохнуть. Ты выглядишь хуже некуда.

– Нет. Господь и моя королева зовут меня в дорогу. Я не стану тут отдыхать ни секундой больше, чем понадобится. – Он повернулся к Бену. – Знаешь, нужно кое-что сказать, прежде чем мы никогда не увидимся.

– Ну, я тоже тебя люблю, Циско.

– Нет, совсем не это. Я не хочу, чтобы наша дружба тянулась дальше. Я не хочу, чтобы она увяла и умерла. Она закончится здесь, крепкой, как никогда. И это хорошо. Я не хочу быть рядом с тобой слишком долго, чтобы тебя не разочаровать.

– По-моему, все вышло бы как раз наоборот.

– Это невозможно. Ты сделал честь своей семье.

– Циско, честь для меня вообще ничего не значит. – Он снова сел в воду и высунул оттуда пальцы ног. Потом пошевелил ими, словно здороваясь с собой. – Ты знаешь, я больше не могу даже вспомнить, как выглядят мои дети. Я куда лучше помню наши с ними рисунки, чем их самих. Я пытаюсь их себе представить и знаю, что все не так. К тому же прошло много лет. Даже если я к ним вернусь, они будут не теми детьми, которых я знал, а я буду не тем папой, которого знали они. Наверное, у них даже цвет волос изменится. И мы сделаемся совершенно чужими людьми. Мне так долго хотелось домой, Циско. Но теперь я знаю, что дом неузнаваемо изменился. Понятия не имею, что сказал бы своей жене, доведись увидеть ее прямо сейчас.

– Тебе не нужно ничего говорить. Это любовь. А любви не нужны объяснения.

– Не знаю, дружище. Я до смерти напуган. Бьюсь об заклад, мне куда комфортнее шагать по этой окаянной тропе, чем находиться дома. Тропа раздавила меня. Ты знаешь, насколько это все шиворот-навыворот? Я понятия не имею, что мне делать с самим собой. Единственная причина того, что я еще жив, – чистая привычка.

– Это делает тебе честь.

– В выживании нет никакой чести. Это лишь то, что ты обязан делать. Половина людей, выживших в каких-то бедах, даже не знает, почему или как им это удалось. Уверен, что я-то точно не знаю. «Честь» – просто слово, которое люди выдумали для само-удовлетворения и самооправдания. Тебе может сойти с рук все что угодно, стоит сказать, что ты проделал это с честью.

Испанец не ответил. Вместо этого он вернулся на виллу, открыл еще пару пива и принес бутылки на берег. Они выпили дюжину пива на двоих, прежде чем солнце наконец уступило натиску двух лун, и их окутал куда более безопасный мрак ночи: прохладный, открытый и ласковый, сопровождаемый криками попугаев в простиравшихся позади них джунглях.

В ванных комнатах виллы друзья обнаружили чистые полотенца, бритвы и ножницы, так что оба помылись и побрились (Циско оставил себе длинную эспаньолку), а потом отправились спать. Когда Бен закрыл глаза, сон стеной оградил его от всего. Никаких сновидений. Никаких кусков прошлого, требующих изменений. Только отдых, и все.

Наутро Циско принялся настаивать, что ему пора в путь. Испанец оставался исхудавшим и уставшим после побега из пустыни, но происходящее по-прежнему представлялось ему великим приключением и миссией: новый загадочный континент, который он вскоре откроет всей Европе. Как бы Бен ни пытался убедить его в обратном, Циско оставался одержим желанием найти сокровища.

Они стояли у расходящейся по трем направлениям тропы и прощались. Бен протянул ему ключи от грузовика.

– Ты уверен? – спросил Циско.

– Да. В том времени, откуда я, все водят машины. Не вижу причины, почему бы тебе не сообразить, что к чему. Ты уже, наверное, лучше, чем большинство водителей из Мэриленда.

Циско забрался в кабину и ухватился за руль, закрыв глаза и наслаждаясь выпавшей ему властью.

– Запомни, – сказал Бен, – нажав на левую педаль, ты останавливаешься. Нажав на правую – движешься вперед.

– Жаль, что не могу оставить тебе что-нибудь в подарок, – произнес испанец. – Но я же знаю, что ты все равно не сможешь ничего с собой взять.

– А мне ничего и не нужно, – ответил Бен. – Как ты говорил, нет причины, чтобы это тянулось дальше. Наша дружба закончится здесь, крепкой, как никогда. А когда я вернусь, то поищу тебя в учебниках истории.

– Может, твою «Америку» назовут в честь меня, а этот ОТВРАТИТЕЛЬНЫЙ МУСОРЩИК Веспуччи сгниет в глубинах…

– Да, это очень даже возможно.

Циско пристально уставился на него.

– Ты что делаешь? – спросил Бен.

– Хорошенько тебя рассматриваю. Когда видишь человека в последний раз, то запоминаешь его лучше всего. Да пребудет с тобой Господь, Бен.

– С тобой тоже, старина.

Циско надавил на педаль газа, но ничего не произошло.

– Циско, сперва нужно повернуть ключ.

– Ой!

Испанец повернул ключ и дернул переключатель скоростей. Грузовик сначала тронулся вперед рывками и скачками, но потом пошел ровнее, описал дугу вдоль берега залива и наконец скрылся из виду за мысом. А Бен снова оказался в одиночестве, но он знал, что долго оно не продлится. Ему нужно было кое с кем встретиться, предположительно на противоположном берегу моря.

Но это подождет. Пока что он пировал и наслаждался жизнью. Он выпил все пиво, съел всех омаров, три раза в день принимал душ, ощутимо нагуливал вес. Каждый вечер он сидел с пивом у самой кромки воды, здоровался с пальцами ног, глазел на незнакомые созвездия и две луны, а потом предавался ночному отдыху, походившему на ванну в амниотической жидкости. Может, стоит навсегда остаться на этой вилле? Что в этом плохого? Он снова привык к одиночеству. Здесь, на берегу, ему ничто не угрожало: ни чудовища, ни прошлое, ни будущее. Все оставили его в покое – голубая мечта любого мужчины среднего возраста. Чувство безопасности влекло и нежило его.

Неделю спустя у него случилось очередное ночное видение. Только на этот раз он оказался не в прошлом. Нет, на сей раз он проснулся там же, где заснул: на вилле, на ровной белой широкой кровати. Он заметил, как в дверь спальни кто-то вошел, и там, в лунном свете, стояла Тереза в прозрачном белом халатике, едва доходившем до бедер. Она распахнула его, и показалось ее тело, очертаниями похожее на виолончель. Бен встал с кровати и подошел к ней. Он приложил палец к ее подбородку и провел им до самого низа, не коснувшись ткани. Затем проник под халатик и резко подхватил ее на руки, целуя так жадно и крепко, что их лица прижались друг к другу перпендикулярно.

Бен развернулся и положил Терезу на кровать. Ему хотелось слиться с ней воедино. Она обхватила его лицо руками и спросила:

– Теперь-то ты помнишь?

– Да. Господи, да.

– Тогда сделай мне хорошо.

– Сделаю.

– Сделай хорошо мне и себе. Сейчас же.

Все его суставы хрустнули единым хором.

Проснулся он один, между двух белых простыней. На востоке, над куполом джунглей, всходило солнце. Во дворе виднелся перепаханный стол. Пиво кончилось. Несмотря на искушение навсегда остаться в этом райском уголке, он понял – пора. Недели любого отдыха более чем достаточно. Бен вышел из виллы и зашагал к круглому столику у самого края воды. Потом он вытащил пробку из стоявшего на блюде пузырька и поднял его, произнеся тост кому-то невидимому:

– До дна, господин Постановщик.

Горло его обожгло, но не так, как крепким алкоголем, а скорее как кислотой. Он рухнул на живот и забился в конвульсиях. Голова вжалась в шею. Мышцы напряглись так сильно, что казалось, все тело сводит судорогой. Зрение разделилось на восемь тысяч отдельных сегментов, а потом вновь сложилось воедино в расплывчатое, близорукое пятно. Все вдруг обрело сильные запахи: океан, песок, воздух. Каждый запах многократно усилился и ринулся в мозг, словно в вагон метро. Конечности застыли и обездвижились. Пальцы замерли и начали смыкаться друг с другом.

Он чувствовал, как из ребер вырастают другие конечности, поменьше в размерах. Две, затем четыре, потом шесть: каждая твердая и острая, каждая лапка прекрасно приспособлена для быстрого перемещения по песку. Из филейных частей выросла пара гребных плавников, которые тут же начали двигаться. На голове пробились два пушистых усика и сразу же провисли перед глазами, как удочки. Кожа превратилась в панцирные пластины, плотно прилегавшие друг к другу. В течение нескольких секунд Бен чувствовал, как нервы из всех его конечностей соединяются у него в мозгу, и он смог управлять своим телом, смог всем двигать, и это представлялось ему совершенно нормальным.

– Эй? – Голос его звучал глубже. Как из подземелья.

Он быстро добрался до воды и позволил ей проникнуть в жабры и легкие. Он по-прежнему мог дышать. Он ощущал в себе легкость и проворство, способность с одинаковой скоростью двигаться в любом направлении.

Затем он высунулся из воды и оглянулся на столик, где стоял его прибор. Столик выглядел гигантским. Все выглядело гигантским. Накатила волна, и Бен обнаружил, как его уносит от виллы, от берега, от развилки тропы. Волна швырнула его в темно-синюю воду и закрутила, словно пустую пивную банку. Через несколько мгновений он задействовал гребные плавники и кое-как выправился, едва ощущая разницу между правым боком вверх и вверх брюхом. Он мог видеть лишь на метр вперед и разглядел почти сплошную темноту. Вода обжигала его. Почти кипяток. Спиной он чувствовал палящее солнце и понял, что пора бы двинуться подальше от берега, с теплого мелководья в глубокие, холодные океанские просторы.

Он поплыл. Теперь он плавал просто мастерски.

