— Мисс, там какой-то человек спрашивает вашего дядю, — объявила Роуз и остановилась, шумно дыша.

— Что за человек? — спросила девушка, поднося ближе к свету вышивку с замысловатым узором, над которой трудилась. — Может быть, джентльмен?

— Не знаю, — ответила служанка. — Похоже, иностранец.

Было в облике Роуз нечто безрадостное. Крупные груди медленно покачивались, стоило ей заговорить, а своим молчанием она словно давила на окружающих. Если среди тех, кому она прислуживала или к кому обращалась, находились особы чувствительные, то они избегали поднимать на нее взгляд, потому что в манере держаться Роуз им чудилось осуждение, либо же их просто смущала ее заячья губа.

— Иностранец? — переспросила наряженная в воскресное платье хозяйка и удрученно вздохнула. — Значит, немец.

Теперь следовало отдать соответствующее распоряжение. В конце концов, девушка исполняла долг хозяйки как подобает, но поначалу всегда медлила. Ей гораздо больше нравилось пребывать наедине со своими мыслями; если же избежать общения не удавалось, мало кто мог об этом догадаться по ее бесстрастному, как у мраморной статуи, лицу.

— И что мне делать с этим немецким джентльменом? — вопросила заячья губа, устрашающе подергиваясь.

Девушка с безупречной внешностью не повела и бровью. Она была прекрасно воспитана и предпочитала не замечать нетерпения в глазах слуг.

— В ближайший час дядюшка точно не вернется, — рассудительно проговорила она. — Сомневаюсь, что проповедь уже началась.

Почему этому чужаку, этому иностранцу непременно нужно заявиться в воскресенье, когда она осталась дома одна, с головной болью?

— Я могу отвести джентльмена в кабинет вашего дяди. Туда все равно никто не заходит, — предложила Роуз. — Хотя почем знать, не вздумается ли ему что-нибудь стащить.

Судя по унылому лицу дородной служанки, она повидала на своем веку немало мошенников и теперь, обратившись на путь добродетели, могла распознать их с первого взгляда.

— Нет, Роуз! — наконец заявила девушка-хозяйка с такой решимостью, что взметнула ворох нижних юбок носком ботинка, и накрахмаленная верхняя юбка ослепительно-синего цвета добавила к ее ответу несколько шуршащих нот. — Деваться некуда, иначе будет невежливо. Пригласи джентльмена сюда.

— Вряд ли это разумно, — возразила осмотрительная служанка.

Тем временем девушка, добросовестно корпевшая над вышивкой, заметила, что сделала несколько лишних стежков. Ну и ну!

— И вот еще что, Роуз, — добавила хозяйка, окончательно овладев собой, — после того как мы немного побеседуем — особо не торопись, но и не медли чересчур долго, — принеси портвейн и печенье, которое вчера испекла тетушка, оно на верхней полке. Портвейн бери не самый лучший, а тот, что попроще. Говорят, он весьма неплох. Главное, постарайся принести угощение не слишком поздно, не то дядя с тетей вернутся домой, и выйдет неловко, если столько всего случится одновременно.

— Да, мисс, — сказала Роуз, которую это ничуть не заботило. — Вам рюмку нести?

— Принеси, — кивнула девушка. — Печенье попробую, насчет портвейна я пока не решила.

Многочисленные юбки служанки пришли в движение. Коричневое платье удивительно ладно сидело на ее коренастой фигуре.

— Ах да, Роуз, — окликнула девушка, — не забудь объявить о приходе мистера Фосса, когда пригласишь его в комнату.

— Мистер Фосс? Так зовут этого джентльмена?

— Если он немец, то да, — ответила девушка, разглядывая свою вышивку.

Комната, в которой она сидела, была довольно большая, с темной мебелью, и древесина — старая, выдержанная — будто поглощала лучи солнца, проникающие через полузакрытые ставни, хотя кое-где им и удавалось победно просиять — то на поверхности испещренного полосами тени и света зеркала, то на керамическом столике-табурете, то на какой-нибудь безделушке граненого стекла. В тот день погода выдалась не по-весеннему знойная, и в ожидании гостя хозяйка промокала платком испарину над верхней губой. Ее темно-синее платье буквально растворялось в сумраке, белели только аккуратные манжеты и воротничок, открывающий стройную шею. Некоторые утверждали, что лицо у нее вытянутой формы. С первого взгляда было сложно понять, красива она или нет, но вполне могло быть, что да.

Девушка, которую звали Лора Тревельян, заслышала шаги, и ей стало очень жарко. Впрочем, никто не смог бы определить это по ее виду, потому что она не проявляла ни малейшего беспокойства. Никогда.

По сути, самые острые муки и радости она переживала в одиночестве. Как и свое недавнее решение больше не верить в Бога, о чьем могуществе и человеколюбии ей твердила целая череда гувернанток во главе с доброй тетушкой. Сложно сказать, что стало причиной отступничества Лоры — разве что ее настигло внезапное озарение, случившееся вовсе не по вине тех невинных, простых и добрых душ, с которыми она общалась. Во всяком случае, в итоге она сделалась рационалисткой. Будь она менее горда, то страшилась бы этого куда сильнее. Само собой разумеется, она провела пару бессонных ночей накануне важного решения, к которому, как внезапно осознала Лора, шла уже несколько лет. Сомневаться она начала еще в раннем детстве, возможно, со скуки: в душном мареве веры она задыхалась. Впрочем, Лора верила в вещи осязаемые — в полированное дерево, отражающее предметы, в ясный дневной свет и воду. Даже повзрослев, она фанатично билась над математическими задачками — исключительно ради удовольствия найти решение и узнать ответ. Она прочитывала почти все книги, которые попадали ей в руки в этой отдаленной колонии, пока не сочла свое образование законченным. Она ни в коей мере не испытывала необходимости воспроизводить свой образ ни в чем, кроме, разве что, в отражении мутного зеркала в большой затемненной комнате. И все же, несмотря на завидную самодостаточность, она вполне могла бы разделить свой опыт с кем-нибудь, сходным с ней по интеллекту, если бы таковой нашелся. В узком кругу знакомых или семьи на эту роль не годился никто — ни щедрый дядюшка-коммерсант, человек, в общем-то, простой, ни тетушка Эмми, обивавшая мягкой тканью забот любые житейские трудности, чтобы потом усесться на них с комфортом, ни кузина Белла, с которой она иной раз делилась исключительно забавными секретами, потому что та была совсем юной. Так что на самом деле в ее окружении не нашлось никого подходящего, и в отсутствии спасательной команды ей приходилось быть сильной.

Размышляя о своих неурядицах, Лора Тревельян засмотрелась в зеркало и совсем позабыла о посетителе, поэтому изрядно смутилась, когда служанка Роуз Поршен, бывшая каторжница, шагнула в комнату и объявила:

— Мистер Фосс, мисс.

И прикрыла дверь.

Будучи вынуждена общаться с посторонними, юная хозяйка ощущала спазм в горле. Охваченная удушьем, она опасалась, что к удивлению или даже к тревоге собеседников станет заикаться, но нет. С посторонними она всегда держалась ровно, иногда даже величественно.

— Вы должны извинить моего дядю, — проговорила Лора Тревельян. — Он все еще в церкви.

Она двинулась навстречу гостю, шурша пышными юбками, и протянула ему холодную руку, которую он пожал горячо и чуть грубовато.

— Я зайду позже. Может быть, через час, — пообещал низким мощным голосом высокий худощавый мужчина, приуныв при виде роскошной мебели.

— Служба скоро закончится, — заметила девушка, — и моя тетя наверняка ожидает, что я приму вас надлежащим образом.

Она была непревзойденной мастерицей разговоров ни о чем.

Приунывший немец теребил карман куртки, ткань шуршала громко и резко.

— Благодарю, — брюзгливо пробормотал он с сильным акцентом.

Девушка невольно улыбнулась, ощутив свое превосходство, и благосклонно добавила:

— После поездки в такую жару вам наверняка хочется передохнуть. К тому же следует позаботиться о вашей лошади. Сейчас я распоряжусь.

— Я пришел пешком, — признался немец.

— Ну надо же, из самого Сиднея!

— Тут не больше четырех километров.

— Дорога довольно однообразна.

— Здесь я как дома, — ответил он. — Похоже на бедные северные земли Германии. Там тоже песчаные почвы. К примеру, в маркграфстве Бранденбург.

— Никогда не бывала в Германии, — сдержанно заметила девушка. — Дорога в Сидней кажется мне однообразной, даже из окна экипажа.

— А по своей стране вы часто ездите? — спросил Фосс, наконец найдя повод для осуждения.

— Не так чтобы очень, — ответила Лора Тревельян. — Изредка выезжаем на природу — для пикников. Или же отправляемся на прогулки верхом. Иногда гостим несколько дней у друзей за городом. Перемена обстановки вносит разнообразие, но я всегда радуюсь возвращению домой.

— Зря сидите на одном месте, — заявил немец. — Страна у вас изумительная.

С грубой навязчивостью он обвинил ее в легкомыслии, в коем она и сама себя подозревала. Временами Лоре слышался собственный голос, твердивший то же самое. Отчасти она страшилась земли, которую, за неимением другой, считала своей. Однако в этом страхе, как и в некоторых снах, она ни за что бы не призналась.

— Знаю, я полная невежда! — рассмеялась Лора Тревельян. — Как и все женщины, о чем мужчины постоянно нам напоминают.

Она давала ему возможность свести все к шутке.

Однако немец ею не воспользовался. В отличие от других мужчин — веселых английских офицеров или молодых помещиков, наезжавших в город, чтобы найти невесту, — он вовсе не считал нужным смеяться. Или же ему не было смешно.

Лора Тревельян с сожалением посмотрела на его растрепанную и довольно жесткую на вид бороду, впрочем, приятного черного цвета.

— Я не всегда понимаю хорошо, — признался немец. — Не все.

Либо он устал, либо же сердился из-за какого-нибудь происшествия или фразы, либо ему просто не нравилась комната, столь немилосердная к чужакам — роскошно обставленная гостиная явно производила гнетущее впечатление, хотя хозяева вовсе к этому не стремились.

— Давно ли вы прибыли в колонию? — осведомилась Лора Тревельян ровным, бесстрастным голосом.

— Два года и четыре месяца, — ответил Фосс.

Она села, и он последовал ее примеру. Они приняли почти одинаковые позы, расположившись в креслах по обе стороны огромного окна. Так сказать, со всеми удобствами. Только вот костлявые колени мужчины чересчур натягивали ткань брюк. Девушка с задумчивым видом подметила, что внизу штанины обтрепались, будто он наступал на них при ходьбе.

— Я здесь уже так давно, — немного мечтательно проговорила она, — что даже не считаю годы. И уж конечно не месяцы.

— Разве вы родились не здесь, мисс Боннер? — спросил немец, понемногу осваиваясь.

— Тревельян, — поправила она. — Миссис Боннер — сестра моей матери.

— Вот как! — воскликнул он. — Племянница.

Разомкнув костлявые руки, он слегка расслабился, потому что племянница — тоже человек в какой-то степени посторонний.

— Мои отец и мать умерли. Родилась я в Англии. Сюда приехала, когда… — она покашляла, — когда была маленькой. Разумеется, кое-какие воспоминания у меня остались, но они совсем детские.

Слабость девушки помогла мужчине вновь обрести утраченную силу. Он уселся в кресле поудобнее.

В комнату с высоким потолком лился свет, доносились воркованье голубей и гул насекомых. Вернулась приземистая служанка с подносом, принесла вино и печенье. Шум снаружи и дыхание третьего человека несколько разряжали обстановку, рубиновая жидкость в графине перестала раскачиваться и замерла. Порядок восторжествовал.

Даже присутствие потрепанного незнакомца с впалыми щеками и тонкими костлявыми пальцами не могло разрушить ощущения полного спокойствия, столь типичного для многих домов в воскресное утро, когда вся семья находится в церкви. Покой этот — явление временное. Скоро сюда ворвутся голоса, может быть, слегка приглушенные. Девушка и сама распадалась на голоса своего прошлого. Вот тонкий, серый голос матери, который она никогда не могла связать с ее телом. «Уже отходит», — сказали голоса вроде тех, что закрывают крышку и устраивают будущее. Отходит, только вот куда? На лестнице холодно, ступени ведут вниз, вниз и сверкают от воска, пока дверь не открывается в утро, а ступени Кейт натерла пемзой. Бедная, бедная маленькая девочка! Ее жалеют, ее целуют чужие влажные губы. Часто ее обнимает Капитан в кителе, так крепко, что она почти становится с ним одним целым — это бьется его сердце или урчит его ужин? — и чередует приказы со сказками; все пахнет солью и мужчинами. Маленькая девочка проваливается в необъятное звездное небо, или в теплый грубый китель, или в сон. Качаются снасти, сияют звезды. Сон и явь, открытия и закрытия, солнца и луны, ничего не поделаешь. «Я твоя тетушка Эмми, и это твой новый дом, бедное дитя, в Новом Южном Уэльсе, надеюсь, ты будешь здесь счастлива, Лора, в этой комнате, мы выбрали шторы из ткани повоздушней, чтобы было светлее», — говорит из-под шляпки мелодичный голос, пахнущий приятным гвоздичным мылом. И на мгновение ей кажется, что постоянство достижимо…

— Прошу прощения, — проговорила Лора Тревельян, подавшись вперед и откручивая пробку графина с узким горлышком; раздался скрежет стекла или же с трудом произнесенных слов. — Я забыла предложить вам вина.

Гость протестующе поерзал в кресле, будто собирался отказаться от того, чего ему очень хочется, но сказал:

— Danke[1]. Нет. Пожалуй, немного налейте. Да, половинку.

Он подался вперед, взял полный до краев бокал и пролил каплю, чего мисс Тревельян, разумеется, не заметила.

Вдруг в горле у него защемило от портвейна и отчужденности — ему было свойственно предаваться меланхолии на пике наслаждения, и временами он нарочно создавал себе трудности, чтобы, преодолевая их, развлечься. И вот прошлое стало распухать искаженными пузырями, словно окна на складе, где старик-отец отдает распоряжения подручным работникам и клеркам, и сладкий запах светлых досок создает впечатление безопасности и добродетели. Нет ничего безопаснее городка с остроконечными крышами, из которого он готов вырваться при любой погоде, даже ночью, с трудом пробираясь через вересковую пустошь, почти бегом, выплевывая легкие, цепляясь за сучья приземистых, искореженных ветром деревьев, едва различимых при свете тонкого месяца, и мимо прочих ловушек, вроде неожиданно возникшей топи, по которой уныло чавкают его башмаки. Впрочем, во время учебного семестра у него была самая что ни на есть безупречная репутация, вполне достойная великого хирурга, которым он намеревался стать, пока внезапно не почувствовал отвращения к дрожащим людским телам. И тогда он понял, что лучше станет великим ботаником, и с головой ринулся в учебу. Особенно его восхищала кобровая лилия, которая поедает мух. С какой поразительной инстинктивной аккуратностью она избавляет мир от гнусных насекомых! Среди немногих друзей его одержимость стала поводом для шуток. Сперва это вызывало лишь досаду, потом он увидел и положительную сторону: порой непонимание окружающих играет на руку. Взять хотя бы книги, над которыми он корпел. Прерываясь, он сидел при свече в тишине своей скучной комнаты и грыз ногти. В этот час безмолвный белый мир казался плоским как носовой платок и почти таким же немудреным. Наконец он понял, что должен переступить через доверчивого старика-отца. Ради своей защиты ему пришлось стать жестоким. И мать его плакала возле очага, облицованного рельефными зелеными плитками со львами. Потом, когда ему удалось вырвать свободу у отчаянно сопротивлявшихся родителей, старики принялись подкладывать сыну маленькие свертки — не столько подарки, сколько упреки, и зеленые леса Германии уплывали вдаль, желтые равнины разворачивались перед ним, и он все недоумевал, какова цель и сущность его свободы. Что за аккуратные деревца росли вдоль дорог! Он все еще продолжал недоумевать, стоя на другом краю света, и сапоги его тонули все в том же бесплодном зернистом песке, по которому он бежал, покидая родной Хайде. Однако цель и сущность свободы ему так и не открылись. Поведение человека — череда стремительных рывков, направление которых, по всей видимости, предопределено.

Допив портвейн, Фосс сделал вежливый жест, которому где-то научился, прочистил горло и степенно проговорил:

— Ваше здоровье, мисс Тревельян.

Она сжала губы, ощутив приятную горечь, снова откупорила графин и выпила глоток сверкающего портвейна за его здоровье — ради соблюдения приличий.

Вспомнив свою тетушку, она рассмеялась.

— Моя тетушка считает, что формальности следует соблюдать. Тем не менее, она не одобряет девушек, пьющих вино.

Фосс не понял ее слов. Зато увидел, как она красива.

Она знала, что красива — в определенном свете, в определенные моменты; при других же обстоятельствах лицо ее выглядело чересчур узким и непреклонным.

— Здесь у вас хорошо, — наконец признал Фосс, расслабившись от вина и поглядывая на полуоткрытые ставни, за которыми металась листва, птицы и свет.

Взгляд гостя неизменно возвращался к обстановке комнаты. Слишком много лишнего. Такие красивые женщины для него совершенно лишние, думал он, разглядывая ее стройную шею. Он вспомнил свою комнату, представил, как лежит на железной кровати. Порой его посещало чувство невыносимой красоты, но никогда подобный опыт не воплощался в конкретных образах. Он ничуть об этом не сожалел, прикрывая бледные веки в ожидании совершенно особой судьбы. Ему вполне хватало самого себя.

— Вы должны взглянуть на наш сад, — говорила мисс Тревельян. — Дядюшка увлекся им всерьез. Даже в Ботаническом саду вы вряд ли найдете подобное разнообразие!

Они вернутся скоро, подумала Лора, вот только недостаточно скоро. О господи, как же она устала от этого замкнутого, нелюдимого мужчины!

Девушка принялась покачивать ножкой. Шелковое платье блестит на солнце. Тонкая талия выглядит идеально. Тем не менее, навязанная роль ей претила, внутри поднималось глухое раздражение. Это он во всем виноват, думала она, держится высокомерно, а сам ничтожество, да еще эти его обтрепанные брюки… Ради развлечения она принялась сочинять фразы на грани любезности и неприветливости, которыми могла бы встретить его предложение руки и сердца. Лора Тревельян уже дважды получала таковые — одно от коммерсанта, возвращающегося в Англию, второе от некоего овцевода, — ну, то есть почти получала, поскольку ни один из двух джентльменов так и не отважился произнести его вслух. Поэтому мужчин Лора презирала, и тетушка Эмми опасалась, что она холодна.

И тут мягко захрустел гравий, заскрипела упряжь и повеяло по́том разгоряченных лошадей. Вдали зазвучали людские голоса.

— Вот и они! — воскликнула Лора Тревельян, поднимая руку.

В тот момент она была особенно хороша.

— Ach, — вздохнул Фосс. — Wirklich?[2]

Немец снова приуныл.

— Почему вы не посещаете церковь? — спросил он.

— У меня слегка разболелась голова, — ответила девушка, разглядывая на подоле крошки с печенья, которое попробовала в знак уважения к гостю.

Зачем он вообще спросил? Тощий немец ей не понравился. Тем временем гурьбой вошли остальные, заполнив пустовавший дом. Столь солидные каменные дома, которые будто поощряют к раздумьям, и мысли проскальзывают в них с легкостью теней, и тишина буквально материализуется в зримые формы, преображаются самым неожиданным, даже жестоким образом, ясно давая понять, что их комнаты принадлежат вовсе не мечтателям, а детям света, которые уверенно вступают в свои права и распахивают настежь все ставни.

— Мистер Фосс, не так ли? Мне действительно очень интересно с вами познакомиться.

Это была тетушка Эмми в элегантной серой ротонде из последней партии доставленных в колонию товаров.

— Фосс? Самое время, — сказал дядюшка, позвякивая мелочью и ключами. — Мы вас уже и не ждали.

— Фосс! Провалиться мне на этом месте! Когда успели вернуться в город, чудак вы человек? — спросил лейтенант Рэдклиф, который для Беллы Боннер был просто Том.

