Оригинальное название: On the Jellicoe Road

Text Copyright © 2006 by Mélina Marchetta

This édition is published by arrangement with Jill Grinberg Literary Management and The Van Lear Agency LLC

Автор изображения: Jovana Rikalo

Изображение использовано с разрешения www.stocksy.com

ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2019

Kirkus Reviews назвали эту книгу «прекрасно закрученным детективом», а VOYA отметили, что роман «отличный выбор для более искушенных читателей Young Adult, которым нравятся запутанные сюжеты и сложные персонажи».

Мой отец умирал сто тридцать две минуты.

Я знаю, я считала.

Все случилось на Джеллико-роуд. Я никогда в жизни не видела такой красивой дороги – тенистая, укрытая кронами деревьев, она напоминала туннель, ведущий в Шангри-Ла. Мы ехали к океану, за сотни миль от дома, потому что мне очень хотелось там побывать, и папа сказал, что нам давно пора отправиться в такое путешествие вчетвером. Я помню, как спросила: «Чем путешествие отличается от поездки?» – а отец ответил: «Нани, милая, когда мы доберемся до цели, ты все поймешь». Это были последние слова в его жизни.

Мы услышали ее почти сразу. Во второй машине, которая вклинилась в нашу так глубоко, что было уже не понять, где заканчивается одна и начинается другая. Она сказала, что ее зовут Тейт, а потом пролезла через месиво стекла и металла и перебралась через тела своих близких, просто чтобы быть рядом со мной и Веббом. Она протянула нам руки, и мы сжимали их изо всех сил. А потом случилось так, что мимо нас ехал на краденом велосипеде мальчишка по имени Фитц, который спас нам жизнь.

Намного позже кто-то спросил у нас: «А хотелось ли вам узнать, почему никто не нашел вас раньше?»

Хотелось ли мне узнать? Когда ты видишь, как твоих родителей, будто мусор, упаковывают в черные мешки для трупов на Джеллико-роуд…

Ты уже ничего не хочешь знать.

Мне снова снится мальчик на дереве, и в то самое мгновение, когда я должна услышать долгожданный ответ, свет фонариков отнимает у меня шанс пережить тот самый идеальный момент истины, о котором люди потом говорят всю жизнь. Если бы я была склонна драматизировать, то представила бы, что мой вздох разочарования услышали даже в городе, далеко за пределами школьной территории.

Возникает закономерный вопрос: «Зачем фонарики?» Включить свет возле моей кровати было бы незаметнее и практичнее. Но если я что-то и усвоила за последние пять лет, так это то, что мелодрама играет особую роль в жизни обитателей школы Джеллико. Так что, пока с губ двенадцатиклассниц сыплются угрозы, подкрепляемые жестами, я мысленно возвращаюсь в свой прерванный сон, потому что в нем нахожу утешение. Хорошее слово, сделаю его своим словом года. Мальчик из сна вызывает у меня чувство, будто где-то на этом свете есть место, которое принадлежит мне. Принадлежать. При-над-лежать. Странное слово, но все равно оно занимает почетное место рядом с «утешением».

Где-то там, в этой расплывчатой реальности на границе миров, я свисаю с ветки дерева, держась одними ногами и размахивая руками, будто пытаюсь ухватиться за воздух, пьянящий, пронизанный сладким ароматом дубовой коры. И всегда рядом со мной этот мальчик. Я не знаю, как его зовут, не знаю, зачем он является мне, но вижу его каждый раз. На его кассетном плеере времен восьмидесятых всегда играет песня об огненных деревьях и чувствах давно покинутых друзей. Мальчик не против, чтобы я подпевала, и я все время пою одну и ту же строчку. Его глаза в этот момент приобретают влажный блеск, и в моей душе просыпается какая-то неоправданная ностальгия. Беспочвенная, она тем не менее наполняет меня тоской. Мы никогда не дослушиваем песню до конца, и всякий раз, проснувшись, я напоминаю себе, что надо спросить у него про последние строчки. И почему-то все равно забываю.

Я рассказываю ему истории. Множество историй. Об учениках школы Джеллико, о горожанах и кадетах из Сиднея. Я рассказываю ему про территориальную войну между этими тремя сторонами. А еще про Ханну, которая живет в недостроенном доме у реки на краю школьной территории, и про то, как я читала ее рукопись, в которой рассказано про аварию. Про Ханну, которая слишком молода, чтобы прятаться от мира, и слишком умна, чтобы заниматься такой примитивной работой, как организация отдыха для учеников моего факультета. Про Ханну, которая думает, что все про меня знает. Я рассказываю ему о том, как мне было четырнадцать, как Отшельник прошептал что-то мне на ухо, а потом застрелился, и как я отправилась искать свою мать, но на полпути мне помешали. Я объясняю, что во всем виноват кадет.

Мальчик на дереве не может сдержать всхлипов, когда я рассказываю про Отшельника и про свою мать, но его глаза загораются, стоит мне только упомянуть Ханну. И каждый раз он спрашивает: «Тейлор, а где Бригадир, который пришел за тобой в тот день? Что с ним стало?» Я пытаюсь объяснить, что Бригадир в моей истории не важен, всего лишь какая-то крупная армейская шишка, которую просто позвали муштровать кадетов в тот год, но мальчик на дереве всегда качает головой, как будто ему виднее.

А иногда, как в этот раз, он наклоняется, чтобы напомнить мне слова Отшельника. Мальчик вдруг оказывается так близко, что я чувствую запах чайного дерева и сандала. Я напрягаю слух, чтобы ничего не пропустить и не забыть. Напрягаю слух, чтобы все запомнить. Отчего-то я уверена, что его слова ответят на все вопросы. Он наклоняется ко мне и шепчет на ухо…

– Пора!

Несколько секунд я пребываю в нерешительности, надеясь, что сон еще задержался где-то поблизости и мне удастся скользнуть обратно и все-таки пережить это откровение. Но глазам больно от света, и, оттолкнув от себя фонари, я вижу исполненные нетерпения лица двенадцатиклассниц.

– Хочешь, чтобы мы тебя припугнули для бодрости, Тейлор Маркхэм? Можем устроить.

Я выбираюсь из кровати, натягиваю джемпер и ботинки и хватаю ингалятор.

– Вы в байковых пижамах, – безучастно напоминаю им я. – Мне уже начинать дрожать от страха?

Меня ведут по коридору мимо спален старших классов. Я вижу других одиннадцатиклассниц, которые учатся со мной. Они смотрят на меня. Некоторые, как, например, Рафаэлла, пытаются заглянуть мне в глаза, но я не задерживаю взгляд. Рафаэлла делает меня слишком сентиментальной. В моей жизни нет места для этих глупостей. Но на мгновение я вспоминаю первые ночи, проведенные в школьной спальне пять лет назад, когда мы с Рафаэллой лежали рядом, и я рассказывала ей историю, которая теперь стерлась из моей памяти, – о своей жизни в городе. Я никогда не забуду ее лицо, исполненное ужаса. «Тейлор Маркхэм, – сказала она тогда, – я помолюсь за тебя». Мне хотелось посмеяться над ней, объяснить, что я ни в кого и ни во что не верю, но я вдруг осознала, что за меня никогда в жизни не молились. Поэтому я не стала ей мешать.

Следом за старшими я прохожу два лестничных пролета и приближаюсь к окну, которое считается самым незаметным во всем нашем корпусе. Вообще-то я давно научилась выбираться из собственного окна, но так и не решилась никому об этом рассказать. Так я пользовалась большей свободой и могла не отчитываться о каждом шаге шпионам из седьмого класса. Когда-то и я выполняла эту роль. Отбор здесь начинается с юных лет.

В мою ногу впивается шип, легко прокалывая тонкую ткань ботинка. На секунду я останавливаюсь, но меня подталкивают вперед. Я послушно иду, не мешая остальным играть свои роли.

Тропа, ведущая к хижине для собраний, неразличима в кромешной темноте, но я чувствую притоптанную мягкую землю под ногами. Кто-то из старших спотыкается у меня за спиной, но я продолжаю сосредоточенно идти вперед с закрытыми глазами. С тех пор как в седьмом классе меня перевели из общей спальни в отдельную комнату, я готовилась взять на себя бразды правления, как и все остальные протеже на других факультетах. Но пять лет – долгий срок, и за это время мне все успело надоесть. Так что, добравшись до хижины и ощутив встречающую меня волну враждебности, я начинаю продумывать свой побег из школы Джеллико. Только на этот раз мне будет не четырнадцать и за мной никакой кадет не потащится. Я буду одна. Диккенс писал, что главное правило человеческой природы – чувство самосохранения. Когда я прощу его за то, что он придумал такого нелепого персонажа, как Оливер Твист, скажу ему спасибо за полезный совет.

Пламя свечей озаряет прикрытый холстиной земляной пол, на котором сидят двенадцатиклассники со всех других факультетов. Они вместе со своими преемниками дожидаются окончательного вердикта.

– Это официальная церемония передачи власти, – говорит главный. – Тут все просто. Никакой демократии. Кого назначили главным, тот и правит всеми. Сместить его можно, только если пять из шести глав факультетов подпишут документ о некомпетентности главного. Именно он – или она – определяет, какими территориями меняться с кадетами и горожанами. Только главный имеет право принять решение сдаться врагу.

Ричард с факультета Меррамбиджи издает звук, похожий на полузадушенный смешок. Не знаю, почему: то ли он уверен, что лидерство достанется ему, то ли ему смешна сама идея сдаться. Но этот звук неприятно царапает мне слух.

– Самое важное – не палиться, – продолжает главный, – особенно перед учителями и персоналом. Каждый раз, когда начальник вашего корпуса устраивает собрание, сидите молча и делайте вид, что внимательно слушаете, но так, чтобы никому и в голову не пришло, что после отбоя тут что-то происходит.

– А что-то – это что? – вежливо уточняет Бен Кэссиди.

– В каком смысле? – переспрашивает кто-то из двенадцатиклассников.

– Ну, что именно происходит здесь после отбоя?

– Ты к чему клонишь?

Бен пожимает плечами.

– Все только и говорят о том, что творится после отбоя, но у меня такое ощущение, что тут ничего не происходит, кроме разве что вот таких собраний.

– Во-первых, – говорит главный, – о собраниях никому ни слова.

– Ну, не то чтобы никто не знал о происходящем, – продолжает Бен. – Помню, я был у Ханны, мы ели сконы, и она, как всегда, задавала миллион вопросов. – Он окидывает взглядом остальных протеже, как будто нам интересно. – Она их сама печет. М-м, вкуснятина. Ну так вот, мы разговаривали, и я сказал: «Ханна, ты живешь в этом доме дольше, чем я здесь учусь, и отсюда, наверное, открывается самый лучший вид на все корпуса. Как думаешь, что происходит в школе после отбоя?»

– Нашел кому задавать такой вопрос. Человеку, который постоянно разговаривает с директором, – встревает Ричард. – Ну ты и придурок, Кэссиди.

– У нас особенно-то и выбора не было, – говорит глава факультета Кларенс, бросив на Бена уничтожающий взгляд и отвесив ему подзатыльник.

Бен смиренно терпит такое обращение. В седьмом классе ему доставалось не реже раза в месяц, в основном от своих же старших. Он часто ходил к Ханне, и меня это раздражало. У всех факультетов были свои взрослые, которые за ними присматривали, а я, прожив в недостроенном доме Ханны целый год, не желала делить ее внимание со всей школой. Но гораздо больше меня бесят слова Бена о том, что Ханна задавала ему вопросы. Меня она никогда ни о чем не спрашивает.

– И какие это были сконы? – спрашиваю я.

Бен поворачивается ко мне, но тут же получает новый подзатыльник.

– Ладно, мне надоело, – с нетерпением говорит Ричард. – Можно уже перейти к делу?

Двенадцатиклассники смотрят друг на друга, потом переводят взгляд на нас. А потом на меня. По хижине проносится шепот, наполненный гневом, неверием, ядом. Почти все присутствующие, кроме старших, цедят сквозь зубы проклятия. Я знаю, какие слова сейчас прозвучат, но не понимаю, какие чувства у меня это вызывает. Пожалуй, я просто пребываю в своем привычном оцепенении.

– Ты не самый популярный кандидат, Тейлор Маркхэм, – говорит главный. Его голос прорезается сквозь всеобщий ропот. – Ты слишком непоследовательна, часто совершала ошибки, а побег в компании врага, пусть и в юном возрасте, был крайне необдуманным поступком с твоей стороны. Но ты отлично знаешь эту школу и прожила здесь дольше остальных, а это самое главное достоинство из всех возможных.

Кто-то из старших моего факультета толкает меня под ребра, и я догадываюсь, что нужно встать.

– Отныне, – продолжает главный, – мы не отвечаем на вопросы и не даем советов, так что не пытайтесь нас искать. Мы больше не существуем. Завтра мы отправляемся по домам, и с этого момента нас больше нет. Наша миссия здесь окончена. Поэтому мы спрашиваем: ты согласна или нам перейти к следующему кандидату?

Я не ожидала, что мне предоставят выбор. Лучше бы просто приказали. Не могу сказать, что ужасно хочу быть главной. Но мне противно даже на мгновение представить, что кто-то из присутствующих протеже станет мной командовать. Я знаю, что если не буду главной, то проведу не одну ночь в засаде где-нибудь в кустах, морозя задницу.

Я киваю, и главный передает мне фиолетовую записную книжку и плотный, ровно сложенный лист бумаги – вероятно, карта, на которой показано, какая территория кому принадлежит на данный момент. Затем двенадцатиклассники удаляются, и, как всегда бывает, когда что-то утрачивает значимость, нам уже кажется, что их никогда и не было.

Я снова сажусь, готовясь к тому, что вот-вот произойдет. Пять глав факультетов. Одна битва. И один общий враг – я.

– Ты ведь этого не хочешь. И никогда не хотела.

Кажется, это говорит глава факультета Муррей, который до этого ни разу толком со мной не разговаривал. Так что мне становится любопытно, почему он думает, будто знает что-то о моих желаниях.

– Откажись, а мы впятером все подпишем, – говорит Ричард, окидывая взглядом остальных. – Тебе не придется мучиться, а мы наконец начнем управлять подпольной жизнью.

– У Ричарда есть отличные идеи, – поясняет девочка с факультета Гастингс.

– Ты не умеешь работать с людьми, Тейлор.

– И на собрания не ходишь.

– И ни разу не принесла полезных сведений о кадетах за прошлый год.

– Ты слишком много общаешься с Ханной. Если она следит за тобой, то теперь начнет следить и за всеми нами.

– Тебе же на всех плевать.

Я возвожу между ними и собой мысленную перегородку и пытаюсь вернуться к мальчику на дереве…

– Ты вообще нас слушаешь?

– Давайте просто проголосуем.

– Пяти голосов достаточно, чтобы сместить ее.

Там, на дереве… Я вдыхаю пьянящий, пропитанный ароматами воздух, слушаю песню, у которой нет окончания, и рассказы мальчика, которые мне нужно понять.

– Это их худшее решение из всех, что я помню.

– Спокойно. Просто проголосуем – и все.

– Когда я училась у них на факультете, она однажды сожгла все белье. Как ей можно доверять?

– Сконы были с изюмом.

Этот голос прорезается через остальные, и я поднимаю взгляд. Бен Кэссиди смотрит на меня. Что-то в его глазах – сама не знаю, что именно – возвращает меня в реальность.

– Что ты делаешь, Бен? – тихо, с угрозой спрашивает Ричард.

Бен неторопливо поворачивается к нему.

– Главный выбрал ее, мы должны уважать это решение.

– Мы еще не решили, что примем ее в качестве лидера.

– Чтобы ее сместить, нужно пять голосов, – напоминает им Бен.

– Муррей? Гастингс? Дарлинг? – обращается Ричард к остальным. Они упрямо не смотрят на меня, и я понимаю, что эта сцена была заранее отрепетирована. – Кларенс…

– Рафаэлла считает, что нам нужно вернуть Молитвенное дерево, – перебивает Бен, не давая Ричарду шанса втянуть его в склоку.

Я понимаю, что Бена в заговор не посвятили. Он для них слабое звено. Но не тогда, когда им необходим его голос. Грубая ошибка.

– Больше нам ничего от горожан не нужно, – бормочет Бен, ни на кого не глядя.

Ричард смотрит на него с отвращением.

– И, разумеется, здание клуба тоже в приоритете, – добавляет Бен, и я понимаю, что он получает удовольствие от происходящего.

Тишина. Она тянется бесконечно, и я наконец осознаю, что у меня есть еще и мой собственный голос, так что я останусь главной. По крайней мере пока.

– Кто возглавляет горожан в этом году? – спрашиваю я.

Я не свожу глаз с Ричарда. Он понимает, что избавиться от меня не удастся, и решает пока мне не препятствовать, хотя его взгляд обещает предательство, нож в спину, дерзости, ненависть, месть и прочие неприятные вещи, в которых он мастер.

– Рано или поздно узнаем, – отвечает Ричард.

Мне нравится это ощущение власти.

– Бен? – говорю я, все еще глядя на Ричарда.

– Да?

– Кто сейчас возглавляет горожан?

– Чез Сантанджело.

– Он умеренный или фундаменталист?

– Он парень с характером, так что его лучше задобрить.

– Горожан невозможно задобрить, – возражает Ричард.

Я не обращаю внимания.

– С ним будет непросто? – спрашиваю я у Бена.

– Определенно. Но он хотя бы не такой бандит, как предводитель кадетов.

– Кто? – рявкает Ричард.

Бен явно с трудом сдерживается, чтобы не втянуть голову в плечи, как будто у него за спиной вот-вот возникнет рука и отвесит ему подзатыльник.

– Значит так, для начала: в этом году мы добьемся, чтобы горожане были на нашей стороне, – объявляю я, не обращая внимания ни на кого, кроме Бена.

По хижине разносится неодобрительный ропот. Он напоминает все эти однотипные песни, которые постоянно попадают на первую строчку хит-парадов. Ты узнаешь эти мелодии в первую же секунду, а ко второй они успевают тебе надоесть.

– Мы так никогда не делали, – огрызается Ричард.

– И посмотри, до чего нас это довело. За последние несколько лет мы потеряли кучу территорий. Их поделили между собой кадеты и горожане. Нам уже и терять-то особенно нечего.

– А что насчет Молитвенного дерева? – переспрашивает Бен.

– Это не приоритет, – говорю я, поднимаясь на ноги.

– Рафаэлла считает, что обмен, совершенный три года назад, был аморальным поступком, – возражает он.

Я стараюсь не вспоминать, как мы с Рафаэллой и Беном провели почти весь седьмой класс, прячась в домике Ханны. Я даже успела забыть историю Бена. По-моему, там была череда приемных родителей. И лишь один вложил ему в руки скрипку и в корне изменил его жизнь.

– Сделай одолжение, – произношу я с долей драматизма, – не приплетай сюда мораль. Она не имеет никакого отношения к тому, чем мы тут занимаемся.

Когда все заканчивается и я остаюсь одна на прикрытом холстиной полу хижины, когда свечи догорают и восходит солнце, я направляюсь к дому Ханны у реки. Он всегда стоял недостроенным. В глубине души это меня радует, потому что недостроенные дома обычно не бросают.

Работа над домом Ханны всегда служила мне наказанием с тех самых пор, как я оказалась здесь шесть лет назад. Так меня наказывали за то, что мне некуда ехать на каникулы, за нарушение комендантского часа, за то, что сбежала с кадетом в восьмом классе. Иногда мне так скучно, что я просто говорю Ханне, что вышла из корпуса после отбоя, и она отвечает: «Что ж, значит, никакого субботнего отдыха, Тейлор», и мне приходится весь день работать с ней над отделкой дома. Порой мы трудимся молча, но бывает так, что Ханна болтает без умолку обо всем подряд. Когда такое случается, между нами устанавливается особое взаимопонимание, и я чувствую, что для меня она не просто обычный взрослый, присматривающий за моим факультетом. Будучи нашим куратором, Ханна составляет списки дежурных, уведомляет нас о переходе учеников с факультета на факультет, выдает расписание экзаменов, сообщает, как нас поделили на группы для работы над проектами и кому велено остаться после уроков за какой-нибудь проступок. Иногда она помогает младшим ребятам с заданиями. Или приглашает их к себе в дом, поит чаем и сообщает дурные вести, например, о смерти дедушки или о болезни матери, или сочиняет невероятные истории о том, почему чьи-то родители не смогли навестить свое чадо в эти выходные.

Нехватка родительского внимания здесь не редкость, возможно, потому, что процентов десять всех учеников находятся под опекой государства. Школа Джеллико – государственное заведение. Деньги тут не важны, религиозного уклона тоже нет, но есть отбор по уровню, так что ребята здесь в основном умные. Остальные – либо просто местные, либо дети каких-нибудь любителей экологии, которые считают, что, если отправить ребенка учиться в глушь, он будет любить природу. На самом деле большинство учеников бегут отсюда в город без оглядки, едва окончив двенадцатый класс. Есть еще такие, как Рафаэлла. Она сама из горожан, а здесь оказалась потому, что ее родители преподают в городской старшей школе и предпочли отправить ее сюда, чтобы избежать неприятных ситуаций. Родители Ричарда дипломаты и почти все время проводят за границей, но бабушка и дедушка живут неподалеку, поэтому семья решила, что для Ричарда так будет лучше.