Рыбьи потроха. Он понял, что рыбьи потроха – это лучше всего. Они обычно оседали на дне океана после того, как акулы растерзают рыбину. Другие рыбы насыщались, пока ошметки медленно опускались вниз, но Бену всегда оставалось вполне достаточно для того, чтобы наесться. Так был устроен океан: масса мертвечины для всех тварей морских.

Больше всего потрохов можно было съесть ночью, когда солнце не выдавало Бена, освещая всевозможную пищу (включая его самого), плавающую в воде на обозрение всех желающих перекусить. Когда свет становился особенно ярким, он опускался на глубину, надолго закапывался в песок и рыл себе ход вперед, иногда наталкиваясь на морского черта, изопода или каких-нибудь еще жутких морских тварей. Здесь, под покровом морских волн, он не мог говорить, да и с ним больше никто не заговаривал. Однако он слишком опасался хищников, чтобы вообще производить какой-то шум. Эти слышали великолепно. Им даже необязательно было видеть добычу, они прекрасно ощущали все, что происходило вокруг них.

Жил он в каком-то близоруком тумане, пробираясь по дну и плывя по течению, пока в ограниченном поле зрения вдруг не возникали всевозможные неожиданности. За один день он мог наткнуться на пищу (хорошо), удильщика с жуткими челюстями (плохо), китов (ужасно и поразительно), кораллы (неприятно) и множество различных беспозвоночных, обитающих на морском дне (безразлично). Все, что могло его там убить, обладало способностью проделать это быстро. Ему становилось не по себе, что он сам так часто ел крабов. Но ведь в Мэриленде все так поступают!

Высшим же наслаждением для него было плавание. Еще мальчишкой мама водила Бена в общественный бассейн – раскаленное, кишевшее купальщиками место для тех семей, которые не обладали достаточными средствами, чтобы обосноваться в нормальном загородном клубе, – и он пытался как можно дольше оставаться под водой, застыв, раскинув руки и ноги, почти на дне бассейна, воображая, что уплывает в космос. Но, разумеется, Бен не мог надолго задерживать дыхание и вскоре всплывал на поверхность, где его сразу же окружала ребятня, состязавшаяся в оглушительных криках и всевозможных шалостях. Тогда он клал руки на мокрый цементный бортик бассейна, опускал на них голову, греясь на солнце и чувствуя, как капельки воды в порах бетона нагревались и густели, словно человеческий пот.

Но теперь он стал крабом, и недостаток кислорода не имел никакого значения. Если хотелось, он мог целый день плясать и вихляться под водой. На самом деле только этим он и мог заниматься. С развлечениями дела там обстояли неважно. Поплавать, поесть и не быть съеденным самому. В соответствии с этим он и планировал свои дни, зная, что рано или поздно тропа выведет его на берег у Кортшира. Верно? Верно ведь?

Однако ожидание затянулось куда дольше, чем могло бы понравиться Бену. Он неделю за неделей прорывался сквозь донную взвесь и уворачивался от акул. Изредка всплывая на поверхность океана, он ни разу не заметил суши. Он переживал все сильнее, а его вера в тропу таяла по мере того, как он день за днем все больше становился пленником безбрежного моря. Это какой-то грандиозный поганый розыгрыш. Сражаться с полчищами чудовищ, уцелеть, чтобы дважды попасть в рабство (дважды!), а за все страдания получить лишь эти мерзкие крабьи клешни.

И вот как-то ночью, ковыляя по песку, Бен обнаружил, что его тянет наверх. Он попытался всплыть, но наткнулся на какую-то ячеистую преграду. Это оказалась траулерная сеть, подгребавшая со дна омаров, угрей, креветок, тунцов, мелкую треску, башмаки – что попадется. Бен попытался перегрызть прорезиненный нейлон клешнями, но безрезультатно. Сеть затягивалась, тащила его вверх вместе с другой морской живностью и наконец вытянула из воды. Затем сеть развернулась и вывалила улов на движущуюся ленту транспортера. Бен увидел два ряда рук в кольчужных перчатках, сортирующих рыбу, отсеивающих деревянную щепу и швыряющих несъедобный улов за борт.

Бен не относился к несъедобным. Могучая рука подняла его с транспортера и приложила к нутромеру. По размеру он подходил, чтобы его оставить. Он полетел в бочонок вместе с другими крабами.

– Послушайте! – прошептал Бен. – Кто-нибудь из вас умеет говорить, уроды? Кто? Хоть кто-нибудь?

Никто не умел. Он оказался единственным среди них человеческим существом, прошедшим через волшебные преображения и силой вытолкнутым на новый жизненный путь во имя долга.

– Вот ведь повезло.

Он попытался вскарабкаться по краю бочонка, но ему не удалось найти твердую опору среди кишевших ракообразных. Мужчина в желтой резиновой робе поднял бочонок и потащил его на камбуз предположительно огромного корабля: везде железо и рыкающие выхлопы из каждого отверстия. На камбузе были обычные белые стены, а пол устлан черными резиновыми половиками. Бен мог видеть лишь то, что мелькало за краем бочонка, но увиденное не внушало особой радости: верхняя часть плиты и котел с кипящей водой размером с мусорный бак. Из него валил пар, покрывая влагой белые стены, с которых стекали струйки воды. Похоже, стены камбуза не просыхали долгие годы. Бен услышал, как какой-то мужчина выкрикивал приказания остальным.

– Запомните: если обнаружится, что вы тайком тащите еду для себя, вас выбросят за борт. Любое нарушение пайковой нормы карается СМЕРТЬЮ.

Хор голосов стройно ответил:

– ТАК ТОЧНО, СЭР.

– Морозильник номер один заполнен целиком. Все пайки должны быть запаяны в вакуумную упаковку и складированы в морозильник номер два. Складировать изнутри наружу, от краев к центру. Не блокировать передний сектор морозильника, иначе лично каждому надаю пинков. Это понятно?

– ТАК ТОЧНО, СЭР.

– Эй! – крикнул Бен из бочонка. – Может кто-нибудь меня отсюда вытащить?

Никто не отозвался. Вместо ответа в бочонке появилась другая рука в кольчужной перчатке и принялась пригоршнями хватать крабов и швырять их в котел. Бен вновь и вновь уворачивался от руки, жалея, что не оказался в компании более дружественных великанов. Рука погружалась все глубже в бочонок и уже шарила по дну, наконец схватив Бена и нескольких самых проворных оставшихся. Но прежде чем она опустила его в кипящий котел, Бену удалось вывернуться, и он шлепнулся на черный половик. Под плитой как раз хватало места, чтобы спрятаться, так что он рванул по половику и забился под огромный агрегат.

– Черт подери, – раздался чей-то голос. Теперь Бен увидел ручку швабры, которой водили по полу под плитой. Бен вприпрыжку понесся под стальной полкой и потом под морозильником, заметив всего в полутора метрах от себя пару двойных дверей с черными клапанами. От днища морозильника под дверь уходили две линии белой ленты. Бен поглядел вниз и увидел, что сидит как раз между ними. Тропа.

Он ринулся к ней, промчавшись в открытую дверь камбуза и увернувшись от множества злобных ног. Он был быстрее их всех. Да и умнее тоже.

Выскочив с камбуза, он попал в оживленный коридор, где толпились кричавшие коки, уборщики, стюарды и пассажиры. Все они выглядели изможденными и растрепанными. Одеты они были разношерстно, и казалось, что это единственная имевшаяся у них одежда. Бен прыгал и уворачивался от тех, кто попадался ему на пути, стараясь держаться в пределах белых линий. Любопытный малыш наклонился, чтобы получше его разглядеть, и Бен прошептал:

– Эй, пацан, можешь меня отсюда вытащить?

Мальчишка испуганно заорал во все горло. Бен едва увернулся от его мамаши, пытавшейся раздавить беглеца.

В конце коридора находилась одностворчатая вращающаяся дверь с круглым иллюминаторным окошком. Толпы пассажиров совершенно хаотично то входили в нее, то выходили. Многие плакали и утешали друг друга. Похоже, они мерзли, старательно закрывая лица рукавами или плотными шарфами. На руках у всех были разноцветные повязки, на которых они могли вызывать и рассматривать изображение того, что им нравилось: игры, текстовые сообщения и фотографии. Матери, держа детей на руках, занимали их показом фильмов. Все люди казались совершенно беспомощными, хотя и носили супервысокотехнологичную одежду.

Бен выбрался за дверь и оказался на главной палубе. Ее патрулировали люди в камуфляже, вооруженные большими, мощными винтовками. И Бен снова стал слишком бросаться в глаза.

– Мама, гляди-ка, краб!

К нему потянулась еще одна детская ручонка, но на этот раз он хорошенько ущипнул мальчишку. Тот заорал и завизжал, как будто умирает. Слышь, парень, держи себя в руках.

Он взглянул на мостик корабля и увидел, что там нет капитана. Судно шло на автопилоте. Светодиодные противотуманные прожектора, вращавшиеся над боевой рубкой, светились ярче и направленнее, чем любые виденные им прежде огни.

Палубу корабля опоясывал стальной выступ, и за него Бен заглянуть не мог. Две белые линии взвивались вверх по внутреннему борту и исчезали за ним, уходя от корабля. Он пробрался к выступу, уворачиваясь от людей, и в конце концов ему удалось вскарабкаться на выступ и повиснуть над бортом корабля. Две белые линии тянулись вниз по корпусу в бежавшую внизу воду.

Его ударило порывом ветра. До этого момента Бен понятия не имел, что они шли так быстро – сорок узлов, не меньше. С трудом удерживаясь за выступ, готовый вот-вот сорваться в воду, он огляделся и увидел землю. Корабль шел через залив в устье широкой реки. Это был Гудзон, справа – Южный Манхэттен, слева – Нью-Джерси.

Даже с такого расстояния и своим негодным зрением Бен сумел разглядеть, что весь город вымер. Здания возвышались лишь на двадцать этажей, некоторые покрывала свежезастывшая вулканическая лава. У некоторых снесло целые высотные блоки, рухнувшие в воду. Горело все, что не успело намокнуть. Бен вцепился в выступ и вытянулся, стараясь рассмотреть побольше, но небо по-прежнему оставалось затянутым темными тучами. А были ли это вообще тучи? Черные и столь угрожающего вида, они бы окатили их всех проливным дождем.