Сама Белла была еще слишком молода, чтобы участвовать в беседе на равных с прочими, зато ей вполне разрешалось красиво и искренне улыбаться, чем она и занималась сейчас.

Все вновь прибывшие немного запыхались, женщины развязывали ленты капоров и прихорашивались, мужчины посмеивались над какой-то новой шуткой, понятной только личностям с хорошей репутацией, холеным и заурядным.

Фосс среди них смотрелся пугалом. Он стоял, одеревенело покачиваясь вперед-назад. Лора Тревельян устранилась от беседы, ведь она уже ничего не могла поделать. Впрочем, помочь ему никто был не в силах.

— К сожалению, я пришел довольно давно, — начал немец, с трудом подбирая слова, — не приняв во внимание ваших естественных воскресных привычек, мистер Боннер, и в результате целых три четверти часа испытывал терпение бедной мисс Тревельян, которая была так добра и развлекала меня все это время.

— Наверняка ей было очень приятно, — сказала тетушка Эмми, хмурясь и целуя племянницу в лоб. — Как твоя голова, бедная моя Лора?

Девушка лишь махнула рукой и отошла в сторонку, надеясь, что о ней забудут. Мысли тетушки Эмми плавали на поверхности, благодаря чему почти всегда были очевидны. К примеру, сочувствие к тому, кто родился иностранцем, вряд ли оправдывает неосмотрительность племянницы, вероятно, расщедрившейся на их лучший портвейн. Поэтому миссис Боннер поскорее ринулась убирать поднос, хотя по графину судить о качестве вина было сложно.

— Раз уж вы здесь, Фосс, — проговорил ее супруг, который имел привычку позвякивать мелочью из страха перед безденежным прошлым, — раз уж вы здесь, то давайте обсудим все детали. Само собой разумеется, я снабжу вас любыми товарами, которыми торгую, и также с удовольствием посоветую, у кого следует закупать, к примеру, провиант — Фосс, не вздумайте отдавать предпочтение торговцам без моей рекомендации! Я вовсе не хочу сказать, что у нас тут много мошенников, но вы должны понимать, что бизнес есть бизнес. Кроме того, я уже связался с владельцами судна, которое доставит вашу экспедицию, по крайней мере, до Ньюкасла. Да! Из сказанного вы должны понять, что обеспечение экспедиции заботит меня не в последнюю очередь. Не подлежит сомнению, что вы и сами продумали многое, хотя и не сочли нужным уведомить меня. Кстати, в прошлую пятницу я получил письмо от мистера Сандерсона, который готовится принять вас на первом этапе путешествия. Многое нужно обсудить! По-хорошему, нам следует покинуть этих леди и, — торговец тканями прочистил горло, — поговорить.

Однако до этого пока не дошло. Никто из мужчин вовсе не собирался сдаваться без боя, и поединок взглядов продолжался. Оба были голубоглазы, но смотрели совершенно по-разному. Фосс часто терялся в своих мыслях как птица в небе. Мистер Боннер никогда не отрывал взгляда от знакомых предметов. Он стоял обеими ногами на земле.

— Должен сказать, я рад видеть вас снова, старина Фосс, — сообщил лейтенант Рэдклиф без малейшего удовольствия.

У него тоже были голубые глаза, в которых сквозила некая примитивная красота. Позже он наверняка обрюзгнет и станет более-менее похож на своего будущего тестя, благодаря чему, возможно, Белла и полюбила Тома.

— Где же вы были? — Лейтенант продолжал беседу с малоинтересным ему знакомым. — Заблудились в буше? — Ответов он не ждал и не слушал. — Снова квартируете у бедняги Топпа? Говорят, все его помыслы сейчас устремлены к одной юной леди, берущей уроки игры на флейте.

— Инструмент оригинальный и ничуть не подходящий для девушки, — заметила миссис Боннер. — Если хочется разнообразия (некоторые, я знаю, питают отвращение к фортепиано), то уж лучше арфа!

— Да, я снова квартирую у бедняги Топпа, — сказал Фосс, у которого ум за разум заходил от этого общества. — Я не заблудился в буше. Хотя мне доводилось бывать там, точнее, в его населенной части. Недавно я путешествовал по Северному побережью, собрал несколько интересных образцов растений и насекомых. Еще я посетил Моравских братьев в заливе Моретон, провел у них пару недель.

Теперь Фосс обрел почву под ногами. Он и в самом деле немного пошатывался, зато обтрепанные штанины его брюк скрылись в густом ворсе ковра. Насколько меньшей разрушительной силой обладают жажда, лихорадка, физическое истощение, думал он, чем людское общество. Как-то раз в горном ущелье на него рухнул валун, едва не погребя под собой, и ободрал ему руку, а потом покатился дальше, ломая деревья и неся гибель кенгуру-валлаби. Смертельная опасность разбудила в немце дух противоречия и придала сил. Он продолжил путь, чувствуя в себе дыхание жизни. Но слова, даже если это слова доброжелательности и поддержки, даже если они падают мимо цели, едва его не убивали.

— Белла, когда-нибудь мы обязательно предпримем это путешествие, — заявил Том Рэдклиф, выставляя напоказ свои права на будущую невесту. — Я имею в виду залив Моретон.

К путешествиям лейтенант был равнодушен, зато перспектива потеряться вдвоем в каком-нибудь уединенном местечке его очень даже вдохновляла.

— Конечно, Том, — лениво и тихо согласилась Белла, и золотистый луч солнца упал ей на верхнюю губу.

Эти молодые люди имели привычку переглядываться так, словно надеются обнаружить вход в еще более сокровенные глубины в душах друг друга. Она была совсем дитя, и личность ее пока не сложилась окончательно. Кожа у девушки имела чудесный медовый оттенок, шея была несколько толстовата. Эти две особенности, вместе с превосходным телосложением, Белла Боннер передала впоследствии всем своим многочисленным потомкам, ради создания которых она и была предназначена.

— Вы тут всех заразите своей страстью к исследованиям, Фосс! — засмеялся мистер Боннер, который всегда находил выход из тупиковых ситуаций. — Пойдемте же, пусть леди тем временем приготовятся к обеду.

Они прекрасно дополняют друг друга, поняла Лора Тревельян и зевнула. Дядюшка такой хороший. А вот немец — тип неприятный, хотя и небезынтересный. У него крепкая, довольно мускулистая спина, которая несколько сглаживает впечатление худосочности. Теперь, когда он отвернулся, Лора вспомнила его лицо, и ей захотелось вглядеться в эти необычайно голубые глаза еще пристальнее, чем она позволила себе вначале.

Так или иначе, они удалились. Это был намеренный, мужской жест. Они отправились в меньшую комнату, которую в доме называли Кабинетом мистера Боннера и где действительно стоял письменный стол — совершенно пустой, не считая подаренных женой безделушек и нескольких серебряных монет, разложенных на роскошной красной тисненой коже. Пахнущие сыростью географические справочники, альманахи, сборники проповедей и книги по этикету, полное собрание сочинений Шекспира сдержанными цветами переплетов создавали приятный фон. В этой комнате к серьезным занятиям располагало все, кроме ее владельца, хотя порой он и мог вяло поразмышлять здесь после сытного воскресного обеда о перспективах торговли или, если его мучил ревматизм, порыться в счетах и полистать бухгалтерскую книгу, которую привозил из города мистер Пэйлторп. В домашнем кабинете в полной мере воплотились честолюбивые замыслы миссис Боннер. Царящая там безупречная чистота и порядок были предметом особой гордости, и некоторые посетители даже побаивались в нем находиться, сам же коммерсант предпочитал беспорядок и суматоху тесного рабочего кабинета в своем магазине.

— Теперь мы можем все обсудить, — предложил мистер Боннер и, подумав, добавил: — Без посторонних.

Была в нем некая страсть к конспирации, которая побуждает взрослых мужчин становиться масонами, а мальчишек — писать свое имя кровью. Более того, в обществе невзрачного немца он ощутил власть благодетеля над своим протеже. По колониальным меркам коммерсант считался богачом, и капитал нажил на солидном предприятии, торгуя ирландским льном и швейцарским муслином, камчатым полотном, бумазеей, зеленым сукном и саржей. На вывеску «Эдмунд Боннер — английский торговец тканями» пошло лучшее сусальное золото, и леди, проезжавшие в ландо и каретах по Джордж-стрит, жены офицеров и богатых скотоводов, кланялись этому уважаемому человеку. Пару раз с ним лично советовалась сама леди Г., которая была столь любезна, что согласилась принять в подарок скатерть и несколько льняных простыней.

Поэтому Эдмунд Боннер мог себе позволить сидеть, вытянув ноги, в солидном кабинете собственного каменного дома.

— Вы уверены, что готовы предпринять столь серьезную экспедицию?

— Естественно, — ответил немец.

Разумеется, он нашел свое призвание, и, разумеется, его покровитель этого еще не понял.

— Я хочу сказать, вы осознаете, насколько все серьезно?

— Если вас заботит, осознаю ли я значение этой экспедиции, мистер Боннер, — ответил немец, взвешивая каждое слово, будто драгоценный камень, — то, по всей видимости, мы с вами ждем от нее разных результатов.

Тучный коммерсант за столом красного дерева рассмеялся. Приятно прикупить товар, всю ценность которого понимаешь не сразу. После ряда примерок покупатель облачается в готовый продукт, воспринимая это как должное, остальным же остается только завидовать. Мистеру Боннеру льстила чужая зависть. Ноздри его затрепетали.

— Я покорю эту страну, — бесстрастно заявил Фосс.

— Все это очень хорошо, — сказал коммерсант, вытягивая ноги еще дальше вперед, — полагаю, вы полны энтузиазма — так и должно быть. Лично я могу позаботиться о кое-каких практических моментах. О припасах, к примеру. До Ньюкасла вас довезет капитан «Морского ястреба», если будете готовы подняться на борт до его предполагаемого отплытия. В Рейн-Тауэрс вас ждет Сандерсон, в Джилдре — Бойл, там будет ваш последний аванпост. Все эти джентльмены великодушно вызвались внести посильный вклад в виде крупного скота, Бойл предоставит также овец и коз. А вот любое научное оборудование по вашей части, Фосс. Вы уже подыскали подходящих компаньонов, которые станут сопровождать вас в сем грандиозном предприятии?

Немец презрительно прикусил кончики усов. У него сделался такой вид, будто он страдает от несварения желудка.

— Я буду готов, — заявил он. — Все под контролем. Я задействовал четырех человек.

— Кого? — спросил тот, кто давал свои деньги совместно с еще несколькими отважными гражданами.

— Вряд вы ли знакомы, — уклончиво ответил Фосс.

— И кто же это? — настаивал торговец тканями. Тщеславие не позволяло ему и помыслить, что найдутся люди, с которыми он не знаком.

Фосс пожал плечами. Другие люди его не интересовали. В нескольких коротких экспедициях, которые он уже совершил, исследователя сопровождали молчание, скрип подпруги и вздохи лошади.

— Один из них — Робартс, — нехотя начал Фосс. — Англичанин, познакомились на корабле. Он хороший и простой парнишка.

Хотя и слишком навязчивый.

— Другой — Лемезурье. Мы с ним тоже путешествовали вместе. Фрэнк не подведет, если только не перережет себе горло раньше времени.

— Звучит многообещающе! — захохотал Эдмунд Боннер.

— Еще Пэлфримен. Его-то вы точно одобрите, мистер Боннер. Он — личность выдающаяся. Человек твердых моральных принципов. Орнитолог. И христианин вдобавок.

— Охотно верю, — с некоторым облегчением отозвался коммерсант. — Полагаю, его знает мой друг Прингл. Да, я о нем слышал.

— Еще Тернер.

— Кто такой Тернер?

— Ну-у, — протянул Фосс, — Тернер — чернорабочий. Попросился сам.

— Вы уверены, что он — человек подходящий?

— Я совершенно уверен, что смогу провести экспедицию через весь континент, — заявил Фосс.

Теперь немец держался твердо, как скала. Он грозно нависал над коммерсантом, который впервые всерьез задумался, во что именно ввязывается, хотя воодушевление исследователя передалось и ему.

Впрочем, мистер Боннер был по натуре человек осторожный.

— Сандерсон подыскал для вас еще двоих, — сообщил он.

Фосс тоже заосторожничал. Ему почудилось, что неизвестные наблюдают за ним из-за деревьев и из углов богато обставленной комнаты. Он не доверял их пустым лицам. Он подозревал всех, кроме себя, и лучше всего ему было в тишине, столь же необозримой, как лежащий перед ним путь и как ресурсы его собственной личности. Он вовсе не доверял спутникам, выбранным для спокойствия своего благодетеля, и считал слабаками всех, кроме одного, который готов был отдать свою силу из чистого альтруизма.

— Мне хотелось бы избежать разногласий, которые в большой компании неизбежны.

— Вы отправляетесь на год, на два или даже больше — в любом случае, на солидный срок. Разнообразие мнений вам только на пользу. Огромные расстояния изматывают физически. Некоторым участникам вашей экспедиции придется ее покинуть, кто-то, как ни прискорбно, может вообще уйти из жизни. Вы уважаете мое мнение? Мистер Сандерсон его вполне разделяет. Он убежден, что эти двое будут весьма полезны для экспедиции.

— И кто же они? — спросил мрачный немец.

Коммерсант принял равнодушие за покорность. Лицо его мигом прояснилось, он подался вперед и с чувством собственного превосходства пустился в объяснения.

— Один из них — молодой Ангус. Ангус вам понравится. Он владеет хорошим поместьем в окрестностях Рейн-Тауэрс. Бравый парень — назвать такого приятного молодого человека отчаянным язык не повернется — несколько лет назад побывал в Даунсе, хотел искать счастья подальше на западе, однако условия тогда выдались не особо благоприятные. А другой, — проговорил Эдмунд, разглядывая нож из слоновой кости для разрезания бумаг, подаренный супругой на день рождения, и которым он ни разу не воспользовался, — а другой — Джадд. Сам я с ним не знаком, зато мистер Сандерсон утверждает, что это человек крепкий и телом, и духом. К тому же отлично умеет приспосабливаться к любым условиям, что весьма важно в стране, где вещи первой необходимости не всегда под рукой. Насколько я понимаю, в плане живучести Джадд проявил свои лучше качества, потому что некогда прибыл сюда не по своей воле. Другими словами, он бывший каторжник. Разумеется, теперь он на свободе. Меня заверили, что обстоятельства его ссылки совершенно смехотворны.

— Как и у всех прочих, — перебил Фосс.

Коммерсант заподозрил неладное и замолчал.

— Убийства совершают многие из нас, — заметил немец, — разве не смехотворно, мистер Боннер, когда за это ссылают в Новый Южный Уэльс, да еще человека с подобным именем?[3]

Мистеру Боннеру ничего не оставалось, как посмеяться над этой шуткой и поскорее уйти от скользкой темы. Он принялся постукивать изящным ножом по куску холста, испещренному линиями, на столе перед ним. Назвать картой этот вольный рисунок с белеющими повсюду пятнами было бы несколько опрометчиво.

— Полагаю, вы не сочтете нескромным, мистер Фосс, если я спрошу, изучали ли вы карту?

— Карту? — повторил Фосс.

Мечты, от которых его отвлекли, явно отличались размахом. Даже торговец тканями впечатлился и молча ткнул в линию побережья.

— Какую карту? — спросил немец. — Я буду первым, кто составит карту Австралии!

Порой его высокомерие распадалось на простоту и искренность, хотя людям посторонним бывало непросто отличить одно от другого.

— Хорошо, что вы о себе такого высокого мнения! — рассмеялся коммерсант.

Его честная плоть всколыхнулась, и, будучи изрядно пьян, он принялся зачитывать, почти скандируя, официальные названия первых поселений и рек. Мистер Боннер читал слова, и перед взором Фосса мелькали реки. Он следовал по их бурным водам. Он тек холодным стеклом или высыхал желтыми лужицами цветущей на солнце стоячей воды.

— Значит, вы понимаете, сколько всего следует учесть, — подхватил утраченную было нить беседы коммерсант. — И tempus fugit, tempus fugit![4] Ба! Да ведь пора обедать, и это прекрасная иллюстрация того, о чем я сейчас вам толковал.

После чего он хлопнул по колену своего пусть и чудаковатого, зато очень приятного протеже. Самым приятным в нем было вот что: глядя на немца, Эдмунд Боннер вспоминал себя прежнего. Когда-то и сам коммерсант был таким же тощим и голодным, как Фосс.

Каменный особняк содрогнулся от звона — Джек Проныра вошел со двора и ударил в огромный гонг. Роуз Поршен тем временем сновала туда-сюда, накрывая на стол и не обращая ни на кого ни малейшего внимания.

— Должно быть, вы проголодались, — заметил мистер Боннер.

— Прошу прощения? — переспросил Фосс, раздумывая, как бы уклониться.

— Полагаю, — многозначительно проговорил коммерсант, — вы не откажетесь от своей доли обеда.

— Я не готов, — ответил немец, снова чувствуя досаду.

— Да разве нужно готовиться к первосортной говядине и пудингу! — воскликнул его благодетель, устремляясь вперед. — Миссис Боннер! Наш друг остается обедать.

— Так я и подумала, — сказала миссис Боннер, — Роуз уже вам накрыла.

Мужчины вышли из кабинета и присоединились к остальным, которые тем временем прохаживались в ожидании обеда по мощенному желтой плиткой холлу. Прохладный камень гасил смех молодежи и приглушал голоса тех, кто разговаривал лишь бы поговорить. Том и Белла порой предавались этому развлечению часами. Еще к ним присоединились недавно прибывшие супруги Пэйлторп. Мистер Пэ, как иногда называла его миссис Боннер, — правая рука ее мужа, в коем качестве был совершенно незаменим, а также весьма кстати разнообразил их воскресные обеды. Мистер Пэ обладал лысиной и густыми усами, напоминающими пару дохлых птиц. Его сопровождала жена, прежде служившая гувернанткой, особа в высшей степени сдержанная во всех своих проявлениях, будь то выбор шали или поведение в домах богачей. Супруги Пэ смиренно ожидали приглашения к столу и чувствовали себя вполне непринужденно, поскольку за много лет изрядно поднаторели в практике самоуничижения.

— Спасибо, но я не останусь! — сердито сказал немец.

«Грубиян», — подумала миссис Боннер.

«Иностранец», — подумали супруги Пэ.

«Человек, который мне, в конечном итоге, совершенно безразличен, — подметила Лора Тревельян, — хотя пришел он сюда, разумеется, вовсе не по мою честь. Что это со мной?!» — удивилась сама себе она.

Смех и чужое общество иногда преисполняли эту девушку жалостью к себе, однако она вовсе не желала расставаться с одиночеством и сейчас старательно отводила взгляд, особенно от мистера Фосса.

— Как это — не останетесь? — возмутился хозяин, сглатывая слюну.

— Если уж таково намерение гостя, — вмешалась миссис Боннер, — то уговаривать его вы бросьте.

— У тебя получился скверный стишок! — засмеялась Белла, целуя мать.

У этой девушки давно вошло в привычку игнорировать гостей в присутствии своих домашних.

— Тем больше мяса достанется мистеру Пэ! — вскричал лейтенант Рэдклиф, нетерпимость которого проявлялась даже в его шутках.

— При чем здесь, скажите на милость, мистер Пэ? — запротестовала жена бедняги и тут же хихикнула, чтобы ублажить хозяев. — Думаете, он голоден как лев?

Все расхохотались, даже мистер Пэ показал зубы из-под усов, так похожих на пару дохлых птиц. Он был человеком весьма целеустремленным.

В результате про немца почти позабыли.

— Я уже приглашен в другое место, — сказал Фосс.

Впрочем, вряд ли стоило говорить это тем, кому было все равно.

Из распахнутых кедровых дверей доносились такие запахи, что ожидание из-за несговорчивого немца, преграждающего путь к долгожданному обеду, сделалось особенно невыносимым.

— Если мистера Фосса ждут в другом месте… — начала миссис Боннер специально для того, кто незнаком с хорошими манерами.