Не знаю, к какой категории отнести меня. Однажды, когда мне было одиннадцать, мать приехала сюда со мной. Я зашла в туалет в магазине возле Джеллико-роуд, а она тем временем уехала, бросив меня одну. Такой момент неизбежно становится поворотным в твоей жизни – когда родная мать так с тобой поступает. Не то чтобы я не могла ее простить. Я прощаю. Это как в фильмах ужасов, когда главного героя кусает зомби и ему приходится уговаривать свою спутницу застрелить его, потому что через десять секунд он перестанет быть собой. Лицо останется то же, но душа исчезнет. Не знаю, кем была моя мать до наркотиков и всего остального, но несколько раз за все годы нашей непростой совместной жизни я замечала проблески страсти в ее глазах, такой сильной, что мне и представить сложно. Все остальное время мать проводила в состоянии зомби. Она могла посмотреть на меня и вдруг заявить: «Я не давала тебе имени. Ты сама себя назвала». Я понимала это так: когда я родилась, она даже не удосужилась как-то меня идентифицировать. Разумеется, за всем этим стоит отдельная история, и моя мать не чистое зло, но моя версия событий держит меня в тонусе. Ханна, конечно, знает и другую версию, но, как обычно, хранит все в тайне.

Обычно, особенно в последнее время, мы с ней как будто постоянно злимся друг на друга. Сегодняшний день не исключение.

– Переводятся к вам, – говорит Ханна, протягивая мне листок.

Я даже не смотрю.

– Наш факультет переполнен. Никого не принимаем, – говорю я ей.

– В этом списке есть очень ранимые дети.

– Тогда зачем переводить их ко мне?

– Потому что ты не уедешь на каникулы.

– С чего ты взяла, что мне некуда поехать в этом году?

– Я хочу, чтобы ты взяла их под свое крыло, Тейлор.

– У меня нет крыльев, Ханна.

Она внимательно смотрит на меня. Во взгляде Ханны всегда можно прочитать множество эмоций. Смесь разочарования, усталости и злости. Она ни на кого так не смотрит, кроме меня. Всем остальным достаются сконы с изюмом, ласковые улыбки и множество вопросов, а мне – взгляд, полный горя, гнева, боли и чего-то еще, что я никак не могу разгадать. За эти годы я уже свыклась с мыслью, что Ханна неслучайно оказалась на Джеллико-роуд всего через несколько минут после того, как меня бросила мать. Она и не пыталась делать вид, будто это совпадение, особенно в первый год, когда я жила с ней и еще не училась в школе. В седьмом классе, переселившись в общежитие своего факультета, я с удивлением обнаружила, как сильно по ней скучаю. Покинув ее недостроенный дом, я словно еще на шаг удалилась от понимания собственного прошлого. Каждый раз, когда я пытаюсь найти какую-то зацепку, следы приводят меня к одному и тому же человеку – к Ханне.

Я забираю у нее список, просто чтобы закрыть эту тему.

– Ты совсем не спишь.

Это не вопрос, а утверждение. Она протягивает руку и касается моего лица. Я вздрагиваю и отстраняюсь.

– Иди-ка перекуси, а потом марш на занятия. Ко второму уроку, может, и успеешь.

– Я думаю уехать.

– Уедешь, когда окончишь школу, – упрямо говорит она.

– Нет, я уеду тогда, когда захочу, и ты меня не удержишь.

– Ты останешься до конца следующего года.

– Ты мне не мать.

Я всегда говорю так, когда хочу обидеть ее, и каждый раз жду, что она нанесет ответный удар.

– Не мать. – Ханна вздыхает. – Но пока что, Тейлор, никого другого у тебя нет. Так что давай просто перейдем к делу: я тебя покормлю, и ты пойдешь на урок.

Порой мне кажется, что печаль поселилась у нее в глазах и отказывается уходить. Бесконечная печаль, а иногда еще и отчаяние. Пару раз я видела и что-то совсем другое. Когда правительство решило отправить наших солдат в заграничную кампанию, Ханна была безутешна. Или когда ей исполнилось тридцать три. «Иисусу было столько же, когда он умер», – пошутила я. Но помню, как она на меня посмотрела. «Моему отцу было столько же, когда он умер, – ответила Ханна. – Получается, я теперь буду старше него. В этом есть что-то противоестественное».

А еще была история в восьмом классе, когда Отшельник шепнул что-то мне на ухо, а потом застрелился, и я сбежала с кадетом, а Бригадир привез нас обратно. Помню его суровое лицо – он как будто изо всех сил старался сделать его как можно суровее. Ханна не смотрела на него. Она явно заставляла себя на него не смотреть. Только сказала: «Спасибо, что вернули ее домой» – и разрешила мне остаться в недостроенном доме у реки. Всю ночь Ханна крепко обнимала меня, потому что в том самом городе, где нас нашел Бригадир, как раз пропали двое детей. Она сказала, что это легко могли бы оказаться мы с тем кадетом. Тех детей нашли через две недели с пулями в затылках. Ханна плакала каждый раз, когда слышала об этом в новостях. Помню, я сказала ей, что Бригадир, возможно, и есть серийный убийца, и она рассмеялась впервые за очень долгое время.

Сегодня с ней снова что-то происходит, и я не могу понять, что. Окидываю взглядом комнату и вдруг замечаю, как здесь чисто. Даже рукопись Ханны сложена аккуратной стопкой в углу стола. Сколько мы с ней знакомы, она все время пишет один-единственный роман. Обычно Ханна его прячет, но я знаю, где искать, как подростки в фильмах, которые ищут отцовские кассеты с порнографией. Мне очень нравится читать про детей восьмидесятых, пусть я ничего и не понимаю в этой истории. Ханна еще не успела придать ей четкую структуру. Я уже привыкла, что читаю не в хронологическом порядке, но мечтаю однажды разложить все в правильной последовательности, не опасаясь, что попадусь за чтением.

Она замечает, что я смотрю на стопку страниц.

– Хочешь почитать? – тихо спрашивает Ханна.

– Мне некогда.

– Ты так давно хотела почитать мою книгу. Почему же, позволь спросить, отказываешься теперь, когда я сама предложила?

– Ого, это что-то новенькое, – говорю я.

– Что именно?

– Ты задаешь мне вопросы.

Она молчит.

– Ты никогда ничего у меня не спрашиваешь, – обвиняющим тоном продолжаю я.

– И что бы ты хотела, чтобы я спросила, Тейлор?

Я смотрю на Ханну в упор, ненавидя ее за то, что она не может угадать мои желания сама.

– Хочешь, чтобы я спросила, где ты была всю ночь? Или почему все время так упрямишься?

– Я бы предпочла, чтобы ты задала вопрос поважнее, Ханна!

Например, о том, как я собираюсь управлять всем школьным сообществом. Или что будет со мной через год. Исчезну ли я, как наши прошлые предводители, не сделав ничего значительного? И куда я исчезну.

– Спроси, что прошептал мне Отшельник в тот день.

Она явно шокирована. Ее карие глаза широко раскрываются. Несколько секунд Ханна молчит, будто переводит дыхание.

– Садись, – тихо велит она.

Я качаю головой, показывая листок, который получила от нее же.

– Прости, некогда. Ранимым детям нужна моя забота.

Когда я возвращаюсь, уроки как раз успевают закончиться и все расходятся по факультетам. Джесса Маккензи сидит на ступеньках веранды. Несмотря на то, что она семиклассница с факультета Гастингс, ее словно прикрепили ко мне хирургическим путем в одном из моих кошмаров, и ничто не помогает от нее отвязаться – ни злоба, ни оскорбления, ни крайняя жестокость.

– Не ходи за мной, я занята.

Я прохожу мимо, не глядя ей в глаза. Это только даст ей надежду. Не понимаю, как можно постоянно хотеть чего-то от человека, который никогда не отвечает тебе взаимностью. Мне хочется сказать этой девочке: «Исчезни из моей жизни, маленькая тупица». На самом деле я уже это говорила, но она всегда возвращается на следующий же день, как йойо с мазохистскими наклонностями.

– Говорят, кадеты будут здесь с минуты на минуту, и на этот раз они с нами церемониться не станут.

Джесса Маккензи всегда разговаривает, слегка задыхаясь, как будто всю жизнь говорит без умолку, так что ей и вдохнуть-то некогда.

– По-моему, они не церемонились и в прошлом году, когда скинули все школьные велосипеды с обрыва.

– Я знаю, что ты тоже беспокоишься. Я вижу, – тихо произносит она.

Я начинаю скрипеть зубами. Обычно я стараюсь этого не делать, но они сами сжимаются. Приближаюсь к двери, мечтая захлопнуть ее за собой, но Джесса Маккензи тащится следом, как приставучий фокстерьер, который хватает тебя за штанину и не выпускает.

– Девочки в прежнем моем общежитии, знаешь ли, напуганы, – объясняет она. – Седьмой класс.

Как будто мне интересно.

– Это потому что старшие постоянно обсуждают, что скоро придут кадеты и как это плохо. Мне кажется, ты должна поговорить с ними, Тейлор. Раз ты теперь возглавляешь… – она наклоняется ко мне поближе и шепотом договаривает: —…подпольную деятельность.

Я дотянулась до ручки двери, уже почти, почти… Но вдруг замираю, потому что в мой мозг, словно пуля, вонзается догадка.

– Что значит «в прежнем общежитии»?

Ее лицо сияет, даже веснушки светятся.

Я смотрю на бумажку, которую держу в руках, и снова перевожу взгляд на Джессу. Медленно разворачиваю листок, уже зная, чье имя вот-вот увижу среди учеников, переведенных на факультет Локлан. Мой факультет.

– Ты даже не представляешь, какой я могу быть полезной, – начинает она. – Рафаэлла думает, что меня лучше поселить со старшими.

– Рафаэлла-то что в этом понимает?

– Она полагает, что сможет вычислить, где находится туннель, – раздается у меня за спиной голос Рафаэллы.

– Мой отец говорил…

Я уже не слушаю, что там говорил отец Джессы Маккензи. Я зажата между двумя своими худшими кошмарами.

– Поздравляю, – говорит Рафаэлла, – хотя Ричард и остальные, по-моему, уже готовят переворот. – Она всегда серьезная, как старушка.

– И я тебя поздравляю. – Джесса все еще сияет.

– Мы выясним, где туннель, – заявляет Рафаэлла, – вернем Молитвенное дерево и узнаем, как…

Мне очень хочется оказаться перед компьютером, где можно просто нажать кнопку и заблокировать весь спам. Эти двое – самый настоящий спам.

– Но, Тейлор, – продолжает Джесса своим раздражающим приглушенным голоском, – тебе надо поближе познакомиться с детьми на своем факультете. Хлоя П. говорит, что те, кто живет в общих спальнях, тебя совсем не знают.

– К нам гости! – доносится голос дозорного с наблюдательного пункта на дереве.

Мы с Рафаэллой обмениваемся взглядами, и она принимается загонять младших школьников в наш жилой корпус.

Кадеты прибыли. Я главная. Территориальная война начинается.

На моей памяти территориальные войны всегда были частью школьной жизни. Не знаю, кто их развязал впервые. Горожане говорят, что все начали кадеты из Сиднея, которые приезжают сюда каждый год уже лет двадцать, наверное. Каждый сентябрь они разбивают лагерь прямо под боком у школы Джеллико на шесть недель и проходят подготовку в походных условиях. Мы утверждаем, что войну начали горожане, потому что они считают весь Джеллико своей собственностью. Ну, а кадеты во всем винят нас, потому что мы якобы не умеем мирно сосуществовать с кем-то на одной территории. Я знаю лишь, что войны начались восемнадцать лет назад, потому что так написано в фиолетовой книжечке. В ней основатели изложили правила, составили карты и указали границы.

Война длится только шесть недель в году, пока кадеты здесь, и, если честно, в ней больше раздражающего, чем волнующего. До города приходится добираться вдвое дольше, потому что почти все удобные тропы принадлежат кадетам. Примерно в это время учителя начинают читать нам нотации о том, как важны прогулки на свежем воздухе. Правда, никто не в курсе, что старшие на всех факультетах запирают младшие классы в корпусах, чтобы те случайно не забрели на вражескую территорию. Это точно никому не нужно, потому что, когда кадеты уезжают, а горожане возвращаются в свои кроличьи норы, начинается настоящая война. Факультеты устраивают междоусобицу, особенно если кто-то виноват в утрате территорий. Три года назад, когда я сбежала с кадетом, Рафаэлла и Бен отправились искать меня и зашли во владения горожан. Из-за этого мы лишились Молитвенного дерева. Рафаэлла и Бен стали изгоями, и, когда я вернулась, мы почти не разговаривали. А потом вообще перестали. И вот теперь мы вместе стоим во главе школы и готовимся к войне.

Целую неделю кадетов замечают вблизи от нашей северной границы. До их лагеря примерно километр, так что они явно показываются нам специально, желая запугать. По правде говоря, это отлично срабатывает из года в год. Главы остальных факультетов требуют от меня немедленной реакции на поступающие разведданные, но школа Джеллико уже страдала от собственных непродуманных действий, и будь я проклята, если повторю ошибки своих предшественников.

Рафаэлла едет домой на выходные, и я передаю через нее сообщение предводителю горожан с предложением встретиться. Ответа нет, так что начинается игра в кошки-мышки. Ожидание войны убивает. Мы не знаем, когда нам нанесут первый удар, не знаем, чем все закончится, и сидим как на иголках. Иногда мне хочется выйти на улицу и закричать: «Ну давайте уже!» – чтобы напряжение наконец прекратило нарастать.

Но хуже всего на другом фронте – на внутреннем. Политика школы всегда предписывала главам факультетов заботиться об остальных учениках с помощью других старшеклассников и куратора. Все школьники знают, что будущего главу факультета определяют еще в седьмом классе, а затем пять лет готовят к этой роли. Но каждый год мы проводим выборы и притворяемся, что главы факультетов и предводитель всей школы избираются «народом и для народа». Учителя в это верят. Они все довольно молодые и недогадливые. Большинство приезжают сюда всего на три года по обязательному распределению, так что никто не успевает выявить никаких закономерностей. Но в исполнительности им не откажешь. Всякий раз, когда кто-нибудь с Локлана забывает прийти на тренировку, репетицию или дебаты, учителя донимают меня. Сами ученики, начиная с младших классов на первом этаже и заканчивая одиннадцатым классом на третьем, все время чего-то ждут от меня, и это бесит. Ко мне идут с вопросами о том, кому сегодня можно смотреть телевизор, кто дежурит, сколько можно посидеть за компьютером, когда стирка. Вечные слезы, ссоры, истерики и тревоги. И Ханна куда-то пропала. Я ужасно злюсь, что она бросила меня одну со всеми проблемами. Она как будто мстит мне за то, чего я ей наговорила в последний раз. Раньше Ханна все свое свободное время проводила в Локлане, помогая главе факультета, но теперь, когда эти обязанности легли на мои плечи, она исчезла.

Ко мне в дверь стучится десятиклассница.

– У Эви из седьмого класса начались месячные.

– И что?

– Поговори с ней, она плачет.

– Сходи к Рафаэлле.

– Ее сейчас нет. Где Ханна? Почему перекличку проводит мисс Моррис?

– Я не знаю, где Ханна.

Взгляд десятиклассницы ясно говорит: «Ты хоть что-нибудь вообще знаешь?»

– Я схожу за Ханной, – говорю я наконец, лишь бы от меня отстали.

Вот только когда я подхожу к ее кабинету и поворачиваю ручку, выясняется, что там заперто. За время, проведенное в школе Джеллико, я не помню, чтобы дверь Ханны хоть раз оказывалась закрытой. Я решаю про себя, что это просто такой способ выразить свое недовольство, хотя в глубине души сомневаюсь: Ханна не склонна к истерикам. Я уже собираюсь пойти наверх, когда вижу, что ко мне приближается Джесса Маккензи. Поэтому я выхожу на улицу, запрыгиваю на велосипед и устремляюсь к недостроенному дому у реки.

В это время суток школьная территория выглядит особенно зловеще. Ночью еще ничего, но вот когда солнце только начинает исчезать, мне кажется, что здесь спрятано слишком много тайн. Стоит такая тишина – ни птиц, ни сверчков. Ничего.

Я бросаю велосипед на землю возле дома и подхожу к крыльцу.

– Ханна! – кричу я со всей злостью.

В ответ лишь эхо.

– Ханна, это уже не смешно!

Я стою в тишине, ожидая непонятно чего. Например, что Ханна высунет голову из окна и с недовольным видом скажет: «Помоги мне доделать плинтус, Тейлор».

Я осматриваюсь, чувствуя что-то… Или кого-то. Ханна всегда ухаживает за территорией вокруг дома, стрижет газон и все время повторяет: «Тут у меня будет сад». В нем она посадит сирень и лилии и будет отдыхать на веранде. Как Йейтс в том стихотворении, которая Ханна иногда мне зачитывает:

Но за возделанной территорией начинается густой кустарник, неухоженный, непроходимый. Там нет даже тропы. Три километра этого бурелома отделяют нас от кадетов. По слухам, они уже несколько лет протаптывают тайную тропу, чтобы добираться до нас без особого труда. Быстрее всего для них было бы пересечь реку, которая протекает прямо за участком Ханны. Но река наша. Здесь, возле дома, находится самое узкое ее место. От берега до берега всего метров двадцать. Последние пару лет стояла засуха, и река превратилась в ручеек. Несколько раз ошибки наших предводителей едва не привели к ее потере, но до сих пор нам удавалось каким-то образом удерживать позиции и сохранять эту естественную преграду между нами и врагом. Но сегодня мне кажется, что из густого, неухоженного лабиринта кустарников на меня кто-то смотрит. Я чувствую этот взгляд нутром, которое всегда улавливает чужую враждебность.

– Кто здесь?! – кричу я.

Я вспоминаю про кота. Ханна никогда не считала его своим питомцем, но она кормит его каждый раз, когда он появляется возле дома. Я ненавижу этого кота, а он ненавидит меня. Это дикое животное. Его хвост вечно выглядит так, будто кота застали врасплох. И, как и во всем, что касается Ханны, я вижу в нем соперника.

– Почему он такой? – спросила я ее однажды.

– Думаю, давным-давно он увидел что-то настолько ужасное, что до сих пор не отошел от испуга.

Кот медленно умирает уже несколько лет, и порой Ханна задумывается о том, чтобы оборвать его страдания, но у нее не хватает духу. Иногда, когда мне удается подобраться к нему поближе, я вижу боль в его глазах, но стоит ему оцарапать мне лицо – и я невольно забываю о сочувствии. Но сейчас на меня из зарослей смотрит явно не кот.

По телу пробегает дрожь. У того, кто наблюдает за мной, сейчас есть большое преимущество: он меня видит, а я его – нет. Я решаю развернуться и уйти, но в это мгновение где-то в зарослях раздается треск. Кто-то приближается ко мне медленным, размеренным шагом.

– Джесса Маккензи, это ты?

Будь это Джесса, она бы ответила, но ответа нет, только звук чьего-то присутствия, который приковывает меня к месту. Я хочу подойти к велосипеду, но не смею повернуться спиной к зарослям. В то же время, я слишком трушу, чтобы шагнуть навстречу неведомой опасности. Поэтому стою, наверное, целую вечность, уставившись в одну точку, оцепенев, как солдат, наступивший на мину. Я не двигаюсь. Пытаюсь убедить себя, что это лишь игра воображения. На самом деле там какое-нибудь животное. С сорок третьим размером ноги.

Холод начинает покусывать кожу. Сумерки сгущаются. Осторожно делаю шаг назад, потом еще и еще. Я могу подскочить к велосипеду, запрыгнуть в седло и умчаться, и тот, кто прячется в зарослях, ни за что меня не догонит, но меня сковывает какой-то сверхъестественный страх. Я считаю до десяти, но в итоге дохожу до одиннадцати, и снова считаю, и снова до одиннадцати. Одиннадцать. Одиннадцать. Одиннадцать. Одиннадцать. Одиннадцать.

Десять!

Я срываюсь с места, огибаю дом и мчусь туда, где оставила велосипед. Внутри все переворачивается: велосипеда нет. Под деревом я вижу пустое место. Не остается ни малейшей надежды на то, что во всем виновато мое излишне живое воображение. Я выбегаю на тропу, как можно быстрее переставляя ноги. Сердце стучит, как отбойный молоток. Тропа напоминает полосу препятствий, состоящую из перепутанных стеблей и хлестких веток, но здесь я бы могла пробежать даже с закрытыми глазами. Я слышу лишь два звука: стук крови в висках и шаги у меня за спиной. Одна пара ног. Если бы их было двое или больше, я бы, наверное, не так боялась. Я бы позволила себя поймать и воспользовалась бы правилами о дипломатическом иммунитете, прописанными в Конвенции Джеллико. Но одна пара ног означает, что кто-то из врагов преследует меня самовольно… Или что-нибудь похуже.

Добравшись до вырубки, откуда к корпусам ведет освещенная тропа, я не чувствую облегчения. Легкие горят, мышцы ноют. Мне хочется поскорее добежать до двери, но чем ближе я к ней, тем дальше она кажется. И вот наконец я влетаю в дверной проем, захлопываю дверь, запираю ее, и лишь тогда позволяю себе прислониться к ней спиной и сползти на пол, хватая воздух ртом. Сердцебиение постепенно замедляется, я смахиваю пропитанные потом волосы со лба, опускаю голову между коленей и немного успокаиваюсь, нащупывая в кармане ингалятор…

Три семиклассницы стоят передо мной. Одна из них, посередине, – Джесса Маккензи.

– Кто-то потратил всю воду, – говорит Хлоя П.