Нет, это были клубы пепла, нависавшие над водой и напрочь застилавшие солнце, даже когда наступило утро. Словно один из Дымков Вориса покорил мир. Бен слышал, как на борту корабля люди плакали и вымаливали друг у друга пищу на фоне рева и гула чудес технологии, которые они нацепили на руки. Корабль шел мимо призрака Нью-Йорка без малейшего намерения останавливаться. Земля вымерла и превратилась в пустошь. Этот корабль был последним, что осталось от прежнего мира: со всеми людьми, пищей и топливом. Избежавшие гибели сгрудились на единственном суденышке, которое держалось из последних сил, пытаясь отсрочить неизбежное.

Нет. Это не…

Внезапно солнце сделалось ярким, пугающе яр- ким. Бен поднял глаза и увидел, что оно пробилось сквозь тучи пепла и стало злобно-красным, извергая языки пламени и раскаляясь, пока через несколько секунд не померкло, став черным, как при затмении. С палубы раздался громкий хор криков, когда на корабль обрушился ветер с температурой почти абсолютного нуля и заморозил всех и вся. Бен видел, как море внизу быстро кристаллизовалось в ледяную шапку. Прямо под ним образовался водоворот, сильный и быстрый, с воронкой по центру, которая, казалось, уходила к земной коре. Воздух становился таким ледяным, что Бен почувствовал это даже сквозь толстый панцирь, так что он свалился с борта корабля прямо в огромный, засасывающий эпицентр водоворота, бешено вращаясь в черном ледяном вихре, пока не отключился. А крабы могут отключаться? Теперь он знал, что могут.

Когда Бен очнулся, он плавал на мелководье, на небе привычно и безопасно светило солнце, как и положено. Он чувствовал под собой песок, мягкий и подвижный. Он зарылся в океанское дно и содрогнулся при воспоминании о мертвом городском пейзаже и кричавших пассажирах, ставших свидетелями предсмертных конвульсий солнца. Это нереально. Я прошел через все это не ради того, чтобы увидеть подобный конец, чтобы все стало черным и бессмысленным. Зачем кому-то показывать конец света? Что ему требовалось увидеть в абсолютном исчезновении человечества, о чем он сам бы не смог догадаться? К чертовой матери. Это был маленький кусочек истории, куда он снова пытался заползти, и что бы ни случилось до того или после – не имело значения. То судно? Это часть будущего, в котором ему никогда не придется принимать участие.

Вода становилась все мельче, и Бен выбрался на песчаную полоску берега, вдоль которой стояли летние домики на сваях, а две параллельные линии на песке вели к дому на один этаж выше остальных. Бену не пришлось карабкаться по ступенькам, чтобы узнать, что там на чердаке. И, разумеется, показался тридцативосьмилетний мужчина со шрамом на лице, похожим на стекающую слезу, и с рюкзачком на плече. Краб схоронился в песке, когда мужчина прошагал мимо него и зашел в дом с чердаком. Он слышал, как Младший Бен крушил все внутри в приступе слепой ярости. Затем на двадцать минут воцарилась тишина. После этого началась битва на чердаке, а затем из дома пулей вылетел Младший Бен, весь в крови и ревущий, словно конь, которому подпалили гриву.

– Эй! Эй, ты!

– Чего-чего? – не понял Младший Бен.

– Сюда. Я здесь, урод.

Просто поразительно, до чего же Младший Бен раздражал Краба. Он представлял собой ожившую фотографию смущенного мальчишки из выпускного альбома. Крабу хотелось как следует врезать ему в глаз. Он так много узнал от Циско о мореплавании и путешествиях, однако едва ли мог применить хоть толику этих знаний в странствиях со своим прежним «я», поскольку тридцативосьмилетний Бен являл собой образец потешного болвана. Он запустил двигатели катера, прежде чем отдать швартовы, затем попытался отшвартоваться, не вырубив моторы, а потом завалился спать, оставив в рубке крохотного краба, чтобы тот держал курс. Как бы Краб ни старался, ему в итоге все-таки пришлось разбудить Младшего Бена, потому что у него не хватало силенок повернуть штурвал так, чтобы не сойти с тропы.

Все, что Краб говорил Бену, было дословным повторением всего высказанного ему много лет назад. Как будто он проговаривал выученный наизусть сценарий: каждое предупреждение, каждая подначка, каждая подсказка, которую он подбрасывал Младшему, забывчивому Бену. Всякий раз, пытаясь придумать и сказать что-нибудь новенькое, он все равно обнаруживал, что дословно цитирует Краба. Это получалось машинально. Слово в слово. Сказать, что подначивать Младшего Бена было забавно, – значит не сказать ничего. Когда они добрались до горы Фермоны, Краб волшебным образом оказался на боковом склоне и с огромным удовольствием забрался на вершину, пока Младший Бен упорно и отчаянно карабкался с помощью ледорубов. Краб мог бы над ним посмеяться, поскольку знал, чем все это закончится.

Вскоре они достигли пещеры Фермоны, и Старший Бен совершенно по-новому переосмыслил и оценил то, что Краб сделал для него, когда он оказался брошенным в нору. Краб бросил там Бена одного на целую неделю, но лишь потому, что тщательно копался в куче Фермоны в часы, когда та спала, разыскивая мешочек с семечком, невзирая на свое ограниченное поле зрения.

– Где же? – шептал он сам себе, тщательно обшаривая кучу и перебирая предмет за предметом, включая банки с консервами, представлявшиеся ему огромными валунами. Как-то раз великанша шевельнулась, и Краб замер, сделавшись частью огромной кучи, так что его было невозможно засечь. Вскоре великанша снова громко захрапела, и Краб возобновил свои утомительные поиски. Вытащив мешочек с семечком, он поспешно перетащил его в угол пещеры и незаметно припрятал там, где бы смог легко до него добраться во время внезапной схватки с карликами. Ему пришлось по памяти восстанавливать план пещеры, потому что глаза у него слабели. Он обследовал и другие норы в каземате – в каждой томился голый пленник, безволосый и безумный, бормотавший себе под нос какую-то несуразицу.

– Эй, ты! – прошептал Краб одному из них. – Тебе помощь нужна?

– Гдсфкджсаддасдлкфасдфдсжилк!

Они почти утратили человеческий облик. Он не мог заставить себя глядеть на них слишком долго.

В день схватки Младший Бен приказал ему:

– Сползай в ту кучу и добудь мне оружие.

Однако Старший Бен уже кое-что подыскал и держал рядом и наготове, как бывалый солдат. Когда он увидел, как Младший Бен сражался с собакомордым и победил, то расплылся в улыбке, словно гордый старший брат.

Но самая трудная часть обучения и наставления своего младшего «я» – не считая допущенного столкновения катера с айсбергом, поскольку тропа вела прямо на него, – наступила после того, как они одолели Фермону и шагали по открытой степи, вдруг увидев мираж старого дома Бена. Своим никудышным крабовым зрением он едва видел расплывчатые очертания маленькой фигурки Питера, стоявшего на пороге в одной пижамке и широко улыбавшегося. С такого недостижимого расстояния он с равным успехом мог разглядывать знакомую горку. Однако Краб знал, на что смотрел.

Там твой дом, но на самом деле это больше не твой дом.

Не говори так.

Ты же знаешь, что это правда. Теперь это твой бывший дом. А настоящий дом – тропа.

Заткнись.

Он глядел, как Младший Бен ревел от горя, и завидовал его решимости и неодолимому стремлению вернуться домой. Теперь он стал уже не тем. В жизни наступает такой момент, когда ты успел так много повидать, что почти ничего тебя не удивляет и не будоражит, и это очень грустная минута. Мудрость так ужасно превозносят и переоценивают.

Они достигли развилки тропы, и теперь Крабу пришло время узнать, что же ждет его за левым поворотом. Он помахал клешней младшей, более надоедливой и порывистой ипостаси самого себя, точно так же, как Краб махнул ему столько лет назад.

– Не хочешь ничего с собой прихватить? – спросил у него Младший Бен.

– А мне ничего не нужно, – ответил Старший Бен. – В какой-то момент тебе тоже ничего не понадобится.

И на этой ноте, в самый подходящий момент он расстался со своим младшим «я», отправившись на поиски конца, без малейшей помехи преодолев невидимый барьер перед тропой. Он оттрубил свое. Теперь он, должно быть, почти у самого конца пути. Так было бы честно и справедливо.

Уж он-то знает, что к чему.

Бен ковылял по степи, то и дело поглядывая за изгородь из жердей в поисках того, что может ожидать его в очередной раз. Но в ограниченное поле крабьего зрения попадали лишь крохотные желтые лютики и бережки прудов, к счастью, наполненных простой водой, а не кровью. Над степью прогремела жуткая гроза, и Бену пришлось зарыться в землю у самого краешка тропы, чтобы его с нее не смыло.

Он долгие недели упорно полз по тропе, прерываясь лишь на крабий «сон», означавший отдых, будучи начеку. Он копался в мутных лужах, ища червей или еще что-нибудь съестное, но ему этого едва хватало. Клешни, когда-то гибкие и проворные, начинали костенеть и делаться хрупкими. И так неважное зрение становилось все хуже. Вскоре он одолевал всего лишь около метра в день, словно увяз в глине.

Задолго до этой злополучной «прогулки» они с Терезой каждое лето вывозили детей на пляжи Атлантического побережья в Делавэре и там иногда натыкались на лежащий на берегу крабий панцирь. Сперва он походил на живого краба, но когда дети подходили поближе и осторожно трогали его палочкой, та легко протыкала панцирь. Затем они его переворачивали, и тот оказывался пустым. И вот теперь, тащась по нескончаемой тропе, Бен чувствовал, что его внутренности вот-вот вывалятся наружу, оставив лишь окостеневшую оболочку, чтобы любой проходящий мимо мог раздавить ее ботинком. Может, я превращусь в камень. Может, меня превратят в ископаемое, и я на миллиарды лет окажусь сжат бесконечными слоями отложений. Вновь появятся и исчезнут динозавры, и астероиды начнут бомбардировать планету, и из человеческой протоплазмы вновь разовьются люди, прежде чем меня выпустят на свободу.