— Очень жаль, старина Фосс! — оживился лейтенант, который с удовольствием избавился бы от этой помехи, кинулся в столовую, рубанул шпагой по сочной вырезке и смотрел, как из той течет сок.

Однако хозяин дома все еще чувствовал ответственность за гостя. Он просто обязан был сказать ему напутственное слово.

— Держите меня в курсе, Фосс. Желательно ежедневно. Нам нужно еще многое решить. По утрам вы всегда найдете меня в магазине. Да и после обеда я тоже там. Держите меня в курсе!

— Разумеется, — ответил немец.

В конечном итоге он ушел под смех и разговоры леди, которые ринулись в гостиную, обсуждая проповедь и шляпки, и сели за стол, а джентльмены машинально придвинули им стулья. В какие бы выси ни воспарял его взор, сейчас немец медленно брел в тяжелых сапогах по гравиевой дорожке. Равнодушие доносящихся из особняка голосов, пусть и совсем приглушенных, воспринимается как осуждение. И тогда он зашагал быстрее, чувствуя себя все более несуразно и горбясь все сильнее.

Он не умел вести себя в обществе, у кого-то даже вызывал неприязнь. Всю дорогу эта неприязнь была очевидна и самому Фоссу. В такие моменты он становился узником собственного тела, к которому его духу приходилось возвращаться в присутствии других людей. И поэтому он так яростно шагал вперед. Он чувствовал себя калекой, даром что не хромал. В той части Поттс-Пойнта стояло несколько особняков как у Боннеров, откуда за ним могли наблюдать сквозь приоткрытые ставни. Баррикады из лавровых кустов дерзко слепили его своими глянцевыми листьями. Укоренившись в песчаной почве, они быстро вытеснили местные кустарники; упрочив, таким образом, свои позиции, дома богачей бросали вызов любым незваным гостям — будь то подозрительный человек или неказистое туземное растение.

Фосс свернул за угол и пошел прочь, вниз по склону холма. На просторе ему дышалось легче. Ветер с моря, даже пахнущий стоячей водой и водорослями, приятно ворошил бороду. Слева, в окне домика из досок-горбылей, откуда торговали кусочками маринованной тушеной свинины, увядшими яблоками и лакрицей, стояла старуха и смотрела на него во все глаза. Фосс на нее даже не взглянул. По пути ему попадались и другие домики-магазины, потом питейное заведение с привязанными снаружи лошадьми. На них Фосс тоже не посмотрел. Он шагал по дороге, сердито отгоняя мух, которым бриз ничуть не мешал. Борода его развевалась на ветру. Под открытым небом он смотрелся жилистым и крепким, хотя за ним и тянулся шлейф пережитого унижения, и он двигался слишком быстро, время от времени нервно поглядывая на деревья справа, где вроде бы и смотреть было не на что. Сквозь заросли виднелась бухта, тянущаяся вдоль дороги в город. Ее воды поблескивали, словно белки глаз, напоминая Фоссу кое-кого из встреченных сегодня людей, поэтому никакого утешения, по крайней мере при данных обстоятельствах, не несли.

Иностранец вошел в город, миновал собор, казармы и отправился в Королевский ботанический сад, где выбрал дерево потенистее и приготовился отбыть в свой мир пустынь и мечтаний. Но покоя ему не было. Руки немца нервно шарили по земле, натыкаясь на мелкие ветки, стерню и камни его унижения. Исхудалое лицо совсем высохло и походило на череп, обтянутый кожей. Мимо проходил седой бродяга в поношенной касторовой шляпе, медленно жуя черствый хлеб, посмотрел на Фосса и отломил ему кусок.

— Возьми, — предложил довольный старик, — заморишь червячка — легче станет.

— Я уже ел сегодня, — растерянно проговорил немец, отвлекаясь от своих грез. — Причем недавно.

И старик в шляпе ушел, бросая крошки птицам.

Сидя под деревом, немец ощутил новый прилив унижения. Однако оно было всего лишь наказанием за великие свершения, ожидавшие его в этой стране, обладать которой он имел полное право. По песчаной земле проходили ничего не ведающие люди, ели хлеб на ходу или мясо в своих каменных особняках, а тем временем худощавый человек сидел под искривленным деревом, познавая каждую увядшую травинку с ним рядом, замечая каждый сустав на ноге муравья.

Зная так много, я узнаю все, заверил он себя, прилег и тут же уснул, медленно вдыхая знойный воздух новой страны, которая ему открывалась.

— Ну, и что вы о нем думаете? — спросил мистер Боннер, утирая жирные губы белоснежной салфеткой.

— Сегодняшний день подтвердил впечатление, полученное мной от знакомства с ним несколько месяцев назад, — заявил лейтенант Рэдклиф. — Безумец, хотя и безобидный.

— Ах, Том, к чему бросаться такими обвинениями, — запротестовала миссис Боннер, пребывавшая в добром расположении духа, — без всякого на то основания. По крайней мере, пока.

Однако Тома это не волновало. По его мнению, Фосс никогда не сделал бы достойной карьеры.

— Неужели вы и в самом деле собираетесь послать такого человека в экспедицию по этой несчастной стране? — обратилась миссис Боннер к мужу. — Уж больно он худотелый. Вдобавок совершенно потерянный.

— Что значит — потерянный, мама? — спросила Белла, беря мать за руку, потому что любила трогать ее кольца.

— Это и значит, — ответила миссис Боннер. — Потерянный, и все! У него такой взгляд, будто он не может найти дорогу.

Она пыталась выразить словами то, что чувствовала инстинктивно, и тут Роуз Поршен внесла большой яблочный пирог, который для иных присутствующих был куда важнее какого-то немца.

— Волноваться не следует, — успокоил всех коммерсант, наблюдая, как супруга умело орудует ножом, и от зеленой начинки пирога поднимается пар. — Он отправится не один — будет кому подсказать дорогу.

— Разумеется, — откликнулась миссис Боннер, обожавшая выпечку с золотистой корочкой, особенно если от нее пахнет гвоздикой. — К тому же у нас было слишком мало времени, чтобы узнать мистера Фосса получше!

— А вот Лоре времени хватило, — заметила Белла. — Расскажи нам о нем, Лолли. Что он за человек?

— Не знаю, — ответила Лора Тревельян.

«А я совсем не знаю Лору», — поняла миссис Боннер.

Пэйлторпы вежливо покашляли и подвигали бокалы, из которых с удовольствием попивали вино. Потом все принялись за пирог, и разговор прервался. Наконец Лора Тревельян сказала:

— В отличие от других мужчин он вовсе не собирается наживаться за счет этой страны. Он не думает, что деньги решают все.

— Другие мужчины — люди как люди, — возразил ее дядюшка, — ведь у этой страны — большое будущее. Да и кто упустит свой шанс? Кто не хочет разбогатеть? — внезапно вскинулся он, чавкая набитым ртом.

— Ох уж эта страна, — вздохнула его супруга, помня о присутствии гостей и не желая раскраснеться.

— Фосс ею одержим, — сказала Лора Тревельян. — Это очень заметно.

— Он немного не в себе, — продолжал гнуть свою линию лейтенант.

— Зато он не боится, — поддела его Лора.

— И кто тут боится? — спросил Том Рэдклиф.

— Все или почти все мы боимся этой страны, только не говорим об этом вслух. Обладать пониманием нам еще не дано.

Лейтенант фыркнул — с его точки зрения, тут и понимать было нечего.

— Не хотелось бы мне попасть в глубь континента, — призналась Белла. — Говорят, там полно черных, и пустынь, и скал, и человеческих костей!

— Видимо, Лора на пару с одержимым герром Фоссом не боится. Так ведь? — спросил лейтенант Рэдклиф.

— Раньше очень боялась, — сказала Лора Тревельян. — И еще нескоро смогу постичь в полной мере нечто настолько непонятное и чуждое. Я прожила здесь много лет, и все же своей страной Австралию не считаю!

Том Рэдклиф расхохотался.

— Немцу она тоже чужая.

— Она принадлежит ему по праву ви́дения, — заявила девушка.

— Что это за право такое?

Она не смогла бы объяснить. Ее била дрожь.

«Как это не похоже на Лору», — подумала тетушка Эмми.

— Мы тут рассуждаем о нашей колонии так, будто до настоящего момента ее не существовало, — пришлось вмешаться мистеру Боннеру. — Или будто теперь она существует в ином качестве. О чем мы вообще говорим? Что за ребячество? Посмотрите, каких успехов мы уже добились! Взгляните на наши дома и общественные постройки! Взгляните на самоотверженность наших чиновников, на весомые достижения людей, которые осваивают эту землю! Да что там далеко ходить, в этой самой комнате — остатки великолепного обеда, который мы только что съели! Не понимаю, чего тут бояться.

— Не волнуйся так, Лора, — сказала тетушка Эмми. — Голова еще не прошла, милая?

— При чем тут моя голова? — удивилась Лора.

Все посмотрели на нее вопросительно. В некоторых взглядах читалось, что она и немец стоят друг друга.

— Ах да, голова! — вспомнила она. — Нет. То есть прошла, кажется.

Впрочем, едва все поднялись из-за стола, она отправилась в свою комнату.

Сассекс-стрит еще не настолько закостенела, чтобы ее респектабельность пошатнул петух или могучий вол, с трудом пробирающийся по разбитой колее, вдыхая пыльный городской воздух, или нестройные звуки пианино, доносящиеся из дома мистера Топпа, учителя музыки. Сам дом стоял в середине улицы и выглядел довольно мрачным и нескладным как по замыслу, так и по исполнению, из-за чего ему явно не доставало того величия, которое придает камень, ибо дом у мистера Топпа был каменным и откровенно демонстрировал все свое убожество. Удручающе небрежные стены хранили шрамы от соприкосновения с инструментом камнереза, подобные выступающим ребрам, и при определенном свете сырое здание всем своим видом воплощало страдание. Комнаты были довольно неплохие, хотя дождливым летом подвергались нашествию многоножек и до такой степени зарастали зеленой плесенью, что миссис Томпсон — пожилая женщина, помогавшая по хозяйству Топпу-домовладельцу и его жильцам, принималась жаловаться на ломоту в костях. Ныла она знатно, однако Топпу еще повезло, осмеливались утверждать его друзья, ведь он заручился услугами почтенной вдовы и при этом обошелся без лишних обязательств, как говорится. Разумеется, у нее имелись сыновья, но они были давно пристроены и жили далеко — расчищали и населяли собой новую страну. Глядя на невзрачную и чопорную служанку, домовладелец подозревал, что побывать замужем ей не довелось. По вечерам, приведя себя в порядок после трудового дня, она напыщенно декламировала историю мистера Томпсона бедняге Топпу, который слушал эту легенду так часто, что выучился подсказывать. Впрочем, похоже, это устраивало обоих.

Топп, учитель музыки и одинокий джентльмен, нрав имел нелюдимый и молчаливый. Он был невысокого роста, бледный и беспокойный человечек с влажными белыми ладонями, которых стыдился в этой стране сухих, мозолистых рук. Занимался он одной музыкой, чего постоянно стеснялся, и утешал себя надеждой, что ему не придется никому отвечать, какой именно полезной цели служит его род деятельности. Поэтому он поспешно несся мимо дверей отелей, из которых доносился смех, и мечтал об идеальной стране, где официальным языком стала бы музыка. Хотя учил он игре на фортепьяно, посещая в утренние часы иные избранные дома, для собственного удовольствия Топп музицировал на флейте. Бесполезная деревяшка расцветала изящными, кристально чистыми, пронизывающими звуками, которые затем лились из окон и гасли, заставляя волов в упряжках махать хвостами, а окрестных пьяниц — поминать Господа. В те дни, когда Топп играл на флейте, унылый дом преображался, и прохожие, бредущие в пыли или по грязи, радовались, сами не зная чему.

Иоганн Ульрих Фосс, лежа на железной кровати в одной из двух комнат верхнего этажа, которые снимал у учителя, также воздавал музыке должное. Время от времени он помахивал рукой в такт, но мысли его при этом пребывали в запредельных далях. К нему заглядывали посетители, которые либо сразу поднимались наверх по узкой лестнице, либо ожидали на улице, сидя на крыльце или на подставке для посадки на лошадь, если немца не было дома. «Он ушел по делам этой своей великой экспедиции», — поясняла в таких случаях пожилая миссис Томпсон, давая понять, что уж она-то в курсе всех его дел, вот только не считает нужным их разглашать. «Проходите наверх, дорогуша, и устраивайтесь поудобнее, в ногах правды нет», — предлагала она тем, к кому благоволила. Тем же, кто казался ей подозрительным, она велела: «Обождите, тут вам не кокпит, а комнаты джентльмена. Присаживайтесь на ступеньки, видит Бог, они чистые — каждый день, почитай, намываю, да и погодка позволяет».

В отсутствие немца Гарри Робартсу всегда приходилось ожидать его на крыльце. Не то чтобы миссис Томпсон испытывала к пареньку неприязнь, просто у нее душа к нему, бедняге, не лежала — лицо обветренное, рот до ушей. Хотя она и считала себя христианкой, но не собиралась в ущерб собственному здоровью сочувствовать каждому мальчишке; должен же быть предел тому, что полагается вынести бедной вдове.

Однажды весенним вечером, когда улица почти опустела, приветливые пешеходы по-свойски перекликались друг с другом, и ученица Топпа наблюдала в окне последние отблески заката, Гарри Робартс пришел к Фоссу и беспрепятственно промчался по ступенькам мимо миссис Томпсон, потому что джентльмен был у себя. Мальчик застал своего друга за изучением списка веревок, бурдюков для воды и прочего снаряжения, наряду с возросшим количеством муки, насчет которой немцу требовалось договориться с рекомендованными поставщиками.

— Вот и я, сэр! — выпалил парень, вертя в руках кепи из кожи кенгуру, которым обзавелся сразу по прибытии в колонию.

— Зачем пришел? — спросил немец, посасывая кончик красиво отточенного карандаша.

— Так просто, — ответил мальчик. — Пришел, и все тут.

Немец не нахмурился, как сделал бы в иных обстоятельствах, в присутствии других людей. Бедняга Гарри Робартс был совсем ненавязчивой тенью. В широко распахнутых глазах мальчика отражались лишь базовые мысли. В его обществе Фосс будто сидел на берегу тихого водоема, позволяя собственным мыслям растекаться вширь.

Таким образом, не будучи крепок умом, Гарри, несомненно, обладал множеством иных достоинств. И мышечной силой в придачу. Например, имелся у немца сундучок красного дерева с окованными медью углами и ручками того же металла, где он держал вещи. Стоя на берегу Темзы в зловонии цветущей воды и гниющих фруктов, Фосс в бессилье смотрел на свои пожитки. Ему часто доводилось испытывать унизительную беспомощность, сталкиваясь с практическими трудностями. Ночью, в бликах света на зеленой воде, ему казалось, что спасенья нет и не будет, и тут из темноты появился Гарри, спросил, что в сундуке, и поднял его без малейшего усилия, готовый услужить любому, готовому за него думать. Он здорово запыхался, но вовсе не от напряжения — Гарри был полон энтузиазма; ведь джентльмен отправляется в Новый Свет тем же судном, что и он? Всю ночь на черном корабле, между качающихся фонарей, Фосс ощущал слабость от своей учености, в то время как мальчик подле него ощущал силу благодаря своей невинности.

Гарри привязался к Фоссу. Немец объяснял мальчику анатомию летучей рыбы, показывал звезды. Или же Гарри демонстрировал ему свою силу, сбросив рубашку и щеголяя обожженной тропическим солнцем кожей: стоял на руках, разрывал цепь, только не из пустого тщеславия, а в обмен на подарки.

Гарри был рядом всегда, пока Фосс не смирился, да и потом в Сиднее, если не работал — он устроился посыльным, — мчался по ступенькам наверх и на одном дыхании выпаливал, как сейчас:

«Вот и я, сэр! Гарри. Я пришел».

Тем же вечером появился и Лемезурье. Фосс всегда знал, что идет Фрэнк. Шаги его на лестнице звучали вдумчиво. В какой-то мере он был человеком настроения. По пути он неспешно рассматривал паука или текстуру балясин, выглядывал из глубоко посаженного оконца, выходившего на задний двор, заросший длинными побегами плюща, заваленный старыми бочками и кухонной утварью. Фрэнк Лемезурье постоянно что-то высматривал, однако наблюдениями делился редко. Кожа у него была желтоватая, тонкие губы и веки над запавшими глазами казались на ее фоне темными. Сухощавый нос торчал посреди лица с какой-то особой гордостью.

«Могли бы вы сказать, — поинтересовался Лемезурье, стоя рядом с Фоссом на светлых досках палубы, — что отправляетесь в эту чертову страну с определенной целью?»

«Да, — решительно ответил Фосс. — Я намерен пересечь континент вдоль и поперек. Я стремлюсь к этому всем сердцем. Чем именно обусловлена подобная необходимость, я знаю не больше вас, который познакомился со мной не далее как вчера».

Они продолжали смотреть в бескрайнее море.

«Могу ли я, в свою очередь, спросить, в чем ваша цель? Мистер Лемезурье, верно?»

Немец увидел в юноше родственную душу, и его акцент звучал уже не так жестко.

«Цель? Пока ее нет, — признался Лемезурье. — Наверно, время покажет».

Похоже, океанская гладь этого показать не могла.

Подлаживаясь под ритм качки, немец чувствовал, что его влечет к юноше все больше. Не будь я одержим, думал Фосс, тоже болтался бы в этом море без цели.

Смуглый, довольно изящный и заносчивый юноша не ходил за ним хвостом, как Гарри Робартс, — он появлялся лишь иногда. Фрэнк нигде не задерживался надолго. Прибыв в Сидней, он успел поработать в нескольких торговых домах, потом нанялся к одному поселенцу в Хантер-Вэлли, затем конюхом на извозчичий двор. Чем бы он ни занимался, ботинки у него сверкали, жилет сохранял презентабельный вид, вызывая пересуды тех, на кого юноше было плевать. Собеседников он долго не выслушивал, поскольку собственные мысли считал куда более важными, и часто уходил без предупреждения, чем немало раздражал тех болтунов, которых распирала профессиональная гордость. Еще он был снобом. Фрэнк заходил столь далеко, чтобы допускать, что он гораздо более образован, нежели другие, в чем, разумеется, был прав. Вскоре выяснилось, что он написал стихотворение на метафизическую тему, однако никто так и не осмелился спросить, что же это за тема. В то же время он любил порассуждать о Боге часа в два ночи, напившись рома, который предпочитал другим напиткам, прокладывая путь в вязкой патоке соблазнительных слов и не приходя ни к чему. Он никогда не приходил ни к чему. И если вместо того, чтобы озлобиться, он сделался равнодушным циником, то лишь потому, что еще лелеял надежду узнать свою роль в общем замысле.

Однажды вечером Фосс повстречал Лемезурье в Сиднейском парке, бродя в сумерках по берегу меж кустов и скал в его северной части, и спросил, поскольку время и место к тому располагали:

«Ну что, Фрэнк, вы уже нашли ту цель, о которой мы с вами говорили на корабле?»

«Нет, еще нет, мистер Фосс», — ответил уклончивый Фрэнк, покрываясь мурашками.

И принялся бросать камешки.

«Впрочем, подозреваю, — добавил он, — что она откроется мне лишь с последним вздохом».

И тогда Фосс, сидя на полянке среди кустов и косматых деревьев, еще больше проникся симпатией к юноше, потому что знал, каково это сражаться со своим демоном. В гаснущем свете дня руки немца, обвившиеся вокруг коленей, казались тонкими и гибкими, словно ивовые прутья. Он вполне мог бы обойтись без плоти.

Лемезурье продолжал бросать камешки, которые громко ударялись о скалы.

И тогда Фосс сказал:

«У меня для вас предложение. Планы мои понемногу вырисовываются. Предполагается, что я возглавлю экспедицию в глубь материка, на запад от Дарлинг-Даунс. В моем начинании заинтересованы несколько джентльменов этого города, которые готовы оказать необходимую поддержку. Не хотите ли отправиться со мной, Фрэнк?»