– У Селии спички, – полушепотом жалуется другая, имени которой я не знаю.

Я медленно встаю, не обращая на них внимания, и начинаю с трудом подниматься по лестнице, но они меня догоняют.

– Где Ханна?

Я останавливаюсь и смотрю в глаза Джессе Маккензи. Внезапно я вижу кого-то… Или что-то, что я уже видела. Меня охватывает необъяснимая тревога.

Я вырываюсь и сбегаю в свою комнату. Заперев дверь, подхожу к раковине и наклоняюсь над ней. Накатывает тошнота.

Мне нужно поговорить с Ханной. Я толком не знаю, почему, но повторяю эту мысль снова и снова. Как будто некий голос у меня в голове нашептывает, что ее отсутствие неспроста. Как в последней строчке стихотворения Йейтса:

За обедом мне приходится сидеть с остальными главами факультетов в столовой во время официальной церемонии назначения нас старостами. Директор говорит речь о единстве, а Ричард тем временем что-то шепчет на ухо главе Гастингса. Девочка хихикает, и они переводят взгляд на меня, а потом она передает сказанное соседу. Остальные главы факультетов подлизываются к Ричарду. Только Бен игнорирует его, с энтузиазмом поглощая лазанью. Я знаю, что мне нужно действовать быстро, пока не случился переворот. Я обвожу взглядом стол и в который раз осознаю, что единственный мой потенциальный союзник – это придурок с перепачканным томатным соусом лицом.

– Бен, наладь контакт с кадетами. Скажи, что я готова заключить сделку.

Бен поднимает взгляд от тарелки, которую вытирает хлебом. Его глаза широко раскрываются.

– Я?

– Он?! – присоединяется Ричард, переглядываясь с остальными.

– Да, ты, – отвечаю я.

– Что ты творишь, Тейлор? – спрашивает Ричард с привычной угрозой в голосе.

– Прошу своего заместителя сделать то, чем обычно занимаются заместители. Отправиться на переговоры, – вежливо отвечаю я, поднимаясь.

Бен одними губами произносит слово «заместитель», причем так, будто это ругательство. Мимо проходит Рафаэлла. Он проделывает то же самое, повернувшись к ней, и даже она принимает обеспокоенный вид.

– И, кстати, факультет Меррамбиджи, факультет Гастингс, – обращаюсь я к той самой девочке и Ричарду. – Вчера вечером я почитала фиолетовую книжечку. Все записано еще в восемьдесят шестом году первыми главами факультетов. Предводитель, по-моему, называл себя Председатель Мяу. Почерк довольно плохой, но там все черным по белому, в том числе и правило о том, что главы факультетов не могут вступать в романтические отношения. Не знаю, почему. Возможно, это убивает здоровую конкуренцию. – Я поворачиваюсь к Бену. – Пойдем.

Рафаэлла следует за нами. Я молчу, пока мы не оказываемся на улице.

– Где ты была вчера вечером? – спрашиваю наконец я.

– Меня отпустили в город. Товарищ по команде лучшего друга брата моей лучше подруги…

– Ближе к делу.

–.. передал мне сообщение. Горожане готовы встретиться с нами сегодня вечером.

Джона Григгс. Не просто имя, а состояние сознания, в которое я не хочу возвращаться, хотя и держу воспоминание о нем на задворках памяти. Очень полезно для тех случаев, слишком увлекаюсь какими-нибудь надеждами. В такие минуты мысль о нем возвращает меня в реальность и напоминает о том, что бывает, когда подпускаешь кого-то слишком близко. Джона Григгс стал для меня вторым доказательством тому, что никому на свете нельзя доверять. Первым была моя мать, и в последнее время мне кажется, что Ханна тоже присоединилась к этой небольшой и тесной компании предателей.

Рафаэлла с Беном молчат, но я почти слышу их мысли, пока мы идем обратно к вырубке. Мне хочется попросить их мозги заткнуться, но я понимаю, что для этого придется заговорить, а я не могу.

Окна наших корпусов светятся, помогая нам пробираться через кустарник. Через пятнадцать минут молчание становится невыносимым.

– Ты связался с кадетами, Бен? – спрашиваю я наконец.

– Я?

«Я?» – это стандартный ответ Бена на что угодно. «Бен Кэссиди, расскажи классу, почему переход Рубикона послужил катализатором падения Римской республики». – «Я?» – «Бен Кэссиди, тебе звонят, подойди к телефону». – «Я?» – «Бен Кэссиди, ты нравишься девочке с Дарлинга». – «Я?» – «Бен Кэссиди, кто величайший лузер западного мира?» И он смотрит на тебя с таким видом, типа, это шутка? «Я?»

– Ну, поскольку Рафаэлла наладила контакт с горожанами, ты можешь заняться кадетами, – поясняю я.

– Мне кажется, этот кадет предпочтет поговорить лично с тобой, Тейлор.

Я останавливаюсь, и Бен врезается мне в спину.

– Что ты хочешь этим сказать?

Бен мешкает пару секунд, глядя под ноги, прежде чем осмеливается посмотреть на меня.

– Ну, по слухам, с ним не очень легко разговаривать, и, поскольку у вас с ним есть общая история, мне кажется, имеет смысл…

– Знаешь, что такое «общая история»? Это как у Рафаэллы и Чеза Сантанджело. Когда есть что рассказать, на что позлиться. Куча багажа, который пора сдать на стойку авиакомпании «Мне-Плевать-Аэро». А мы с кадетом что? Тут нечего рассказывать. Однажды я сбежала. Он бежал в том же направлении. Мы оказались в одном поезде, в одном вагоне. Поезд сошел с рельсов, дальше мы пошли вместе и вместе же поймали попутку – почтальона из Ясса. Нас поймали, потому что кадет струсил и позвонил в свою школу. Мы вернулись домой в фургоне Сантанджело-старшего. Вот и все. Нет никакой истории, и продолжения тоже не было. Ничего.

Я не вижу их лиц в темноте, но они знают, что я вру. Я все время вру о тех трех днях. Возможно, дело в том, что я не могу объяснить произошедшее. Все это попахивает мистикой и дурными предчувствиями. И главная роль в этой истории принадлежит мальчику из моего сна, который взял меня за руку, заставил подняться на ветку дерева и спросил:

– Что ты видишь?

– Ничего, – ответила я.

– А знаешь, что вижу я? Отсюда, с такого расстояния, все выглядит жуть как идеально.

Я всмотрелась вдаль и увидела свою мать. Я никогда ее такой не видела: она сияла. Поэтому я отправилась искать ее и в этом сне нашла ее душу, но, проснувшись утром, решила, что должна найти мать во плоти.

Тогда-то я и увидела кадета на платформе железнодорожной станции Джеллико. Я тут же его узнала. Не каждый день слышишь о мальчике, который убил своего отца. По крайней мере такие ходили слухи. Стоя на платформе рядом с ним, я невольно верила всему этому. В нем читалась едва сдерживаемая ярость. Он отчетливо напоминал запертого в клетку дикого зверя.

– Ты не знаешь, когда будет следующий поезд в Ясс? – спросила я у него.

– Иди к черту, – ответил он, но в его глазах был такой отчаянный страх, что я не смогла отвести взгляд.

– Туда меня уже посылали. Поверь, ничего там интересного нет.

И по какой-то неведомой причине Джона Григгс ответил мне улыбкой, в которой крылась непонятная тоска. Она задела какую-то струну в моей душе, и меня до сих пор пугает мысль об этом. Там, в поезде, внутри у нас обоих открылась какая-то дверца. Он почти ничего не сказал о себе, кроме того, что впервые расстался с матерью и братом, и теперь ему отчаянно необходимо убедиться, что те в порядке. А я рассказала ему все. Свое первое воспоминание о том, как я сижу на плечах великана – несомненно, моего отца – и могу дотронуться до неба. Как лежу между двух взрослых, которые читают мне сказки о дикой природе и путешествиях с драконами, и эти ласковые голоса наполняют меня любовью и безмятежностью. Как видите, я помню любовь. Почему-то этого никто не понимает. И еще помню, что, рассказав об этом кадету в поезде, я ненадолго обрела подобие умиротворения.

Потом поезд сошел с рельсов, и мы решили добираться сами. У нас не возникло даже мысли о том, чтобы разойтись. Мы планировали держаться вместе и найти мою мать. Но на третью ночь ему что-то приснилось, и он нас предал.

– И что мне ему сказать?

Голос Бена возвращает меня к реальности.

Что сказать кадету? Спроси у него, почему он позвонил в свою школу и попросил забрать нас, когда мы были так близко к цели нашего путешествия. Спроси, почему он так поступил, зная, что всего через два часа я могла бы добраться до своей матери.

– Скажи, что мы хотим заключить сделку.

Он исчез в один из самых прекрасных дней из всех, что Нани видела за шестнадцать лет своей жизни. В один из таких дней, когда она просыпалась, и ей по-настоящему хотелось жить.

Целые сутки они вчетвером звали его, сначала с раздражением, потом с тревогой, паникой, гневом и горем. А потом с отчаянием.

На третий день к ним успела присоединиться вся школа, горожане и кадеты. Но птицы все так же пели, и журчала река, и цвели цветы. А потом голоса стихли, и четыре души окаменели. Они перестали быть теми, кем были раньше. Потому, что лишь благодаря ему они были теми, кем были.

Через пять дней после его исчезновения она нацарапала слова и цифры на стволе Молитвенного дерева:

«ОТ МАТФЕЯ 10:26.»

И поклялась, ни за что не покидать это место, пока он не вернется.

Во сне мне снова является мальчик на дереве. В последнее время он стал приходить чаще. Я спрашиваю, почему, и он говорит, что ждет кого-то. Впервые за все время меня пронзает ледяной страх. Я пытаюсь узнать, кого он ждет, но мальчик не отвечает. На ум почему-то приходит Ханна, и становится жутко. Я уже готова задать новый вопрос, но вдруг чувствую, что на дереве есть кто-то еще. Этот кто-то, больше похожий на тень, сидит на самом конце ветки, но лица я разглядеть не могу. Мальчик встает во весь рост и прыгает в воду, и я слышу, как тень всхлипывает. Этот звук так ужасает меня, что я тоже поднимаюсь на дрожащих ногах и готовлюсь прыгнуть. Уже вот-вот прыгну.

– Тейлор?

Я смотрю на часы. Шесть утра. Возле моей кровати стоит Рафаэлла.

– Бен. Только посмотри, что с ним сделали кадеты.

На следующий день после обеда я иду в корпус Кларенса искать Бена. Дрожащей рукой стучу в дверь и жду. Мальчишка, который приходит на стук, явно нервничает при виде меня. Поначалу я не понимаю, почему, но потом вспоминаю, часто ли мне раньше доводилось встречать главу школьного подполья. Нечасто. Они не ходили по чужим корпусам. Даже на собственном факультете они превращались в полубогов. Мальчик стоит, не двигаясь и уставившись на меня. К счастью, через несколько секунд появляется Бен, который кладет руку на плечо своего подопечного.

– Иди делать уроки. Я скоро вернусь.

Мне Бен ничего не говорит, но его взгляд как бы спрашивает: «Ну что?»

– Что ты сказал своему куратору, – произношу я, указывая на его лицо, – по поводу этого всего?

– Что в меня попал футбольный мяч.

Я киваю.

– Ну да, естественно. По тебе же видно, что ты футболист.

– Он был только рад, что я соврал. Ему явно не хотелось разбираться.

Несколько секунд мы молча смотрим друг на друга. Мне в кои-то веки неловко. Не то чтобы я была против признания собственных ошибок, просто на практике мне этого делать не доводилось.

– Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой?

– Да, хочу, – честно признаюсь я, понимая, что бессмысленно ходить вокруг да около.

– У восьмого класса задание на завтра, – говорит Бен, указывая себе за спину. – Не самое подходящее время.

– Ты делаешь с ними домашку?

– Я же глава факультета.

– Наши главные никогда не делали с нами домашку. Этим занималась Ханна.

– А наши окунали нас головой в унитаз. Следовательно, я избрал более мягкий подход.

– «Следовательно»? Я бы сказала «естественно».

– Ты уже так говорила. В любом случае, вследствие того, как со мной обращались, я предпочел действовать противоположным образом, так что мое «следовательно» отлично подходит.

– Если я пришлю Рафаэллу помочь твоим восьмиклассникам, ты пойдешь?

– Рафаэлла наверняка сейчас занята вашими восьмиклассницами.

– Естественно.

Снова молчание. Видимо, придется унижаться.

– Бен, я уже семь дней занимаю должность предводителя школы, а результатов никаких не добилась. Прошлые предводители всегда успевали наладить контакт с кадетами и как минимум согласовать прежние границы. Я понятия не имею, что говорить этим ребятам. Вот видишь, я признаюсь тебе в этом. Сама не знаю, почему это делаю.

– Потому что ты меня не уважаешь, и тебе все равно, сочту ли я тебя слабой или нет.

Пора смириться с тем фактом, что у меня остался один союзник – Рафаэлла. Но Рафаэлла не глава факультета, она мой заместитель и при всем желании не спасет меня от Ричарда и пяти подписей, которые он соберет.

– Ладно, – говорю я, отворачиваясь. Дохожу до последней ступеньки, оглядываюсь и вижу, что Бен все еще стоит в дверях. – И, чтобы ты знал, я сама не понимаю, уважаю тебя или нет. Но я выбрала тебя, а не Ричарда, потому что доверяю тебе. Вот тебе мой мотив. На данный момент доверие для меня дороже всего. Если тебе этого недостаточно, тогда не знаю, что и сказать.

Я успеваю сделать несколько шагов.

– Какая мне от этого выгода?! – кричит он мне вслед.

– Никакой, – бросаю я. – Не буду даже пытаться убедить тебя в обратном.

Бен догоняет меня.

– Нет. Эти слова надо сказать во время переговоров. Прошлые предводители всегда так говорили: «Какая мне от этого выгода?»

Мы все дальше отходим от корпуса, и я выдыхаю с некоторым облегчением, когда мы оказываемся на вырубке, а Бен все еще со мной. Внутри и так все переворачивается, и я понимаю, что нервничаю из-за опасности встречи с кадетами.

– Возможно, нам повезет, – заявляет Бен, уловив мою тревогу. – Допустим, они пожирают кабана, которого забили к ужину. Вот прямо сейчас срывают мясо с костей зубами и…

– И следовательно?..

– Не заинтересованы в нашем обществе.

Звучит неубедительно.

Она стояла в дверях комнаты Вебба. Тейт. Непослушные волосы, улыбка от уха до уха. Иногда Веббу казалось, что он просто не сможет быть счастливее, чем в моменты, когда смотрит на нее. Что нет на свете человека, который излучал бы такую энергию и силу духа. Порой Веббу хотелось вдохнуть это счастье и спрятать где-нибудь в дальнем уголке души. На всякий случай. Когда он говорил ей об этом, она приходила в замешательство.

– Но, Вебб, ведь я такая благодаря тебе. Ты для меня все.

В дни, когда Нани грустила, он жалел, что не может дать ей то же.

– Тебе правда этого хочется? – спросила однажды она, когда они сидели на берегу, болтая ногами в воде.

– Ну, в другом смысле, ведь ты моя сестра, но – да. Если бы это помогло тебе стать счастливой… Или придало бы тебе желание жить, да, я бы хотел стать для тебя всем.

– Ты все для нас делаешь, Вебб, – устало произнесла она. – И тебе не надоедает?

Он помотал головой.

– Нет, если это значит, что с тобой и Тейт все в порядке.

– Но что будет с нами, если что-то случится с тобой? Что тогда? Жалкое будет зрелище. Еще хуже, чем я сейчас. Так зачем мне допускать, чтобы кто-то стал для меня всем, если однажды этот кто-то может исчезнуть? Что тогда от меня останется?

– Я никогда не брошу тебя, Нани. Ты моя сестра. Ты все, что у меня осталось.

И еще Тейт, которая теперь стояла в дверях его комнаты, улыбаясь своей гипнотической улыбкой.

– Кадеты приехали, – сказала она. – Последний год, больше это не повторится. Пойдем, отыщем Нани. Пора как следует пошалить.

Я гоню изо всех сил. Чем быстрее едешь, тем меньше думаешь, а мне как раз этого и нужно. Я кручу педали, обливаясь потом, стискивая руль с такой силой, что затекают пальцы. Я кручу педали с закрытыми глазами, и мы с велосипедом летим вперед, и кажется, будто у него есть собственная воля, а я ничего не контролирую. Вдруг я резко торможу и понимаю, что доехала до обрыва. Еще несколько сантиметров, и я бы сорвалась. По лбу катится пот. Я смотрю вниз. Весь мир покачивается, и я вместе с ним, и все это превращается в гипнотический танец, который манит меня шагнуть за край.

Но мое внимание отвлекает шелест листьев. Наверху, на дереве. Кто-то следит за мной. Я бросаю велосипед и запрокидываю голову, чувствуя, как колотится сердце. Сначала мне кажется, что я вижу мальчика из сна, ловкого и быстрого, с пронзительным взглядом. Видение тут же исчезает, однако сердце не успокаивается. На секунду я застываю на месте, а потом на ветке возле ствола вижу что-то еще. Кот. Не задумываясь, я начинаю карабкаться. Не знаю, почему, но где-то на задворках сознания маячит мысль: этот кот последним видел Ханну. Когда я забираюсь на нужную высоту, то сажусь на ветку верхом и подползаю как можно ближе, вытягивая руку вперед. Приходится лечь всем телом на ветку, чтобы не потерять равновесие, и вот я уже близко, но кот шипит, бьет меня лапой и прыгает, а я чуть не падаю с ветки и повисаю на руках.

Сперва я вижу тень, а потом мне остается только ахнуть от удивления. Под деревом, держа кота на руках, стоит Бригадир. Животное сидит послушно, и от этого Бригадир кажется похожим на какого-нибудь Мефистофеля. Я с трудом удерживаю свой вес и пытаюсь выровнять дыхание, пока не стало хуже.

– Тут невысоко, – говорит мне Бригадир. – Упадешь на листья.

Я бы предпочла провисеть здесь всю жизнь, лишь бы не иметь с ним дела. Но руки уже ноют, и приходится отпустить ветку. Невысоко, как же! Приземление выходит болезненным, и, когда он протягивает мне руку, я игнорирую этот жест.

Бригадир вглядывается в мое лицо, и, как бывает всякий раз при встрече с ним, у меня внутри все переворачивается. Будто что-то предупреждает меня о скрытой враждебности. Я бы могла легко объяснить это чувство тем, что именно он остановил меня и Джону Григгса три года назад. Но тут есть что-то большее.

– Отдайте мне кота, – говорю я, поднявшись на ноги.

– Не уверен, что это хорошая идея. Он тебя, похоже, недолюбливает.

Я хватаю кота, и он тут же снова становится диким, царапается и извивается в моих руках, но я не отпускаю.

– Ханна, которая здесь живет… Она бы не хотела, чтобы вы влезли в ее дом и украли ее кота, – заявляю я.

Бригадир все так же смотрит на меня. Это напрягает, и хотя я предпочла бы не оставлять врага за спиной, но поворачиваюсь и ухожу, прижимая к себе кота. И вот что странно. В моих безумных снах, когда я вновь оказываюсь с Джоной Григгсом в фургоне почтальона в двух часах пути от Сиднея, готовая преодолеть последнюю часть пути… Я помню Бригадира. Помню, какое у него было лицо, когда он затормозил перед фургоном, вылез из машины и подошел к нам этой своей размеренной походкой. Его взгляд был обращен на меня, и одна мысль надолго зацепилась в моей голове: что, возможно, в тот день Бригадир приехал не за сбежавшим кадетом. Что, возможно, охота велась за мной.

Мне снится сон. Я знаю, что сплю, потому что нахожусь в туннеле, а в реальной жизни я ни в какие туннели не забираюсь. Во сне я чувствую какой-то отвратительный запах. Не понимаю, что это, но он буквально пронизывает меня, и я начинаю задыхаться. Потом меня хватает и вытаскивает чья-то рука, и я догадываюсь, что это мальчик с дерева. Он пытается меня реанимировать, но его губы полны гнили, а дыхание омерзительно. И я кричу, кричу, но не могу издать ни звука.

Мысли о матери не покидают меня ни на секунду, затягивая во мрак. Мне отчаянно нужна Ханна. Порой по ночам, увидев свет в моей комнате, ко мне стучится Рафаэлла, но я не обращаю внимания. Просто сижу и стараюсь не дать себе заснуть, потому что спать небезопасно. Я постоянно гуглю все имена, под которыми когда-либо жила моя мать. Она никогда не носила одно и то же имя подолгу. Возможно, это было связано с ее родом занятий. Пару раз мама пыталась поменять и мое, полагая, что за нами кто-то охотится.

– Они отнимут тебя у меня, – повторяла она. – Так уже бывало.

Но я не хотела, чтобы мне меняли имя. Кроме него у меня больше ничего не было.

С тех пор как я принесла кота домой, он так и не привык, но я отказываюсь его отпускать. Иногда хожу в дом Ханны сразу после уроков и пытаюсь хоть немного отдохнуть или сижу в комнатке на чердаке и читаю. Там мне становится чуть легче. Мне нравится, что она такая маленькая, похожая на коробку, нравятся стены, образованные скатами крыши, идеально ровный квадратик в полу – люк, отрезающий меня от остального мира, и окошко в потолке, через которое в ясную видно каждую звездочку. Иногда после целого дня работы над строительством дома мы с Ханной сидели здесь и разговаривали. Она почти никогда не говорила о своей семье. Только в этой комнате. Когда я сама задавала вопросы, Ханна отвечала, что у нее никого не осталось и что ей нельзя поддаваться горю, иначе она уже не сможет жить как нормальный человек.