Грозы стали греметь реже, и безжалостное солнце опаляло степь, иссушая траву и делая ее бурой. Теперь он останавливался на несколько часов, чуть не бредя под испепеляющим жаром, иногда даже не помня, почему он оказался на тропе или зачем все еще по ней тащится.

И вот однажды он натолкнулся на деревянную ножку.

– Ой!

Это оказался полированный стол из сосны, стоявший посередине тропы. Бен поднял глаза, но не разглядел ничего дальше пяти сантиметров от себя. Он заполз под стол в пятнышко спасительной тени и увидел две ноги. Ноги пожилой женщины. Простые черные туфли без каблуков. Прозрачные колготки. Затем он услышал, как к нему обращается чей-то голос.

– Вы хотите снова стать человеком?

Я узнаю этот голос.

– Миссис Блэкуэлл? – спросил он.

– Да, я миссис Блэкуэлл. Вы хотите снова стать человеком?

– Да?

– «Да?» В ваших словах слишком мало убедительности.

– Извините. У меня жутко раскалывается голова, и я даже не знаю, какой сегодня день.

– Сегодня любой день, Бенджамин. Здесь нет нужды вести счет дням или числам. Вы теряете время. Вы через несколько минут умрете от обезвоживания и голода, если не ответите на мой вопрос.

– Да, – тихо прошептал он. – Пожалуйста… сделайте меня снова человеком.

Он услышал, как хлопнула пробка, и на него вылилась струйка прозрачной жидкости.

– Пейте, – сказала она.

Он высосал мутную, грязную жидкость. На это ушло мгновение, но как только зелье начало растекаться по телу, Бен сразу почувствовал изменения. Внутренности его надулись и распухли. Поле зрения словно взорвалось, а затем сложилось в ясную панораму, когда голова начала прорастать из крабьего панциря, словно голова младенца, выходящая из чрева матери. Его руки – настоящие человеческие руки – давили изнутри на панцирную оболочку и разнесли клешни на мелкие кусочки. На пальце снова оказалось отцовское кольцо. Крохотные крабьи легкие, усыхавшие от жары, вобрали в себя воздух и расширились, и он изрыгал из них последние остатки воды человеческим ртом, кашляя и отхаркиваясь чуть ли не до рвоты. Его рудиментарные конечности отвалились. Из гребных плавников выросли сильные, крепкие ноги. Длинные кости. Упругая кожа. Жесткие, чисто мужские волосы на ногах. Ступни! Да, у него появились ступни. Он мог нежиться в море и шевелить пальцами ног, держа в руке бутылку с пивом.

Но сейчас он лежал на земле, под столом миссис Блэкуэлл. По-прежнему истощенный. По-прежнему изголодавшийся. Вокруг него валялись крохотные осколки крабьего панциря. Он с трудом мог шевельнуться.

– Вставайте же, – велела она ему. – У нас неотложное дело.

– Я тут от жажды умираю.

Ему на голову плюхнулась бутылочка с холодной водой.

– Пейте, – сказала миссис Блэкуэлл.

Он повиновался.

– А теперь вставайте.

Его охватила злость. Все время выполняешь указания этой тропы и людей, которые ею верховодят. Как же меня тошнит от этой хрени. Так что вставать он не стал, а вместо этого протянул под столом руку и схватил за ногу эту тупицу миссис Блэкуэлл. И тут же под столом появился голодный ротвейлер со зверской мордой и зарычал на него.

– Отпустите меня, – приказала миссис Блэкуэлл.

Это довольно быстро напугало Бена. Он убрал руку и в страхе откатился от ротвейлера, вывалявшись в пыли. Миссис Блэкуэлл швырнула ему черные спортивные шорты, оранжевую футболку, носки и кроссовки.

– Одевайтесь.

– ПОЧЕМУ ВЫ ВСЕ ВРЕМЯ НАДО МНОЙ ИЗМЫВАЕТЕСЬ?!

– Вы хотите, чтобы я спустила на вас собаку, или же желаете знать, что будет дальше?

– Ладно. Уроды конченые.

Он натянул шорты и футболку и наконец-то поднялся на ноги. Женщина сидела за столом, скромно сложив перед собой руки. Сам же стол был уставлен яствами: мясными деликатесами и сырами, блюдами жареных овощей с хрустящей корочкой – воплощение грез голодающего. А рядом с этим великолепием лежал еще и заряженный пистолет.

За спиной миссис Блэкуэлл стоял поезд. Там располагался отправной пункт линии. В хвосте состава помещался красный тормозной вагон с огороженной смотровой площадкой. К нему были прицеплены шесть вагонов: спальный, вагон-ресторан, сидячий люкс-вагон, вагон первого класса и два стандартных пассажирских. В голове состава стоял дизельный локомотив.

Бен не удосужился попросить разрешения приняться за еду. Он хватал руками и отправлял в рот все и сразу. У ног миссис Блэкуэлл он заметил ротвейлера. Теперь тот сидел спокойно и смотрел ласково, как щенок. Бену захотелось пинком вышвырнуть его в другое измерение.

– Наелись? – спросила миссис Блэкуэлл.

– Ожну шекундошку, – прошамкал Бен с набитым ртом.

Она стала проявлять нетерпение и топнула ногой.

– Давайте же к делу.

– А вы жоворите, пока я эм.

– Необходимы ваше полное внимание и сосредоточенность.

– Ладно.

– Хватит есть. – Большим пальцем миссис Блэкуэлл показала на поезд. – Поезд отправляется через две минуты. Он доставит вас к Постановщику. Несмотря на ваше поведение здесь, вы доказали, что являетесь достойным и сильным молодым человеком. Постановщик полагает, что теперь вы готовы к встрече с ним. В качестве альтернативы вы можете выбрать пистолет, сойти с тропы и застрелиться.

– А зачем мне это делать?

Она наклонилась к нему.

– Я не могу вам сказать, как долго вы будете ехать на этом поезде.

– А почему?

– Это прерогатива Постановщика. Возможно, пятнадцать минут. Возможно, долгие годы. Вы, разумеется, останетесь в живых. Теперь-то вы усвоили, что ничто на тропе никогда вас не убьет, даже старость. До тех пор, пока существует тропа, существуете и вы.

– А что там, на поезде?

– Там ничего нет.

– Ну а еда-то там есть?

Она закатила глаза.

– Да, еда там есть. Но времени уже нет. Так что выбирайте: поезд или пистолет.

Бен схватил пистолет со стола и взвесил его в руке. То, что надо. Он прицелился в миссис Блэкуэлл. Пес моментально залился злобным лаем. Бен снова опустил оружие на стол.

– Вот что я вам скажу, – обратился он к ней. – Смерть тоже тянется миллионы и миллиарды лет. Так что сегодня стреляться я не намерен, миссис Блэкуэлл. Я возьму этот пистолетик с собой и сяду на поезд, а когда доеду до вашего Постановщика, то пальну прямо в его поганую рожу.

Она саркастически улыбнулась Бену. Он неторопливо прошел мимо нее и взобрался по ступенькам в задней части тормозного вагона. Оказавшись на смотровой площадке, он поднял в ее сторону средний палец руки.

Она покачала головой, а поезд отошел от буферной стойки, гремя и покачиваясь из стороны в сторону, пока достаточно не разогнался, чтобы пойти ровно. Бен двинулся в сторону головы состава через пустой тормозной вагон и пассажирские. В таких поездах он бесчисленное количество раз ездил от Бостона до Вашингтона и сразу узнал знакомый антураж: обтянутые дешевенькой тканью сиденья, туалеты с тяжелыми раздвижными дверьми, маленькие занавесочки, багажные отсеки под потолком с болтающимися дверцами, норовящими врезать тебе по затылку, и белыми стоп-кранами, которыми можно остановить весь поезд. Руди бы этот поезд понравился. Его старший сын просто обожал поезда. Он даже подражал им звуками. Играя в подвале, он то и дело выкрикивал «Ту-ту!».

Пассажиры в поезде отсутствовали. Сидячие вагоны, вагон первого класса и роскошный спальный вагон – все были пусты. Он мог сидеть и спать где угодно. Поезд целиком принадлежал ему.

Кроме вагона-ресторана. Тот оказался последним, куда он зашел, расположенным в голове состава, сразу за локомотивом. Когда Бен протиснулся в дверь и попал в ресторан, он заметил стоявшего за стойкой жуткого старика с ноздреватым гримом. Это был портье Вориса. Восстанавливающийся. Бен взглянул на омерзительного старикашку и попятился назад.

– Чем могу служить, сэр? – спросил портье, сделавшийся барменом. За его спиной располагался стандартный набор из чипсов, напитков и неаппетитных замороженных пицц. Плюс банка для чаевых.

– Теперь ты научился говорить?

– Я всегда умел разговаривать.

– Я-то думал, мы тебя убили, – заметил Бен.

Бармен улыбнулся хитрой и злобной улыбкой.

– Постановщику захотелось вернуть меня обратно.

– Кто ведет поезд? Ворис?

Это лежало за гранью возможного. Но, конечно же, было очень даже возможно. Теперь это было возможнее всего.

– Никто не ведет поезд, – ответил бармен. – Вам что-нибудь подать?

Бен пулей вылетел из вагона-ресторана, промчался сквозь все вагоны до грязного тормозного в конце состава. Оказавшись на площадке, он стал высматривать место, где бы ему получше спрыгнуть, но поезд мчался по рельсам слишком быстро, наверное, километров под двести с лишним в час. Иссохшая трава сменилась пустынным солончаковым плато, и солнце высвечивало его мрачную белизну. Он повернулся к раздвижной двери тормозного вагона, случайно ударившись головой о стальную притолоку, и отключился.

Когда Бен проснулся, он лежал в постели. Постельное белье украшали изображения автомобилей. В доме. Футбольные плакаты на белых стенах. Что случилось с поездом? С поездом? С каким поездом? Нет никакого поезда. Ты дома. С мамой и папой. Или забыл? Сегодня суббота. На завтрак будут сладкие хлопья.