«Я?!» — воскликнул Лемезурье.

И яростно швырнул камень.

«Нет, — медленно проговорил он. — Не уверен, что хочу погубить себя так скоро».

«Чтобы себя сделать, необходимо прежде себя погубить», — заметил Фосс. Он уже знал этого юношу не хуже, чем свои потаенные мысли.

«Я в курсе, — рассмеялся Фрэнк. — Вот только в Сиднее я могу это сделать с куда большим комфортом. Видите ли, сэр, — медленно добавил он, — я не предназначен для таких высот, как вы. Я немного поваляюсь в грязи, посмотрю на звезды, потом перевернусь на другой бок».

«А как же ваш талант?» — спросил немец.

«Какой талант?» — сказал Лемезурье и лишился последнего аргумента.

«Который вам еще только предстоит открыть. Талант есть у каждого, хотя обнаружить его бывает непросто. Менее всего поискам способствует суета повседневной жизни. Однако в этой рисковой стране, насколько я успел ее узнать, отбросить несущественное и замахнуться на невероятное гораздо легче. Не исключено, что вы сгорите на солнце, плоть обдерут с костей дикие звери, муки вам грозят ужасные и примитивные, зато вы поймете, каким именно талантом обладаете, хотя и страшитесь этого сами».

Стемнело. В действительности искушаемый юноша испытывал не только страх — кровь стучала у него в висках, буквально оглушая, — будучи человеком тщеславным, он еще и чувствовал себя весьма польщенным.

«Ну, знаете, это уже слишком, — возразил Лемезурье. — Вы с ума сошли!»

«Как вам будет угодно», — сказал Фосс.

«И когда эта ваша экспедиция начнется?»

Предложение было смехотворное, и он недвусмысленно давал это понять.

«Через месяц. Или через два. Пока ничего не решено», — раздался из темноты голос Фосса.

Он уже потерял всякий интерес. Ему даже стало немного скучно: по всей вероятности, своего он добился.

«Тогда ладно, — кивнул Лемезурье. — Может, я к вам и присоединюсь. По крайней мере, подумаю. Чего мне терять?»

«Ответ на этот вопрос вам известен лучше, чем мне», — заметил Фосс, хотя и подозревал, что успел изучить юношу достаточно.

Момент истины миновал, и они отправились прочь, мягко ступая по темной траве. Оба ощутили внезапную усталость. Немец задумался о материальном мире, который отвергал из чувства эгоизма. В этом мире мужчины и женщины сидели за круглым столом и преломляли хлеб вместе. Временами, признавался он себе, голод делался почти невыносим. Юного же Фрэнка Лемезурье потрясла необъятность тьмы, и теперь он негодовал на приближение огней, раскрывающих человеческую сущность, в том числе и его собственную.

Позже, разумеется, он снова надел маску циника, в коей и поднялся в тот вечер по лестнице к Фоссу и обнаружил его в комнате вместе с этим убогим Гарри Робартсом, который давил мух на подоконнике.

Гарри посмотрел на вошедшего в упор. Порой сложно бывало понять, о чем говорит Лемезурье, да и других причин тоже хватало, поэтому мальчик ему не доверял.

— А, Фрэнк, — сказал Фосс, вознамерившийся проверить силу своего влияния и потому оставшийся за столом, — решение вы приняли и теперь наверняка опасаетесь, как бы не передумал я.

— На такое счастье я даже не надеюсь, — ответил Лемезурье, испытывая смешанные чувства.

Фосс расхохотался.

— Побеседуйте пока немного с Гарри, — велел он.

И взялся нарочито медленно выбирать карандаш и лист белой бумаги, чтобы написать письмо какому-то торговцу. Немцу нравилось сознавать, что, пока он занят делом, остальным приходится его ждать.

— Что обсудим, Гарри?

Обращаясь к Гарри, к любому другому подростку или к щенку Лемезурье насмешливо кривил темные губы. Для защиты. Юные существа читают чужие мысли легко. Особенно этот дурачок.

— А? — спросил он у мальчика, склонив голову набок.

— Не знаю… — угрюмо ответил Гарри и раздавил муху указательным пальцем.

— Помощи от тебя не дождешься, Гарри, — вздохнул Лемезурье, усаживаясь и вытягивая длинные изящные ноги, — а ведь нам нужно держаться вместе. Мы с тобой оба — обломки великой империи среди антиподов.

— Вы мне никто! — буркнул Гарри.

— По крайней мере, откровенно.

— И никакой я вам не обломок!

— Кто же ты тогда? — спросил Лемезурье, хотя мальчик уже ему наскучил.

— Я не знаю, кто я…

Гарри с надеждой посмотрел на Фосса, но тот перечитывал письмо. Сложно сказать, слышал ли он их разговор.

Усомнившись в том, что может надеяться на защиту своего покровителя, Гарри Робартс совсем приуныл. В его незамутненном уме замелькали тревожные и тусклые мысли. Кто же я? Кем я должен быть? Тяжесть ботинок на толстой подошве навалилась на мальчика чувством одиночества, от грубой куртки пахнуло зверьем. Вдали от Фосса он был никем, а сейчас и его присутствие не помогало. Однажды Гарри открыл ящик комода своего покровителя и потрогал его вещи, даже сунул нос в темные материи и обрел уверенность. Теперь она канула в прошлое. Ему довелось столкнуться с пугающей задачей самоопределения, предложенной Лемезурье.

— Возможно, ты натура куда более тонкая, чем считаешь сам, — вздохнул его враг и потер щеку.

Там, где бритва отыскивала утром щетину в ранних складках юного лица, рука нащупала несколько порезов. О господи, зачем он вообще пришел? Собственная кожа, почти сровнявшаяся цветом с лимоном, вызывала у него отвращение. Юноша вспомнил копну сена, на которой лежал в детстве, и запах молока или же невинности. Распознав ее в безобидных глазах Гарри Робартса, он вознегодовал, поскольку сам давно утратил это качество.

Теперь и он тоже вынужден полагаться на немца. Однако тот все читал и перечитывал злосчастное письмо и кусал ногти — точнее сказать, не все ногти, только один. Фрэнк Лемезурье, который в иных отношениях отличался особой щепетильностью, терпеть не мог эту привычку, но продолжал смотреть и ждать, поскольку был не в том положении, чтобы делать замечания.

— Гарри, я попрошу тебя передать это письмо — нет, не сейчас, подождет до утра — мистеру О’Халлорану, седельнику с Джордж-стрит, — сказал Фосс.

Откуда бедняге знать? Впрочем, немец предпочитал не обращать на чужие слабости внимания, если только из этого нельзя извлечь какую-нибудь выгоду.

— Думаю, тебе будет приятно услышать, что я получил хорошее известие, — объявил Фосс.

Он заговорил нарочито живо, видимо, переняв эту манеру вместе с чуждым ему языком у какой-нибудь пожилой англичанки, которая обращалась подобным образом к мужчинам. Мальчик смутился еще больше, потому что немцу эта манера не шла.

В глазах Гарри Робартса появилось отчаяние: он вообще перестал что-либо понимать. Ему очень захотелось прикоснуться к своему благодетелю. Раз или два он уже дотрагивался до Фосса, и это сошло ему с рук.

— Поверить не могу, что проклятая экспедиция все-таки состоится, — проворчал Лемезурье.

Открывшись, он сделался безразличен ко всему и держался с нарочитой дерзостью, вытянув далеко вперед свои длинные ноги.

— Не пройдет и двух недель, как мы поднимемся на борт «Морского ястреба», — объявил Фосс. — Нас будет пятеро. Мы отплывем в Ньюкасл, уже с основными припасами. Оттуда мы направимся в Рейн-Тауэрс, владения мистера Сандерсона.

Для чтения и письма немец надевал скромные, но изящные очки.

— Пятеро? — переспросил Лемезурье, немного заинтересовавшись. — Мы трое, еще Пэлфримен, само собой. Ах да, я позабыл про Тернера.

— Тернер скоро придет, полагаю.

— И мы поедем на лошадях, как вы обещали? — спросил Гарри Робартс.

— Или на мулах, — сказал Фосс.

— Или на мулах.

— Думаю, мы поедем верхом на лошадях, а поклажу повезут мулы. Разумеется, все зависит от мистера Сандерсона и мистера Бойла из Джилдры.

Хотя так поступают многие, это не имело никакого значения, поскольку вещи материальные для Фосса не стоили ничего. Посему Фосс часто обманывал своих друзей. В темной комнате юноша и мальчик продолжали ждать от него моральной поддержки. Вместо этого он обратился к жизнерадостным фразам, которые ему не принадлежали. Бледные щеки Фосса раскраснелись, словно для маскировки. В конце концов, он поведет их, решил немец, и таким образом оправдается. Легко сказать, трудно сделать. Вдохновение снисходит внезапно и облекает обстоятельства в соответствующую форму, оно не хранится в бочонке как солонина, чтобы доставать по куску. Отражаясь в туманном зеркале темнеющей комнаты, Фосс ничуть не удивился тому, как значительно выглядит на общем фоне. Он мог бы с легкостью позабыть про своих двух адептов. Они были совершенно разными людьми, и объединяло их лишь то, что оба отчаянно в нем нуждались.

Тем временем по лестнице с кряхтеньем поднялась пожилая экономка Топпа и принесла жильцу ужин — сладкое мясо и бокал вина, изрядно отдававшего пробкой.

— Что же вы впотьмах сидите! — посетовала миссис Томпсон тоном, который приберегала для детей и для лиц противоположного пола.

Она зажгла пару свечей и поставила их на колченогий столик кедрового дерева, где немец пристроил свой поднос. Скоро комната купалась в свете.

Фосс ужинал. Ему даже в голову не пришло поделиться едой со своими двумя нахлебниками. В сиянии свечей он казался им недосягаемым, и они разглядывали немца без всякого стыда, наблюдая, как крошки падают у него изо рта.

— Вкусно? — спросила миссис Томпсон, расцветавшая от похвалы своих джентльменов.

— Превосходно, — не задумываясь ответил немец.

К еде он относился спокойно. Чем быстрее, тем лучше. Однако ответом расположил к себе экономку.

«В самом деле, он просто жадная свинья, — подумал Лемезурье. — Немецкая свинья!» И сам себе удивился.

— Кушайте медленнее, — заметила экономка. — Одна леди мне рассказала, что пищу следует пережевывать тридцать семь раз.

«До чего красивый мужчина!» — подумала она.

— Вам надо набираться сил.

Лицо худое, на лбу вены выступают. Миссис Томпсон вспомнила больных, за которыми ухаживала, особенно мужа, угасшего от чахотки вскоре после прибытия на эти берега, и вздохнула.

Вошел Топп с бутылкой вина и бокалами, поскольку знал, что Фосс ничего им не предложит. Учитель музыки его не винил. Великим мужам не пристало размениваться по мелочам, а если немец и не был великим, домовладельцу нравилось считать его таковым. Однажды Топп сочинил сонату для фортепьяно и скрипки. Впрочем, он не осмеливался заявлять на нее свои права, и если ему случалось давать ее ученикам, говорил: «Сейчас мы сыграем одну вещицу».

К его обычной скромности сегодня примешивалась хандра.

— После жаркого дня, — заметил Топп, — южные ветра пробирают до костей.

Миссис Томпсон собралась всласть порассуждать о климатических недостатках колонии, и тут ее окликнула с улицы знакомая леди.

— Не один ветер, так другой. Боже мой, это просто ужасно! В безветренную погоду тоже все не ладится. Прямо-таки страна контрастов! — Вот и все, что она успела сказать.

Фосс откинулся на спинку стула и ковырялся в зубах. Еще он рыгнул, словно был наедине со своими мыслями.

— Мне редко доводилось встречать здесь человека, который не был бы убежден, что эта страна его уничтожит, — заметил Фосс. — Вместо того чтобы самому превратить ее в то, что ему угодно.

— Эта страна не для меня, — объявил Топп, разливая вино по бокалам. — И вообще, я попал сюда по несчастливой случайности.

Он так разволновался, что пролил вино.

— И не моя, откровенно говоря, — сказал Лемезурье. — Я не могу думать о ней иначе как о дурной шутке.

— Я приехал сюда из-за преданности идеалам, — признался Топп, озабоченный лишь собственным положением, — и ложного убеждения, что смогу привить дикарям чувство прекрасного. А здесь даже аристократия или то, что по местным меркам считается ею, набивает животы бараниной до полного отупения.

— По-моему, с этой страной все в порядке, — осмелился возразить Гарри Робартс, — разве набитый живот — плохо? Я ни разу не голодал с тех пор, как сошел на берег, и очень рад!

На этом его мужество иссякло, и он выпил свое вино залпом.

— Гарри всем доволен, — заметил Лемезурье, — потому что у него на первом месте живот.

— Еще как доволен, — буркнул мальчик.

Когда-нибудь он найдет в себе силы убить этого человека.

— Я тоже, Гарри, — сказал Фосс. — Я осмеливаюсь называть Австралию своей страной, хоть я и иностранец, — добавил он для остальных, потому что людям присуще вставать на защиту того, от чего они отрекаются. — И пока знаю о ней слишком мало.

Как бы он ни презирал смирение, сейчас оно было довольно уместно.

— Добро пожаловать, — вздохнул Топп, хотя выпитое вино уже привело его в прекрасное расположение духа.

— Вот видишь, Гарри, — сказал Лемезурье, — у тебя есть единоземец, который разделит твои патриотические чувства и обнимет с тобой вместе распоследнюю игуану!

— Не мучайте его, Фрэнк, — велел Фосс вовсе не потому, что был против жестокого обращения с животными: их склока мешала ему предаваться самолюбованию.

Гарри Робартс утер слезу благодарности. Как и все любящие сердца, он имел склонность к заблуждению.

Что касается Фосса, он уже вступил в борьбу с грядущим и в этом деле на любовь особо не рассчитывал, потому что все мягкое и податливое недолговечно. То ли дело минералы — неиссякаемый источник чудес; полевой шпат, к примеру, вполне достоин восхищения, и его собственное имя лежало у него на языке словно кристалл. Если он хочет оставить свое имя на этой земле навсегда, пусть даже она поглотит его физическое тело, лучше бы это произошло где-нибудь в полной глуши — идеальная абстракция, которая не вызовет у грядущих поколений ни малейшей нежности. В сентиментальном восхищении он нуждался не больше, чем в любви. Он был человеком самодостаточным.

Глава будущей экспедиции посмотрел на своих подчиненных, гадая, знают они или нет.

Тем временем вверх по ступенькам уже взбиралось неопознанное тело. Оно загрохотало, обратив на себя внимание всех присутствующих, и ввалилось в комнату. Пламя свечей покачнулось.

— Это Тернер, — сказал Фосс, — и он пьян.

— Трезвым меня точно не назовешь, — признал вышеупомянутый, — но я еще не пьян. Это все эвкалиптовая настойка, будь она неладна! У меня от нее несварение.

— Зря вы ее пьете, — заметил немец.

— Такова уж человеческая натура, — мрачно заявил Тернер и сел.

Он был худым и длинным типом, чей разум окончательно скис. Тернер страдал косоглазием, проистекавшим из привычки наблюдать за чужими делами и при этом прикидываться, что смотрит совсем в другую сторону. Вопреки своему жалкому виду, он был жилистым и крепким и последние пару месяцев проработал на кирпичном заводе, поэтому складки его одежды и трещины в коже хранили заметные следы красной пыли.

— У меня новость, — объявил ему Фосс, — только вряд ли она вас заинтересует.

— Вы же меня не бросите из-за моей широкой на- туры! Разве человек несет ответственность за свою натуру?! — вскричал Тернер. — Вам кто угодно скажет, что нет!

— Если я вас и возьму, то лишь потому, что в тех дальних краях вашей натуре будет нечем себя тешить.

«И еще потому, что питаю нездоровый интерес к отверженным душам», — добавил про себя Фосс. И все же Тернер трезвый обладал некоей врожденной хваткой, которая на пути к цели заставляла его выкладываться до предела. Такого человека можно использовать, если только прежде он не использует вас.

— Мистер Фосс, ну, пожалуйста! — взмолился пьяный Тернер. — Я буду напрягать каждый мускул своего тела! Я буду делать всю грязную работу! Я траву буду есть!

— Ну вот, еще один новообращенный, — заметил Фрэнк Лемезурье и поднялся.

Лемезурье неизменно попирал все, что вызывало у него физическое отвращение. На открытый конфликт с Тернером он не пошел бы, хотя если они поедут вместе по высокой желтой траве, то могут сцепиться стременами, или, лежа в пыли и зловонии термитов, борясь с одними и теми же кошмарами под звездным небом, их тела могут сблизиться и соприкоснуться.

«Если только немец до такой степени филантроп, что возьмет с собой этого человека», — подумал Лемезурье. Или же он дурак? Ответить на сей вопрос ему предстояло самому — ждать помощи от Фосса не приходилось.

— Мистер Топп, — проговорил немец, — владей я искусством музыки, поставил бы перед собой вот какую задачу: создать произведение, в коем различные музыкальные инструменты представляли бы моральные качества людей, которые друг с другом не в ладах.

— Я предпочел бы выразить величие совершенства, — возразил наивный учитель музыки, — в больших потоках чистого звука.

— Чтобы понимать совершенство, следует его сперва достичь, а это невозможно. К тому же в результате мелодия получилась бы весьма однообразная, если не сказать чудовищная.

Тернер, сжимавший свою смятенную голову растопыренными пальцами, воскликнул:

— О-о! Боже упаси!

Внезапно он опомнился и с неприкрытой угрозой обернулся к Лемезурье, собравшемуся уходить.

— Новообращенный, значит? — Видно, Лемезурье задел его за живое. — Вы, с вашими разговорчиками, не такой уж и святоша! Если бы трущобы могли говорить… Видал я вас, и вовсе не в воскресной жилетке, вдобавок по уши в грязи! Гуляли с распутными девками, да еще трепались направо и налево! С ваших собственных слов, заключили сделку с практикующим безумцем и теперь отбываете в круиз по аду и обратно!

Тернер принялся хихикать и задорно подмигивать мальчику, внимавшему с открытым ртом.

— Если это был я и я был пьян, то ничего не помню. — Лемезурье презрительно наморщил нос. — Кроме того, что был пьян.

— Мы тут не одни с тобой грешники, верно, сынок? — жадно сглотнул подмигивающий Тернер.

Он ощутил необходимость привлечь на свою сторону мальчика. Двое всегда лучше одного.

— Я готов признать, что был пьян, — сказал Лемезурье.

— Это правда, — угрюмо кивнул мальчик, который наконец усвоил правила игры и теперь наслаждался роскошью принимать ту или иную сторону.

— Иногда это просто необходимо, — нахмурился Лемезурье.

— А-га! — взорвался Тернер. — Червям расскажите! Будто они не разбираются в жидкостях!

— Бывает такая засуха, Тернер, какой не доведется испытать ни одному тупоголовому червю, копошащемуся в земле. Его жизнь протекает в блаженном неведении. Худшее, что может случиться с вашим червем, — выползти на белый свет и оказаться раздавленным.

— Вы джентльмен, — проговорил Тернер, чеканя каждое слово, — и мне за вами не очень-то поспеть. Но кое-что я догоняю.

Лемезурье позволил себе ухмыльнуться.

— И за это я набью вам лицо! — заявил Тернер.

Он поднялся вместе с Гарри Робартсом, на несколько минут ставшим ему другом. Оба шумно задышали. Страсти так накалились, что заполнили всю комнату и казались делом первостепенной важности, перед которым померкло все. Однако Фосс их мигом остудил.

— Ваши личные разногласия меня не интересуют, — заявил он, — мне не важно, кто тут пьяница, кто безумец, кто предатель. Куда больше меня удручает собственное безрассудство: пытаясь воплотить свой великий замысел, я подобен тому червю, Фрэнк, что кусает себя за голову в глубинах земли. Вы оба, Тернер и Фрэнк, часть этого странного и вроде бы невыполнимого замысла. Меня тяготит, что я не могу от него отказаться, несмотря на все мыслимые и немыслимые трудности. Я просто не могу! А теперь покиньте эту комнату, которая принадлежит мне, если помните. Также не забывайте о том, что улица принадлежит всем жителям этого города. Когда мы увидимся снова, полагаю, вы уже смиритесь с недостатками друг друга, поскольку нам предстоит провести вместе весьма продолжительное время.