– Мне случалось проваливаться в эту пустоту, – сказала Ханна однажды. – Никогда не поддавайся ей.

Но иногда мне хочется поддаться, просто потому что я ужасно устала и уже давно живу с ощущением, будто меня кто-то преследует, а теперь это чувство становится всепоглощающим, и я боюсь, что однажды утром проснусь и не увижу смысла жить дальше. Вот разве что эти страницы у меня в руках. Они утешают, а персонажи рукописи стали мне лучшими друзьями. Как было с Джудом, когда он вернулся на следующий год и увидел, что его ждут. «Дай мне знак, – повторяю я неведомо кому у себя в голове, – дай мне знак».

Но чаще всего я думаю, какое место занимает Ханна в этой истории и в нашей школе. Может, она сама была главой сообщества, члены которого сочли ее слабой и свергли при первой возможности? Вдруг какой-нибудь подлый предатель с фашистскими замашками, вроде Ричарда, устроил переворот? И откуда взялась эта идея мира между горожанами, кадетами и нами?

Я нахожу главы, которые кажутся целыми. Правда, таких все меньше, потому что многие не закончены или написаны таким жутким почерком, что не разобрать. И еще в глубине души мне не хочется мириться с мыслью о том, что один из героев пропал, и я боюсь наткнуться на главу, где его все же находят. Я уверена, что все закончится не так, как мне хотелось бы. Что кто-то не доживет до конца этой истории. То же самое я чувствую, когда мне снится мальчик на дереве. Вдруг он предвестник чего-нибудь ужасного, что повергнет меня в ту самую пустоту, о которой говорила Ханна?

Как раз в тот момент, когда я почти разобрала страницы по порядку, я слышу звук разбивающегося стекла и вздрагиваю. Я специально заперла входную дверь, потому что дом Ханны уже не кажется таким безопасным в ее отсутствие.

Тихо подползаю к отверстию в полу и смотрю вниз, но вижу лишь тени и слышу чье-то дыхание. Хочу спросить, кто здесь, но страх заставляет меня молчать, и я сижу и жду. Прислушиваюсь. На лестнице раздаются тяжелые шаги. Кто-то поднимается на второй этаж. Мое сердце бешено стучит. Я убеждаю себя, что здесь не может быть ничего страшного, но тревога не уходит.

Прятаться негде, кроме как под раскладушкой в середине комнаты. Под ней совсем мало места, но я протискиваюсь туда, глубоко вдыхаю, и наступает тишина. Мне видно половину рукописи, оставшуюся на полу. Вторая половина у меня. Я вытягиваю руку до боли, пытаясь подтащить листы к себе, но в процессе приподнимаю раскладушку плечом. Ее ножки со стуком ударяются о половицы. Шаги внизу возобновляются, медленно поднимаясь.

На площадке второго этажа они замирают. Я представляю, как этот человек останавливается там, смотрит на отверстие в потолке, берется за лесенку. Ступенька, вторая, третья, четвертая. И вот над полом появляется голова, но я пока не вижу, кто это. Он выбирается на чердак, а затем опускается на корточки, чтобы поднять страницы с пола, и я понимаю, каким будет его следующий шаг. Осмотреться в поисках места, где я могла бы спрятаться.

Я знаю, что это Бригадир. Это мне подсказывает колотящееся сердце, и я осознаю, что мне остается либо сдаться, либо поднять раскладушку над головой и бросить в него. Я тихо сворачиваю страницы, которые держу в руке, прячу их за пояс джинсов и готовлюсь к решающему мгновению. Шаги приближаются, и вот ботинок оказывается прямо у меня перед носом. Я едва дышу, но знаю, что нужно действовать. «Ну давай же, – велю я себе. – Бросай и беги!»

– У тебя там все нормально? – раздается его голос.

Он говорит мягко, как будто пытается выманить меня, строя из себя хорошего парня. Но хорошие ребята не разбивают окна, чтобы забраться в чужой дом. Хорошие ребята не могут пугать меня так, как пугает этот человек.

– Все в порядке, поверь.

«Ну давай же», – повторяю я себе.

– Не хочу тебя пугать, но мне придется наклониться, – говорит он. Я стараюсь не слушать его голос, потому что он кажется ужасно знакомым, и именно это ощущение заставляет мое сердце так бешено колотиться. Я знаю, что нужно бежать. «Давай, ну же», – уговариваю я себя. Я вижу, как он медленно опускается на корточки, а потом его рука берется за край простыни, готовясь поднять его, схватить меня и сделать со мной то, что, возможно, он уже сделал с Ханной. Меня охватывает ярость, я издаю крик и толкаю ножки раскладушки. Я слышу, как металлическая рама ударяется о его голову, и он успевает охнуть от неожиданности, а в следующее мгновение я уже срываюсь с места, пролезаю в люк и вниз по лесенке, потом сбегаю по ступенькам на первый этаж, выскакиваю на улицу и бегу изо всех сил, размахивая руками, пытаясь ухватиться за воздух и подтянуть себя вперед, будто я плыву по суше вольным стилем. Когда чувствую, что еще немного и начну задыхаться, я сворачиваю с тропы, сажусь под дубом и не двигаюсь с места. Просто дышу. Тихо, едва-едва.

Через несколько секунд я понимаю, что не одна здесь. Мой взгляд скользит вдоль ствола, по ветвям и дальше, к самой верхушке. И там, в лучах дневного солнца, стоит мальчик из моего сна и смотрит на меня сверху вниз. Он словно выбрался из ночного мира, где я отказываюсь появляться, и решил выследить меня здесь. Солнце слепит, и я прикрываю глаза рукой, но потом слышу странный звук и понимаю, что мальчик привел за собой всхлипывающее существо, что сидело с ним на дереве.

Я чувствую себя загнанным зверем, которому негде прятаться. Нет утешения, нет места, которое принадлежало бы только мне. Лишь пустое стремление убежать от того, что меня преследует.

Меня окружает темнота, сверхъестественная темнота. Я повисла на дереве вниз головой, зацепившись ногами за ветку и опустив руки. Я вижу силуэт мальчика, но на этот раз он стоит на земле.

– Если я упаду, ты меня поймаешь?! – кричу я ему.

Он молча отворачивается и идет куда-то. Я чувствую, что начинаю соскальзывать. Сначала срывается одна нога. Висеть становится больно, и я обливаюсь потом.

– Эй! – зову я снова. – Ты меня поймаешь?

Он оглядывается.

– Сама себя лови, Тейлор.

Я больше не могу держаться. Ушам больно от моего собственного крика. Земля неумолимо приближается, я падаю и слышу тошнотворный звук удара.

На выходных Бен узнает через Рафаэллу, что горожане и кадеты хотят встретиться в скаутском клубе в городе. Это последнее, чем я сейчас хочу заниматься, но я не желаю давать Ричарду лишний повод захватить власть, да и сидеть дома – то еще удовольствие.

По пути в город я почти все время молчу. Бен то и дело косится на меня, видимо, стремясь начать разговор, но каждый раз передумывает. Наконец любопытство берет над ним верх.

– Тяжелая неделя?

Я пожимаю плечами.

– Раффи беспокоится, что у горожан и кадетов больше преимуществ в переговорах, – говорит он.

– Кажется, Рафаэлла совсем в меня не верит.

– Вот тут ты ошибаешься, – возражает Бен, в кои-то веки переходя на серьезный тон.

– По-моему, на моем факультете в меня вообще никто не верит.

Он осторожно ловит меня за локоть и заставляет остановиться.

– Не говори так. Я знаю, что это не так.

– Ты не видел, что было на этой неделе, Бен, – тихо отвечаю я.

– Не видел, но мне рассказывали, и в их голосах я услышал только тревогу за твое состояние. И еще я кое-что помню. Как мы с тобой и Раффи гуляли в седьмом классе и катались на роликах на парковке возле евангельской церкви. И все эти христиане славили Господа во весь голос, а ты остановилась и спросила у нас: «В кого вы верите?» Я решил строить из себя этакого мистера Мияги из «Малыша-каратиста». А помнишь, что сказала Раффи?

Мы приближаемся к клубу скаутов, и я вижу, что Рафаэлла уже ждет нас.

– Такие люди, как Раффи, веру не теряют, – тихо говорит Бен напоследок.

Сантанджело и братья Маллеты с гитарами в руках сидят на сцене. Затем входит Джона Григгс со своим заместителем, Энсоном Чои, и мы все усаживаемся за стол на козлах.

– Вы, ребята, какие-то недовольные, – замечает Сантанджело.

– Сюда долго тащиться. Нам не помешали бы кое-какие тропы, – отвечаю я.

– У меня есть предложение. Начнем? – спрашивает он.

– Было бы весьма мудро с твоей стороны, – бросает Григгс. – Из всех нас ты меньше всего можешь предложить.

Повисает молчание, и я понимаю, что в любое мгновение переговоры могут превратиться в драку.

– А тебе не кажется, что пускать вас всех в город – уже очень щедро с нашей стороны? – ледяным тоном возражает Сантанджело.

– Это не вам решать. У многих из нас здесь дом, – говорит Рафаэлла.

– Город уже давно не твой дом, – презрительно усмехается он.

– На что ты намекаешь? – спрашивает она, и я вижу в ее глазах не только гнев, но и обиду.

– Я не намекаю, а обвиняю. Тебе объяснить разницу?

– Он победил меня в конкурсе по орфографии, и все, теперь он у нас главный интеллектуал, – говорит Рафаэлла, глядя на меня. Как будто я позволю втянуть себя в эту нелепую перепалку. – Это было во втором классе, – продолжает она. – Успокойся уже, Чез!

– Вы закончили? – вежливо уточняет Григгс. – Потому что мы бы хотели обсудить доступ хотя бы к одному из водных путей.

Я поворачиваюсь к нему и качаю головой.

– Ни за что. Это все равно что отрезать нам руки.

– Так научитесь жить без рук.

– Нет уж, тогда мы не сможем делать это, – говорит Бен, показывая ему средний палец.

Джона Григгс обзывает его маленьким ублюдком и чуть не кидается на него прямо через стол. Все остальные заняты тем, что удерживают обоих от драки, ругаются и угрожают друг другу.

– Давайте поговорим о клубе, – настаивает Сантанджело.

– Ну так говори!

– Я не хочу говорить о клубе, – перебивает Григгс. – Нам нужен доступ к воде. Ради этого мы и пришли.

Сантанджело качает головой.

– Знаешь, кто ты? Ты просто…

– Кто? Давай, скажи.

Оба вскакивают на ноги, сжимают кулаки. Начинается хаос. Ну вот, опять.

– Сантанджело! – перекрикиваю я их всех. – Выкладывай свое предложение. Живо. Или мы уйдем и больше не вернемся. Никогда.

Он с трудом успокаивается. Я указываю на стул.

– Не перебивать, – требует Сантанджело, садясь за стол.

Он смотрит на Рафаэллу, и я поворачиваюсь к ней, приложив палец к губам. Она вздыхает и кивает, как будто ничего труднее ей делать не доводилось. Энсон Чои заставляет Григгса вернуться на место, и таким образом снова воцаряется хрупкое спокойствие.

– Так вот. Допускаются только старшие, то есть одиннадцатый класс. Работаем три вечера в неделю с половины двенадцатого до двух ночи. Пять долларов за вход. Не больше ста человек за вечер. Каждый из трех вечеров кто-то из нас отвечает за организацию: развлечения, еда, алкоголь и все такое.

– С алкоголем проблема, – говорю я. – Во-первых, как мы его достанем, во-вторых, что будет, если кто-нибудь накидается и сломает шею по дороге в корпус… Или в палатку? Или сядет пьяным за руль, чтобы вернуться в город? Учителя прилипнут к нам, как мухи, и мы носа из школы не высунем.

– Она права, – вставляет Джона Григгс. – И вообще, кадеты подписывают договор, где сказано, что наркотики и алкоголь здесь запрещены. Если нас поймают, отчислят без разговоров.

– И в чем тогда веселье? – спрашивает Бен.

– Не то чтобы нам пришлось отказаться от алкоголя, Бен, – напоминает Рафаэлла. – У нас его никогда и не было.

– Но если мы собираемся общаться, слушать живую музыку…

– Погодите, погодите. Какая живая музыка? – перебивает Сантанджело.

– А что, скажешь, нет? – говорит один из братьев Маллетов. – У нас, типа, группа есть.

– Нет у вас группы. Просто два гитариста, – отвечает Сантанджело.

Братья Маллеты, беспредельно обиженные, смотрят на него, как на предателя, а затем, не сговариваясь, разворачиваются и с недовольным видом отходят к сцене.

– Давайте вернемся к плану, а с развлечениями разберемся потом, – говорит Джона Григгс. – Не исключено, что мы рассмотрим возможность поделиться клубом, но территория вокруг него принадлежит им.

Все поворачиваются ко мне.

– Семьдесят чужаков на нашей территории три раза в неделю? Вы довольно много просите.

– И доступ к реке, – не отступает Джона Григгс.

На сцене братья Маллеты начинают репетировать. Усилители вывернуты на такую громкость, что мы едва слышим друг друга.

– Мне важно знать одно, – отвечаю я. – Какая мне от этого выгода? Что получим мы? – говорю я, показывая на себя и Бена, рассчитывая, что ему приятно. Я ведь только что использовала его реплику. Вот только Бен слишком увлечен происходящим на сцене.

– Поставьте усилок на двойку. Звук будет лучше! – кричит он братьям Маллетам, как будто кто-то спрашивал его мнение.

– Бен? – зову я, глядя на него, напоминая о том, зачем мы пришли. Судя по выражению его лица, на сегодня я своего заместителя потеряла.

– И выставьте усилок электрогитары ниже, чем бас! – влезает Чои.

Джона Григгс молчит, уставившись на него.

– Нужно место, где нам не придется терпеть эту хрень, – заявляю я, вставая и направляясь к выходу.

– Я знаю отличное место! – кричит Сантанджело. – Оно называется «клуб».

Я оборачиваюсь.

– Повторяю еще раз, с выражением: какая мне от этого выгода?

Я понимаю, что Бен даже не идет за мной. Он уже подошел к сцене и спорит с Чои и братьями Маллетами об усилителях. Зато Джона Григгс и Сантанджело на месте, стоят почти бок о бок. Почти.

– Информация, – говорит Сантанджело, снова глядя на меня так, будто хочет сказать что-то, но не знает, как это сделать. Он качает головой, словно успел передумать.

– Чез? Да что такое? – не выдерживает Рафаэлла.

– Ничего.

– Ну, тогда позовешь меня, когда будет, что сказать, – бросаю я, снова поворачиваясь к выходу.

– Бригадир знал твою мать, – говорит Джона Григгс, прекрасно понимая, какое впечатление произведут его слова.

Я не хочу останавливаться, но ничего не могу с собой поделать. Мне слишком любопытно, чего он добивается своей невероятной наглостью.

– Открыть тебе секрет? – отзываюсь я. – Очень много мужчин знали мою мать. Так что даже не начинай эту тему.

– Три года назад эта тема тебя очень волновала, – возражает Григгс, подходя ко мне.

Он останавливается так близко, что мы едва не касаемся друг друга. Мои кулаки сжаты, и я с трудом подбираю слова.

– А ты думаешь, я ничуть не изменилась с тех пор? – гневно огрызаюсь я. – Нет уж, спасибо, я это переросла. Так бывает, когда тебя предают.

Он даже не вздрагивает.

– Теперь я знаю намного больше, чем тогда, и не сомневаюсь, что этот олух тоже что-то о тебе знает, – заявляет он, бросив взгляд на Сантанджело. – И, по-моему, всем очевидно, что ты все так же тонешь в своих эмоциях и ищешь мать, зная, что, стоит тебе ее найти, и ты сможешь заодно найти отца. Так что давай поговорим о доступе к реке и клубу, – холодно продолжает он, – а я расскажу тебе то, о чем ты так отчаянно мечтаешь узнать большую часть своей жизни.

Я смотрю на него, на мгновение потеряв дар речи от ярости.

– Знаешь, что мне больше всего хочется знать, Григгс? – выплевываю я. – Чем ты прикончил своего отца? Пушкой? Ножом?

В зале устанавливается жуткая тишина, которую нарушает лишь стук шагов Энсона Чои, который спешит к нам, как будто знает, что сейчас произойдет. Но он не успевает, потому что Григгс уже припирает меня к стене, так, что мои ноги повисают в воздухе. Наши глаза оказываются на одном уровне.

Бен набрасывается на него, а следом и Сантанджело. Рафаэлла вцепилась в меня, но я не свожу взгляда с лица Григгса. Чои грозит мне пальцем, как бы говоря, что придет еще мое время, а потом оттаскивает от меня своего товарища, и они уходят.

Бен, Сантанджело и Рафаэлла ошарашенно смотрят на меня.

– Ты свихнулась?

Не знаю, кто задает этот вопрос, и не отвечаю, потому что мне хочется только одного – спрятаться от всех. Инстинкт тянет меня к дому Ханны, но ее самой там больше нет, и в этот момент я понимаю, в чем главная разница между ней и моей матерью. Мать бросила меня в магазинчике в сотнях километров от дома.

Ханна сделала то, что простить невозможно.

Она бросила меня прямо у дверей дома.

На следующей неделе происходят сразу три события, которые заставляют нас понервничать.

Сначала приходит новость о том, что на шоссе возле городка под называнием Рабин пропали две девочки. Это довольно далеко от нас, но Джесса умудряется убедить всех, что мы следующие. Потом Ричард предпринимает попытку переворота и передает горожанам и кадетам, что в связи с непредвиденными обстоятельствами теперь он управляет школьным подпольем. И, наконец, кадеты, как и следовало ожидать, решают воспользоваться этой ситуацией и берут в заложники трех девочек из Дарлинга.

– Чего они добиваются? – говорю я Рафаэлле и Бену по пути к вырубке.

– Они передали сообщение через Хлою П.

– С ней все в порядке?

– Вроде да. Она вот-вот впадет то ли в истерику, то ли в полный восторг, пока непонятно.

– Ричард думает, что он главный, – добавляет Рафаэлла.

Не дождется.

Новости быстро распространились по школе, и начался массовый исход школьников из корпусов. Большинство собирается в низине возле корпуса Меррамбиджи, где все пытаются утешить Трини, главу факультета Дарлинг. Бен машет двум учителям, которые смотрят на нас с подозрением, и Трини спешит приостановить ручьи слез.

– Мы на прогулку! – кричу я учителям. – Хотите с нами?

Они отмахиваются от нас и удаляются. Стоит им исчезнуть из виду, как плач возобновляется.

– Скорее, – говорю я, переходя на бег. Мы выбираем тропу за корпусом Муррея, пожалуй, самую заросшую и непротоптанную.

– Какую сделку они хотят заключить? – спрашиваю я у Хлои П.

– Он просто сказал, что переговоры о возможном освобождении заложников состоятся в половине пятого, – отвечает она, тяжело дыша.

– А ты уверена, что их похитил не серийный убийца? – встревает Джесса.

Она разрывается между восторгом и тревогой. Раздаются испуганные возгласы младших ребят. Я останавливаюсь, чтобы перевести дух, и с изумлением вижу, какая большая толпа собралась на узкой тропинке, по которой обычно не так-то часто ходят.

– А ну-ка марш по корпусам, – приказываю я. – Всем младшим классам вернуться в корпуса!

Я слышу жалобы и мольбы. Младшие мальчики особенно настаивают на том, чтобы их взяли с собой.

– Нам нужно, чтобы корпуса тоже были под защитой, – говорю я окружившим меня главам факультетов. – Я читала, что в девяносто втором был такой случай. Троих школьников взяли в заложники, и, пока предводители ходили на переговоры, кадеты вторглись в корпуса, но учителя так ничего и не узнали, потому что детей спрятали.

– Зачем нам их прятать? – спрашивает глава Гастингса.

– Выбора нет. Правила вторжения дают нападающим двадцать четыре часа дипломатической неприкосновенности на вражеской территории, – объясняет Рафаэлла.

– Все входы в корпуса нужно запереть. Младшие классы на улицу не выпускать. Раффи, я хочу, чтобы ты вернулась на факультет.

Мы довольно долго добираемся до границы, и большую часть этого времени мне приходится слушать, как старшие мальчишки грозятся расправиться с кадетами. Это довольно забавно. Зная этих ребят, я почти уверена, что им достаточно разок взглянуть на Джону Григгса, и они тут же вытолкнут меня вперед в качестве живого щита.

Мы доходим до вырубки, и Хлою П. снова подводят ко мне.

– Это то самое место? – терпеливо уточняю я. Она печально кивает.

– Вон берет Терезы, видишь?

Трини снова всхлипывает, драматично сжимая в руках берет. Мы с Беном обмениваемся выразительными взглядами, и я подталкиваю его к ней. Пока он старательно гладит ее по спине, я отхожу в сторону и проверяю отметки на границе. Кадеты явно придрались к мелочи: девочки, скорее всего, зашли на каких-нибудь два шага на чужую территорию, и их тут же схватили. Мне становится очень интересно, что задумал Джона Григгс. Я прислушиваюсь, пытаясь уловить признаки их приближения и жестом показывая остальным, чтобы не шумели. Но не привлекать внимания у нас явно не получится. Трини задыхается от слез, а старшие ребята постоянно дергаются, ожидая нападения со спины. Даже у меня внутри все переворачивается от тревоги.