Бен ощупал свое тело. Он маленький и бледный. Ему семь лет. Вошел отец, пахнущий, как туалетная кабинка.

– Мама все выходные дежурит, – сказал он Бену. – Поедешь со мной.

– Куда?

– Это сюрприз.

Он погрузились в папашин седан-развалюху и отправились в лежавший неподалеку город Шакопи. Еще с шоссе Бен заметил колесо обозрения.

– Верно мыслишь, – сказал отец, потянувшись в бардачок за теплым пивом. – Это парк развлечений. Сегодня прокатишься на «Штопоре».

– Пап, я не хочу.

– Чепуха. Мамы рядом нет. Лучше времени не придумать, чтобы тебе наконец-то покататься на американских горках.

– Мне не нравятся американские горки.

– Да нравятся. Каждый раз, когда мы приезжаем сюда вместе с мамой, ты идешь прямо к очереди, а в последний момент пасуешь. Пора бы и решиться.

Бен принялся скрести дверь в поисках ручки.

– НЕТ.

– Да не дергайся ты.

«Штопор» представлял собой хитроумно изогнутое сооружение черного цвета с перемежавшимися петлями, в которых пассажиры раз за разом переворачивались вверх ногами. Вполне понятно, что подобный аттракцион вселял страх в мальчишку с ограниченными представлениями о центробежной силе. Они припарковались на задворках стоянки парка развлечений, откуда до горок пришлось топать по жаре полтора километра. Старикан был уже выпивши. Они встали в очередь, и когда Бен попытался сбежать, отец схватил его за плечо и не отпускал от себя. Бен вырывался, ныл и умолял отца не сажать его в эту адскую машину. На них начали оглядываться.

– Ты еще сам рад будешь, что я тебя заставил, – сказал папаша, испуская густой пивной аромат.

– Не хочу туда идти, – причитал Бен, весь трясясь.

– Да не трусь ты.

– Я еще не готов.

Папаша опустился на колени и прижал его к себе, больше оттого, чтобы не грохнуться на землю, нежели из нежности.

– Послушай меня, – произнес он. – Просто сделай вид, что ты им рулишь.

– Чего-чего?

– Сделай вид, что ты им управляешь. Это же фиксированная трасса. Ты не можешь управлять ею и указывать, куда ехать. Но если ты притворишься, что рулишь, будет не так уж и плохо. Ну что, логично?

– Нет.

– Тогда просто положись на меня.

Он подтолкнул Бена вперед, и мальчишка захныкал. Теперь уже он хватался за своего пьяного папашу. На них смотрело все больше людей, гадая, не сделать ли замечание и не вмешаться ли (но ни того, ни другого не случилось). Старикан затащил Бена в сверкающую черную вагонетку и застегнул на нем плечевой ремень.

– Теперь отступать некуда, – сказал он Бену.

Бен начал всхлипывать, когда оператор нажал кнопку, и вагонетка начала долгий жуткий путь к верхнему краю трека по толстым черным балкам. Бен слышал лязг цепей, когда те захватили вагонетки и потащили их вперед. Он слышал звон и грохот. Старикан снова прошептал ему на ухо:

– Запомни: рули этой штукой.

Теперь они оказались метрах в тридцати над землей. Цепи перестали грохотать, и все привычные звуки парка замерли далеко внизу. В пустом кусочке неба осталась лишь ужасная, звенящая тишина. Вагонетки достигли верха, а затем с какой-то изощренной жестокостью остановились перед падением вниз, так что Бен увидел, сколько ему придется лететь. Теперь слезы у него лились ручьем, а папаша еще и усугублял его испуг, смеясь, хихикая и крича:

– Ну разве это не здорово?!

Нет, совсем не здорово. Бен думал, что вот-вот умрет. Вагонетки отцепились, и он издал отчаянный младенческий вопль. «Штопор» вдавил его в сиденье, потом приподнял, а затем вывернул ему желудок наизнанку.

Но где-то во время гонки, молясь, чтобы она поскорее закончилась и не убила его, Бен начал наклоняться в сторону изгибов. Трек извивался, и он изгибал свое тело, словно мотогонщик, вписывающийся в поворот. Когда их понесло вверх тормашками, он вжался в сиденье и притворился, что жмет на кнопку форсажа, словно пилот истребителя, уклоняющийся от встречного огня. Он перестал плакать. Он сосредоточился. Он рулил и управлял. Когда вагонетка остановилась, слез как не бывало. Бен рванулся к выходу и сделал круг, чтобы снова встать в очередь.

В тот день он прокатился на горках еще десять раз. Когда они возвращались на машине домой, еще до того, как старикан в очередной раз попался на вождении в пьяном виде и полицейским пришлось довозить Бена до дома, папаша рыгнул и сказал сыну:

– Извини, что ты из-за меня разревелся. Я облажался.

– Я знаю, что ты выпил, пап.

– Нет, я в том смысле, что я действительно облажался. Но у меня есть на то причины. Я знаю, что никогда не сделал для тебя ничего хорошего. Но запомни: все плохое можно превратить в хорошее, если знаешь, как это сделать.

Он проснулся. Что-то в нем переменилось. Долгие годы смирения, замкнутости и, как следствие, равнодушия словно слетели с него. Снова появилась настойчивость. И неистовство.

Он поднялся на смотровой площадке тормозного вагона, глядя на убегающие вдаль рельсы из-под колес несущегося поезда. Он никак не управлял тропой. Она диктовала ему все. Но теперь это осталось в прошлом. Рули этой штукой. Да, он станет ею рулить. И вырулит прямиком к Терезе. Он вернется к ней. Я проложил здесь тропу. Мне хотелось, чтобы она шла именно тут.

Бармен, прошедший до тормозного вагона через весь состав, похлопал Бена по плечу.

– Вам нужно вернуться внутрь до темноты, – сказал он.

Бен развернулся и с силой врезал бармену по лицу. Затем бросился на старикашку и принялся душить его, колотя по голове рукояткой пистолета.

– Перестаньте! – вскрикнул бармен. – Вам надо вернуться внутрь.

– Как попасть на локомотив? – приказным тоном спросил Бен.

– Это очень опасно!

– ДА МНЕ НАПЛЕВАТЬ!

– Через вагон-ресторан, – прохрипел старикашка. – Там есть лесенка, по которой можно забраться в кабину.

– Кто им управляет?

– Я же вам сказал: никто. Он едет сам по себе.

– Ну больше он так не поедет.

– Постановщик вам не позволит…

– Я сам Постановщик.

– Похоже на то, – улыбнулся бармен.

Бен отпустил старикашку и одним махом прошагал через четыре пассажирских вагона, прежде чем в салоне первого класса столкнулся с собакомордым.

– Я ждал этого с того дня…

– Да пошел ты.

Бен врезал ему прямым под нижнюю челюсть и повалил между сиденьями.

Он пробежал вагон-ресторан, открыл раздвижную дверь и остановился у стыковочной муфты, соединяющей локомотив с остальным составом. Поезд теперь летел километров под триста в час, и встречный ветер завывал, словно дикий зверь, между локомотивом и вагоном-рестораном. Позади локомотива виднелась лесенка-стремянка, ведущая на крышу. Бен ухватился за перекладины и полез вверх, накрытый адреналиновой волной, как мальчишка тридцать лет назад. Добравшись до крыши, он увидел плавно изгибающиеся вправо рельсы, рассекающие бескрайние солончаки и ведущие к темному горному массиву.

У подножия горного хребта виднелся тоннель. При такой скорости еще немного, и локомотив ворвется в него, сметя Бена вниз. Его это не страшило. Он стал хозяином положения. В темнеющем небе он увидел, как между двумя яркими лунами, висевшими слева от горного тоннеля, начал проступать красный треугольник. Он выглядел так, словно был выписан лазерами. Бен распластался на крыше и пополз по ней, а ревущий ветер делал все, чтобы сбросить его вниз. Но у Бена снова были руки. Как хорошо снова иметь руки. Они ему помогали.

Тоннель все приближался, а огромный треугольник в небе расширялся, когда Бен достиг передней части ревущего локомотива и обнаружил лесенку, ведшую сбоку к двери кабины. Едва он успел спуститься вниз, заглянуть в окно и увидеть, что кресло машиниста пусто, к Бену подлетел огромный черный Дымок с белыми пылающими глазами и уставился на него безмолвным, разъяренным взглядом.

Бен ни секунды не колебался. Он нахмурился, погрузился в тело Дымка и начал делать глубокие вдохи, всасывая полупризрака, словно курил кальян. Он заметил, как Дымка объяла паника, а в глазах появился дикий страх. Бен не останавливался. Он высосал из неба весь пепел без остатка, включая жалкие, горящие глаза Дымка. Затем он повернулся к окну и выплюнул Дымка изо рта огненным шаром, пламя которого расплавило стекло и проделало в нем отверстие. Ветер тотчас же остудил расплавленное стекло, и Бен проскользнул в кресло машиниста, увидев, как красный треугольник продолжает разрастаться в меняющемся ночном небе.

Поезду оставалось до тоннеля с полкилометра, но Бену вовсе не улыбалось снова оказаться внутри горы. Он пристегнулся к креслу и ухватился за черный штурвал, рванув его назад. Поезд взвизгнул, когда из-под колес брызнул целый фейерверк искр. Локомотив качнулся влево, балансируя на одном рельсе. Бен нажал на кнопку «ПЕСОК», подвергнув рельсы жуткому трению, а затем снова двинул штурвал вперед.

Он сильно наклонился и подался влево. Поезд начал отрываться от земли. Бен почувствовал, как рельсы скользнули вниз из-под состава, который отвернул от горы, а остальные вагоны следовали за локомотивом, когда поезд стал подниматься в воздух. Он несся вверх, в красный треугольник на небе. Сквозь лобовое стекло Бен видел, как стороны треугольника расширяются и пульсируют. Две параллельные цепочки светящихся лиловых лебедей пролетели перед поездом и проложили тропу прямо в треугольник.