После никто не вспомнил, каким было при этом его лицо. Хотя слова немца всем очень даже запомнились: он отчеканил свою отповедь, пнул комок засохшей грязи, лежавший на ковре, и тот гулко стукнулся о деревянную обшивку стены.

Когда удалились все, включая беднягу Топпа, мечтавшего остаться и за вином побеседовать на философские темы, Фосс пошел в заднюю комнату, сбросил одежду и, по обыкновению, не раздумывая, лег в кровать и сразу уснул. Он рухнул в глубины своего «я». Никто не смог бы нанести реальный ущерб его Идее, как бы они ее ни царапали. Люди извергали слова. Люди выкашливали свои сухие души, и те рикошетили горошинами. Тщетно. Из того самого песка, по которому Фосс ступал с таким благоговением, словно то был драгоценный бархат, гранитным монолитом произрастала его нетронутая никем Идея. Не считая, увы, Пэлфримена. Черт лица немец не различал, но само присутствие этого человека пронизывало весь его сон. И теперь Фосс ворочался на жесткой кровати. Ночь выдалась влажная. Руки спящего тщетно пытались освободить тело от сковавшего его пота.

Утром солнце сияло ярко, под ногами скрипела красная песчаная пыль. Погода наконец устоялась. Фосс отправлялся по делам в высоком черном цилиндре и за несколько дней обошел всех торговцев. Он остановил выбор на вьючных седлах О’Халлорана. Он договорился с Пирсом насчет восьмидюймового секстанта, призменных компасов, барометров, термометров и прочих приборов. С мельницы Бардена должны были завезти двухгодичный запас муки прямо на корабль.

В четверг, судя по краткой записи в дневнике, он встретился с Пэлфрименом, прибывшим в город из Парраматты, где гостил в поместье друга и поправлял здоровье после болезни.

Пэлфримен и Фосс провели вместе некоторое время — прогулялись по Ботаническому саду, поговорили, помолчали, настороженно приглядываясь друг к другу и обдумывая трудности, неизбежно возникнущие в ходе совместного участия в будущей экспедиции.

Ростом Пэлфримен не вышел, зато спокойный и прямодушный взгляд поднимал его до уровня большинства прочих мужчин. Лицо ученого, обычно обгоравшее на солнце до желтовато-коричневого цвета, что типично для людей со светлой кожей, из-за недавней болезни приобрело зеленоватый оттенок, черты стали немного размытыми. Серые глаза в запавших глазницах под темными веками смотрели очень прямо. Верхнюю губу он брил, нижнюю же часть лица закрывали коричневые бакенбарды. Одевался Пэлфримен аккуратно, но без щегольства, в серое, и в результате на его фоне немец в теплом сюртуке и черных помятых брюках смотрелся крайне неряшливо. Всю прогулку Фосс стыдился и судорожно смахивал пыль с рукавов, и пару раз даже нервно дернулся.

— Хватит ли у вас сил, чтобы отправиться в это путешествие, мистер Пэлфримен? — спросил он и нахмурился, подумав о чем-то своем.

— Сил у меня предостаточно.

На солнце англичанин часто и изумленно мигал, словно дневной свет казался ему слишком ярким.

— Жена и дочери моего друга Стрэнга откармливали меня яйцами и сливками бог знает сколько недель! Прискорбное происшествие, хотя на деле я лишь немного защемил спину, когда упал с лошади. Признаюсь, сперва я был потрясен. Всегда страшился стать инвалидом из-за травмы спины. И вот он я, совершенно здоровый!

Фоссу, который также не отводил глаз от яркого света, пришлось улыбнуться. Точнее сказать, осклабиться. Он покивал, втянув ртом воздух и пытаясь изобразить внимание к собеседнику.

— Кроме того, — продолжал орнитолог довольно мягким голосом, — другого такого предложения мне придется ждать долго. Ваша экспедиция — именно та возможность, к которой его сиятельство питает особый интерес.

Пэлфримен прибыл по поручению некоего желчного английского лорда, бывшего в силе при предыдущем правлении и увлекавшегося коллекционированием всевозможных вещиц — от драгоценных камней и музыкальных инструментов до чучел птиц и тигров. Его сиятельство редко осматривал собранные в своем палладианском особняке сокровища, разве что иногда, повинуясь внезапному порыву, выдирал из стеллажа ящик с птичьим гнездом, чтобы взглянуть на скорлупки яиц или порадовать очередную пассию стайкой колибри на тонкой проволоке. Истинной страстью лорда было собирать и владеть. Когда же безжизненные экспонаты ему наскучивали, их в спешном порядке запаковывали и передавали в какой-нибудь национальный музей.

По поручению лорда Пэлфримен и посетил Новый Южный Уэльс. Даже если побудительным мотивом поездки стал всего лишь чужой каприз, профессиональная честь ни за что бы не позволила орнитологу этого признать. Он был настоящим ученым. Возможно, его утешала преданность науке или даже религиозная вера. Как бы то ни было, доверчивая натура Пэлфримена перекинула мостик в виде культа полезности и успешно соединила оба берега его жизни, невзирая на многочисленные несочетаемые географические особенности и сильное течение между ними, которое сам он замечал крайне редко.

И вот теперь Фосс и Пэлфримен, которых беседа водила по всевозможным уголкам Ботанического сада, очутились на самом настоящем мостике. Обстоятельства сложились так, что свели их вместе, хотели они того или нет.

Фосс сказал:

— Ничуть не сомневаюсь, мистер Пэлфримен, что у вас еще будет возможность преследовать интересы вашего покровителя в неизведанных землях к западу от Дарлинг-Даунс. Я всего лишь беспокоюсь о вашем здоровье.

На жалком декоративном мостике оба смотрелись весьма гротескно. Они стояли, глядя вниз и совсем не замечая, что там находится. Собственно, кроме перепутанных мертвых листьев кувшинок, и глядеть было не на что.

— Мое здоровье, — проговорил Пэлфримен, — всегда было вполне сносным.

— Вы — человек воли, как я посмотрю! — рассмеялся Фосс.

Похоже, Пэлфримен понимал, что немец хочет от него избавиться, поэтому сказал:

— Это вовсе не вопрос моей воли, мистер Фосс. Скорее, тут вопрос воли Господа, которому угодно, чтобы я осуществил взятые на себя определенные обязательства.

Фосс выставил вперед плечи, словно желая защититься от неприятного разговора. Потом снова выпрямился и стал выше маленького, но уверенного в своей правоте Пэлфримена, чьи серые глаза все еще были устремлены на увядшие листья кувшинок.

— Ваш моральный настрой наверняка понравится мистеру Боннеру, — проговорил Фосс. — Он считает, что проходимцы, которых я набрал в экспедицию, не отвечают ее высоким целям. Как и большинство джентльменов, преуспевших в сфере ценностей материальных, мистер Боннер чрезвычайно озабочен моральным аспектом.

Немец с удовольствием прошелся бы по этой теме, но остроумие ему не было свойственно. Даже смех его звучал весьма натужно на фоне двух или трех банановых деревьев, которые покачивались на ветру у собеседников за спиной.

— Глядите! — указал Пэлфримен на муху с прозрачными крылышками, усевшуюся на перила мостика.

Похоже, он настолько впечатлился насекомым, сверкавшим всеми цветами радуги, что едва ли услышал слова Фосса, чему последний был отчасти рад.

Немцу хотелось обрести полную уверенность, сомнения в которой проистекали не из слабости его брони, а из явной неспособности ослабить силу своего компаньона. Естественно, осознавать это было неприятно.

Впрочем, вскоре Фосс совершенно овладел собой. Рядом с ним снова стоял рассеянный орнитолог, тычущий упругим пальцем в насекомое, кроме которого его явно ничего не интересовало.

Муха тут же улетела, и двое мужчин продолжили обсуждать практические вопросы. Фосс согласился свести Пэлфримена с мистером Боннером на следующий же день.

— Знаете, он человек достойный, — сказал Фосс. — Щедрый и надежный. Лучшего покровителя и желать нельзя.

Пэлфримен едва улыбнулся — по его полному задумчивому лицу будто скользнула тень перенесенной болезни.

— Берегите себя, мой дорогой, в этом городе неожиданных опасностей, — мило сказал Фосс при расставании у залитых солнцем ворот.

Фосс мог быть весьма мил и очень к тому стремился. Он улыбался с неподдельным обаянием, несмотря на острые зубы, и даже положил руку коллеге на плечо, что было для него нетипично.

Потом они расстались. Пэлфримен, живший в своем иллюзорном мире, пребывал в отличном настроении и шел не торопясь. Фосс поспешно направился по делам, и штанины его брюк захлопали на ветру.

В последующие дни немец подспудно размышлял о воле Божьей. Пестовать веру, как ему представлялось, надлежало исключительно женщинам — где-нибудь между приготовлением джема и глажкой белья. Он вспомнил племянницу Боннера, церемонную и наверняка чванливую девицу, которая носила свою веру, перекроив ее на женский лад. Пожалуй, в отличие от большинства ей присуща какая-то безучастная элегантность. Изредка ему попадались мужчины, принимавшие смирение без всякого стыда. Вполне возможно, что в порыве самоотречения личности такого склада испытывали некий чувственный восторг. Иногда Фосс с досадой отмечал, что ему подобные переживания недоступны, хотя и гордился этим. Да они буквально сливаются воедино с концепцией своего Бога, возмущался немец. Такие мужчины сродни женщинам! И все же ему вспоминались взгляды Пэлфримена и старика Мюллера — обоих он всегда сторонился, к обоим старался не привязываться.

Так оно и шло, и день отъезда приближался.

Несколько раз ему снова вспомнился тот старик, отец Мюллер. В начале года Фосс гостил в общине Моравских братьев около залива Моретон. Стояла пора сенокоса. На щетинившиеся стерней поля снизошли эфемерные цвета мира и спокойствия. Картинка врезалась ему в память: низенькие побеленные хижины братьев, тонкие, но крепкие сероватые деревца, загорелые ребятишки. Вся община вышла в поля и собирала урожай. Несколько женщин взяли грабли и вилы и сгребали сено или бросали его на телеги своим мужьям. Пришли даже два старых пастора, сменив черные сутаны на вполне мирские серые комбинезоны. Работали все. Над ними возвышалась фигура отца Мюллера, основателя поселения. И такие покой и доброта чувствовались в этой типично мирской сцене, в игре света и тени, в изобилии благоухающего сена, что они вполне могли бы исходить из души старого квиетиста.

«Я поработаю с вами», — пообещал Фосс, который вплоть до недавнего времени беспокойно метался по полям, пожевывая соломинку, срывая листья и таская книгу, не представлявшую для него никакого интереса.

Никто не ставил под сомнение его право отлынивать от работы, однако гость принялся скидывать свои странные одежды — то есть отбросил потрепанное пальто, расстегнул ворот сорочки, закатал рукава, обнажив жилистые руки, и вскоре неистово сгребал сено граблями, стоя возле отца Мюллера. Женщина, подававшая сено на телегу, зашла так далеко, что рассмеялась над особенным усердием гостя, зато все остальные приняли его достаточно спокойно, сочтя само собой разумеющимся, что в божественном замысле даже заблудшие души подчиняются некоей высшей необходимости.

Потом Фосс, проведший со старым пастором несколько вечеров в спорах за стаканом козьего молока с медом, окончательно распалился и выкрикнул:

«Отец Мюллер, я начинаю убеждаться в доказательности бытия! Я чувствую землю!»

Он стоял, тяжело дыша и широко расставив ноги, и ему казалось, что земля принимает свое истинное обличье и вертится прямо под ним.

Старик продолжал сгребать сено, щурясь, будто ему что-то попало в глаз или он не расслышал.

И тогда Фосс великодушно сказал:

«Только не подумайте, отец, из-за наших с вами вечерних споров, в которых мне случалось вас по-дружески подловить, что я принижаю значение Бога».

Он добродушно посмеивался и казался красивым и славным, несмотря на обгорелую кожу. У него был такой вид, будто он уже покорил весь мир.

«Да ладно вам», — вздохнул старик.

Сенокос явно был его призванием. Мюллер оперся на грабли. Позади него солнце переливалось золотистым нимбом.

«Мистер Фосс, — без тени осуждения произнес старик-пастор, — вы испытываете презрение к Богу, потому что Он не создан по вашему образу и подобию».

Вот так Фосс и носился по улицам Сиднея все дни, предшествовавшие отправлению великой экспедиции, о которой уже говорила вся страна. Деловые мужчины брали его за плечо, словно имели на него свои права или хотели поделиться чем-то сокровенным. Юные девы, гулявшие со служанками или с тетушками, опускали глаза долу, проходя мимо, но после сразу же указывали на него спутницам. «Это мистер Фосс, тот самый путешественник», — шептали они.

Поэтому для самого путешественника весь город Сидней представал в бесподобном и при этом, безусловно, надлежащем случаю свете.

Вскоре Роуз Поршен, служанка семейства Боннер, внезапно занедужила. Однажды, сразу после того, как миссис Боннер с барышнями отведали легкого ленча из ветчины с маринованными огурчиками и белым хлебом да немного айвового желе — ничего тяжелого, ведь в тот день семейство Прингл ожидало их на пикник, — Роуз рухнула на пол. В коричневом платье она здорово смахивала на набитый мешок, вот только этот мешок колыхался и стонал, а вдобавок и корчился от рвотных позывов. Впрочем, обошлось. Миссис Боннер, чья юность прошла в Норфолке, припомнила, как долгими зимними ночами коровы падали в канавы и оглашали окрестности унылыми стонами. И, помнится, никто им на помощь не бросался.

И вот она, Роуз, на полу — половина тела в столовой, половина в коридорчике, ведущем в кладовую, и ей помощь уж точно понадобится.

— Боже мой, Роуз! Роуз! — окликали барышни, выскочив из-за стола и попадав на колени, и хлопали ее по тыльным сторонам ладоней.

— Нужно поджечь перо, — рассудила миссис Боннер.

Однако мисс Лора уже сбегала за нюхательной солью во флаконе темно-зеленого стекла, доставшейся ей от девушки по имени Чэтти Уилсон, с которой она обменивалась визитами и подарками.

От резкого запаха у Роуз едва не раскололась голова, зато она мигом вскочила. Служанка прижимала к груди стиснутые загорелые кулаки и тряслась, продолжая плакать и стонать.

— Роуз, милая, скажи, что тебе лучше! — со слезами на глазах молила напуганная Белла, которая при виде чужого горя и сама ударялась в слезы. — Ну же, Роуз, прекрати!

Роуз не то чтобы плакала, нет — скорее, издавала животные звуки, закусив изуродованную губу.

— Вот что, Роуз, — сухо проговорила тетушка Эмили в непривычной для себя манере, — Эдит поможет тебе убрать со стола. Потом ступай, приляг и отдохни.

Вид у тетушки Эмили стал удрученный, хотя, вероятно, виной тому была солонка прекрасного уотерфордского хрусталя, которую и на стол выставлять не следовало бы и чьи осколки она теперь собирала; а может, тетушка просто порезала палец.

И тут Лора Тревельян, ее племянница, все еще стоя на коленях, кое-что поняла: солонка вовсе ни при чем. И это было ужасно. Вскоре даже Белла сообразила, несмотря на юный возраст. Все три женщины инстинктивно постигли одну тайну. Они догадались, что у Роуз, бывшей каторжанки, будет ребенок.

Роуз стала работать у Боннеров лишь после того, как вышла на волю. Из соображений совести и боясь мелких краж, коммерсант не нанимал каторжан. Если нанимаешь человека свободного, говаривал он, еще есть шанс, что он невиновен; если же нанимаешь каторжника, то принимай как должное, что он непременно украдет.

С выходом на волю для Роуз изменилось немногое. Похоже, судьба заковала ее в цепи куда более тяжелые и ужасные, даром что невидимые. Однако на физической форме женщины это не отразилось. Даже в кандалах она работала как вол. Когда мистер Боннер закладывал альпийскую горку, так приятно потом радовавшую глаз, Роуз таскала корзины с землей и камнями, оставляя на песке глубокие следы, в то время как Джек Проныра и другой помощник недовольно ворчали, тянули корзины волоком, постоянно отдыхали и даже норовили улизнуть. Никто не принуждал Роуз к тяжелой работе. Как и допоздна ожидать хозяев. Тем не менее, она непременно встречала юных леди, когда те отправлялись на балы, открытые лекции или музыкальные вечера, что бывало весьма часто. Она сидела, опустив массивный подбородок на грудь, сложив руки в замок на мощных коленях, и мигом вскакивала — раскрасневшаяся ото сна, без улыбки, но довольная — и помогала юным леди переодеться. Еще она расчесывала волосы мисс Лоры, даже если та не хотела.

«Иди, Роуз, — говорила мисс Тревельян. — Хватит уже».

Роуз невозмутимо продолжала чесать, словно это был ее священный долг, цепко держа свою хозяйку за волосы.

Подобным образом уродливая и нелюбимая Роуз Поршен пыталась привязать к себе людей. Лора Тревельян никак не могла ее полюбить. Конечно, девушка была к ней добра. Дарила свои старые вещи и заботилась о ее физическом благополучии. Заставляла себя улыбаться женщине, и та сразу расцветала. Роуз излучала благодарность всем телом, однако именно ее тело и отталкивало юную хозяйку.

Так произошло и в случае с Джеком Пронырой, «тем типом», как отзывался о нем мистер Боннер после того, как уволил. Свое происхождение Джек держал в тайне и жил случайными заработками: чистил сковородки и выбивал ковры, помогал в саду, хотя считал это унизительным, и даже по надобности управлял каретой, надев импровизированную ливрею, когда Джим Прентис слег с бронхитом. Какие бы обязанности ему ни поручали, Джек Проныра всегда находил время втихомолку послоняться по двору под раскидистыми перечными деревьями, почесывая подмышки и жуя табак. Таким Лора его и запомнила: идет себе и сплевывает блестящую струйку слюны в заросли лавра. Рукава рубашки он обрезал по самые плечи, чтобы ничто не сковывало движений, и выставлял напоказ худые, жилистые руки с синими венами. Иногда Лоре приходилось наведываться во двор по хозяйственным делам, и ей тут же попадался на глаза Джек, весь в грязных пятнах и в бликах солнечного света. Следует признать, здоровался он всегда, хотя в такой наглой и оскорбительной манере, что девушка поскорей спешила в другую сторону, едва завидев его. В конце концов Джек Проныра угодил в каталажку. Причиной его падения стал ром. Говорят, в ночь ареста от него так разило спиртным, что казалось, поднеси спичку — и вспыхнет огненный столб. Так он попал за решетку. Мистер Боннер навестил его и сказал: хотя он всегда помогает тем, кого нанял, при таком поведении Джека он все равно бы его уволил, даже если бы судья не вынес приговор.

Парень рассмеялся ему в лицо, вытер волосатый нос рукой и заявил, что и сам бы ушел.

Больше они Джека не видели.

Однако Роуз осталась, и груди ее все так же колыхались под коричневым платьем. Лора Тревельян продолжала испытывать к ней отвращение. И девушку это крайне удручало, особенно когда горничная прикасалась к ней. Лора старалась не смотреть ей в глаза, как в случае с Джеком Пронырой. Все дело в телах этих слуг, твердила она себе с обреченностью и отвращением и гадала, как восприняла бы ее откровения тетушка, вздумай она ими поделиться. Вряд ли подобные навязчивые идеи тревожат других людей. «Надо выбросить все это из головы, — решила Лора. — Неужели я настолько ограниченна и самодовольна?» Таким невеселым размышлениям она предавалась и думала о том, как исправить свою натуру.

И когда с несчастной Роуз случилась беда, Лора Тревельян чрезвычайно расстроилась. По мере того, как все более-менее наладилось, убрали со стола, подмели все до мельчайших осколки хрустальной солонки, она вполне овладела собой. Никто ничего не заметил. Лора давно приучила себя сдерживать эмоции, и лишь тот, кто смотрит в глубь вещей, мог бы догадаться.