Если забыть о драме, которую разыгрывают мои товарищи по школе, все вокруг находится в оцепенении. Кажется, во всем мире нет никого, кроме нас. Но кадеты хитры, и, зная Джону Григгса, за нами, возможно, уже давно следят.

– Все идет к тому, что мы лишимся еще одной тропы или части территории, – тихо говорит мне Бен.

– Тс-с. – Я делаю несколько шагов назад. – Кто знает, – шепчу я, – но нам скоро нечего будет отдавать.

Наступает половина пятого, а затем и пять, но никого не видно. Все это время я стою на посту, но к пяти двадцати уже измучена ожиданием и почти готова поддаться на уговоры некоторых ребят, которые предлагают вторгнуться на территорию кадетов.

– Нам лучше не нарушать границу, – возражаю им я. – Неизвестно, чего добивается Григгс, но нам надо узнать расклад. Готова поспорить, стоит пересечь границу, и они тут же свалятся нам на голову, а вести переговоры об освобождении старших будет уже намного сложнее.

– По-моему, сейчас их здесь нет, Тейлор, – говорит глава Муррея.

– Я бы не была так уверена.

После того как мы просидели почти час, Ричард подходит ко мне и встает рядом. Так он пытается показать, что мы равны и что он важная фигура во всем этом фарсе.

– Если они у нас что-то потребуют, – спокойно говорю я ему, – я отдам им тропу, которая проходит ближе всего к вашему корпусу, чтобы ты каждый раз видел, как они снуют по ней туда-сюда, и вспоминал, что во всем виновата твоя нелепая попытка переворота.

– Может, пойдешь и поплачешь где-нибудь в сторонке? – огрызается он, отходя в сторону.

К пяти тридцати я уже не могу терпеть накопившуюся злость и скуку и гадать, откуда появятся эти ребята: свалятся нам на голову с неба или выпрыгнут из зарослей, возле которых мы стоим.

– Джона Григгс! – зову я.

– Тейлор Маркхэм! – отвечает он из кустов прямо передо мной.

Бен удивленно смотрит на меня, а я поворачиваюсь и даю знак остальным, чтобы отошли подальше.

– Стой здесь, – велю я Бену, перешагивая через границу.

Григгс выходит из укрытия и размеренным шагом приближается ко мне, как будто вышел на воскресную прогулку полюбоваться природой.

– Где они? – спрашиваю я, кипя от злости.

Он вглядывается в мое лицо.

– Вот это мне не нравится, – заявляет он, указывая, судя по всему, на круги у меня под глазами. – Тебе надо выспаться.

Я отталкиваю его руку и настойчиво повторяю:

– Где они?

– Ты не предупредила их о границах. Эти девочки понятия не имели, куда идут, в то время как мои младшие ребята могут с закрытыми глазами найти все отметки.

– Ну так похлопай себя по спине за то, что ты такой замечательный предводитель. – Он хлопает себя по спине, и я вижу, что ему доставляет удовольствие надо мной издеваться.

– Поверить не могу, что вы придрались к такой мелочи. Это же семиклассницы!

– Почему ты так удивлена? – спрашивает он. – Так было всегда. Кто-то из ваших забирается на нашу территорию, и приходится расплачиваться. Ты помнишь? – кричит он Бену. – Помнишь, что за это бывает?

– В пугающих деталях, – отвечает Бен.

– Вот и мы помним. В прошлом году так было с моим другом Чои. Помнишь, Чои?

Я замечаю, что у него за спиной сидят на деревьях, вылезают из кустарника и выглядывают из-за веток не меньше сотни кадетов. В этом им не откажешь: когда дело доходит до маскировки, они настоящие мастера.

– Он сунулся на вашу территорию, и нашему предводителю пришлось драться с вашим, чтобы вызволить заложника.

Энсон Чои кивает с мрачным видом.

– Я пережил настоящую травму. Меня заперли в корпусе Меррабиджи. Там одни зануды. С чего-то взяли, что я гроссмейстер, и заставили меня всю ночь играть в шахматы.

– И что, мы с тобой будем драться? – спрашиваю я у Григгса.

– А что ты предлагаешь?

– Отдать моих семиклассниц.

– Так всегда велись территориальные войны, – твердо говорит он. – Все прописано в книге. Думаешь, это пустые угрозы, мол, ай-ай-ай, не переходите наши границы? Нет, это рукопашный бой. Всегда будут проигравшие. Иногда достаточно одного удара в челюсть. Порой приходится добавить пару в живот, и вуаля, отдаем вам заложников. Проблема только в том, что последние четыре года предводители школы были мужского пола.

– Давай в этом году поменяем правила. Потому что, между нами говоря, ты меня просто пугаешь.

Он снова окидывает меня внимательным взглядом.

– Тебе надо разобраться со своими тараканами, потому что уже две встречи по поводу клуба прошли без тебя, и, честное слово, еще немного, – он показывает пальцами расстояние в пару сантиметров, – и мы с Сантанджело сломаем друг другу шеи.

– Джона, верни детей, – устало говорю я.

Он отворачивается и издает свист. Трех девочек с Дарлинга выводят из укрытия, и я немного расслабляюсь, испытывая смесь облегчения и удивления. Для меня это серьезная победа в глазах школы. Такой успех – и без единой капли крови и лишней возни.

– Ты тут главный?! – кричит Джона через мое плечо.

Я оборачиваюсь и вижу, как Ричард кивает с самодовольным видом.

– В принципе, да, – заявляет он, приближаясь к нам.

– Твои принципы меня мало интересуют, – отвечает Григгс, а затем дает Ричарду по морде. – Мы тут не очень-то любим пугать детишек, – терпеливо объясняет он, глядя на упавшего на землю Ричарда. – Так что вы уж предупредите их, что за каждого нарушителя границ будет расплачиваться их предводитель. Можно, конечно, потом распределить наказание. Если, к примеру, мне придется терпеть побои за кого-нибудь из нашей мелюзги, я велю им чистить мне ботинки или стирать за меня – всякие, знаете, мелкие обязанности. Но такого почти не бывает. Видите ли, мои ребята в курсе, кто у нас командует. Мы стараемся не сбивать их с толку, ведь это может быть опасно. – Григгс изображает недоумение. – Так кто тут главный?

– Я главная, – говорю я, в ярости уставившись на него.

Григгс смотрит на Ричарда сверху вниз и протягивает руку. Тот все еще в шоке и не знает, принимать ли предложенную помощь.

– Ты согласен с таким решением, Дик? Можно я буду звать тебя так? Согласен, что она главная?

Ричард что-то бормочет.

– Вот и славно. – Григгс разворачивается и уходит.

Ричард нетвердо стоит на ногах, и я поддерживаю его. Он утирает нос рукавом.

– Возможно, стоит собраться сегодня и обсудить границы, – говорит он.

– Для начала уходим отсюда, – велю я ему, прежде чем повернуться к Трини, которая прижимает к себе девочек.

– Все хорошо? – спрашиваю я у них, но они слишком заняты тем, что пытаются выпутаться из коллективных объятий.

– Обязательно поговори с ними и убедись, что все в порядке, – говорю я Трини. – Чуть позже я зайду и сама с ними пообщаюсь.

– Я не хочу, чтобы их беспокоили, – заявляет она, уводя их с собой.

Я догоняю удаляющихся кадетов.

– Эй! – кричу я Джоне Григгсу.

Они с Энсоном Чои останавливаются возле дерева. Григгс прислоняется к стволу. На его губах мелькает призрачная улыбка. Он, похоже, весьма доволен собой, и я даю ему возможность насладиться своим триумфом пару секунд, прежде чем подойти ближе и отвесить пощечину.

– Больше никогда так не делай! – гневно бросаю я.

– Ай, больно же! – возмущается он, потирая щеку.

– Я сама решу свои проблемы.

– Я и не пытался решить твои проблемы, – возражает он.

– Пытался. Это мое дело, – говорю я, указывая в сторону удаляющихся школьников. Остался только Бен. – А твой снисходительный жест едва не поставил меня в слабое положение.

– По-моему, они не поняли, что он защищал твои интересы, Тейлс, – встревает Бен. – Слишком тупые.

– Я ее не защищал, – отпирается Григгс, злобно глядя на Бена через мое плечо.

– Вообще-то, выглядело именно так, – влезает Энсон Чои.

– Я твое мнение спрашивал, Чои?

– Нет, но, с моей точки зрения, учитывая все, что я знаю о вашей истории, – спокойно продолжает Энсон Чои, – все выглядело так, будто ты…

Григгс бросает на него взгляд, и Энсон Чои поднимает руку и кивает, понимая, что от него требуется молчание.

– Следите за своими границами, и это не повторится, – говорит нам Григгс.

– Если ты думаешь, что напугал нас, подумай получше, рядовой Кретин! – заявляет Бен.

Я поворачиваюсь к Бену, впечатленная его дерзостью.

– Пойдем отсюда, – говорю я, и мы удаляемся.

Когда мы доходим до поворота и исчезаем из поля зрения кадетов, Бен издает смешок.

– Ну вообще. Круто, а?

– Да, ты очень круто сказал, – соглашаюсь я.

– Да нет же, я про то, как он уделал Ричарда.

Я останавливаюсь, уставившись на него.

– Он сам нарвался, Тейлор. Пока ты так трагично пыталась утопиться в музыке восьмидесятых всю прошлую неделю, Ричард вел себя как последняя скотина. Григгс был очень крут, – признает он. – В моих глазах он сразу вырос от нуля до двойки.

– И при каком же условии ты поставил бы ему десятку?

– Если бы проделал с Ричардом то же, что со мной. Мне-то, видишь ли, досталось по полной. Один в челюсть, два в живот, да еще и ногами на пальцы наступили.

– То есть когда это случается с кем-то другим, это круто?

– Любая боль, причиненная Ричарду, греет мое сердце, да и твое тоже. Ну же, признай. Когда он упал, брызнула кровь и ты поняла, что ему сломали нос, разве тебе не захотелось запрыгать от счастья и наступить на его мерзкую рожу?

Я смотрю на него, качая головой.

– Нет, Бен, вообще-то нет. Я думала о том, что лучше бы сидела в общей гостиной и смотрела «Домой и в путь»[7].

– Знаешь, в чем твоя беда? Ты не умеешь получать удовольствие. Это было круто. Намного круче, чем «Домой и в путь».

Выражение лица констебля сразу все сказало Джуду. Еще пятнадцать минут его жизни будут потрачены впустую из-за чужого равнодушия. Но он заметил молодого копа за соседним столом – того самого, который всегда останавливал Фитца на улице, чтобы спросить, все ли у него в порядке. Молодой констебль встретился взглядом с Джудом и через несколько секунд подошел к нему с непринужденным видом.

– Мне взять на себя это дело? – спросил он у дежурного офицера.

– Забирай.

Джуд заметил, что этот коп не намного старше их самих. Гладкая оливковая кожа, вопросительное, но доброжелательное выражение темных глаз.

– Ну что, расскажете, что случилось?

– Честно говоря, вы четвертый за сегодня, и никто нас особенно не слушает, – признался Джуд.

– Я слушаю.

– У нас пропал друг.

– Не Фитц?

– Нет, хотя он тоже куда-то делся. Но нет, это Вебб, брат Нани. Он пропал. К вам, наверное, уже обращались из школы. Мы не знаем, где он, и прошло уже два дня.

У молодого полицейского внутри все перевернулось. Он знал этих детей – по крайней мере девочек. В свою первую неделю на этой работе он выехал на аварию на Джеллико-роуд. Тогда он впервые увидел трупы и до сих пор помнил, как его вырвало на обочине, а сержант строго велел ему взять себя в руки. Он помнил эти лица. И лицо Фитца, этого трудного подростка, в чьих глазах вдруг появился какой-то новый свет.

– Я знаю, что вы скажете, – вздохнул Джуд. – Что-нибудь о том, что ему семнадцать, что ему просто захотелось от всех отдохнуть. Но, готов поспорить, если бы его родители ломились к вам в дверь, вы бы согласились их выслушать.

– Я же сказал, что слушаю, – твердо заверил его констебль.

Его взгляд скользнул к девочкам.

– Кто из вас видел его последним?

С губ Тейт сорвался приглушенный звук, но Джуд не мог заставить себя взглянуть на нее. За последние два дня она будто истаяла. Свет в глазах погас. Ему невыносимо было видеть Тейт в таком состоянии. К Нани он привык, но не к Тейт.

– Может, он вел себя странно? – спросил коп. – Он что-нибудь взял с собой?

– Ничего особенного не пропало, – сообщил Джуд. – Кроме вещей, которые он всегда носил с собой. Кепка с Феликсом, плеер. Вот их и нет, а остальное на месте.

– А деньги?

Джуд повернулся к Нани, но та лишь покачала головой.

– Нет у нас никаких денег, пока нам не исполнится восемнадцать.

– Но ведь это скоро, верно? – ласково переспросил коп.

Она устремила на молодого констебля свой фирменный тяжелый взгляд.

– Зачем вы об этом спрашиваете? Он не сбежал. Он бы никогда нас не бросил. С ним что-то случилось. Что-то плохое.

– Послушайте, – вздохнул он. – Яне хочу сказать, что не верю вам, но мы постоянно такое слышим. Что кто-то просто не мог вот так взять и сбежать. Но оказывается, что это так. Бывают вещи, которых не знают о человеке даже самые близкие.

– Вы не знаете моего брата.

– Тейт, ты последняя, кто его видел, – сказал Джуд. – Можешь что-нибудь припомнить?

Она ошеломленно взглянула на него.

– Припомнить? Я помню все, что когда-либо ему говорила и все, что он говорил мне.

Они выжидающе уставились на нее.

– Он говорил о том, куда хочет поступать, и что просматривает городские газеты и ищет квартиру, где мы с ним могли бы жить, и что Нани сможет приехать к нам в следующем году, когда окончит школу. И что мы поживем в городе четыре года, а потом вернемся сюда, и он построит дом. Дом для нас с ним и Нани. И что тяжело будет оставить здесь Фитца, но, возможно… Возможно, удастся уговорить его поехать с нами в город, и что Джуд тоже будет там, а потом я сказала ему… Я сказала, что у нас будет ребенок.

– Тейт, – выдохнула Нани. – О Тейт…

– Он был… Не знаю, поражен, наверное. Как будто не мог поверить. То есть мы были с ним… в этом смысле… уже давно… Потому что я знала, что никого, кроме Вебба, мне не нужно. В ту ночь, – сказала она, повернувшись к Нани, – помнишь? Я услышала его голос, и это было… Как будто со мной заговорил Бог, и я поняла, что с этого мгновения всегда буду с ним – до конца жизни. Только поэтому я и выжила. Чтобы быть с мальчиком, чей голос я услышала. Помнишь, Нани? Он вылез из окна, перелез через осколки лишь затем, чтобы взять меня за руку.

– Нет, Тейт, это ты пролезла в окно, чтобы взять нас за руки. Ты еще порезалась, помнишь? И все ради того, чтобы быть с нами.

Нани приобняла Тейт, а Джуд смотрел на нее и не узнавал. Ее голос звучал сильнее. Эти два дня он не мог даже посмотреть ей в глаза. Ее взгляд стал таким острым и сосредоточенным, что мгновенно пронзал Джуда.

– Может, он решил… – начал коп.

– Нет, – перебила Нани, внимательно уставившись на него, будто предупреждая, чтобы тот не смел расстраивать Тейт. – Мой брат ни за что на свете нас не бросил бы. Можете сколько угодно говорить о статистике и своем опыте, но вы не знаете Вебба.

Констебль взял ручку и с деловым видом начал записывать подробности, однако внутри у него все переворачивалось от сочувствия к этим детям.

– Мне понадобится фото, – предупредил он. – И, может, вам посоветовать хорошего врача? Просто у моей жены тоже скоро будет ребенок.

Нани посмотрела на Тейт и кивнула.

– Давайте начнем с имени, – сказал констебль.

Я лежу на спине и чувствую умиротворение. Нежные солнечные лучи ласкают лицо, словно заворачивая меня в одеяло и напоминая прикосновение матери, когда она впервые взяла меня на руки. На мгновение я возвращаюсь туда, где мне так хочется оказаться.

Но где-то выше по течению проносится моторная лодка или гидроцикл, вызывая рябь на поверхности. Крохотные волны хлещут меня по лицу, будто выражая упрек пощечиной, и от неожиданности я едва не опускаюсь под воду. Я с трудом удерживаюсь на поверхности и внезапно вспоминаю страх в прикосновении матери. Некоторые говорят, что это невозможно, нельзя помнить то, что случилось, когда тебе было пять секунд от роду, но клянусь вам: я помню, как моя мама дрожала всем телом, когда акушерка передала меня ей. Я помню, как ускользала между ее пальцев. Как будто она так и не смогла ухватиться за меня как следует, чтобы я почувствовала, что меня никогда не отпустят. Как будто она не смогла все сделать правильно. Теперь это моя задача.

Мое тело становится плотом, и в глубине души мне хочется и впрямь довериться течению. Закрыть глаза и позволить ему нести меня. Но я знаю, что рано или поздно придется выбираться. Нужно будет почувствовать твердую землю под ногами, ее комья между пальцев, острые щепки, крапиву, нагретую солнцем грязь, боль порезов, каждую веточку, каждый укус, жару и все эти неприятные ощущения. Мне отчаянно необходимо испытать все это, чтобы, когда случится что-нибудь приятное, контраст был так велик, что я смогла бы запечатать это чувство в бутылку и навсегда оставить себе.

Ко второму дню каникул весь факультет разъехался по домам. Джесса настаивает, что предпочла бы остаться со мной, но я ее не слушаю, во-первых, потому что с ней я свихнусь, а во-вторых – потому что знаю, что она врет. Понимаю, что не ошиблась, когда вижу, как загораются ее глаза при виде приехавших за ней матери и сестер Сантанджело.

Первые два дня я наслаждаюсь тишиной и покоем, отсутствием вопросов и драм, возможностью беспрепятственно пользоваться телевизором, интернетом и всем, что есть вкусного на кухне. Но в среду, к моменту, когда Раффи подходит к нашему крыльцу, я уже чувствую, что общество Тейлор Лили Маркхэм мне изрядно надоело.

– Я умираю от скуки, – признается она. – Хочешь выбраться куда-нибудь? Туда, где есть торговый центр?

– Мы сто лет будем добираться. Пока дойдем до города, пока поймаем автобус…

– А если у нас, допустим, будет машина?

Я озадаченно смотрю на нее.

– У Сантанджело она есть, – поясняет Раффи. – Он держит ее в старом сарае возле тропы за рекой.

– Откуда ты знаешь?

Она пожимает плечами.

– Ходила на собрание молодежного движения в субботу вечером.

– Сантанджело участвует в молодежном движении?

– Нет, зато его девушка – да, и, Богом клянусь, из этой дурочки можно вытянуть все что угодно. Видишь ли, Сантанджело держит машину в тайне, потому что отец поймал его за превышением скорости на пять километров в час.

– Бедняга, – говорю я, думая о том, как непросто, наверное, когда у тебя отец сержант полиции. Но сочувствие длится недолго.

– Ключи?

Она усмехается.

– В этом городке никто не запирает двери, а завести можно и без ключа.

Наверное, мое лицо снова выдает недоумение, потому что она поясняет:

– Еще одна история из жизни в городке. Слишком длинная и неинтересная, но умение заводить машину без ключа очень полезно.

Мне начинает нравиться эта идея. Если у меня будет доступ к машине на каникулах, так можно и до Сиднея добраться.

До старого сарая идти не меньше тридцати минут, так что мы берем велосипеды и незаконно пользуемся территорией кадетов в надежде, что нас не поймают. У кадетов что-то вроде выходного. Занятий нет, но есть постоянные походы за пределы нашего района. Так что сегодня самый подходящий день для нарушения условий договора.

Так приятно снова сесть на велосипед, и я вспоминаю времена, когда была в девятом классе и эту тропу еще не уступили кадетам. Мы летели по изгибам притоптанной дорожки, обгоняя друг друга на самых опасных участках. Однажды я влетела в дерево и сломала руку, и Ханна не разговаривала со мной целую неделю. Но сейчас ее нет рядом, и мы с Раффи несемся наперегонки, и каждая из нас хотя бы раз резко тормозит, слетая с велосипеда. Ссадина на ноге щиплет, но я добираюсь первой. По венам бежит адреналин, и я готова на любое преступление, включая угон незарегистрированной машины сына местного сержанта полиции.

Старый сарай выглядит совсем ветхо, и я сомневаюсь, что кто-то мог загнать туда автомобиль, не развалив всю конструкцию. Мы оставляем велосипеды за сараем и с огромным трудом открываем деревянные двери. К тому моменту, как мы справляемся этой задачей, мы успеваем пропотеть и утомиться. Но, стоит нам шагнуть внутрь, и усталость сменяется триумфом. Перед нами стоит старенький, но невероятно блестящий темно-синий «коммодор». Как и обещала Раффи, двери не заперты. С минуту мы просто ходим вокруг машины, восхищаясь дерзостью своего плана.

Раффи забирается внутрь и ныряет под приборную панель. Я прислоняюсь к окну и заглядываю внутрь, наблюдая, как она вытаскивает проводки и соединяет их, как в фильмах, которые всегда вызывали у меня сомнения, потому что все выглядело уж очень просто.

– Ты меня сейчас офигенно впечатлила, – признаюсь я.