Но затем состав начал терять скорость. После почти ракетного взлета с земли сила притяжения вновь обрела свои права, и Бен чувствовал, что инерция локомотива гаснет и тот готов вот-вот стремительно свалиться на землю. В кабине рядом с креслом машиниста стоял огнетушитель. Бен отстегнул ремень, схватил огнетушитель и с силой швырнул его в лобовое стекло, после чего тщательно очистил проем от осколков. Когда состав был готов рухнуть на землю, Бен отошел в конец кабины и бегом рванулся к отверстию в лобовом стекле, прыгнул туда головой вперед и нырнул в сторону лебедей.

Он вылетел в воздух, когда локомотив окончательно потерял управление, и состав с грохотом обрушился на солончак, расколовшись от удара о землю и вспыхнув длинным огненным шлейфом, походившим на свежий тектонический разлом. Вниз Бен не смотрел. Он теперь летел, полностью владея собой, рассекая атмосферу и набирая скорость – живая комета. Серебристо светившиеся над ним луны сходились к треугольнику, приближаясь и вращаясь, словно демпферы на автомойке. Он влетел в треугольник, когда луны сошлись, и оказался за пределами стратосферы в открытой черноте космоса, превосходя скорость света, двигаясь так быстро, что ощущал свое тело поверженным в прах. Его вытянутые вперед руки превратились в белые молнии, кружащиеся облачные звездные туманности вздымались и исчезали позади него. Глубокий космос преображался у него на глазах, сжимаясь в сверкающий тоннель, менявший цвета так быстро, что Бен не успевал уследить за тем, что же он видит. Новые цвета. Краски, превосходящие все, что ему доводилось видеть раньше.

Его руки-молнии слились с белым свечением на краю тоннеля, и теперь он двигался так быстро, что его тело распадалось на атомы. Он превратился в драгоценную частицу, движущуюся с невообразимой скоростью, сжимавшуюся и набиравшую тепловую энергию. И вот уже каждый кварк этой частицы был готов отколоться и улететь в собственную вселенную. Он превратился в фотон. Он стал светом. Он сделал глубокий вдох (а вдох ли?), и белое свечением поглотило все.

Мгновение спустя Бен сидел в белой комнате без окон и дверей. От его стула тянулись две черные параллельные линии. Они сворачивали влево и упирались в стену. Напротив него за белым столом сидела миссис Блэкуэлл. Она была явно удивлена тем, чтовидела его.

Он снова превратился в человека. Приземленного. Подчиняющегося силе притяжения. Без оружия. Но отнюдь не сорокавосьмилетнего. Нет, теперь ему было на десять лет меньше, по крайней мере, так он выглядел. Руки его сделались прежними: на ладони исчез ножевой шрам от схватки со сверчком-великаном. Он ощупал языком рот: вырванный Циско зуб оказался на месте. Без повреждений. Следы долгих скитаний исчезли. Он нащупал что-то в кармане черных спортивных шортов. Запустив туда руку Бен обнаружил ключ от гостиничного номера. Гостиница. Номер девятнадцать.

– Вы оказались здесь раньше, нежели я ожидала, – обратилась к нему миссис Блэкуэлл.

– Я долго раскачиваюсь. Но если уж запрягу, то еду очень быстро.

– Что ж, подождите здесь, и мы к вам вскоре выйдем.

– А где я?

– В офисе Режиссера-Постановщика.

– Я сам Постановщик.

– Это так, но это офис Режиссера-Постановщика, а он человек очень занятой. Так что он примет вас через несколько минут.

– Нет.

– Нет?

– Нет, я не стану ждать.

Она откинулась на спинку стула.

– Хорошо. Пройдите к нему сами, если сможете его найти.

В комнате больше ничего не было, кроме лежавшего на столе черного маркера. Ни двери. Ни ступенек. Ни выхода. Бен встал и подошел к голой стене. Та оказалось чистой и ровной, без малейших трещинок и потайных рычажков. Он опустился на четвереньки и заглянул под стол.

– Его там нет, – сказала миссис Блэкуэлл.

– Это я вижу.

Бен снова встал на ноги. Через какое-то мгновение он еще раз взглянул на маркер и понял, что нужно делать. Он схватил маркер и снова приблизился к стене. Он не забыл уроки рисования, которые преподавал сам себе в пустыне. Перспектива. Контуры. Он нарисовал раму, затем две петли, а затем легкую темную пустоту внутри рамы. После этого он выписал дверь, прямоугольную и толстую, с четырьмя филенчатыми облицовочными панелями и черной ручкой. Для полноты картины он написал поверх ручки «ОТ СЕБЯ». Затем оглянулся на миссис Блэкуэлл и швырнул маркер ей на стол. Тот сразу же свалился на пол.

– Прощайте, миссис Блэкуэлл.

– Удачи, Бен.

Он распахнул дверь и оказался в кабинете с обшитыми деревом стенами и висящими на них со вкусом подобранными картинами. У большого, с ручной резьбой, дубового стола напротив друг друга стояли два кресла, сиявшие новенькой кожей. Убранство стола составляли серебряный нож для вскрытия конвертов и бутылка – чего же еще? – дорогого шампанского. Позади стола находились еще две двери. Чуть в стороне вращался глобус неизвестной планеты со странной формы материками и океанами. Одно кожаное кресло пустовало. В другом сидел пожилой мужчина лет семидесяти в белом парусиновом костюме и белых легких туфлях, но без носков. Он был покрыт каким-то пугающим загаром. У него даже губы загорели. На шее у мужчины висела массивная золотая цепь без кулона. Кожа на лице была младенчески гладкой, словно он неоднократно проделывал себе возрастные подтяжки. Волосы у него были совершенно седые, и даже в помещении он сидел в темных очках. Когда Бен вошел в кабинет, мужчина встал и широко раскрыл объятия ему навстречу.

– Бен, дорогой мой! У тебя все получилось. Я так тобой горжусь.

– Кто вы, черт подери?

– Меня зовут Бобби. Я – Режиссер-Постановщик. Я в восторге от твоей работы. Присаживайся.

– Не стану я присаживаться. Я тебя замочу, гада.

Режиссер-Постановщик расплылся в широкой улыбке.

– Извини, Бен, но этого не произойдет. Понимаешь, я единственное препятствие, которое тебе не удастся преодолеть. А теперь садись-ка, и я обо всем расскажу. У тебя наверняка накопилась масса вопросов.

– Когда я отправлюсь домой?

– Думаю, нам следует немного побеседовать, прежде чем мы вернемся к твоим словам. – Он снова сел и жестом указал Бену на кресло: – Да садись же. Расслабься. Хочешь чего-нибудь выпить? Или поесть? Икры? Шампанского? Я просто обожаю шампанское.

– Нет.

– Ты очень сосредоточенный человек. Это заметно по твоей работе.

– Где я нахожусь?

– Конечно же, у меня в кабинете.

– Вы – Бог?

– Нет, но это было бы наиболее точным определением. Никто никогда толком не знает, чем занимается Постановщик. Какая все-таки жалость.

– Зачем вы все это со мной проделали?

– О, это был не я. Я консультант, Бен. Своего рода посредник. Тропа выбрала тебя, разве ты до сих пор этого не понял? С начала отсчета времени тропа находится здесь, готовая взять к себе достойных субъектов. Как только она сделала выбор, я консультировал и изучал тебя. Я узнал о твоих надеждах, страхах и мечтах, и все это информировало тропу, которая выстраивалась только для тебя. Твоя прогулка предполагала гораздо больший срок. Другой парень шел у нас целый миллион лет. Восхитительное зрелище. Мне не доводилось наблюдать такого упорства. В общем, я помогаю моделировать тропу, как ландшафтный дизайнер. А твое подсознание великодушно и щедро помогает заполнять пробелы. Отсюда и собачья тема. Это как празднование дня рождения.

– А Ворис?

– Взят из твоих дневников. Великолепный персонаж. Так много говорит этими своими глазами.

– А Фермона?

– Стандартное препятствие на тропе. У вас с ней даже взаимопонимание возникло.

– А Циско?

– Ах, Циско. Нет, Циско был человеком, как и ты. Тут вышла небольшая нахлестка. И опять – огромное взаимопонимание.

– А зачем?

– Что значит «зачем»?

– Зачем тропа выбирает людей и захватывает их?

– Бен, здесь «зачем» и «почему» уже позади. Просто так все и обстоит.

– Как я попаду домой?

– Ага, а вот тут начинаются интересные вещи.

– Мне придется убить вас, так?

– Нет. Как я уже говорил, дорогой мой, тебе не удастся меня убить. Мы с тобой просто присутствуем. Как данность. Без всяких обид. – Он протянул руку за спинку кресла и налил себе бокал шампанского. – Ты можешь отправиться домой, просто выйдя за дверь.

– За какую?

– За любую. Выходишь в дверь слева и возвращаешься к своей жизни, какой она была до того, как ты попал на тропу. Все то же самое. Тот знакомый и скучный мир, который ты знаешь и иногда любишь.

– А если в другую дверь?

– Ах, в ту? – произнес Режиссер-Постановщик, вздернув бровь. – Там рай. Выходишь в правую дверь и навеки становишься постановщиком. Ты останешься на тропе и сможешь заставлять ее идти туда, куда тебе угодно, словно пред тобой постелют бесконечный красный ковер. Ты сможешь сколотить миллиард долларов. Сможешь изобрести летающий автомобиль. Вы с женой сможете заниматься сексом пять раз в день. И жарким сексом, заметь. Как там, на вилле. Ты полностью властен строить свою жизнь по собственным желаниям. Нет никаких пределов. И ты можешь жить вечно, Бен. Ты и твои дети. Твои послушные, превосходно воспитанные дети. Ты можешь спятить. Можешь полететь на Марс и построить там колонию для смельчаков или беглецов. Ты знаешь, какие восхитительные тебе снились сны? Сексуальная Энни Дерриксон? Собаки не раздирают тебе лицо? Все это ожидает тебя. Одна бесконечная и изумительная фантазия. Жизнь, которую ты заслуживаешь, Бен.

Бен сидел в полном молчании, обдумывая предложение.

– Вы мне лапшу на уши вешаете. Это все подстава.