Тетушка Эмми видела только то, что лежит на поверхности. Поднеся к губам прелестный и совершенно бесполезный платочек, она сказала:

— Ну, девочки, вне всякого сомнения, это должно остаться между нами! Слава господу, что столовая не сообщается с кухней напрямую, и Касси с Эдит ничего не заподозрили. Разумеется, мистера Боннера уведомить придется, ведь ему может прийти в голову дельное предложение. До тех пор — ни слова!

— Маменька, мы позабыли про пикник у Принглов, — напомнила Белла, услышав бой дедушкиных часов.

Не было такой катастрофы, от которой Белла не смогла бы оправиться. В ее возрасте это еще получалось.

Ее мать досадливо прицыкнула.

— Да, милая, — протянула она. — Миссис Прингл будет вне себя… Экипаж подадут через полчаса, если мистер Прентис сможет подняться. Роуз, попроси Эдит сбегать к Джиму и напомнить про карету. Боже, мы опаздываем!

Не медля ни минуты, Лора Тревельян побежала переодеваться, досадуя на все пикники, вместе взятые. Ветер гнул деревья. Листва за окном металась спутанной зеленой массой, и Лора хмурилась, поправляя рукава и приглаживая волосы. Почти каждый день она гуляла по саду среди разросшихся кустов камелий и множества бесформенных темно-зеленых кустарников, какие встретишь в любом большом саду, и чешуйчатых местных уроженцев с отстающей от стволов корой. В углу сада рос бамбук, который знакомый капитан торгового судна привез мистеру Боннеру из Индии. Изначально там было всего несколько растений, потом они превратились в чащобу, наполняющую округу невероятно нежным шелестом. Даже безветренными вечерами беседа листьев бамбука, так похожих на перья, слышалась вполне отчетливо; иногда друг с другом сталкивались высокие как мачты стволы, и среди них раздавались голоса — прохожие перелезали через стену сада и лежали в зарослях, поедая свиные ножки и занимаясь любовью. Как-то раз Лора нашла там аляповатую женскую шляпку. В другой раз она обнаружила Роуз Поршен. «Это я, мисс, — сказала служанка, — в доме совсем душно». Потом Роуз протиснулась в глубь зарослей. Иногда ночь наполняли возгласы и непонятные огни. У корней бамбука влажная почва бывала затоптана. Мужские голоса звучали лениво и уверенно, женские — приглушенно. «Видно, напугал я вас, мисс», — сказал однажды из темноты Джек Проныра, лежавший, опершись на локоть, и поднялся с земли. Он курил. Лора едва не задохнулась от гнева.

И вот теперь девушка сжимала голову руками, глядя на себя в зеркало. Бледная, но привлекательная, лицо отливает в зелень. Немного румянца, и Лора была бы настоящей красоткой, считала тетушка Эмми и советовала племяннице ронять носовой платок, прежде чем войти в комнату, чтобы кровь прилила к щекам.

— Лора! — позвала Белла. — Карету подали. Маменька ждет. Ты ведь знаешь эту миссис Прингл!

Лора Тревельян взяла шаль. Она действительно была по-своему красива и теперь разрумянилась — то ли при мысли о чем-то, то ли из-за окрепшего ветра, который раскачивал деревья в саду. На ковер сыпались иголки. Сухо шелестел бамбук.

Когда все расположились в экипаже и миссис Боннер проверила, взяла ли пастилки от кашля, и попыталась вспомнить, закрыто ли окно на лестничной площадке, когда они уже проехали по дороге до поворота, где растут араукарии, и тут — вы не поверите! — на пути возникла фигура этого докучного мистера Фосса, пружинисто шагавшего им навстречу со шляпой в руке, с мокрым от пота лицом.

О нет, воскликнули все хором и даже руками всплеснули. Впрочем, экипаж все-таки остановили. Им пришлось.

— Добрый день, мистер Фосс, — сказала миссис Боннер, высунув голову. — Вот так сюрприз! Знаете, с вашей стороны весьма дурно нагрянуть так внезапно. Хоть бы записку черкнули! И мистера Боннера сейчас нет…

Фосс открыл рот. От долгой ходьбы губы его побелели. Судя по недоуменному выражению лица, он все еще был погружен в свои мысли.

— Однако мистер Боннер, — с трудом проговорил немец, — отсутствует не только здесь, но и в городе. Уехал, сказали мне там. Уехал домой.

Иностранный язык, на котором ему пришлось изъясняться, его ужасно расстраивал.

— Конечно, уехал, — радостно кивнула миссис Боннер, — да только вовсе не домой!

При случае она любила поозоровать. Белла захихикала и отвернулась к горячей обивке темного салона. Экипаж дарил превосходную защиту.

— Как жаль, что вас ввели в заблуждение! — продолжала куражиться миссис Боннер. — Мистер Боннер уехал на пикник к своим друзьям Принглам, где мы вскоре к нему присоединимся.

— Не важно, — вздохнул Фосс.

Он был даже рад. Племянница сидела в карете и смотрела на его лицо так, будто оно вырезано из дерева. Она разглядывала корни волос и поры кожи, причем весьма беспристрастно.

— Вот ведь незадача, — сказала миссис Боннер.

— Ничего страшного, это не важно.

Фосс надел шляпу.

— Разве что вы сядете с нами. Вот именно! — воскликнула миссис Боннер, обожавшая принимать неожиданные решения. — Вы отправитесь с нами! И тогда сможете сообщить мистеру Боннеру сведения, ради которых пришли. То-то он обомлеет!

Ступеньку кареты призывно опустили, и теперь уже Фосс обомлел. В тот день он шел к своему покровителю не столько с новостями, сколько с желанием пообщаться, и вовсе не рассчитывал на компанию всех этих женщин.

Немец стукнулся головой, и его поглотил закрытый экипаж, полный запахов и голосов леди. Ситуация вышла престранная и неловкая: сидеть приходилось, сдвинув колени, чтобы не задеть многочисленных юбок, со всех сторон раздавались заботливые предложения.

Он очутился подле красивой девушки, мисс Беллы, которая продолжала хихикать и сидела, сложив руки в замок. Напротив благовоспитанно покачивались в такт движению экипажа мать и племянница. Хотя черты последней Фоссу были знакомы, он никак не мог вспомнить ее имя. Впрочем, это не имело значения. Так они и ехали. Однажды в окошко ворвался запах гниющих водорослей и наполнил весь салон. Мисс Белла закусила губу, отвернулась и вспыхнула, в то время как две другие леди сделали вид, что ничего не заметили.

— Представляете, — внезапно оживилась миссис Боннер, — не так давно один джентльмен с женой — имени не помню — ехал в своей карете по Саут-Хэд-роуд и какой-то человек, кажется, беглый каторжник, напал и отнял у несчастных супругов все ценные вещи до единой!

Все слушали с таким видом, будто тема их не касается. Они покачивались в такт движению и попытку завязать разговор восприняли как должное. По крайней мере, миссис Боннер выполнила долг хозяйки. Она поглядывала на своих спутников с тем же гордым видом, который научилась принимать, когда супруги Боннеры только обзавелись собственным экипажем. Что же касается беглых каторжников, то лично ей подобные типы не встречались, и она не верила, что в ее благополучной жизни таковой день вообще наступит. Столь внезапные потрясения происходят лишь с другими людьми.

Вскоре они свернули на песчаную дорогу, ведущую к оконечности мыса Пайпер. Колеса экипажа переваливались, будто падали с одной плиты песчаника на другую. Чинно сидевшие пассажиры бесславно сбились в кучу, словно их кости разом расплавились. При определенных обстоятельствах это было бы даже забавно, однако нынешнее положение дел веселью отнюдь не способствовало, судя по мрачному лицу юной леди. Остальные тоже подтянулись. Лора Тревельян предельно аккуратно убрала подол своей пышной юбки с грубой ткани брюк на выступающих далеко вперед коленях немца.

Из кустов выскочили детишки Принглов, чтобы показать дорогу, и побежали рядом с каретой, смеясь и крича в окна, бросая довольно-таки нахальные взгляды на незнакомца, который вряд ли пользовался полным покровительством Боннеров. Принглы всегда и всюду приезжали первыми. Будучи женщиной весьма состоятельной и сама по себе, и по мужу, миссис Прингл испытывала непреодолимую потребность на всех обижаться. Во время сборов, расхаживая с часиками в руках взад-вперед, миссис Прингл гневно покрикивала на слуг, но намерения при этом у нее были самые благие. Раздражение свидетельствовало о ее глубокой привязанности. К мужу она была чрезвычайно строга, могла поднять на него голос в компании и постоянно требовала доказательств превосходства, коим он не обладал. Подобные демонстрации чувств супруг встречал с терпением и любовью и недавно подарил ей одиннадцатого ребенка, чем немного ее смягчил.

— А, вот и вы! — воскликнула миссис Прингл, которая вместе с помощниками распаковывала провизию, стоя за кустами в кругу из карет и кабриолетов.

В ее тоне было ровно столько осуждения, сколько дозволяла вежливость. Подле нее, как почти всегда, находилась старшая дочь, Уна.

— Да, моя дорогая, — кивнула миссис Боннер, которой недавние события придали вид таинственный и невинный. — Если мы и опоздали, то лишь по вине маленького домашнего переполоха. Простите, что заставили вас переживать.

Когда Боннеры вышли из кареты, девушки расцеловались весьма радушно, хотя Уна Прингл никогда не доверяла Лоре, потому что та была худая как палка и, хуже того, с мозгами. В целом, Уна предпочитала противоположный пол и все же была слишком благонравна, чтобы признаться в этом даже своему дневнику, не говоря уже о подруге. И вот теперь, якобы прикрывая глаза от слепящего солнца, она вовсю рассматривала джентльмена или просто человека, сопровождавшего Боннеров. Вот уж кто был палка так палка! Верная своей природе, Уна Прингл незамедлительно решила несложную математическую задачку с двумя «палками».

Миссис Боннер поняла, что настал момент объяснить присутствие немца, и сказала:

— Это тот самый мистер Фосс, исследователь, который скоро отправится в буш.

Вполне официальная вначале фраза закончилась почти комично, поскольку ни миссис Боннер, ни миссис Прингл не могли воспринимать всерьез деяние, столь далекое от их привычной жизни.

— Джентльмены там, внизу, — проговорила миссис Прингл, пытаясь избавиться от этого недоразумения. — Что-то обсуждают. Приехал также мистер Питт, и Уоберн Макалистер, и один или два наших племянника.

Повсюду бегали дети, цепляясь одеждой за ветки. В подлеске раздавался веселый смех.

Фосс предпочел бы углубиться в собственные мысли, что отчасти ему и удалось. Вид у него при этом стал диковатый. Потрепанный цилиндр, дешевый черный костюм, угловатая фигура — никто решительно не знал, что с ним делать, разве что он сам.

Поэтому миссис Прингл и миссис Боннер с надеждой обратили взгляды в том направлении, где вроде бы находились джентльмены.

— Девочки, сходите-ка с мистером Фоссом, — велела миссис Прингл, мобилизуя свои лучшие войска, — пока мы с миссис Боннер немного побеседуем.

— Пойдем? — спросила Уна, хотя указание матери было недвусмысленным.

И девушки чинно отправились к берегу. Длинные юбки проделывали дорожки в песке, выравнивая по ходу движения упавшие веточки и беспрестанно сметая с курса муравьев.

— Тебе нравятся пикники? — поинтересовалась Уна Прингл.

— Иногда, — ответила Белла. — Смотря какие.

— Где лейтенант Рэдклиф?

— Сегодня он на службе, — с важным видом проговорила Белла.

Уна кивнула. Она была рослой девушкой без особых достоинств, которую родителям легко удастся выдать замуж.

— Ты знакома с капитаном Нортоном с брига «Отважный»?

— Пока нет, — зевнула Белла, ничуть не интересуясь дальнейшими завоеваниями мужских сердец.

Лицо Беллы Боннер приняло ровное и при этом немного высокомерное выражение, поскольку Уна Прингл принадлежала к тем девушкам, до которых ей не было дела, но обстоятельства вынуждали ее с ними знаться. В самом деле, сила обстоятельств того и гляди грозила испортить весь пикник. И тут к ним подбежали дети, начали радостно галдеть, скакать вокруг и тянуть Беллу в разные стороны, чуя в ней заводилу, отчаянно скучающую по тем играм, в которые она играла совсем недавно. Разбушевавшийся вихрь детворы вскоре подхватил ее и закружил между неподвижных деревьев. Кровь прилила к кончикам пальцев девушки, довольно толстая, крепкая шея раздулась от радостных криков.

— До чего же Белла энергичная, — вздохнула Уна, оставшись с Лорой и иностранцем. — А вам случается бегать и прыгать, мистер Фосс? — спросила она с легкой ехидцей.

— Прошу прощения? — не понял немец.

— Думаю, что да, — сказала Лора Тревельян, — при необходимости. И без посторонних глаз. Невидимый бег и невидимые прыжки. Я и сама этим занимаюсь.

Фосс, которого слишком грубо оторвали от размышлений, полный смысл ее слов уразуметь не успел и все же понял, что эта красивая девушка — его союзник. Хотя на него она даже не взглянула. Лора выписывала в воздухе какую-то фигуру муфтой из морского котика, захваченной на случай перемены погоды и в качестве защиты от опасностей куда менее очевидных.

Ее зовут Лора Тревельян, вспомнил он, племянница Боннера.

Радостный день, полный солнца и ветра, пронзил поверхность ее сумрачной зелени, и она засветилась. Выходя из клети темных сучьев, девушка уже мерцала, сама не осознавая произошедшей в ней перемены. Незнание своей неотразимости придало ее лицу мягкость, обычно ему несвойственную. Вокруг скалистого берега, по которому они брели, вздымались нежные волны. Шум моря стал отчетлив. Когда они вышли из-под сени деревьев и замигали на солнце, Лора Тревельян улыбнулась.

— Они вон там, — довольно мрачно проговорила Уна и даже не удосужилась прищуриться, поскольку все эти джентльмены были ей знакомы. Фосс и Лора прикрыли глаза от солнца ладонью и разглядели расположившихся на золотистых скалах джентльменов и молодых людей, снявших шляпы, и мальчиков, которые боролись друг с другом или бросали камешки в море. На фоне красочного дня обряженный во все черное чужак смотрелся особенно неуместно.

— Нам лучше спуститься, — заметила Лора, — и передать мистера Фосса с рук на руки.

— Я могу им помешать! — запротестовал немец. — Что они обсуждают?

— То же, что и всегда обсуждают мужчины, — сказала Лора.

— Сделки, — предположила Уна.

В некоторых вещах он явно ничего не смыслил.

— Английский пакетбот. И погоду.

— И овощи. И овец.

По мере того как они спускались, опасения девушек подвернуть ногу порой покрывали трещинами эмалевую уверенность их голосов. При подобных обстоятельствах они не отказались бы от надежной мужской руки. А у мистера Фосса были крепкие запястья. Он ринулся на помощь с готовностью, проистекавшей не столько из галантности, сколько из желания хоть чем-то себя занять.

Наконец они прибыли к месту. Джентльмены сверлили их взглядами, потому что еще не решили, какие укрепления следует воздвигнуть.

Лишь мистер Боннер смел все новоявленные баррикады, хлопнул своего протеже по плечу и надтреснутым голосом вскричал:

— Добро пожаловать, Фосс! Если я не предложил вам предпринять шагов, которые вы и так предприняли, то лишь потому, что у меня создалось впечатление, будто вам подобные мероприятия не по нутру. Хотя сам я придерживаюсь мнения, что каждому человеку есть чем удивить своих собратьев, и вопрос лишь в том, чтобы эту его особенность обнаружить. В общем, присоединяйтесь!

Подобным образом мистер Боннер отгородился извинениями от любого, кто мог бы их пожелать.

Некоторые из молодых людей, с крепкой юной кожей и отсутствующим взглядами, подскочили и обменялись с иностранцем твердыми рукопожатиями. Двое же самых пожилых и важных джентльменов, мистер Прингл и неизвестный Лоре мистер Питт, чьи животы были слишком велики, а суставы гораздо менее подвижны, чем у молодых людей, вежливо покашляли и поерзали на камнях. Далее последовал рассказ о том, как появился Фосс. Он много улыбался, пытаясь выглядеть дружелюбным, однако вместо этого казался голодным.

— Его нам сам Бог послал, — заметила Лора, слыша в своем голосе неестественные нотки, вызванные неловкостью ситуации, — для защиты от беглых каторжников.

Молодые люди расхохотались. Тем из них, кто знал Лору Тревельян, не было до нее дела, ведь она имела склонность к чтению книг.

Мистер Прингл и мистер Питт отреагировали не так поспешно и более скептично, поскольку вели поразительно пустопорожнюю беседу, прерванную столь бесцеремонно.

Мистер Боннер стоял с красным лицом. Гордость за немца не могла превзойти в нем стыд. Так мужчины переживают из-за какого-нибудь тайного дара, коим обладают и не рискуют заявить об этом в открытую, в связи с чем тонкими намеками пытаются публично осудить то, что им дорого.

— Фосс, знаете ли, возглавит экспедицию, которую мы устраиваем. За ней стоит Сандерсон, Бойл из Джилдры и еще пара человек. Среди участников — молодой Ангус из Далвертона, — добавил он для той части компании, которая была того же возраста и склада характера, что и отважный помещик.

Молодые люди, все как один в праздничных костюмах превосходного качества, улыбались недоверчиво. Они сложили руки на груди, швы и мышцы затрещали.

— Это великое событие, — проговорил багровый мистер Боннер, — и оно вполне может оказаться событием историческим! Если только они принесут свои кости назад. Так ведь, Фосс?

Все засмеялись, и мистер Боннер почувствовал с облегчением, что принес свою жертву почти незаметным движением ножа.

При необходимости Фосс умел не обращать на такие вещи внимания. Но раны саднят, особенно на соленом воздухе. Он улыбался и щурил глаза в огромном театре света и воды. Некоторые его жалели. Некоторые презирали, видя в нем лишь нелепого иностранца. Никто, понял он, содрогаясь от гнева, не осознает его силы. Посредственности, скоты — они даже не подозревают о мощи камня или огня, пока не наступит последний миг, и эти изначальные элементы не обратят их в ничто! Вот самое блеклое и самое ясное из всех слов, которое как нельзя лучше отражает завершенность…

Мистер Прингл прочистил горло. Поскольку материальное положение давало ему право на предупредительное внимание присутствующих, говорил он медленно и долго.

— Впрочем, думается мне, исходя из собранных свидетельств — коих не так уж и много, прошу заметить, — сделанных во время кратковременных вылазок по окраинам, так сказать, создается впечатление, будто эта страна чрезвычайно враждебна по отношению к любым попыткам планового освоения. Доказано, что пустыни не поддаются изменениям и развиваются в соответствии со своими собственными закономерностями. Как я уже отметил, нам мало что известно. Вполне возможно, в центре континента скрывается истинный рай. Кто знает? Лично я считаю, мистер Фосс, что вы обнаружите там лишь аборигенов, толику мух и нечто вроде дна моря. Таково мое скромное мнение.

Живот мистера Прингла, который был не столь уж скромен, заурчал.

— Вам доводилось бывать на дне моря, мистер Прингл? — спросил немец.

— Что? — удивился мистер Прингл. — Нет.

Однако во взгляде его появилась непривычная глубина.

— Лично мне — не доводилось, — проговорил Фосс. — Кроме как во снах, разумеется. Поэтому я заворожен лежащими предо мной перспективами. Даже если будущее бескрайних песков лежит исключительно в дебрях метафизики.

Немец подбросил камешек, сменивший цвет в его ладони с бледно-лавандового на пурпурный, и поймал его прежде, чем тот достиг солнца.

Публика в виде солидных молодых людей лишь посмеялась над этой немецкой блажью, и их сложенные на груди руки еще сильнее натянули материю на спинах.