– Уже мечтаю о том дне, когда скажу ему, – хихикает она. – «Эй, Чез, а ты знал, что все это время мы были в курсе про твою драгоценную тачку?» Вот бы сфоткать его лицо в этот момент. Представляешь?

Машина начинает рычать, и я слышу, как Раффи издает победное «Есть!».

– Полагаю, я бы очень мило улыбался на этом фото, – произносит Сантанджело за моей спиной, отпихивая меня от окна, – думая о том, как ты будешь всю жизнь хранить его под подушкой.

Он открывает дверь машины и вытаскивает Раффи, так что та даже стукается головой. За спиной у Сантанджело стоит Джона Григгс, который тоже не в восторге от происходящего.

– Не смейте больше никогда трогать мою машину, – требует Сантанджело с такой же яростью, как когда Григгс отпускал шуточки про его мать.

Раффи весьма театрально прикасается к машине пальцем.

– Теперь ты в нашем списке на уничтожение, – заявляет Чез, доставая из кармана носовой платок и стирая воображаемый отпечаток. Я сто лет не видела носовых платков, и теперь, когда он обнаружился у Сантанджело, с большим трудом сдерживаю смех.

– О-о, напугал, напугал, – говорит Раффи. – Пойдем, Тейлор.

– А что это вы тут делаете? – с подозрением спрашиваю я. – Почему тусите вместе?

– Мы не тусим, – отвечает Сантанджело.

– Ну, а выглядит так, будто тусите, – возражаю я.

– Вовсе нет, – влезает Джона Григгс. – Уж поверь. Его отец заставил нас побелить полгорода и, если мы еще немного задержимся, он отправит нас красить вторую половину.

– Это наказание за то, что вы устроили на приеме? – уточняет Раффи.

– Нет. Думаю, это за то, что было в придорожном магазине, – бормочет он, отводя взгляд.

– Или за тот случай возле «Вулвортса», – предполагает Сантанджело. Про это мы даже не слышали. – Бабуля Фэй увидела нас и рассказала моей маме, а та отцу.

– Ребята, хватит уже драться, – говорит Раффи. – Всем это давно надоело. Кто сейчас вообще устраивает драки?

– А мне этот городишко надоел, – говорит Григгс. – Можно мы куда-нибудь выберемся?

– Ты ему за это врежешь, или придется мне? – спрашивает Раффи у Сантанджело, злобно глядя на Григгса.

Я оттаскиваю ее в сторону.

– Мы уходим.

Мы не оглядываемся. Велосипеды-внедорожники в городе запрещены, так что приходится вернуться в мир без колес, но теперь я хотя бы скучаю не одна. Придется ограничить шоппинг двумя-тремя городскими магазинчиками одежды. От гаража до Джеллико-роуд идти дольше, чем если бы мы добирались от своего корпуса, но, когда мы выходим на дорогу, машина Сантанджело уже стоит возле тропы.

– Можем вас подвезти, – ворчит он.

Григгс смотрит прямо перед собой, как будто ему вообще плевать.

– А что если мы оставим отпечатки пальцев на сиденье? – спрашиваю я. – Одолжишь нам свой платочек?

Нас с Раффи мой юмор очень веселит.

– Просто ничего не трогайте.

Если не считать поездки с мистером Палмером, когда он забирал меня из тюрьмы, я сто лет не каталась на машине, особенно днем. Во всем этом есть что-то обыденное, даже если на переднем сиденье устроились твои заклятые враги. Сантанджело и Григгс вступают в яростный спор о том, чей диск включить первым, и Григгс побеждает по одной простой причине: у Сантанджело руки заняты рулем. Начинает играть песня группы New Order, и, едва успевают отзвучать первые ноты и мелодия набирает силу, я чувствую, будто перенеслась за тысячу миль от тревог прошедшей недели. Я высовываю голову в открытое окно, и все мои чувства словно включаются. Сантанджело хорошо водит и знает каждый сантиметр дороги, без труда справляясь с ее изгибами и объезжая ямы. Я погружаюсь в дрему. Ритм музыки и голоса вокалистов заставляют прикрыть глаза, но окружающие меня цвета все равно проникают сквозь веки. Мелькает зеленый и коричневый, зеленый, коричневый и…

– Стой! – кричу я. – Сантанджело, остановись!

Тормоза визжат, и всех нас по инерции бросает вперед.

– Что такое? – спрашивают все хором.

– Ты в порядке? – добавляет Раффи.

Я отстегиваю ремень безопасности, выбираюсь из машины и иду обратно вдоль дороги. У меня за спиной хлопают три двери, и я чувствую, что мои спутники идут за мной. Прямо перед нами, на обочине дороги, среди травы, папоротника, камней и неопрятных кустов растет кучка маков. Вокруг них выложены камни, которые как бы говорят: «Не наступи!» Я изумленно смотрю на цветы, а затем перевожу взгляд на Григгса.

– У вас бывают здесь пробежки?

Он качает головой.

– Мы бегаем в противоположную сторону.

– Что это? – спрашивает Раффи. – Что-то типа придорожного мемориала?

– Было бы логично, – отвечает Сантанджело. Где-то здесь произошла жуткая авария лет двадцать назад.

Я поворачиваюсь к нему.

– Кто погиб?

Он пожимает плечами.

– Отец знает, конечно. По-моему, погибли сразу две семьи. Но они были не местные.

Григгс внимательно следит за мной.

– Все в порядке? – тихо произносит он.

Я не уверена, что хочу рассказывать им эту историю. Она словно принадлежит мне… И Ханне. Я не знаю, правдива ли она. Знала ли Ханна об этих семьях?

– Есть одна история, – начинаю я, – если верить ей, эти цветы посадили ребята, которые учились в школе Джеллико, но однажды маки растоптали кадеты на пробежке. Они тогда впервые приехали сюда. Но на следующий день один из кадетов пришел и посадил новые. В смысле, вместе с теми ребятами.

– Где ты такое услышала? – интересуется Григгс.

– Ханна рассказала.

– Та, которая приглядывает за вами?

Я молчу. Это место такое странное. Я поворачиваюсь и смотрю на другую сторону дороги, где Джуд впервые увидел Нани и подумал, что это привидение. Они не существовали, убеждаю себя я. Этих людей никогда не было.

Григгс, Сантанджело и Раффи неотрывно следят за мной, и я направляюсь обратно к машине. Джона убеждает Чеза, что нужно ехать, пока нас не увидел Сантанджело-старший.

– И куда поедем?

Чез поворачивается ко мне.

– Я покажу вам место, где нашли вещи, принадлежавшие пропавшему ребенку.

– Это как-то мрачно, – возражает Раффи.

– Что за ребенок? – спрашивает Григгс.

Сантанджело отворачивается, но я ловлю его взгляд в зеркале заднего вида, и он тут же отводит глаза. У меня возникает ощущение, что он знает что-то о моей жизни, что мне самой неизвестно. Не могу даже вообразить, что именно, но, полагаю, будучи сыном полицейского, он получает самые разные сведения. Я вечно торчу в школе, которая занята территориальными войнами, и не имею доступа к информации, которая есть в городе. И потом, я и не пыталась ничего там отыскать, потому что Джеллико, как мне казалось, крайне слабо связывает Ханну и мою мать. В прошедшие годы я порой задавалась вопросом, не познакомились ли они, пока Ханна училась в университете или подрабатывала где-нибудь в пабе. Или, может, Ханна просто была ее соседкой и сочувствовала своей ровеснице, матери-одиночке, которая не могла прожить и дня без коктейля из алкоголя, наркотиков и обезболивающих. Ханна могла работать в одной из наркологических клиник, куда изредка обращалась моя мать, когда пыталась завязать. Но каждый раз, когда я спрашивала Ханну о ее связи с моей матерью, она просто говорила:

– Ты чувствуешь себя в безопасности?

Я пожимала плечами, потому что не видела никакой угрозы для себя, и Ханна всегда говорила:

– Значит, довольствуйся пока этим.

Но этого мне было мало. И сейчас я как никогда злюсь на нее за это. Однако Сантанджело, похоже, знает что-то, и, что самое главное, очень хочет поделиться.

– Поехали, – тихо соглашаюсь я.

Однажды во время каникул их совсем замучила скука, и Вебб придумал план. Все пятеро сидели у реки в том самом месте, где Вебб мечтал построить дом.

– Мы будем рыть туннель, – заявил он. – От моего корпуса к Тейт и Нани, а потом добавим еще петлю от их корпуса под шоссе и к вырубке.

– А смысл? – спросил Джуд, который тренировал верхний бросок, кидая камешки в дерево.

– Чтобы добираться куда угодно после отбоя. Будет здорово.

– Так уж и здорово?

– Как в «Большом побеге». Они там тоже копали туннель, – восторженно вставил Фитц.

– У них выбора не было, придурки. Это был вопрос жизни и смерти, – сухо напомнил Джуд.

– А мы скоро умрем от скуки, – возразила Тейт. – Разве у нас не вопрос жизни и смерти?

Вебб широко улыбался, как и Тейт. Они всегда улыбались синхронно. Как будто у них было общее сознание, общая душа. Вебб и Тейт с самого начала были такими. Джуд знал, что именно это его так привлекает. Они были спасительным маяком для Нани, которая, казалось, не могла без них существовать, ну а Джуд с Фитцем обожали всех троих, ничуть этого не стыдясь.

– Они думают, что я их спас, но это они спасли меня, – признался однажды Фитц. – Я словно не существовал, пока не стал частью Долбанутой четверки.

– Пятерки, – поправил его Джуд.

Вебб, Тейт и Фитц принялись обсуждать туннель так, будто он уже существовал.

– Нани, объясни безумной троице, почему пленным туннель был нужнее, чем нам, – вздохнул Джуд.

– Нацисты, – пробормотала она, сидя возле дерева. У Нани был плохой день.

– А разве ваши дедушки с бабушками не были нацистами? – спросил Фитц, выстраивая перед собой не меньше пяти воображаемых врагов и расстреливая их из пальца-пистолета с характерными звуками.

– Они были немцами, – возразила Нани. – Это не одно и то же.

– Хотя бабулъхен Роза была настоящей нацисткой, когда истребляла квашенер капустиш, – добавил Вебб, пародируя немецкий акцент, и впервые за долгое время Нани рассмеялась.

– Я поддерживаю идею туннеля. Однажды он может спасти нам жизнь, – сказала Тейт. – Если за нами будут охотиться злые силы, мы сможем в нем спрятаться.

– Злые силы в Джеллико? Увы, маловероятно, – вздохнул Фитц.

– Вспомните, как благодаря туннелям люди спасались от Гитлера, – продолжила настаивать Тейт.

– Да, но, если верить последним новостям, Гитлер мертв. Бункер, пистолет, Ева. Слышала такое? – усмехнулся Джуд.

– Цианид, – поправила Нани.

– Мы притворимся, что живем в Восточной Германии и пытаемся сбежать в Западную. Никаких нацистов.

– Только коммунисты.

– Нам всего-то и нужно, что добираться от корпуса к корпусу, а потом к вырубке, – сказал Вебб, несколько расстроенный тем, что никто, кроме Тейт, не воспринимает его всерьез.

Джуд перевел взгляд с Тейт на Вебба и покачал головой.

– А знаете, – вдруг сказал Вебб, – у меня появилась еще одна шикарная идея.

Вдалеке колокол пробил семь вечера, но Вебб был слишком погружен в свой мир.

– Стычки, – объявил он, чрезвычайно довольный собой. – Давайте поиграем в войну.

В последний день каникул Сантанджело передает через кадетов: у него есть то, что мне нужно. Я невольно задаюсь вопросом: с чего бы это Сантанджело знает, что мне нужно, когда даже я не знаю? И не приведет ли получение желаемого к еще большей путанице?

– Это уловка, – говорит Раффи. – Он просто хочет поговорить о клубе и думает, что территориальные войны окончены, раз вы с Григгсом сосались. Давай не пойдем.

Но она не смотрит мне в глаза, и я знаю, Раффи боится, что любые сведения о Веббе могут изменить для меня все.

– Я пойду, – прямо и решительно заявляю я. Но мой голос звучит почти умоляюще, когда я добавляю: – Ты со мной?

Сантанджело договаривается встретиться в клубе скаутов, но у скаутов у самих собрание, так что мы идем на ступеньки водонапорной башни в центре города. Я начинаю понимать, почему ему и всем горожанам так нужен клуб.

Мы с Раффи берем с собой Джессу, потому что не все еще вернулись с каникул. Пока мы ждем Сантанджело, я рассказываю им о ребятах и рукописи Ханны. Я пытаюсь расположить события по порядку, и временами повествование идет плохо, но мои слушательницы зачарованы рассказом. Джесса заставляет меня дважды повторить историю о мальчике, который приехал на выручку к героям на краденом велосипеде.

– Он пролез через заднее пассажирское окно верхней машины, – объясняю я, – и первой, кого он обнаружил, была Нани. Только Нани отказывалась двигаться с места. Она словно окаменела, и он умоляет ее вылезти, но она отказывается. Двое других, Тейт и Вебб, уговаривают ее: «Давай, Нани, ну пожалуйста!» Они уже почувствовали запах бензина и испугались, что машины взорвутся. Тогда Нани наклоняется и шепчет что-то на ухо мальчику, который приехал на краденом велосипеде. Тейт и Вебб потом говорили, что на его лице отразился ужас и они заплакали. Они подумали, что Нани попросила оставить ее здесь умирать. Так вот, он начал с них. Сначала Тейт, затем Вебб. Он вытаскивает их, сажает под деревом и берет с них обещание, что они не двинутся с места. Тогда, говорит он, ему, может, удастся убедить Нани выбраться. Через пять минут он возвращается с Нани, укладывает ее рядом с братом и велит Веббу не сводить с нее глаз. Они спрашивают, куда он собрался, но мальчик не отвечает. Он еще четыре раза забирается в машины и выносит тела мамы, папы и сестренки Тейт, а потом отца Вебба и Нани. Он относит их на другую сторону дороги.

– А как же мама Нани и Вебба? – спрашивает Джесса.

Я качаю головой. Эту часть истории я рассказывать не хочу.

– Так вот, – продолжаю я, – не проходит и двух минут, как машины взрываются.

– Он мог погибнуть! – чуть слышно говорит Джесса.

Я киваю.

– И он это знал, но всю жизнь с ним обращались, как с мусором, так что он и сам поверил в это. Он никогда не делал ничего полезного, и никто никогда не говорил о нем хорошего. Но в ту ночь на Джеллико-роуд он будто переродился. Жизни, которые он спас, подарили ему смысл, и он полюбил этих ребят больше всего на свете.

– А где продолжение истории? – спрашивает Раффи.

– Я оставила рукопись на полу в доме Ханны, и Бригадир украл ее.

– Почему?

Я пожимаю плечами, но Джесса не в состоянии держать язык за зубами.

– Потому что он серийный убийца!

Раффи недовольна.

– Только не говори этого, когда придет Чез. Из-за тебя все семейство Сантанджело живет в страхе, Джесса. Хватит уже про убийцу, – твердо говорит она.

– Думаешь, они существовали? Эти люди из книги Ханны? – интересуется Джесса.

– Думаю, да, – отвечаю я. Впервые признаюсь в этом вслух.

– Почему нельзя просто забрать второю половину рукописи? – спрашивает Джесса.

– Как? Постучаться в палатку и сказать: «Эй, помните меня? Я кинула в вас раскладушкой, а теперь пришла за рукописью»?

– По словам Терезы и того мальчика, с которым она гуляет, Бригадира не было здесь на каникулах. Он вернется только завтра.

– И откуда Тереза это знает? – удивляется Раффи.

– Тереза встречается с одним из кадетов. Они вместе «гуляют», – терпеливо объясняю я.

– Кадеты – наши враги, – возражает Раффи. – Мы не должны заводить с ними отношений.

Я киваю.

– Хотя весь город сплетничает о том, как вы с Григгсом…

– Ну хватит, – не выдерживаю я. – Это был единичный случай.

– Что единичный случай? – спрашивает Сантанджело, подходя к нам.

Раффи смотрит на меня, понимая, что я разозлюсь, если она еще раз об этом упомянет.

– Ничего, – бормочет она.

Джесса уже умчалась с сестрой Сантанджело, Тилли, и мы втроем остаемся неловко ходить вокруг да около, пока Раффи не протягивает руку.

– Что у тебя? – говорит она ему.

– Это не касается территориальной войны.

Раффи все еще протягивает руку, а вот я – нет. Но Сантанджело смотрит на меня. Затем он нехотя отдает конверт.

– Там фотография, – объясняет он. – Я добыл ее в полицейском участке.

Фотография, которую мне так хочется увидеть, хотя я знаю, что, когда это произойдет, какая-то частичка моей души непременно умрет.

– Да ладно, что такого случится, если ты посмотришь? – не понимает Сантанджело.

Я смотрю, как Джесса и Тилли беззаботно раскачиваются на лестнице на стене водонапорной башни, напоминая обезьянок.

– Осторожнее там, – кричит им Сантанджело.

Я не сразу нахожу в себе силы заговорить.

– Если я посмотрю на фото и увижу, что тот, кто на ней, выглядит в точности как я, это будет значить, что он мой отец, а если это мальчик, который пропал восемнадцать лет назад, это значит, что мой отец мертв. А я никогда так не думала. Никогда.

– Так не смотри, – советует Раффи. – Ты знаешь, что у тебя был отец, Тейлор. Ты сидела у него на плечах и лежала на кровати с ним и со своей мамой. Это было первое, что ты мне рассказала в седьмом классе. Помнишь?

Я киваю.

– А потом я рассказала тебе что-то еще.

Раффи смотрит на меня.

– Но история про плечи великана намного лучше.

Я помню любовь. Я все время напоминаю себе об этом. Странно, как легко можно забыть все, кроме ощущения, что тебя любят. Может, именно поэтому людям так тяжело забыть закончившиеся отношения. Дело не в причиненной боли, дело в любви.

– Тогда я верну ее на место, – предлагает Сантанджело. – Может, воспоминания и впрямь лучше не трогать.

Я чувствую, что Раффи не сводит с меня глаз. Протягиваю руку и мягко вытаскиваю конверт из ее руки.

– Спасибо, Раф, но мне кажется, это мое.

Я считаю до десяти, но, как всегда, дохожу до одиннадцати и начинаю заново, и так много раз, пока не нахожу в себе силы посмотреть.

Он самое прекрасное создание из всех, кого я видела, и дело не только в лице, дело в жизненной силе, которую я вижу в нем. В улыбке и обещании чего-то прекрасного. Он будто говорит: «Эй, весь мир! Вот он я. Готовы ли вы к такой страсти, красоте, доброте, любви и всему-всему, что должно составлять определение жизни в любом словаре?» Вот только этот мальчик мертв, и это так противоестественно, что мне хочется рвать на себе волосы, словно на меня свалилось все горе Тейт, Нани, Фитца и Джуда разом. Мне хочется сетовать на Бога, в которого я предпочла бы не верить. За то, что забрал его себе. Я хочу закричать: «Жадный Бог, верни его! Он был нужен мне здесь!»

Стоит абсолютная тишина, и я не знаю, сказала ли все это вслух или мысленно прокричала. Я протягиваю фотографию Раффи, и она делает то, чего я не могу, – начинает плакать.

Вот что я теперь знаю. Я очень похожа на отца. Мой отец исчез, когда ему было семнадцать лет. Ханна однажды сказала мне, что есть нечто противоестественное в том, что ты старше, чем довелось быть твоему отцу. Когда ты можешь сказать такое в семнадцать лет, это просто невыносимо.

Я иду к отцу Сантанджело в полицейский участок. Он работает, опустив голову, а когда поднимает взгляд, то вздрагивает, будто увидел призрака.

– Кого я вам напоминаю? – тихо спрашиваю я. Он морщится, как будто жалеет, что выдал себя одним взглядом.

– Нани Шредер, – вздыхает он.

– Почему ее называли Нани?

Он подходит ближе и опирается на стойку, наклоняясь ко мне. Мне нравится его лицо. Оно вызывает доверие.

– Она рассказывала, что брат так называл ее в раннем детстве. Не мог выговорить «Ханна», и каким-то образом получилось «Нани».

Я киваю.

– Чем еще я могу тебе помочь, Тейлор? – спрашивает он, как будто боится ответа.

Чем он может помочь? Он может рассказать мне все, что знает.

– Я догадываюсь, что вы не скажете, где Ханна, потому что она, скорее всего, заставила вас пообещать этого не делать, так что упрощу вам задачу. Я хочу связаться с Фитцем, а вы наверняка в курсе, где он.

Сантанджело-старший качает головой. Гримаса возвращается на его лицо, и теперь он расстроен еще больше.

– Прошу вас, – уговариваю я. – Мне просто хочется увидеть его. Мне нужно. Я поняла, что мой отец мертв, а Фитц знал его, и он должен быть здесь, ведь он из этого города, а я так хочу познакомиться с кем-то, кто знал моего отца. Неужели я так многого прошу?

– Не могу, Тейлор.

– Почему?! – Я чувствую, что вот-вот заплачу. – Назовите хоть одну причину!

Он медлит, и я понимаю, что слезы стоят не только у меня в глазах.

– Потому что Фитц мертв.

С моих губ срывается лишь рваный выдох. Кажется, будто мне в живот вонзили нож, хотя в последнее время я почти привыкла к этому ощущению.

– Как? – спрашиваю я, когда ко мне возвращается голос.

Он качает головой.

– Этого я тебе сказать не могу.

– Не можете, потому что не знаете?