– Никакой подставы. Мое слово крепче дамасской стали.

– Я знаю, кто вы такой, – заявил Бен.

– Сынок, я настолько превосхожу твои представления о том, кто я такой, что тебя вывернуло бы наизнанку, знай ты хоть малую толику.

– Почему вы меня так настойчиво и убедительно уговариваете? Вам-то что с этого?

– Я же тебе говорил: я консультант. Этим я и занимаюсь. Консультирую.

– А какую дверь выбрал Циско?

– О, этого я тебе никогда не скажу.

Бен встал.

– Я хочу туда, откуда пришел.

– Почему? – спросил Режиссер-Постановщик. – Почему ты так этого хочешь? Я открываю тебе зеленую улицу к сверкающей награде. Монахи всю жизнь сидят в своих темных кельях, надеясь получить шанс войти в ту дверь. И далеко не все они получают этот шанс, уверяю тебя.

– Это все нереально.

– Ой, перестань. Ты же знаешь, что реально. Ты же сам все видел, или нет? Ты смог это увидеть, пощупать, попробовать на вкус. Это столь же реально, как и все, что ты когда-либо знал.

– Это не то же самое, – в отчаянии возразил Бен, понемногу начиная понимать. – Нереально.

– А кто сказал, что вся твоя жизнь была реальна, Бен?

– Не говорите так.

– А кто скажет, что ты все время не шел по тропе, Бен? А? Ты не находишь замечательным то, что родился в чудесный период истории? Наиболее технологически развитая цивилизация за всю историю Вселенной. Богатейшая страна этой цивилизации. Самый развитый биологический вид на твоей крохотной счастливой планете. Ты мог бы быть микробом, Бен: малюсеньким, пустячным микроорганизмом, который живет день и не более того. Или же стать крабом, а? Но нет: ты стал человеком с хорошенькой женой и тремя милыми ребятишками. Ты родился человеком, причем белым к тому же. Тебя никогда просто так не убивали. Тебе никогда не случалось оказываться бездомным. Или изнасилованным. Тебя не поражает подобное невероятное везение?

– Если учесть, что вы десять лет держали меня в рабстве и постоянно изменяли мой облик, я вовсе не чувствую себя везунчиком.

– А надо бы. Кто скажет, что мы не сделали постановкой тебя? Что ты – единственный человек, когда-либо живший вообще? И вся мировая история – все, кого ты встречал или о ком слышал, – лишь игровой фон для тебя, величайшего произведения, когда-либо поставленного. Твои родители не были реальными людьми.

– Перестаньте.

– Твои жена и дети – всего лишь реквизит, бутафория.

– ПРЕКРАТИТЕ.

– А кто скажет, что это не был лишь грандиозный контрольный прогон образцовой Вселенной? А кто скажет, что ты, счастливчик Бен, не являешься первым из людей… прототипом человечества? И кто скажет, что тропа не есть Сам Бог, призывающий тебя в свои объятия и просящий тебя построить Вселенную вместе с Ним? Тебе нельзя возвращаться.

– Но я все равно вернусь.

– Теперь ты слишком много знаешь. Тебе известно, что все, некогда казавшееся тебе имеющим решающее значение вплоть до того дня, когда ты ступил в мой лес, является всего лишь набором произвольных и условных ограничений. Сила тяготения. Восход солнца. Само время. Вся остальная Вселенная не играет по земным правилам. Так почему ты должен играть по ним? К чему быть связанным орбитами и циклами? Мир, в который ты хочешь вернуться, – обыден, мальчик мой. И он умирает. Помнишь корабль? Корабль, на котором ты плыл сквозь крах человечества. И он не за горами, голубчик. Он рядом, за углом. Твоя семья может оказаться на том судне, да и то если очень повезет.

– Я не желаю вас слушать.

– О, я собираюсь еще больше сгустить краски и усугубить ситуацию. Поскольку, видишь ли, если ты выберешь выход в левую дверь, ты никогда, ни при каких обстоятельствах не сможешь никому поведать о том, что с тобой произошло на тропе. Даже своей жене. Ты рухнешь замертво, прежде чем слова из мозга достигнут твоего рта. Та же судьба ожидает тебя, если ты попытаешься что-то об этом написать, или воспользоваться языком жестов, или поведать миру свою историю с помощью азбуки Морзе. В то же мгновение сердце твое разорвется. Но потом ты окажешься вовсе не в этом кабинете. Понимаешь? Это твой единственный шанс пройти в другую дверь, стать повелителем тропы и жить вечно в полном удовольствии и восторге. Возможно, тебе следует поразмыслить, прежде чем действовать столь однозначно, дорогой мой. Не бросай золотую жилу. Это твоя теперешняя и последующая жизни, слившиеся в единое совершенное и бесконечное существование.

Бен почувствовал, как у него подгибаются колени.

– Сядь, – сказал ему Режиссер-Постановщик. – Для этого здесь и кресло.

Но садиться он не стал. Он подошел к правой двери – двери в рай – и взялся за круглую, обтянутую атласом ручку, чуть огладив ее ладонью. Затем повернулся к Режиссеру-Постановщику.

– Что произойдет, если я их покину? – спросил он.

– Ты так ничего и не понял. Ты не покинешь их, если войдешь в эту дверь.

– Что произойдет с миром за левой дверью, если я в нее не войду?

– Он не существует. Но какая от этого разница? Все то же самое, только лучше.

– Я умру?

– Смерти нет. Мысли шире, а не только категориями жизни и смерти.

– Это не подстава?

– Конечно, нет.

– Тогда это проверка.

– Нет, не проверка. Это так же реально и взаимосвязано, как жизнь на Земле.

Но его жизнь на Земле… Она ведь была реальнее, верно? Бен попятился от двери и сел, потирая виски и громко постанывая. Режиссер-Постановщик встал и налил ему стакан воды, после чего добродушно по- хлопал по плечу.

– Это нелегко, – произнес он. – Уж я-то знаю. Во многом надо разобраться. К счастью, ты попал в нужное место. Можешь размышлять столько, сколько тебе заблагорассудится. Я побуду с тобой целую вечность, если именно столько тебе потребуется, чтобы принять решение.

Бен обхватил голову руками. Он пролетел между двух лун лишь затем, чтобы по чужой воле оказаться в этом кабинете. Надо решать очередную чертову головоломку. Тропа забрала его и швырнула в этот жуткий, ужасный, фантастический мир. И все же она постоянно защищала его, не давала погибнуть, балуя едой, напитками и прочими штуками, которых он раньше никогда не видел. Тропа – это хорошо, не так ли? Если ты просто пройдешь в дверь, ведущую обратно на тропу, то увидишь их вновь, станешь жить вечно, и все это будет чертовски прекрасно и беззаботно…

И вместе с тем – «он не существует». Именно это, как сказал ему Режиссер-Постановщик, произойдет с миром, который он когда-то знал. Мир этот исчезнет навсегда: всё, что он видел, все, кого он знал, всё, что испытал благодаря пугающему миру, которым никак не мог управлять. Все это сгинет.

Бен свирепо посмотрел на сидевшего напротив загорелого плейбоя. Я мог бы его зарезать. Тем ножичком для вскрытия конвертов на столе у старика. Он вполне сгодится. Всадить его гаду прямо в глаз. На стене Бен заметил картину, изображавшую ночной прибрежный пейзаж с сидевшим на бархане маленьким синим крабом и двумя полными лунами на заднем плане.

Две луны. Две чертовы луны. Почему их всегда две?

И тут Бена осенило дивной и безумной мыслью. О, какая блестящая мысль пришла ему в голову. Он снова поднялся.

– Я хочу туда, откуда пришел, – повторил он Режиссеру-Постановщику.

– Больше веришь в жизнь, чем в Самого Бога, а?

– Да. Больше верю в жизнь, чем в Самого Бога. Но есть еще кое-что. Вы сказали, что я смогу делать на тропе все, что захочу, верно?

– Верно, – согласился Бобби.

– Как только я выйду через левую дверь, все мои способности и возможности исчезнут, да?

– Верно мыслишь, парень.

– Но сейсас они пока что у меня есть, да? Я все еще на тропе.

Он подошел к столу и взял в руку нож для вскрытия конвертов. Острый. С массивной, тяжелой ручкой. Режиссер-Постановщик с любопытством глядел на него.

– Что ты собираешься де…

Бен вонзил нож прямо себе в лоб. Струйка крови пробежала у него по лицу, а он провел лезвием до самого паха, затем между ног и вверх по позвоночнику, по черепу, вернувшись к первой ране во лбу. После этого он швырнул окровавленный нож на ковер и запустил пальцы в разрез на животе, раздирая себя на части.

Однако никакой раны не открылось. Вместо этого, по мере того как Бен растягивал ткани, он начал разрастаться и вылезать наружу. Из левой части тела вышло большее количество его правой части тела. Из правой части тела – большее количество левой части. Он все тянул и тянул ткани, пока из сделанного им надреза не вытянулась вторая пара ног. Потом еще и пара рук: правая рука слева, а левая – справа, словно он стоял пред двумя помещенными под углом зеркалами. Он напоминал делящуюся яйцеклетку. Голова его тоже разделилась: три глаза, затем четыре. Один нос, потом два. Две пары ушей. Два рта. Когда он перестал тянуть, перед столом стояли два Бена: один тридцативосьмилетний, другой – сорокавосьмилетний. Оба усталые, но сильные и плотные. У Старшего Бена на плече красовалась татуировка в виде небольшого краба.

Младший Бен повернулся к Режиссеру-Постановщику.

– Я войду в обе двери, – произнес он.

– Господи Боже! – ахнул Бобби. – Я просто преклоняюсь перед твоим искусством.

Младший Бен повернулся к своему старшему призрачному двойнику.

– Я иду в левую дверь. А ты – в правую.

– Ты уверен? – спросил Старший Бен.

– Да. Ты там за мной приглядывай, ладно?

– Пригляжу.

– Ступай. Иди, пока он тут из нас перевертышей не сотворил.