Бедняга мистер Боннер отчаянно стыдился. Он с радостью запихнул бы этого типа куда подальше и в будущем намеревался свести роскошь их общения к приватным беседам, хотя в данном случае был ни в коей мере не виноват.

Он подумал о жене. И неодобрительно покосился на племянницу.

Лора Тревельян водила кончиком туфельки по длинному ребристому следу какого-то морского червя, будто это было важно. В тот замечательный день чрезвычайно важным казалось все: и пытливые рты анемонов, окруженные щупальцами, и перекрученные корни плавника на мелководье, и сиреневая пена, лижущая песок, и солнце — солнце, бьющее прямо в голову. Разумеется, Лоре было слишком жарко в теплом платье, которое она надела на случай более холодной погоды, в результате чего все слова превращались в круглые тяжелые гирьки. Когда разговаривал немец, она не поднимала головы, зато слышала, как падают его слова, и любовалась их формой. Покинув плоскость рациональности, которой Лора намеревалась придерживаться, ее мысли и сами приняли причудливые и даже дикие формы. Ну и пускай. Прелестное чувство. Ей хотелось сидеть на камне и слушать слова, только не любые, а особенные, таинственные, поэтичные слова, чей смысл понимает лишь она, благодаря способности, обретенной во сне. И сама она бесплотна. Воздух соединяется с воздухом, испытывая удовольствие ничуть не меньшее, чем тела из плоти и крови.

Она чуть улыбнулась этому решению моря и солнечных бликов. Лицо девушки раскраснелось. Подол платья стал неровным, набухнув черными фестонами там, где на него попала вода.

— Послушай, Лора, — сказал Вилли Прингл, подходя, — на этом пикнике мы еще не состязались в беге, а какой без этого пикник! Что скажешь?

Вилли Прингл был юношей или даже молодым человеком (судя по его учтивости), довольно непринужденным или же он пока не ожесточился. Влажные, добродушно изогнутые губы, невинный взгляд. Он лишь недавно поступил младшим клерком в компанию своего отца и дядьев, поверенных, и потому еще испытывал чувство собственной значимости.

— Ты действительно считаешь, что состязаться обязательно? — спросила Лора.

Ранее она тоже увлекалась забегами, но теперь видела некую неспешную необходимость в том, чтобы водить носком туфельки по следу морского червя.

— Э-э, нет. Только разве на пикниках не принято состязаться в беге? — воскликнул Вилли, который желал заниматься именно тем, что делают все люди.

— Глупыш Вилли! — ласково засмеялась разомлевшая Лора.

Вилли тоже рассмеялся.

Ему хотелось обмениваться с Лорой затейливыми шутками, разделять ее непростые увлечения. Однажды он нарисовал ее портрет — не потому, что был влюблен, об этом юноша не думал, просто потому, что образ девушки заполонил его мысли безмерной силой и задумчивой грустью. Рисунок вышел неудачный — он не смог ничего передать, и Вилли быстро порвал его в клочья.

— Нет! — громко прозвучал его собственный голос, возвращая к пикнику. — Вовсе не обязательно. Просто все этого ждут — все эти дети. Давай что-нибудь сделаем!

Лора предпочла остаться в стороне.

Миссис Боннер жалела, что Вилли Прингл не родился несколькими годами ранее — возможно, это многое бы упростило, ведь совместное времяпрепровождение способствует сближению, а Вилли был старшим сыном и обладал хорошими перспективами, пусть и не отличался физической привлекательностью. Однако миссис Прингл вовсе не разделяла иллюзий миссис Боннер. Будучи более чем богатой, она, разумеется, стремилась подыскать своему сыну невесту с деньгами. Кроме того, она придерживалась личного мнения — надо сказать, очень личного, что Лора Тревельян — девица ушлая.

Какой-то молодой человек, костлявый и с бугристой кожей, принялся вещать о проблемах гельминтоза в стаде его мериносовых овец в Кэмдене. Старшие джентльмены следили за рассказом с явным облегчением на лицах. Все были рады отвлечься от тягостных откровений одержимого немца, который продолжал стоять в их кругу, удрученно грызя ногти.

«Еще немного, и я вытолкал бы его отсюда взашей», — сказал себе мистер Боннер, в конечном итоге встав на сторону овец.

— Мы обязаны сделать хоть что-нибудь! — настаивал Вилли Прингл. — Если не бег, то что? Ну же, Лора, помогай! Придумай игру или занятие. Пусть дети соберут плавника, сложим его в кучу и устроим костер.

— Тебе и правда так неймется? — спросила Лора Тревельян.

Она попала в точку, хотя сам он этого пока не осознавал.

— Они же бесцельно тратят время!

Юноша попытался добавить что-нибудь или рассмеяться, но умолк.

Еще в раннем детстве у Вилли Прингла появилось подозрение: от него зависит многое, хотя он так и не выяснил, что именно. До сих пор его усилия ограничивались отчаянными попытками подражать поведению старших и выявлять в нем отличительные черты своего класса — таким образом он надеялся познать самого себя. Однако истины ему не открывались. Поэтому он смотрел на щемящую красоту и простоту обычного стола или кухонного стула и понимал, что в некоем самом важном смысле сущность этих предметов будет по-прежнему от него ускользать, если только он не найдет выхода из тюрьмы собственного разума. Иногда он бился как эпилептик духа, пытаясь вырваться на волю. В результате ладони у него становились влажными, руки и ноги — ватными, усугубляя тем самым его природную нескладность. Над ним много смеялись. Люди пока не поняли, что он из себя представляет: то ли чудовище, то ли лунатик, то ли еще кто. Позже, выяснив это, они бы, вероятно, его отвергли.

Насущную проблему Вилли решила Белла, ставшая источником вдохновения. Она подбежала вместе с младшими Принглами, двумя маленькими девочками, которые цеплялись за юбки или, что нравилось им куда больше, за выступающие части ее вдохновленного тела. Как только она останавливалась, дети опутывали ей запястья горячими ладошками. Белла давно была без шляпки, волосы ниспадали на плечи золотистой волной. Кожа приобрела медовый оттенок, под нею неистово бунтовала кровь, и когда девушка переводила дух, создавалось впечатление, что она больше не пленница своих одежд.

— Погоди, Белла, погоди! — кричали маленькие девочки.

— Подожди нас! — вторили им другие дети.

Ага, Белла вырвалась, заметила Лора Тревельян и тоже приготовилась встать на крыло.

Белла бездумно отломила веточку каллистемоны, пламеневшую теперь в ее руках багряным факелом. В подоле юбки лежало несколько гладких камешков сизого цвета, кусочек красного черепка и пучок зеленой травы, чьи вздувшиеся стебли с круглыми бугорками делали ее настоящим сокровищем.

— Куда мы идем?

Слабые детские голоса звучали, тем не менее, властно. Мальчики перестали задирать друг друга и помчались догонять девочек, требовавших кульминации.

— Мы идем строить храм! — объявила Белла.

Девушка раскраснелась от беготни. Она была еще очень юной.

— Можно подумать, Белле двенадцать лет, — посетовала Уна Прингл, которая обычно по утрам составляла букеты для своей матери.

— Какой храм? — вскричали дети.

Мальчики теснились все ближе.

— Одной богини.

— Какой богини?

Взметнулся песок.

— Вот вместе и решим! — бросила Белла через плечо.

Огромная вереница идолопоклонников взрывала песок, взметала его кверху. Мальчики подбрасывали на бегу свои кепи и радостно роняли их на золотой пляж.

— Белла сошла с ума, — проговорил Вилли Прингл не без одобрения.

Инициатива уплывала у него из рук. Так обычно и случалось. Бредя за почитателями Беллы, он остановился, чтобы поднять морскую улитку и лизнуть соленый панцирь. Хотя Вилли Прингл еще не научился смиряться со своей натурой и долей, ему удалось довольно быстро утешиться.

По крайней мере, разговаривающие на камнях мужчины больше не представляли первостепенной важности. Это стало ясно. Что-то изменилось, поняли Уна и Лора. Неизвестно, понял ли немец; в любом случае, он и сам был мужчиной.

Конечно, мужчины необходимы, размышляла Уна Прингл, только разве они не бывают чересчур утомительны?

Уна и Лора двинулись вдоль берега.

— Уоберн Макалистер — тот, что рассказывал про гельминтов, — владелец поместья, которое многие считают самым дорогостоящей во всем Новом Южном Уэльсе, — вспомнила Уна и ободрилась. — Судя по всему, он очень богат.

— Вот как, — сказала Лора.

Иногда она так низко опускала голову, что подбородок касался ключицы — будто прятался.

— Вдобавок к поместью, Уоберн-Парк, у него есть интерес в Новой Англии. Увы, своих родителей бедный юноша потерял, — продолжила Уна, как ее учили, — потерял еще в младенчестве, так что его упования на будущее материализовались в солидное состояние в самом начале жизни. Еще у него есть несколько дядюшек, либо бездетных, либо холостяков. И со всеми ними Уоберн поддерживает прекрасные отношения.

Лора прислушивалась к шагам Фосса, бредущего вслед за ее стыдом по мягкому, шуршащему песку. Уна оглянулась, но увидела лишь немца, которого можно было проигнорировать.

— И такой славный. Совсем неиспорченный, — добавила Уна, внимательно слушавшая разговоры старших. — Исключительно достойный молодой человек.

— Столько достоинств мне не вынести! — взмолилась Лора.

— Лора, до чего же ты смешная, — сказала Уна.

Она слегка покраснела, потом вспомнила, что Лора — особа эксцентричная. Для некоторых нет ничего более ненавистного, чем сдержанность. Уна знала о своей подруге слишком мало. Несмотря на то что обе были девушками, во всех остальных отношениях они чрезвычайно разнились. Уна поняла, что Лора не нравилась ей никогда, и, несомненно, продолжит поддерживать в себе эту неприязнь, хотя имелись все основания полагать, что они останутся подругами.

— Ты берешь на себя право презирать то, что достойно восхищения, лишь бы выделиться, — заспорила уязвленная Уна. — Я и раньше замечала подобное в умных людях.

— О, ты мне льстишь, — отмахнулась Лора Тревельян.

— Однако мисс Прингл права в том, что отдает должное такой прекрасной партии, как мистер Макалистер, — сказал свое слово Фосс, поравнявшись с ними.

Потрясенные девушки тут же отбросили все разногласия.

— Я вовсе не рассматривала его с такой стороны, — объявила Уна, хотя именно этим и занималась. Ложь, сказанная в защиту чести, таковой не считается. — И все же интересно, кому он достанется!

— Совершенно верно, — согласился Фосс. — Мистер Макалистер определенно является одним из краеугольных камней колонии.

Он шел, пиная песок, и тот вздымался всплесками бело-голубого цвета, прежде чем стать ветром.

— Мне доводилось проезжать по его землям, — сказал Фосс. — Я видел особняк. Простоит он бесконечно долго, не боясь ни времени, ни насекомых-вредителей.

Уна просияла.

— Вы бывали внутри? — оживилась она. — Вы видели мебель? Говорят, она роскошная.

Лора не смогла бы точно определить причину своей грусти. Ее поглотили страстные порывы волн. Раскаленные скалы и чахлая сосна проступили на фоне неба невыносимо четко. Плечи девушки совсем опустились.

— Мне бы не хотелось… — проговорила она.

Исчезающий песок, который вздымал Фосс, завораживал.

— Чего? — резко спросила Уна.

— Мне бы не хотелось вступить в брак с камнем.

Уна заставила себя рассмеяться. Лора не знала, чего хочет. Ее преследовало самое прискорбное неудовлетворение, потому как причин для него не было.

— Вы предпочли бы песок? — спросил Фосс.

Он наклонился, поднял пригоршню песка и подбросил. Песчинки засверкали на солнце, некоторые попали всем троим в лицо.

Фосс тоже засмеялся.

— Почти, — с горечью ответила Лора, потом рассмеялась с ними вместе и обрела свободу, поскольку больше не чувствовала привязанности ни к кому.

— Вы пожалеете, — смеялся Фосс, — когда его развеет ветер.

Уна Прингл начала подозревать, что разговор от нее ускользает, поэтому очень обрадовалась, завидев на краю зарослей плотную фигуру своей матери, якобы зовущей помочь с чашками и прочим.

Фосс и Лора пошли дальше. Им было не вполне ясно, что теперь делать и как заполнить огромный пробел места и времени. Как ни странно, сейчас ни одного из них подобная перспектива уже не пугала. Слова, молчание и морской воздух влияли исподволь, пока с ними не произошла перемена.

Прогуливаясь при ярком солнечном свете, согласно опустив головы, они прислушивались друг к другу и постепенно осознали, что на пикнике они, пожалуй, двое самых схожих людей.

— Счастлива мисс Прингл, — сказал Фосс, — уверенная в своем прагматичном будущем, в своем каменном доме.

— Я не несчастлива, — ответила Лора Тревельян, — по крайней мере, не бываю несчастной долго, хотя пока совсем не ясно, каким будет мое будущее.

— Ваше будущее будет таким, каким вы пожелаете. Будущее, — заметил Фосс, — это воля.

— О, воля у меня есть, — тут же сказала Лора. — Только я еще не знаю, как ее использовать.

— Полагаю, это приходит к женщинам с возрастом, — откликнулся Фосс.

Конечно, временами он бывает совершенно невыносим, поняла Лора, но с этим можно смириться. Лучи солнца золотили их фигуры.

— Наверно, — сказала она.

На самом деле Лора Тревельян допускала, что различий между полами гораздо меньше, чем принято считать, однако, пребывая в полной изоляции от реальной жизни, она не решалась делиться своими мыслями.

Они обогнули выступ скалы, и стало совсем тихо. Деревья склонялись к ним тонкими зелеными иглами мертвой хвои. Мужчина и женщина отрешились от внешнего и погрузились в себя, не испытывая ни чувства стыда, ни необходимости в защите.

— Эта экспедиция, мистер Фосс, — внезапно проговорила Лора Тревельян, — эта ваша экспедиция — воля в чистом виде!

Она обратилась к нему с такой предельной искренностью, что при любых других обстоятельствах он бы удивился.

— Не совсем. Волю мою будут ограничивать несколько человеческих существ, не говоря о животных, провизии и прочей поклаже, которую мои покровители сочтут необходимой. — Фосс помолчал. — Лучше бы я отправился босиком и один. Я это знаю, но пытаться объяснить другим совершенно бесполезно.

Лицо его скривилось в усмешке. Тонкие губы пересохли и потрескались еще до того, как наступила засуха, сбоку не хватало одного зуба. В общем, выглядел он неубедительно.

— Вы ведь не позволите своей воле вас уничтожить! — убежденно проговорила Лора.

Теперь очень сильной была она. Ему сделалось приятно, хотя благодарить он не стал. Он увидел мысленным взором, как она берет его голову в ладони и крепко прижимает к своей груди. Однако Фосс никогда не позволял себе роскоши признавать силу в других, предпочитая иллюзию собственной силы.

— Ваш интерес очень трогателен, мисс Тревельян, — рассмеялся он. — Среди пустынь я буду вспоминать о нем с благодарностью.

Он пытался поставить ее на место, она же скрестила пальцы, отгоняя этим жестом нечистого.

— Я не верю в вашу благодарность, — сухо усмехнулась она, — как и в то, что в полной мере вас понимаю. И все же когда-нибудь я пойму.

Продолжая прогуливаться под черными ветвями, мужчина и женщина, казалось, были на равных. Когда они приблизились к тому месту, где проходила самая торжественная часть пикника, — к маленькой полянке с костром и кипятком, веселым смехом и общепринятыми мнениями, на лицах припозднившихся читалось, что их объединяет некая постыдная тайна личного свойства. Впрочем, никто и не заметил.

Мужчины, покинувшие прибрежные скалы менее кружным путем, толпились вместе. Под давлением миссис Прингл, гувернантки и двух нянь все занялись едой. Младшие мальчики держали над углями кусочки мяса, нанизав их на прутья, специально обструганные кучерами, и запах зеленой коры мешался с ароматом жертвенного жира. Девочки дули на горячий чай и мечтательно смотрели на расходящиеся круги. Леди, маясь на складных дорожных стульях, которые расставили прямо на траве, отщипывали крошки сэндвичей и поправляли сползающие с плеч шали.

Теперь стало заметно, что немец все еще стоит возле Лоры Тревельян — уже не для защиты, скорее, так сказать, для обозначения на нее своих прав. Он явно верховодил, и девушке это нравилось. Впрочем, угощенье из его рук она приняла, не поднимая взгляда. Она посмотрела на своего спутника лишь мельком — на его руки, где манжеты сдавили тонкие темные волоски.

— Как я уже говорила, небольшой домашний переполох, — делилась переживаниями миссис Боннер, с таинственным видом поправляя непокорную шаль. — Пожалуй, не такой уж небольшой. Время покажет. Причину для беспокойства дала нам Роуз Поршен.

— О боже! — простонала миссис Прингл и стала ждать объяснений.

Миссис Боннер подхватила шаль.

— Я считаю своим долгом, миссис Прингл, не вдаваться в подробности. — Разумеется, она тут же к ним и перешла.

Обе леди с удовольствием принялись обсуждать возникшее затруднение, покачиваясь на шатких стульях.

Перед мысленным взором Лоры Тревельян появилась Роуз Поршен в коричневом платье, с прижатыми к груди кулаками. Заячья губа женщины выглядела пугающе.

— Нет, благодарю, мистер Фосс. Больше не съем ни крошки, — сказала Лора и отошла, затерявшись среди перепачканных жиром детишек.

— Смотри, Лора, — похвасталась Джесси Прингл, — как я обглодала косточку.

— Как собака! — заявил Эрнест.

Дети тут же сцепились. Лора с радостью нашла себе применение: разнимать, вразумлять, утешать с присущим ей тактом и твердостью. Она говорила:

— Ну же, Джесси, плакать ни к чему. Послушай! Сполосни пальцы в этой жестянке с теплой водой и вытри носовым платком. Вот так. Все знают, что ты девочка разумная.

Роуз Поршен приносила ей воду в маленьком медном чайничке, завернутом в полотенце, словно драгоценность, и оставляла в раковине на умывальнике. Роуз Поршен брала щетку и расчесывала волосы Лоры длинными взмахами, придерживая их другой рукой. Иногда задняя часть щетки била Роуз по крупным грудям, а она продолжала, как ни в чем не бывало.

Лора Тревельян подняла взгляд. Не заметить немца было невозможно: он стоял среди серых зарослей, сухие губы блестели от масла и казались полнее. В его жесткой бороде запутался свет. А, мисс, сказал Джек Проныра, вышли подышать, ветер поднялся, слышите, как он шумит в ветвях? Какова бы ни была причина шуршания бамбуковой листвы, под ее сенью всегда ощущалась прохлада. Летом в ней звучал шепот насекомых, и еще мужчин и женщин, которые создавали в том уголке сада удушье. Полная луна не освещала их тайн. Там витал горячий, черный запах разложения. Серебряные листья-флаги метались, высоко взлетали, почти отрывались от своих лакированных мачт и неизменно возвращались к таинственному средоточию темных корней.

— Иди же, Лора, — позвала миссис Прингл, — больше рук — меньше дела. Нужно собрать все эти мелочи. Мы и так уже опаздываем к вечернему купанию, — добавила она, посмотрев на часики с синим эмалевым циферблатом, которые носила на цепочке.

Лора Тревельян замечталась. В темно-зеленом жакете она выглядела бледной. На лбу, возле корней волос блестела испарина. В компании более взыскательной на ее стыд бы обратили внимание. Поэтому она ухватилась за приглашение миссис Прингл с радостью и стала помогать мисс Эбби, гувернантке, собирать вилки, очищать тарелки, заворачивать остатки еды. Таким образом ей удавалось не смотреть на немца, даже если перед глазами у нее стояли мужественные губы и жилистые запястья с темными волосками. Двигаясь еще проворнее, вероятно, она смогла бы уничтожить и эти впечатления. Так Лора и сделала в порыве трудолюбия. Немец стал ей просто отвратителен.