– Давай я позвоню маме Раффи, и она придет за тобой? – предлагает он, и я понимаю, что он не даст мне ответы, которые я ищу.

– Да не хочу я, чтобы вы звонили маме Раффи. Хочу, чтобы вы связались с моей, и знаю, что вы можете сделать это через Ханну. Вот только вы не станете, не хотите или с удовольствием сделали бы это, просто не сегодня. Неподходящий день для раздачи информации.

Он касается моей руки, но я отшатываюсь. Мне стыдно за свою реакцию, но я все же предпочитаю держать дистанцию.

– Я могу заверить тебя в одном, Тейлор. Ханна вернется. Она обязательно вернется к тебе. Для них с Джудом ты дороже всего на свете.

Джуд. Джуд жив. Впервые за долгое время я испытываю облегчение. И Нани тоже жива.

– А Тейт?

Он медлит, но потом кивает, и пока что мне придется довольствоваться этим.

Я слышу, как он набирает номер и понимаю, что он звонит кому-то, чтобы попросить забрать меня, так что разворачиваюсь к выходу. Но вдруг замечаю плакат на стене. Он старый – об этом говорят потертые края – и нарисован ребенком. Или детьми. Внизу два имени: «ЧЕЗ И РАФФИ, 5 ЛЕТ, НАЧАЛЬНАЯ ШКОЛА СВЯТОГО ФРАНЦИСКА, ДЖЕЛЛИКО». Они нарисовали большие деревья, на ветках которых сидят животные и птицы. В этой картинке столько цвета, воображения и любви к родному городу. Я уже видела этот рисунок. Моя память, как рукопись Ханны, перепутанная и сбивчивая, но я тут же понимаю, что задолго до того, как мама бросила меня на Джеллико-роуд, я бывала в этом полицейском участке.

Наконец мы приходим к соглашению насчет клуба и за неделю до отъезда кадетов устраиваем открытие. Меня все это предприятие не слишком увлекает. Полны энтузиазма только Бен, Энсон Чои и братья Маллеты, которые постоянно тусили вместе, делая вид, что они рок-группа.

Поразительно, что мы все же смогли договориться, поэтому, пожалуй, нам есть что отметить. Вот только мы не умеем. По тридцать человек от каждой фракции, всего девяносто, стоят, глядя друг на друга, не зная, что сказать. В клубе есть сцена, автомат с напитками, несколько столов и стульев, но больше ничего. Никакой индивидуальности. Никаких разговоров. Никакой атмосферы. Nicht. Nix.

Раффи стоит рядом со мной, сочувствуя, и впервые мне хочется, чтобы кто-нибудь развязал драку, чтобы тут не было так тихо. У противоположной стены стоит Григгс, как обычно, с каменным лицом, а остальные кадеты топчутся вокруг него. Один из них даже держит в руках шахматную доску, как будто его оторвали от игры и пригнали сюда. В другом углу сидит Сантанджело со скучающим видом, несмотря на то, что его подружка буквально висит на нем. Ну а я затылком чувствую, что Ричард сзади прожигает меня взглядом, как будто я лично создала для него этот ад.

Но потом я встречаюсь взглядом с Григгсом, он смотрит на меня, и я понимаю, что он чувствует. Я в восторге от этого взгляда. Внезапно мне хочется закричать, чтобы все услышали: «Все эти территориальные войны – это игра. Они любили друг друга!»

Вместо этого я поворачиваюсь к Раффи.

– Видишь парня рядом с Джоной Григгсом? – спрашиваю я. – Это их чемпион по шахматам. Похоже, его невозможно победить.

Она смотрит нам меня, и ее взгляд говорит: «И что?»

– Да ладно! – встревает Ричард.

– Это правда. Григгс говорит, он просто монстр, и они уделали все профильные школы в Сиднее.

– А знаешь, что я слышала? – подхватывает Раффи. – Он считает, что никто из местных не способен победить шахматиста из Сиднея.

Ричард бросает злой взгляд на паренька, и я вижу в его глазах вызов.

– Было бы здорово, если бы кто-нибудь сбил с него спесь, – вздыхаю я и направляюсь к Григгсу.

Он отлипает от стены, пока не зная, чего от меня ждать, но его лицо выражает облегчение.

– Что? – говорит он.

В его глазах читается уязвимость, и я чувствую, что наш последний разговор стал для него не меньшим потрясением, чем для меня. Мне так многое нужно ему сказать, но в итоге я предпочитаю не рисковать и поговорить об этой жалкой вечеринке. Я наклоняюсь к нему, стараясь, чтобы это не выглядело как совсем уж дружеское поведение.

– Это провал, – шепчу я.

– Да уж, бывало и получше. – Он освобождает для меня место между собой и шахматистом, и я чувствую, как наши пальцы слегка соприкасаются, но никто из нас не отодвигается.

– Видишь парня, которому ты врезал недавно? – говорю я чуть громче. – Он наш чемпион по шахматам. Считает, что никто не может его обыграть.

Он смотрит на меня, и его взгляд говорит: «И что?»

– Да ладно! – доносится до меня голос парня с шахматной доской.

– Чистая правда. Он просто монстр, и его команда победила все школы на региональных соревнованиях.

– Он такой хвастун, – подхватывает Григгс. – Чои слышал, как он утверждал, что ни одна школа из Сиднея не сможет уделать ни его, ни его команду.

Парень с шахматной доской бросает злой взгляд на Ричарда, и я вижу вызов в его глазах. Он отходит от нас и встает с какими-то еще ребятами, которые вслед за ним переводят взгляд на Ричарда.

– Думаю, я бы уделала их всех, – тихо говорю я Григгсу.

– Ты играешь в шахматы?

– Да я его с закрытыми глазами обыграю. Почему, ты думаешь, Ричард так меня ненавидит?

– Потому что ты его заводишь, и его бесит, что он совершенно не заводит тебя, – отвечает Джона, поворачиваясь ко мне.

– Откуда ты знаешь? – ухмыляюсь я. – Ну, что он меня не заводит?

Он смеется. Все вокруг на нас смотрят.

– Как думаешь, что случилось бы, если бы мы поцеловались прямо здесь, прямо сейчас? – спрашивает Григгс, пряча руки в карманы штанов цвета хаки и глядя на меня с ответной усмешкой.

– Думаю, начался бы бунт.

– Ну, ты же меня знаешь, – говорит он, наклоняясь все ближе ко мне. – Именно это я делаю лучше всего.

Сантанджело подходит к нам раньше, чем Григгс успевает окончательно сократить дистанцию, и оттаскивает его от меня.

– Вы свихнулись, ребята? – недовольно спрашивает он.

– Это называется мирное сосуществование, Сантанджело. Попробуй, и если получится, может, тогда с Израилем и Палестиной тоже прокатит, – заявляю я, бросая ему его собственные слова.

– Это не мирное сосуществование. Это худшая идея в моей жизни. Все только мучаются здесь.

– Я нет, – говорит Григгс. – Все просто. – Он подзывает нескольких кадетов и знакомит меня с двумя. – Эти сторожили заложниц, – сообщает он.

Сантанджело, похоже, уже с ними знаком. Несколько горожан, которых я помню по дню рождения, подходят к нам и жмут руки Григгсу и его ребятам.

В толпе я вижу Трини с Дарлинга и машу ей, чтобы подошла. Она как будто сомневается, так что я подвожу двух кадетов к ней.

– Эти ребята заботились о нашей троице из седьмого класса, – объясняю я, глядя на них с несколько преувеличенной благодарностью. – Готовы были защищать их ценой собственной жизни.

Мальчики одновременно краснеют.

– Григгс говорит, что не спит ночами, думая, как напугал бедных девочек, – добавляю я, глядя на Джону.

Трини и ее подружка поражены такими новостями, а Григгс просто пожимает плечами.

– Полагаю, это вас надо благодарить за то, как стойко они держались в такой тяжелой ситуации, – тонко льстит он, сопровождая слова обезоруживающей улыбкой.

Девушки сияют.

– Мы воспитываем всех в строгости и справедливости. Хотите познакомиться с остальными старшеклассницами с нашего факультета? – спрашивает Трини у двух кадетов. Они кивают, а к ним присоединяются еще пять-шесть ребят.

– Нас уже просто тошнит друг от друга, – признается нам Григгс, глядя на своих орлов, которых знакомят с девушками с Дарлинга. – Всем просто не терпится поехать домой.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри все сжимается. Через десять дней я уже больше не увижу Джону Григгса. Никогда. Он смотрит на меня так, будто знает, о чем я думаю.

Даже Сантанджело не рад.

– Я уже жалею, что мы запретили алкоголь, – говорит он, когда мы все вместе направляемся к кофемашине.

К тому моменту, как мы успеваем выпить по второй чашке кофе, в одном углу уже идет шахматная партия между факультетом Меррамбиджи и кадетами. На другой стороне зала девочки с Дарлинга общаются с кадетами, в то время как представительницы Гастингса смотрят на них с завистью. Затем на сцену выходит группа, и я вынуждена признать, что они просто спасают вечер. Трудно объяснить, что получается, если скрестить джаз с панк-роком и добавить скрипку, но это работает. Возможно, благодаря тому, что Энсон Чои снимает футболку, играя на саксофоне. Группу слушают все, кто не болтает с кадетами и девочками с Дарлинга и не играет в шахматы. Я и сама превращаюсь в фанатку.

Бен играет на скрипке как безумный, и даже братья Маллеты выглядят круто. По случаю концерта они успели отрастить бакенбарды. Один играет, уставившись в пустоту, как делают большинство басистов, а второй прыгает, выделывая невероятные пируэты. К сожалению, у них всего три песни, но они помогают растопить лед.

Барабанщик машет Раффи, и она подходит к сцене поболтать с ним.

– Это кто? – спрашивает Сантанджело, протягивая мне чипсы.

– Поджигатель с Кларенса, – говорю я с набитым ртом.

Бен ловит мой взгляд со сцены.

– Это для них, Тейлор, – кричит он и начинает играть. Это песня группы Waterboys, и, как бывает всякий раз, когда эту музыку включает мальчик из моего сна, я чувствую горько-сладкую ностальгию, на которую не имею права. Когда начинается соло Бена, которое он играет с закрытыми глазами, уносясь мыслями куда-то далеко, но при этом болезненно точно работая пальцами на грифе, я чувствую, как к глазам подступают слезы. Потому что выражение лица Бена ясно говорит: он сейчас там, где хочет быть каждый. Там, куда попадали те пятеро ребят, когда были вместе. Весь клуб в восторге. Я чувствую, как наши с Григгсом плечи соприкасаются, и слышу, как он тихо бормочет что-то.

– Что? – недовольно переспрашиваю я. – Он очень крут!

Я не узнаю и не понимаю выражение, которое появляется на его лице, но потом Бен спрыгивает со сцены, окруженный горожанками, и Григгс окликает его:

– Эй! Скрипач!

Бен показывает на себя, как бы спрашивая: «Кто? Я?» – и подходит к нам. Григгс медлит, но потом откашливается.

– Если бы я знал… я бы в тот раз не стал наступать тебе на пальцы.

– Выбрал бы другую часть тела? – спрашивает Бен.

– Возможно. Но не пальцы.

Бен кивает.

– Вот здорово! – Он явно доволен собой. – У меня в телефоне появились номера, которых не было там еще в начале этого вечера, – хвалится он, размахивая гаджетом.

– Сеть же не ловит, – напоминает ему Григгс.

– А на мобильные номера со стационарного звонить нельзя, – добавляю я.

– Спасибо за ваш оптимизм.

Бен замечает, что Сантанджело все еще смотрит на Раффи и барабанщика, и хлопает его по спине.

– Не о чем беспокоиться. Он однажды поджег ей волосы на естествознании. Думаю, с тех пор у него нет шансов.

– С чего это мне беспокоиться? – раздраженно спрашивает Сантанджело, глядя, как Раффи возвращается к нам.

– Я бы на твоем месте побеспокоился, – возражает Бен. – Потому что, пока ты гуляешь с этой чикой, Раффи найдет себе другого, и вы всю жизнь будете жить с этой недосказанностью между вами, а потом ты женишься, она выйдет за другого, и вот, когда вам обоим будет за тридцать и ваши дети пойдут в одну школу, вы закрутите роман из-за нереализованного влечения и испортите жизнь всем вокруг.

– Твои друзья – придурки, – заявляет Сантанджело, когда Раффи возвращается к нам.

– Чез, я всегда выбирала себе в друзья придурков. Уж ты-то должен это знать.

Я перевожу взгляд на Ричарда, который явно побеждает в этой партии, и толкаю Григгса локтем.

– Хочешь, научу тебя скоростным шахматам? – спрашиваю я.

За следующие полчаса я разношу Ричарда в пух и прах, а потом мы играем по парам. Главный умник из числа кадетов достается мне в пару и, когда все заканчивается, просит у меня номер телефона. Я весьма польщена, а он расстраивается, когда я отказываю.

– Это потому что у них тут не ловит сеть, – утешает его Григгс.

– Нет, – возражаю я, глядя на Джону. – Вообще-то это потому, что мое сердце занято. – И если бы я могла запечатать в бутылку выражение его лица, то хранила бы его на прикроватной тумбочке всю жизнь.

Только что Тейт была здесь – точнее, призрак Тейт, сидящий у реки в том месте, где Вебб хотел построить дом. Помертвевший взгляд, губы, перекошенные гримасой, болезненная бледность, которая говорила об отчаянии. А на следующий день она исчезла – собрала сумки и не оставила даже записки. Для Нани часы, а потом и дни, и недели, проведенные без них, пролетали мимо. И в этих секундах, минутах, часах, днях и неделях пряталось самое острое чувство одиночества, какое ей доводилось испытывать. Иногда она знала, что Фитц следит за ней, и звала:

– Фитци, прошу тебя! Пожалуйста, не бросай меня!

Но никто не вернулся.

Никто, кроме Джуда.

Где-то по дороге в Сидней я начинаю плакать и, как мне кажется, не могу остановиться. Григгс касается моей щеки, а потом опускает руку и сжимает мои пальцы. Мы какое-то время молчим. Как тогда, в поезде, меня охватывает ощущение цельности, и я снова удивляюсь, что это происходит именно тогда, когда я обращаюсь к своим самым отрывочным воспоминаниям.

Мы слушаем диск, который записал для нас Сантанджело. Немного Guns n’Roses, Кенни Роджерса и The Waterboys, а также три-четыре песни о неприлично трагичной зависимости в любви. Я замечаю улыбку на лице Григгса и тоже улыбаюсь.

У нас в общем-то нет никакого особенного плана. Проще всего было бы переночевать у Григгса дома, но он знает, что его мать позвонит Бригадиру, едва увидев нас на пороге, а мне обещали три дня без давления логики и чужого авторитета. Так что следующие семьдесят два часа мы должны провести на моей территории, играя по моим правилам. Но вспомнить все не так-то просто. За время жизни с матерью я переезжала не меньше восьми раз, потому что она была убеждена, что за нами кто-то гонится. Помню, как однажды я заснула в заброшенном доме в Мельбурне, а на следующее утро проснулась в Аделаиде. В другой раз я жила у приемных родителей. Не помню, сколько мне тогда было лет, но помню их доброту. А еще помню, как проснулась в полицейском участке. Не знаю, как я туда попала, но дорога обратно к матери показалась мне очень длинной, и теперь я понимаю, что это был полицейский участок в Джеллико.

Мое первое отчетливое воспоминание о времени и месте – больница, куда я попала в четыре года из-за астмы. На стенах были нарисованы звери и деревья, и мне казалось, что на одном из деревьев среди веток прячется мальчик. После этого я его больше не видела, пока не переехала к Ханне. Но только я никогда не боялась его и не считала происходящее странным. Я думала, что все живут так же, как мы. Потом мать в период относительной трезвости научила меня читать, и я поняла, что с нашей жизнью что-то не так. Теперь, вспоминая об этом, я поражаюсь тому, что когда мать бросила меня в магазине на Джеллико-роуд, ей было всего двадцать восемь. И, что еще более странно, Ханна была даже моложе.

Я сплю, и это довольно дикое ощущение, потому что ты вроде бы уверен, что не спишь, но в итоге словно попадаешь в машину времени: смотришь, а прошло уже три часа. Утреннее солнце ослепляет, и я чувствую неприятный привкус во рту.

– Ты пускала слюни, – говорит Григгс. Он выглядит усталым, но довольным.

– Спасибо, что сообщил.

– Энсон Чои всю дорогу в автобусе пускал слюни мне на плечо, – добавляет он, глядя на меня. Я понимаю, что он хочет сказать что-то еще.

– Что? – спрашиваю я.

– Полчаса назад мы проехали Ясс.

Я улыбаюсь. Прошло три года, и мы продвинулись вперед, оставив позади город, где нас обнаружил Бригадир.

– Если бы ты не вел машину, я бы зацеловала тебя до потери пульса, – говорю я ему.

Он резко сворачивает на обочину и тормозит.

– Сейчас я ее не веду.

– Тейлор Маркхэм?

Я поднимаю голову и вижу перед собой парнишку. У него сколото несколько зубов, а кожа выглядит грубо из-за полопавшихся капилляров. Это не угри, но выглядит болезненно. Он низкорослый и жилистый, и у него тяжелый диковатый взгляд, прямо как у людей в очереди за супом и возле грузовиков с едой. Этот парень младше меня на пару лет и отдаленно напоминает Чарльза Мэнсона. Несколько секунд смотрю на него, ничего не понимая, потому что знаю: это не Саймон. Но потом до меня доходит, и мое сердце начинает биться чаще от волнения.

Не потому, что этот мальчик что-то для меня значит, а потому, что он доказательство моего существования. Он жил в соседней комнатке вместе со своей матерью. Она иногда оставляла его со мной. Больше я ничего не помню.

Он видит, что я с трудом его узнаю, и смотрит на меня с презрением, как обычно смотрят люди, когда кто-нибудь забывает их имена.

– Ты же умерла, – говорит он без вступления.

Эти слова настолько шокируют меня, что кровь стынет в жилах. Я чувствую, как Григгс рядом со мной напрягается. Парнишка какой-то дерганый, как будто под кайфом или отходит от дозы. Я смотрю на его руку и вижу синяки от иглы. Он замечает мой взгляд, но его лицо ничего не выражает. Он словно в оцепенении.

Я вглядываюсь в него. Как можно напрочь забыть человека и вспомнить лишь тогда, когда снова видишь его лицо? Кто еще прячется у меня в голове?

– Моя мать. Ты ее не видел? – спрашиваю я.

– Иногда. Но в последнее время нет.

– Как давно?

– Мне плевать. Надо идти, – говорит он и без лишних слов удаляется.

Я стою, глядя ему вслед. Голова переполнена мыслями, которые я так привыкла прятать под замком. Но на этот раз я даю им свободу, какими бы неприятными они ни были.

Сэм. Сама не знаю, откуда появляется это имя, но оно всхлипом срывается с моих губ, и я бегу за ним.

– Сэм!

Оклик по имени заставляет парня остановиться, и на мгновение в его глазах мелькает что-то похожее на уязвимость.

– Иди, – говорю я. – Иди туда, куда ты так спешишь. Но встреться с нами позже. В «Макдоналдсе».

Он знает, о каком «Макдоналдсе» речь, потому что мы там бывали раньше.

– Я угощаю.

В последнее время я начала заново узнавать свою мать, собирая воедино фрагменты наших жизней, кусочки из книги Ханны и грустные воспоминания Сэма. Меня просто убивает, что я почти не помню, как она отвезла меня на Джеллико-роуд. Но я хочу вспомнить. Вспомнить ее взгляд в тот момент, когда она поняла, что должна оторвать от себя эту последнюю ниточку, соединявшую ее с Веббом. Посмотрела ли она мне в глаза, сказала ли, что любит меня? Или она вообще ничего не говорила, опасаясь, что слова перережут ей горло и оставят истекать кровью на обратном пути?

Сидя в фойе госпиталя святого Винсента и дожидаясь, пока администратор закончит говорить по телефону, я думаю о том, что мне всегда хотелось сказать матери и как за последние двадцать четыре часа все изменилось.

– Ты готова? – говорит Григгс, который отходил позвонить Сантанджело.

Я качаю головой.

– Давай я подойду и сам спрошу?

Я смотрю на него и пытаюсь улыбнуться.

– О чем думаешь? – спрашивает он. Про него я тоже подметила много нового. Что он все время задает этот вопрос, потому что дома каждую неделю ходит к психологу, который всегда начинает с этого.

А еще иногда он немного стесняется, как, например, сейчас, да и все утро. Я тоже невольно поддаюсь смущению. Интересно, все ли смущаются на следующее утро, или некоторые могут болтать и смеяться так, будто это совершенно естественно. Может, это в нас есть что-то неестественное.

– Я думаю, что после вчерашней ночи как-то странно проводить утро в больнице, пытаясь узнать, не попала ли моя мать сюда с передозировкой.

– А я думаю, что после вчерашней ночи готов пойти куда угодно, лишь бы с тобой, и, если это означает, что мы идем в больницу спрашивать о твоей матери, что ж, пусть так.

Но мы знаем, что оба думаем не только о происходящем в данный момент.

– Только представь, что после этой среды мы больше никогда не увидим…

– Не надо, – яростно обрывает он меня.

– Джона, между нами шестьсот километров, – напоминаю я.