Два Бена пожали друг другу руки, и Младший Бен глядел, как его старшая, более ворчливая ипостась проходит в правую дверь навстречу яркому белому свечению у врат Шангри-Ла.

Затем дверь закрылась. Теперь остался лишь Младший Бен. В единственном числе. Он повернулся к старому «консультанту» с подтяжками на лице и указал на левую дверь:

– А теперь я иду туда.

– Разумеется, идешь. – Режиссер-Постановщик пожал Бену руку. – Ты великолепно поработал. У тебя большое будущее в этом бизнесе, сынок.

– Да пошел ты куда подальше.

– Взаимно. Молодец! Никогда не теряй бойцовского духа.

Бен шагнул к левой двери.

– И запомни, – произнес Режиссер-Постановщик. – Ни единого слова.

– Да, да.

С этими словами Бен повернул ручку и вышел прочь.

Дверь за Беном захлопнулась, и он оказался в сарае, обшитом листами алюминия. Снаружи доносилось какое-то стрекотание или жужжание. Двустворчатые двери сарая оказались незапертыми и слегка приоткрытыми. Он настежь распахнул их и вышел на тропинку у подножия небольшой горы в массиве Поконо. У сарая был припаркован белый пикап. Чуть поодаль работали двое крепких мужчин, распиливая бензопилой упавший тополь. Когда из приоткрытых дверей показался Бен, они повернулись и пристально уставились на него. Лица у них были человеческие. Без малейшей угрозы. Из-за сарая выбежал добродушный ротвейлер и лизнул Бену руку.

Один из мужчин снял защитные наушники.

– Эй, парень, – обратился он к Бену. – Ты что, заблудился?

Бен промолчал.

– Ты из гостиницы? Можем тебя подвезти.

– Нет-нет, спасибо, сэр. Я сам.

Он осторожно зашагал прочь от сарая, мимо широко распахнутых ворот с железной щеколдой, а потом пустился наутек. Окрыленный. Жизнерадостный. Вскоре он добежал до развилки, где росли два дерева с расщепленными стволами.

Я узнаю эти деревья!

Он побежал по тропинке обратно в гору, к поляне с круглым кострищем и скамейками из распиленных толстых древесных стволов.

Узнаю эти скамейки!

Он побежал по кромке гребня холма и заметил стоявшие через каждые сто метров маркеры. И скворечники тоже: изящные небольшие скворечники с крышами из дранки.

Узнаю эти скворечники!

Он поглядел вниз с холма и увидел конгломерат больших помпезных домов, таких огромных, что в каждом из них могли поселиться один-два великана.

– Привет особнячкам богатеньких, чтоб вас там!

Он заметил гостиницу. Ту самую запущенную, почти пустую провинциальную гостиницу, из которой вышел прогуляться. Он подбежал к главному входу и увидел свою машину именно на том месте, где он ее припарковал. В вестибюле маленькая девочка в просторной ночной рубашке с оборками босиком танцевала вокруг столика с сувенирами, печеньем в форме кленовых листьев и запредельно дорогими безделушками. Она с размаху врезалась в Бена. К ней тут же подбежала мать и принялась ей выговаривать:

– Может, ты все-таки вернешься в номер и оденешься? Если ты не поторопишься, нам не удается попасть в музей в Страудберге! – Она повернулась к Бену. – Бога ради, извините.

– Ничего страшного, – ответил он с теплой улыбкой. – У меня самого трое.

– Боже правый! Трое?

– Да, и это все объясняет.

Бен взбежал по ступенькам и промчался по узкому коридору к своему страшноватому номеру. Он вытащил ключ и открыл дверь. В номере все оставалось на тех же местах, как когда он уходил… Разве что теперь на прикроватной тумбочке лежал его телефон. С целым дисплеем. Полностью заряженный. Он схватил аппарат и позвонил Терезе.

– Алло? – произнесла она. От звуков ее голоса он словно лишился дара речи – Алло?

– Это ты.

– Бен?

– Это действительно ты.

– У тебя все нормально, Бен?

Ни единого слова.

– Все в порядке. На самом деле ужин у меня отменился. Я собираюсь ехать домой. Прямо сейчас.

– Тебя послали в такую даль, и все впустую?

– Зато мне удалось насладиться здешними дивными пейзажами.

– Дети будут очень рады тебя увидеть. Как по-твоему, ты успеешь домой к ужину? Я готовлю крокеты из крабов.

– …

– Бен?

– Знаешь, я, наверное, поужинаю где-нибудь по дороге. На мою долю особо не старайся.

– Ты уверен, что не хочешь там остаться? Одну ночь поспать спокойно?

– Нет-нет, я еду.

– Хорошо. Тогда до встречи. Люблю тебя!

– Я тебя тоже.

Он сбросил вызов, ни словом не обмолвившись о тропе. Дальше станет все легче и легче, дружище. Каждому требуется иметь в себе что-то такое, чего больше ни у кого нет. Он отправил партнеру текстовое сообщение, написав, что внезапно заболел и не сможет присутствовать на деловой встрече. Затем быстро собрал чемодан, даже не удосужившись принять душ или переодеться.

За стойкой портье никого не оказалось. Бен медленно спустился по лестнице, грохоча по ступеням чемоданом на колесиках, и постучал по стойке. Из конторки вышла бесцветная старушка.

– Мне нужно съехать, – сказал он ей и положил на стойку ключ от номера.

– Но ведь вы только что вселились.

– Странно, да? А вот теперь мне надо выселиться.

Она выглядела чрезвычайно недовольной кем-то, кому больше нечем заняться. Господи, благослови ее дебильную душу.

– Но мне все же придется взять с вас плату за номер.

– Прекрасно. Мне все равно. Пришлите мне счет по электронной почте.

– По электронной почте?

– Ладно, неважно.

Бен миновал маленькую девочку, продолжавшую танцевать в ночной рубашке, и вышел на автостоянку. Запрыгнув в свою машину, он рванул ее с места, словно это был грузовичок.

По пути домой он попал в плотное движение. Конечно же, плотное. Режиссер-Постановщик, наверное, хотел ткнуть его лицом в тот факт, что Младший Бен предпочел вернуться в реальный мир со всем его сомнительным великолепием. Но Бена этот факт не смущал и не раздражал. Он не превышал скорость, не давил на клаксон, никого не подрезал, как последний урод, не играл с телефоном. Он оказался единственным невозмутимым водителем на всю Америку.

Я еду, Тереза.

Где-то на полпути по пятнадцатому шоссе он заметил указатель съезда на ЦИСКО. Бен на несколько секунд притормозил, чтобы убедиться, что верно прочитал дорожный знак. Еще километров через двадцать он увидел съезд на ФЕРМОНУ.

– ХА!

Дороги расчистились. На этот раз никаких оленей. Он попал на участок дороги, где еще не успели заделать ухабы, и машина затряслась по ним в такт с его бешено колотившимся сердцем.

Часы показывали почти восемь вечера, когда Бен наконец свернул на Крокус-драйв, в свой старый район: бегущий вдоль улицы ручеек, небольшая игровая площадка на пригорке, обычно кишевшая пчелами, таблички на телефонных столбах, уведомляющие о последнем сроке уборки опавших листьев. Он проехал пригорок и остановился напротив нуждавшегося в ремонте дома из белого кирпича с разбитой подъездной дорожкой и подпорной стеной. В темноте он разглядел лежавшую на боку в саду пластиковую горку в виде замка. Дети любили опрокидывать ее куда больше, чем по ней съезжать.

Бен припарковался на улице, и тут настежь распахнулась красная входная дверь, на дорожку выбежали трое его детей, крича во все горло. Флора обнимала плюшевую лисичку. Руди держал в руках игрушечный поезд. Питер был, как всегда, в пижаме.

– Привет, пап!

– Ты нам что-нибудь привез?

– А конфеты привез?

Они буквально облепили его ноги, и он нагнулся, чтобы всхлипнуть, вдохнуть запах детских волос и поцеловать малышей. Он заметил, что у Питера мокрая пижама.

– Ты опять баловался с раковиной? – спросил он сына.

– Да, пап.

– Ну, это ничего. Мы сейчас поменяем тебе пижамные штанишки.

Тут он поднял глаза и увидел, как из застеклен- ной двери вышла его жена в джинсах и футболке с длинными рукавами. Она легонько помахала ему рукой.

– Привет.

– Привет.

Сердце у него как будто оборвалось. Она улыбнулась и подошла поближе, и тут Бен наконец расплакался, зажав рот рукой. Сдерживаться он больше не мог. Глаза у него покраснели, как свекла.

Когда Тереза оказалась рядом, она разглядела в свете уличного фонаря его усталые глаза. В муже что-то переменилось. Словно потухло. Она остановилась в полу- метре от него, пока дети окружали отца плотным кольцом.

– Бен, все нормально?

– Отлично. Все просто замечательно.

Но она чувствовала, что он врет. Он всегда был жутким врунишкой. Бен выглядел возбужденным, но каким-то вымотанным. Старше. Мудрее. Да, он выглядел так, словно не был дома очень…

И тут она ахнула. Бен увидел ее реакцию и не мог понять, что же она заметила в его глазах, пока…

Эй, а сколько лет Терезе? Тридцать девять, верно? Помнишь ту ночь несколько лет назад? Когда она вернулась из больницы и все плакала и плакала? А потом два дня молчала? Ты подумал, что у нее в ту ночь скончалось несколько больных и поэтому она впала в ступор, верно? Она ведь ничего так толком и не объяснила. Жена никогда не говорила тебе, почему ей нравится рисовать лошадей, или почему она занялась самообороной, или почему она иногда на фотографиях поглаживает большим пальцем обручальное кольцо. Ты помнишь, что она тебе сказала, Бен? Она сказала, что убивает людей. Она сказала… сказала…

– Если я тебе скажу, это убьет меня.

Он впился взглядом в ее зрачки и увидел душу женщины, которой вовсе не тридцать девять лет, а гораздо больше.

Может, сорок девять. Или пятьдесят девять.

– О господи, – вырвалось у него.

Они долго стояли возле дома и пристально смотрели друг на друга, не произнося ни единого слова. Потому что не могли.

КОНЕЦ