– А между средой и моментом, когда мы окончим школу, есть не меньше десяти недель выходных и пять государственных праздников. Есть электронная почта, а если ты сможешь добираться до города, есть еще сообщения и звонки. А если и нет, те пять минут, что ты сможешь поговорить со мной со стационарного телефона, все же лучше, чем ничего. Есть еще любители шахмат, которые хотят пригласить тебя к нам в школу на следующие соревнования по шахматам в марте. И еще есть город на полпути между нами, построенный по проекту Уолтера Берли Гриффина[11], где мы можем встречаться для участия в демонстрации против решения нашего правительства не подписывать Киотский протокол.

– Господи, Джона! – с притворным возмущением восклицаю я. – Ты совершено несерьезно подошел к нашим отношениям.

– А потом мы будем строить планы.

– Мне главное, чтобы ты не закрутил роман с Лили, твоей соседкой.

– На самом деле ее зовут Герти. Она выше меня ростом и может уделать меня в армреслинге. Я ни за что, ни за что не стану встречаться с девушкой по имени Герти, ведь если мы поженимся и она захочет взять мою фамилию, ее будут звать Герти Григгс.

Впервые за несколько дней я смеюсь, а затем делаю глубокий вдох и встаю.

– Я готова.

Мы подходим к стойке, и я вежливо спрашиваю о Тейт Маркхэм, надеясь, что она сейчас живет под этим именем. Администратор просматривает список и качает головой.

– Вы уверены, что она здесь? – спрашивает девушка.

– Нет, но нам так сказали.

Она стучит по клавиатуре, и меня охватывает тошнотворный страх. Я молюсь о том, чтобы не пришлось начинать все сначала. Администратор качает головой, и я слышу, как Григгс откашливается.

– А нет ли рядом хосписа святого Винсента?

– Соседнее здание.

Я выдыхаю с облегчением и благодарю ее, прежде чем выйти.

– А в чем разница? – спрашиваю я у Григгса.

Он пожимает плечами.

Когда мы входим в хоспис, я проделываю то же самое. Через пару секунд я вижу, что администратор нашла имя и внимательно в него всматривается.

– Тейт Маркхэм была здесь, – объявляет она.

Я чувствую, как Григгс обнимает меня за талию. «Была». Что значит «была»? Глагол «быть», форма прошедшего времени. Значит ли это, что ее больше нет?

– Она выписалась.

От облегчения я готова повиснуть у нее на шее, перепрыгнув через стойку.

– Выписалась? Это не эвфемизм? Действительно выписалась?

Женщина смотрит на меня озадаченно.

– Она выписалась шесть недель назад.

Шесть недель назад мой мир перевернулся с ног на голову. Приехал Григгс. Мальчик на дереве начал приводить всхлипывающее существо на наши ночные встречи.

– Какого это было числа?

Она смотрит на нас, и я почти вижу, как дверца в ее душе захлопывается.

– Мы обязаны сохранять в тайне личные данные и не можем просто так вам их выдать…

– Прошу вас, – умоляю я, доставая из бумажника школьное удостоверение. – У нас с ней одна фамилия. Я могу показать вам ее фото. Это моя мать, и я ее шесть лет не видела.

Администратор смотрит на меня, затем на Григгса, и мне кажется, что она сейчас тоже растрогается, но затем она начинает снова стучать по клавиатуре.

– Она выписалась шестнадцатого сентября.

Я смотрю на Григгса.

– В последний раз я видела Ханну пятнадцатого числа.

– Уверена?

– В ночь на пятнадцатое у нас всегда проходит назначения предводителя, а я пошла утром, сразу после собрания. Мы поругались.

Я снова поворачиваюсь к администратору.

– А она сама выписалась? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает женщина, глядя на экран.

– Ее забрала Ханна Шредер?

– Нет. – Администратор наклоняется поближе к монитору. – Ее забрал Джуд Сканлон.

– Джуд, – взволнованно шепчу. – Боже мой, Джона. Я познакомлюсь с Джудом.

– Джуд Сканлон? – повторяет Григгс. – Ты никогда не упоминала никакого Джуда Сканлона.

– Упоминала. – Я поднимаю взгляд на женщину. – Спасибо.

– Удачи вам, – отвечает она.

– Он и есть тот кадет, – объясняю я по пути к выходу. – Я вам рассказывала, как он посадил маки.

– Тейлор, – говорит Григгс, и по его лицу я понимаю, что здесь что-то не так. – Джуд Сканлон не просто кадет. Это Бригадир.

Когда мы подъезжаем к школе, у меня внутри все тошнотворно сжимается. Я знаю, что мой мир вот-вот рассыплется на части, и меня охватывает такая слабость, что я едва дышу.

В другой ситуации я бы восхитилась цветом. Зарево весьма зрелищно. Есть и другие пятна света: фары машин, прожектора и пульсирующие мигалки. Самое ужасное в таком освещении то, что оно выхватывает лица людей лишь на секунду. Затем они снова исчезают, и ты вынужден думать в темноте о том, чем же вызван такой глубокий шок в чужих глазах.

Бригадир резко останавливает машину. Я дергаю дверь, выскакиваю наружу и бегу к школе. Сама не знаю, кого или что ищу, просто лечу на свет, все ближе и ближе к зареву. Горит мой факультет. Мой дом. Пожарные машины стоят прямо на лужайке, поливая водой первый этаж. Вокруг меня полный хаос. Люди повсюду, они хватаются за каждую девочку в пижаме, которую встречают. Главы факультетов и учителя отгоняют школьников от пожара, крича всем, чтобы возвращались в корпуса. Здесь и полиция, и скорая, и пожарные. Никогда в жизни не видела, чтобы здесь, в школе, было столько незнакомых людей. Я хочу, чтобы все они ушли. Тогда я смогу найти своих. Они мелькают передо мной, и я вглядываюсь в их лица, зная, что мне нужно мысленно проставить галочки напротив сорока девяти имен. Едва увидев, девочки с Локлана начинают звать меня или кидаются навстречу, чтобы крепко обнять. Поверх их голов я встречаюсь взглядом с кем-то из учителей, чье лицо выражает отчаяние.

Я помогаю ученицам надеть куртки и свитера, которые одолжили другие факультеты. Три семиклассницы не двигаются с места, и я опускаюсь перед ними на колени.

– Мне нужно, чтобы вы пошли с этими людьми. Они о вас позаботятся, а завтра я за вами приеду. Богом клянусь.

Они кивают, глядя на меня, вцепившись в мою руку. Их губы дрожат, слезы льются ручьем, всхлипы вырываются один за другим. Пулеметная очередь скорби, которая ранит все вокруг отчаянием.

– Мы не смогли до них добраться, – шепчет одна. – Они были в чулане, где лежит весь хлам. Одна побежала туда, когда все началось. Но я их видела. Я видела их обеих, и они не могли прорваться к нам, а мы к ним, а потом все просто…

– Кто? – спрашиваю я, пытаясь не выдавать своего ужаса.

– …И она говорила: «Не бойся», а потом все рухнуло, но она все повторяла: «Не бойся… Мой отец… Мой отец… Мой отец». Что там она все время говорила про своего отца, Тейлор? Я ничего не могу вспомнить.

Кто-то накидывает мне не плечи одеяло, но я даже не поворачиваюсь, чтобы посмотреть, кто это. Я обнимаю трех девочек, пока кто-то из родителей-горожан не приходит забрать их. Потом я вижу Раффи. Она стоит рядом с мисс Моррис, которая смотрит на все в полной растерянности. На секунду я словно возвращаюсь на полтора часа назад. Мое сердце бьется ровно. Я подхожу к ним. Раффи торопливо записывает что-то на листке бумаги. Когда она поднимает взгляд, ее трудно узнать. Как будто я отсутствовала миллион лет, и мир успел измениться.

– Я записала все имена, – говорит она мне и мисс Моррис в своем привычном деловом тоне. – Я поставила букву «Г» напротив тех, кого забрали в город, и название факультета напротив тех, кого увели в корпуса. Видите? Так мы сможем всех сосчитать и будем знать, где их потом искать.

Я никак не могу прочитать список, потому что ее рука сильно дрожит. Мы смотрим друг на друга, и я киваю, потому что не могу выговорить ни слова.

– Я еще номера телефонов записала, добавляет Раффи.

– Скольких еще не хватает?

– Двоих.

Я слышу собственное тяжелое дыхание и думаю: только не сейчас, Тейлор. Сейчас не до твоей неспособности дышать в экстремальных ситуациях.

– Дай мне список, – хриплю я.

Но она только мотает головой.

– Подожди, пока все придут, Тейлор. Еще два имени, и в списке будут все. Понимаешь, все.

Я смотрю на пылающий корпус, на окруживших его пожарных. Вырываю список из дрожащих рук Раффи и вижу все-все имена учениц моего факультета, кроме двух. Меня накрывает волной тошноты. Пожалуйста, только не они. Пожалуйста, пусть все будут целы.

– Пойдем-ка отсюда, – доносится до меня голос мисс Моррис. – Тебе вредно дышать дымом.

Но ее голос и лицо тонут в море других голосов и лиц.

Раффи ни секунды не стоит без дела, разговаривая со всеми и рассаживая семиклассниц и восьмиклассниц по машинам, прибывшим из города. Я замечаю маму Сантанджело. Мне хочется вернуться на две недели назад, когда она обзывала сына маленьким засранцем, а мы с Джессой хихикали, наблюдая за организованным беспорядком, царящем в их доме, жалея, что мы в нем посторонние, но в то же время радуясь, что можем в любой момент уйти.

Раффи продолжает всех инструктировать:

– У Джорджины диабет, никакого сахара, утром первым делом инсулин… Сара, а ну надень пластинку, пока не потеряла…

Я вижу Трини, главу Дарлинга. Она не истерит, просто деловито раздает указания. Наши взгляды встречаются, и Трини прикасается ко мне, но я отстраняюсь. Я превратилась в ледяную глыбу. Не хочу ничего чувствовать. Не хочу думать.

– Мы возьмем к себе десятый и одиннадцатый классы, девятый пойдет в Гастингс, – говорит мне она.

Я киваю, Трини кивает в ответ и продолжает заниматься делом.

У меня за спиной Раффи не умолкает:

– …У нее аллергия на пенициллин… И еще им надо написать сочинение по «Я, я и только я». Нужно привести не менее пяти примеров на…

Все раскачивается, то приближаясь, то отдаляясь, и у меня внутри все переворачивается. Потом вдруг появляется Чез и смотрит на меня с такой грустью, а потом замечает Раффи.

– …Никакого арахиса. Арахис для нее яд. Чтобы она его даже не нюхала, понятно?

– Раф, – устало зовет он. И больше ничего. Просто «Раф».

Потом он обнимает ее, и на секунду я слышу абсолютную тишину – эту самую жуткую часть крика, которая предшествует жуткому взрыву горя. И оно вырывается. Он пытается заглушить крик, но я все равно слышу, и мне хочется лишь, чтобы кто-нибудь вколол ей транквилизатор, потому что этот крик пронзает мое сердце.

Я пошатываюсь, глядя, как к нам приближается Сантанджело-старший. Как так случилось, что за пару часов все постарели на тысячу лет?

Он опускается на колени рядом с Раффи.

– Ты уверена, что не видела их? – ласково спрашивает он, пытаясь достучаться до нее через весь этот шум. – Может, их кто-то уже увез в город?

Она снова и снова качает головой.

– Сэл, – в ужасе шепчет она, – они остались в корпусе.

Я встаю и иду туда. Одеяло падает с плеч. Джесса. Хлоя П. Джесса. Хлоя П. Я иду к корпусу. Джесса и Хлоя П. остались в чулане за спальней. Я перехожу на бег. Их имена крутятся у меня в голове, а потом я понимаю, что это не просто мои мысли. Эти два имени вновь и вновь стоном вырываются из моего горла, и мне больно. Джесса и Хлоя П. Я добегаю до пожарных машин. До веранды всего несколько метров.

– Джесса! – кричу я, и отзвук моего собственного надорванного голоса так громко отдается у меня в ушах, что вот-вот лопнут барабанные перепонки. – Хлоя!

Чьи-то руки пытаются оттащить меня. Это руки Бригадира. Руки Джуда Сканлона. А потом я вижу, как из корпуса выскакивают пожарные и бегут к нам. Слышится оглушительный грохот. Всем остается лишь беспомощно смотреть со стороны. Стекла вылетают из рам, и пламя ревет, словно какое-то чудовище отказывается впускать нас в свое логово.

Я озираюсь. Мир вокруг превращается в черную метель. Я начинаю оседать на землю. Слышу крики: «Хватайте ее!» и «Скорую, срочно!». Мне в рот словно забирается когтистая лапа, пролезает в горло, потом в легкие, сгребает их и выдавливает из меня жизнь, и я не сопротивляюсь, не сопротивляюсь, не могу…

Я сижу на дереве с мальчиком из сна. Здесь мне легко дышится, я счастлива и рассказываю ему, как мне приснился сон, будто я училась в школе возле Джеллико-роуд, вела войну с кадетами и горожанами и проиграла, потому что сдалась предводителю кадетов еще несколько лет назад.

Потом я слышу всхлипы, и мы оба поворачиваемся на звук.

– Откуда он взялся? – спрашиваю я.

Мальчик озадаченно смотрит на меня.

– Это же ты привела его ко мне, Тейлор. Еще несколько недель назад.

– Я?

– Он не хочет выходить, – говорит мальчик, – а я никак не могу к нему подобраться.

Я ползу на звук, все ближе и ближе, и когда до него остается один вдох, протягиваю руку между веток и жду. Кажется, проходит вечность, но наконец он берет меня за руку и втаскивает к себе. Я оказываюсь лицом к лицу с Отшельником, и он плачет:

– Прости меня. Прости меня.

Я понимаю, что он обращается не ко мне, и знаю, что нужно сделать. Я крепко сжимаю его руку и уговариваю вылезти со мной на ветку, где ждет мальчик. Какое-то время мы сидим втроем: мальчик, Отшельник и я. Иногда я слышу, как меня зовут, но отгораживаюсь от этих звуков, потому что сейчас хочу быть только здесь. Мальчик наклоняется ко мне и просит объяснить Отшельнику, что тому не за что просить прощения. Я так и делаю, и тот смотрит на меня с выражением абсолютного счастья на лице.

Я смотрю на Вебба и говорю:

– Значит, все это время ты ждал меня.

Но он качает головой и сталкивает меня с дерева…

Впоследствии. Все постоянно употребляют это слово, так что я успеваю к нему привыкнуть. Впоследствии нам приходится принять тот факт, что первый этаж Локлана уничтожен подчистую. Погибли все фотографии, плакаты, рыбки, одежда, книги, дневники. Ничего не осталось. Впоследствии я вижу почерневшие стены моего мира, чувствую привкус гари во рту и думаю о том, что мать вот-вот вернется в мою жизнь, чтобы провести со мной последние несколько недель своей жизни. Впоследствии Джона Григгс готовится к отъезду, и мне приходится поверить ему и своей интуиции, что мы еще увидимся, чтобы, возможно, больше никогда не расставаться. Впоследствии мне приходится примириться с тем, что мой отец мертв, а человек, убивший его, оставил после себя вот эту тринадцатилетнюю девочку, которая осматривает обгоревшие стены вместе со мной, вцепившись в мою руку и шепча:

– Я знала, что ты спасешь меня, Тейлор. Я так и сказала Хлое П.: «Не бойся, Тейлор нас найдет».

Я слышу, как мистер Палмер говорит Ханне, что причиной пожара стало короткое замыкание. Пять поджигателей в школе, а в итоге причина оказалась такой скучной. Нам обещают, что спальни и кухню отремонтируют через пару месяцев, к нашему возвращению с рождественских каникул, и я уже скучаю по девочкам. И по всему, что есть в моем мире.

Последний день перед отъездом Григгса мы проводим в доме Ханны вместе с ним, Сантанджело и Раффи. Джона впервые встречается с Ханной с тех пор, как нам было четырнадцать лет, и оба держатся холодно, почти враждебно.

– Я вам, похоже, не нравлюсь, – заявляет он в своей типичной манере.

Я вижу, что ему приходится тут же пожалеть о своих словах, когда Ханна устремляет на него долгий ледяной взгляд.

– Думаю, я не скоро прощу тебе эту поездку в Сидней, – прямо заявляет она.

– Могу понять. Я, в свою очередь, не скоро прощу вам то, что пережила Тейлор за эти шесть недель.

Я смотрю на них обоих и впервые осознаю, что я больше не сама по себе, и нет никакого смысла притворяться одиноким волком. У меня есть тетя, есть Григгс, и вот с чем приходится иметь дело, когда у тебя есть близкие.

– Знаете что? – говорю я им. – Если вы живо не построите мостик через эту необъятную пропасть между вами, я никогда не прощу вас обоих.

И жизнь продолжается. Когда смотришь, как кто-то умирает, а жизнь идет своим чередом, кажется, что это жестоко и неправильно. Но находится место и радости, и изобилию: разговоры, смех, летнее тепло и так много историй. Мама просит, чтобы я их записывала.

– Ты последняя из Маркхэмов, милая, – говорит она.

И я тщательно документирую важные даты, путешествия, личности, характеры, жизни героев и неудачников, их слабые и сильные стороны. Я стараюсь перенести на бумагу всех этих людей, потому что однажды мне потребуется чему-то у них научиться. И, что самое ужасное и самое прекрасное, я узнаю, каким чудесным человеком могла бы быть Тейт Маркхэм, сложись все иначе. Порой я страшно злюсь, что смогла узнать ее только теперь, когда вот-вот потеряю. У нее глубокий грудной смех, который поглощенная горем Нани не замечала, поэтому Ханна не смогла ничего о нем написать. Но если бы роман написал Вебб, я бы уже давно знала об этом смехе. Мама рассказывает мне о своей сестре, Лили, которой было всего восемь на момент гибели, и как она до сих пор помнит день, когда отец вручил ей, четырехлетней, новорожденную малышку и сказал: «Разве может кто-то на свете быть счастливее?»

Он сидел на дереве, потрясенный мыслью о том, что у Тейт внутри теперь растет их ребенок. Рядом мурлыкал кот, верный сообщник, всегда готовый разделить с ним приятное расположение духа. Сквозь ветви Вебб видел, как к нему, насвистывая какую-то мелодию, приближается Фитц с ружьем на плече. Вебб прикрыл глаза и вспомнил вчерашний сон, в котором он сидел на ветке дерева и разговаривал со своей дочерью. Голос этой девочки дарил надежду и излучал такую радость, что перехватывало дыхание. Он рассказал ей о своих планах построить дом. Он будет из гофера, как Ноев ковчег, двухэтажный, а вид из окна будет всякий раз вызывать восторг. Дом для Тейт, Нани, Джуда, Фитца и их семей. Дом, в который можно будет возвращаться каждый день.

Место, которое будет принадлежать им. Которому будут принадлежать они. Особенное место на Джеллико-роуд.

Мама, папа, Мариза, Даниэла, Брендан, Лука и Дэниэл. Люблю вас до потери пульса.

Спасибо всем, кто читал самую первую, крайне схематичную версию романа и все равно нашел для меня слова поддержки: мама, Анна, Мусарра, Бен Смит, Маргарет Девери, Энтони Понирис, Лесли Макфэдзен, Шивон Хэннан, Сейди Крестман, Барбара Баркли, брат Эрик Хайд. Особая благодарность Максиму Янгеру, Патрику Девери и Эдварду Хокинзу за замечания и подробные отзывы.

Огромное спасибо вам, Лора Хэррис и Кристин Алесич, Лесли Макфэдзен, все, кто работает в Penguin Books, а также Кэмерон Кресвелл. Благодаря вам в моей жизни меньше стресса!

Благодарю Фаррин Джейкобс из американского отделения Harper Collins, а также Мэри Арнольд и комитет премии Принтца: Элизабет Бернс, Донну Кук, Элисон Хендон, Кэролайн Кинзл, Эллен Лафран, Кевина Сканлона, Кэрин Сильверман, Дж. Марин Юнкер, Маргарет Батцлер и Джиллиан Энгберг.

Я благодарна за гостеприимство, оказанное мне во время моей поездки в Литон, Колимбали и Коуру в марте 2005 года. Именно тогда я побывала на реках Меррамбиджи и Локлан. Спасибо вам, Маргарет и Джон Девери, Триш и Аннабелль Малколм, Нил и Том Гилл, Вик и Нарелль Россато.

И еще спасибо Патрику и Бену за то, что путешествовали со мной и привлекали мое внимание к рисовым полям, цитрусовым деревьям и трупам животных на обочине.

Вымышленная шотландская деревня из одноименного американского мюзикла (1947) и фильма (1954), в которую можно попасть лишь раз в сто лет.

Волосы пострижены коротко спереди и по бокам, а сзади остаются длинными.

Австралийская сеть супермаркетов.

Харизматическая евангелическая мегацерковь, основанная в Сиднее в 1983 году как ответ на потребность населения в «живой» современной церкви.

Международная неправительственная благотворительная организация.

Английская народная сказка «Джек и бобовый стебель», в которой из волшебных бобов вырастает стебель до самого неба.

Популярный австралийский сериал в жанре мелодрамы (1988).

Две сороки, персонажи американского мультфильма, выходившего начиная со второй половины 1940-х годов.

Песня из британского рок-мюзикла The Rocky Horror Show (1973). Является пародией на танцевальную музыку и сопровождается всем известными танцевальными движениями.

Американское телешоу в формате «трэш», участники и зрители которого, как правило, принадлежали к малообразованным слоям общества. В эфире обсуждались скандальные темы из личной жизни участников, а на сцене нередко случались потасовки.

Имеется в виду Канберра, столица Австралии.