Дорога домой выдалась еще более тягостной, потому что теперь в переполненную карету добавился дядюшка. Он так и сыпал шутками, ведь Фосса можно было уже не стыдиться. В кругу семьи мистер Боннер в открытую восхищался целью, ради которой его купил, поэтому выражал чувства бурно. Он хлопнул протеже по колену, тем самым заявляя на него свои права и облегчая для иностранца понимание.

Фосс хмыкнул и отвернулся к окну. Все устали друг от друга, за исключением мистера Боннера — людям тучным свойственна и душевная широта.

Добравшись до поворота на Поттс-Пойнт, Фосс устремился к выходу и объявил:

— Я сойду здесь, если не возражаете.

— Нет-нет, Фосс! — заспорил мистер Боннер, в порыве энтузиазма едва не передушив присутствующих. — Езжайте с нами до дома! Потом Джим вас отвезет.

К сожалению, его щедрое предложение прозвучало как приказ.

— Это лишнее, — отрезал Фосс, сражаясь со злосчастной дверцей.

Створка явно была против него. Фосс ломал ногти.

Миссис Боннер издала странный звук, выражая душевное смятение.

— Если вы остановите карету, я сойду здесь! — повторил сквозь зубы Фосс, не чая выбраться.

И тогда мистер Боннер криком, а может быть даже ругательствами, привлек внимание Джима Прентиса на козлах и, когда экипаж остановился, потянулся и одним пальцем открыл дверку, преграждавшую немцу путь к свободе.

Пойманный ворон вырвался на волю. Сердитый и помятый немец ликовал, и лучи закатного солнца увеличивали большую часть вещей обыденных до поистине героических масштабов. Если бы не его гордыня, поняла Лора, немец был бы смешон. Как ни ужасно, именно гордыня его и спасала. Глаза Фосса сверкали в вечернем свете.

— Благодарю вас за приятный Ausflug, — начал он, расстроенно хлопнул в ладоши и поправился: — За приятный день, мистер Боннер.

Фосс все еще не был свободен. Вокруг него вились чужие слова.

Тетушка Эмми, конечно же, расчувствовалась и сложила губы в подобающую случаю гримасу. Дядюшка, искренне считавший, что иностранцы понимают, лишь когда им кричат, недовольно бормотал себе под нос, выражая свое мнение о некоем типе.

— Я свяжусь с вами, мистер Боннер, — сказал Фосс, глядя куда угодно, только не на своего благодетеля, — когда возникнет необходимость. Время поджимает, и я больше не смею злоупотреблять вашей добротой.

Он слегка улыбнулся.

— Надеюсь, я не был для вас обузой.

Все смотрели на него потрясенно, а Фосс между тем был очень доволен собой. Он упивался вечерним воздухом с таким видом, словно никто и представить не мог, что ему пришлось вынести. Даже ноздри его трепетали от презрения.

— Я вновь благодарю вас, — сказал он, завершая некий ритуал соблюдения условностей, имевший значение только для него самого.

И поклонился.

Он кланяется самому себе, поняла Лора.

Разумеется, его эксцентричность принялись горячо обсуждать, едва карета со скрипом двинулась дальше, а черный силуэт немца удалился в закат. Наивными мнениями обменивались лишь трое присутствующих. Четвертая хранила молчание.

Лора не разговаривала, потому что ей было стыдно. Она чувствовала, что чересчур увлеклась. Впечатлительный свидетель несчастного случая нередко принимает вину на себя и испытывает потребность ее искупить. Так и девушка тоскливо вертелась в своем душном углу и извелась бы совсем, если бы они наконец не приехали. Экипаж гулко прокатился по крытой галерее, и Лора вздохнула с облегчением. Ей следовало как-нибудь наказать себя за высокомерие немца. Собственная гордость не давала ей покоя.

Роуз Поршен, дождавшись их возвращения, вышла из дома, открыла дверцу кареты и опустила подножку, чтобы хозяева смогли выйти.

Мало кто из людей образованных приступает к работе над собой с легкостью. Одни весьма рано обнаруживают, что их совершенство и без того безупречно. Другие находят, что истинное интеллектуальное удовольствие им дарит теория, а не практика. И лишь самые упорные готовы выйти из роскошного мирка своих амбиций в пустыню уничижения и награды.

Лора Тревельян принадлежала к третьей категории. Ее холили и лелеяли, будто предмет искусства, чья ценность принимается как должное. У нее была белоснежная кожа и благородство черт, если не сказать красота. Одевалась она в спокойные, чуть мрачные тона, как нельзя лучше подчеркивая свои достоинства. Никто из домочадцев не мог написать более уместного письма с соболезнованиями или иного деликатного свойства, к тому же красивым итальянским почерком, одновременно элегантным и сдержанным. Домочадцев ее ученость даже немного пугала, причем грамотность Лоры была скорее врожденная, нежели приобретенная. Излишне говорить, что коммерсант нанимал для своих девочек лучших гувернанток, учительниц французского и музыкальных педагогов, как того и требовало его положение в обществе. Многих чрезвычайно впечатляли скромные познания племянницы в языке, которым она сумела овладеть в достаточной степени, а когда ее тетушка давала званые вечера, Лору частенько приглашали к фортепьяно, и она с поразительной легкостью исполняла миниатюры Мендельсона или ноктюрны Филда.

Если она и была особой с завышенным самомнением, то еще не зашла столь далеко, чтобы этого не признавать. Но признавать не значит исправиться. Ее одолевали всевозможные мрачные слабости, грозившие перерасти в навязчивые идеи. Раз я человек пропащий, то кто вообще спасется, вопрошала она в порыве эгоизма. Ей очень хотелось пострадать за чужие грехи. Поэтому, столкнувшись с подобной необходимостью и отвергнув молитву как средство, с точки зрения разума неоправданное, поступиться самомнением Лора не смогла, по крайней мере не сразу. Разглядывая себя в зеркале и безжалостно кусая красивые губы, она проговорила: «Безусловно, я обладаю силой, если только не принимаю за силу самомнение. Или, может быть, это воля?..»

Однажды утром, пока шторы еще удерживали солнце за пределами комнаты, Лора Тревельян сомкнула губы и решила эту волю проявить, предприняв первые шаги на пути самоуничижения. Поскольку проснулась девушка рано и размышлениям предавалась давно, к тому времени, как в комнату вошла Роуз, ее уже трясло от напряжения.

Лора наблюдала за крепкими руками горничной, резко распахнувшими шторы. Комната обрела привычный вид, на раковине появился кувшин с водой, несколько упавших вещиц вернулись на положенные им места, и женщина сказала:

— Вы не спали, мисс.

— Я и сама не знаю, спала я или нет, — ответила Лора. — Откуда тебе это знать, Роуз?

— Просто знаю, и все. Так бывает.

— Ты говоришь загадками, — рассмеялась девушка и тут же задумалась, как обойти полосу препятствий в виде интуиции своей горничной.

— Я — женщина простая, — заметила Роуз.

Лора отвернулась от слепящего желтого света.

— Я не знаю, какая ты, Роуз. Ты никогда мне этого не показываешь.

— Ах, мисс, вы играете на моем невежестве.

— В каком смысле?

— Разве я смогу это показать? Образования-то у меня нет. Я просто женщина.

Лора Тревельян быстро встала с кровати. Ей хотелось открыть комод и заглянуть внутрь. Такое разумное действие и вид неодушевленных предметов, несомненно, ее успокоили бы. Однако важные решения не даются легко. Поэтому девушка, наоборот, посмотрела на Роуз и ее дрожащую губу. В минуты душевного смятения или замешательства губа открывалась как свежая рана. Стоя в центре толстого ковра и глядя друг на друга, юная хозяйка и горничная обе почувствовали себя уязвимыми и нагими. В случае Лоры, конечно, об этом не было и речи, потому что ночная рубашка прикрывала ее вполне надежно.

— Оденьтесь, мисс, — сказала Роуз, ловко набрасывая на нее халат. — По утрам пока свежо.

Женщины едва коснулись друг друга.

— Вовсе нет, — поежилась Лора Тревельян, у которой любая близость, будь то телесная или духовная, вызывала опасения.

Девушка прошла через комнату, расчесывая спутавшиеся за ночь волосы.

— Роуз, — проговорила она, — ты теперь должна беречься. Никаких чрезмерных нагрузок — к примеру, не поднимай тяжести, не бегай по лестницам.

Девушке стало стыдно за неуклюжесть и неприглядность собственных слов, потом за их холодность, но пользоваться ими иначе она не умела. Поэтому никакого действия ее напутствия не возымели.

— Ты не должна себе вредить, — закончила она совсем уже нелепо.

Роуз шумно задышала, переваривая услышанное.

— Вредить не буду, — сказала она наконец. — В свое время бывало и похуже. Гораздо хуже.

На освобождение она, похоже, не рассчитывала.

— Я буду сопротивляться любым попыткам заставить страдать меня или других! — заявила Лора, для которой это казалось абстракцией, целиком и полностью зависящей от силы воли.

Необычность ситуации вынудила ее мыслить вслух, не обращаясь ни к кому конкретному. Лора Тревельян только недавно приняла решение возлюбить душу ближнего, и ее собственная открывалась с большим трудом.

— Страдать я не собиралась, — возразила Роуз Поршен. — Я была юной девушкой, служила в большом доме. Под началом женщины такой достойной, что только поискать. Жилось мне счастливо, и весной, когда расцветали сады, красота была удивительная, мисс. Прямо-таки загляденье. Это меня и сгубило, наверное. Слишком я была доверчива, слишком многого ждала. Ну, дело прошлое. Я любила своего малыша и страдать бы ему ни за что не позволила. Никто меня не понял. Говорили, на такое способно лишь чудовище, и все решили, что я еще легко отделалась — пожизненная ссылка. Вот только они не носили под сердцем моего мальчика, не думали о нем ночи напролет. Так оно и вышло. Я не должна была страдать ни тогда, ни теперь, как вы сейчас говорили. Но страдание приходит исподволь. И в разных обличьях. Вам его не узнать, мисс. Сами увидите.

Выполнив свои непосредственные обязанности, коренастая женщина покинула комнату Лоры Тревельян. Девушку, несомненно, тронула история Роуз, однако еще больше встревожили опасности, которые ей теперь виделись.

Поэтому, когда тетушка Эмми в последующие дни расхаживала по дому и вопрошала, что делать с Роуз, ее племянница не знала, что и порекомендовать.

— Никакого от тебя толку, Лора! — сетовала миссис Боннер. — Хотя обычно ты весьма находчива и полна идей. Помощи от мистера Боннера тоже ждать не приходится, он слишком удручен своим немцем. Не одно, так другое! Признаться, я совершенно не в себе.

— Мы подумаем, тетя, — отвечала Лора, бледнея.

Мысль, которая должна была ее вдохновлять, наоборот, сковывала воображение.

Лора становится тяжела на подъем, отметила тетушка Эмми, добавив к своим тревогам еще одну.

Нужное лекарство нашлось неожиданно — простое, но эффективное, по крайней мере для хозяйки дома — ведь для миссис Боннер исцелиться самой означало исцелить и своих пациентов. Она устроит званый вечер! Это поднимет всем настроение, успокоит нервы, в том числе и потрепанные немецкие нервы. Миссис Боннер обожала праздники. Ей нравилось, как праздничное настроение передается даже пламени свечей. Ей нравилось все красивенькое и яркое; остатки волшебства несли в себе даже печальная кожура фруктов, осадок на дне бокалов и прочие следы застолья. Миссис Боннер пьянела и от предвкушения празднества, и от воспоминания о нем — разумеется, образно выражаясь, потому как к крепким напиткам не притрагивалась, разве что по особым случаям позволяла себе немного шампанского, или бокал восхитительного пунша с капелькой бренди жарким вечером, или глоточек превосходной мадеры, либо вина из одуванчиков за компанию с утренним гостем.

— Мистер Боннер, — серьезно проговорила она, для большей убедительности склонив голову набок, — вы ведь понимаете, что до отъезда мистера Фосса и его друзей осталась всего неделя! И будет вполне уместно, если вы, на правах мецената, и мы, ваша семья, как-нибудь это событие отпразднуем. Я тут подумала…

— Чего?! — воскликнул ее супруг. — Этот немец мне вообще не интересен кроме как в качестве главы экспедиции! Давайте не будем все усложнять, мне и без того неприятно. Было бы лицемерием устраивать вокруг него лишнюю суету, не говоря уже о расходах.

— Насколько я понимаю, — продолжила миссис Боннер, — он вас в некотором роде разочаровал. И все же оставим в стороне характер мистера Фосса. Мне хочется, чтобы вы воздали должное самому себе — как-никак речь идет о событии государственного значения!

Она до последнего не знала, удастся ли ей задуманное, и обрадовалась, когда все получилось.

Ее супруг очень удивился и заерзал.

Уверенно и в то же время деликатно покашляв, миссис Боннер достала флаг, коим намеревалась увенчать свою аргументацию.

— Событие исторического значения, — настаивала она, — ставшее возможным благодаря щедрости нескольких граждан, но его вдохновителем были — не отрицайте, мой дорогой, — вы и только вы!

— Там будет видно, — немного подобрел мистер Боннер, поскольку дело касалось его самого, — на что я их вдохновил — на историческое событие или на погибель.

— Я тут подумала, — продолжила его рассудительная супруга, — что мы можем устроить небольшое торжество — пара птичек, говяжье бедрышко и еще несколько блюд. И бутылка или две хорошего вина. Что до друзей мистера Фосса, то я не намерена приглашать всех и каждого, ведь некоторые из них, насколько я понимаю, люди простые, зато один или два вполне comme il foh[5] и привыкли бывать в обществе леди. У Беллы есть новое платье, которого еще никто не видел, а Лора, конечно, очаровательна в любом наряде.

Так супруга мистера Боннера понемногу его уговорила и под конец поцеловала в лоб.

Миссис Боннер задумала свой план в пятницу, ровно за неделю до предполагаемого отбытия экспедиции морем в Ньюкасл. Уже после обеда Джим Прентис, оседлав Гамлета, взял приглашения, написанные прекрасным почерком мисс Тревельян, чтобы завезти их мистеру Фоссу и мистеру Топпу, а также мистеру Пэлфримену, коего решили считать comme il foh. Еще ждали мисс Холлиер — ее всегда звали для ровного счета, если за столом не хватало леди. Мисс Холлиер была немолода, доход имела скромный, зато обладала иными, поистине исключительными достоинствами. Умея слушать, она порой вкладывала в головы собеседников идеи столь удачные, что ее предложения тут же принимались за свои. Более того, в данном случае ее кандидатура оказалась как нельзя кстати, потому что мисс Холлиер состояла в дальнем родстве с мистером Сандерсоном из Рейн-Тауэрс, одним из покровителей экспедиции. И, наконец, Том Рэдклиф. В списке гостей миссис Боннер, которым разослали приглашения, лейтенант не фигурировал лишь потому, что на правах жениха бывал в доме почти ежедневно. Соответственно, присутствие Тома на званом вечере воспринималось как должное.

Вот каких гостей ждали Боннеры в ближайшую среду.

Атмосфера вечера намечалась совершенно феерическая. Белла Боннер вошла или, скорее, вплыла в комнату кузины, чтобы показать свое новое платье. Ослепительно белая ткань струилась и сверкала, руки и плечи купались в водопадах света, не оставляя теням ни малейшего шанса. Прическа девушки также сияла — ее довольно непослушные, но милые волосы все еще хранили тепло и запах солнца.

— О, Белла! — воскликнула Лора.

Девушки расцеловались не без нежности, в то же время стараясь не сбить причесок.

— Платье мне мало! — удрученно вздохнула Белла. — Того и гляди лопнет. Вот увидишь!

— Тогда нам конец! — вскричала Лора.

Обе расхохотались до слез. Они так разошлись, что чуть не умерли от смеха.

— По крайней мере, мисс Холлиер ничего не заметит, — излишне громко выпалила Лора сквозь смех, — разве что ты заявишься в своей самой дрянной рубашке и нижней юбке. Уж очень хорошо она воспитана!

— Прекрати, Лора! — молила Белла, утирая слезы. — Перестань, Лора! Хватит! Может, и не мисс Холлиер, так кто-нибудь другой. Полагаю, мистер Фосс замечает абсолютно все.

Девушки образумились, вспомнив, сколько им лет, вздохнули и принялись приводить себя в порядок.

Хотя на Лору обращали внимания меньше, чем на Беллу, в тот вечер она была очень красива. Это стало ясно немного погодя. Белла распустилась сразу, как цветок по весне, Лоре же требовался особый климат. Она нарядилась в синее платье приглушенных тонов, которое не сверкало, а нежно мерцало, придавая рукам и плечам таинственный ореол. Прелестная головка была как драгоценный камень темного цвета и такой редкой разновидности, которую многие люди не замечают, потому что их не научили ею восхищаться.

— Давай спустимся, — предложила Белла, — пока maman не пришла, и выпьем по глоточку чего-нибудь для храбрости.

И девушки, припудренные тальком и благоухающие лавандовой водой, устремились вниз по крутой лестнице. На груди у обеих были приколоты букетики камелий, поэтому идти приходилось очень прямо, чтобы неосторожное движение или порыв чувств не заставил лепестки побуреть.

Тем вечером могло случиться что угодно. Две большие лампы превратили гостиную в округлое светящееся яйцо, вскоре вместившее гостей. Все словно ожидали, что из их общения вылупится нечто стоящее. Или этого не могло произойти? В глазах мелькала надежда, искушенные опытом веки и сами заключали в себе яйцевидные формы, испещренные необщительными венами. Все это время белые нити голосов переплетались и цеплялись друг за друга. От мужских голосов волокно становилось более упругим. Однако никто не говорил того, что хотел сказать. Разговор уходил в сторону, пока собеседники стояли и с улыбками наблюдали за происходящим, перенимая и произнося, не без некоторой искренности, совершенно не идущие к делу слова. Для столь раннего часа это был довольно мучительный сон.

Пока наконец Том Рэдклиф, пылающий алым мундиром и той самоуверенностью, которую придает солидное состояние, не развеял эту нелепую грезу и не взял реальность за руку. Удивительное платье, коснувшись его кожи, вызвало у лейтенанта любовный трепет. Все остальные, разделяя общий восторг, согласились, что прекрасная Белла прекрасна как никогда.

Даже мистер Фосс ощутил внезапный приступ тоски по родным нивам и спелым яблокам.

— Редко сожалею я о покинутой Германии, — поделился он с мисс Холлиер, — и все же порой мне хочется увидеть немецкое лето. Поля располагаются отлого, как нигде больше, выписывая плавные кривые. Деревья чрезвычайно зеленые, несмотря на пыль. А реки — о, как текут реки!

От его слов бесподобная мисс Холлиер погрузилась в глубокую меланхолию.

Потом миссис Боннер, задумавшая для мистера Фосса сюрприз, принесла книгу, оставленную, по всей видимости, какой-нибудь гувернанткой, — сборник немецкой поэзии.

— Вот! — весело хохотнула она, широким жестом протягивая ему книгу.

Немец вздохнул, но вид у него вроде бы стал довольный. Он начал читать. Снова греза, поняла Лора, только уже иная, в твердом яйце из света ламп, из которого они еще не родились.

Фосс читал или грезил вслух:

Он захлопнул книгу довольно резко.

— Что там такое, мистер Фосс? — спросила миссис Боннер. — Вы должны нам сказать!

— О да! — присоединилась к уговорам миссис Холлиер. — Переведите!

— Поэзия не терпит перевода. Она слишком близка к сердцу.

— Как это жестоко с вашей стороны! — протянула миссис Боннер, одержимая поистине болезненным любопытством.

Лора отвернулась. При встрече они с немцем поздоровались за руку и обменялись улыбками, но это были дежурные улыбки. Сейчас она могла ему лишь посочувствовать. Судя по всему, воспоминания о прошлом были для него весьма мучительны, как, впрочем, и необходимость присутствовать в настоящем. Наконец подали обед и все занялись вещами более прозаическими.

Все прошло отлично, хотя мясо Касси передержала. Мистер Боннер нахмурился. Блюда подавали в изобилии, вдобавок с неожиданной сноровкой Роуз Поршен, положение которой было еще не заметно под ее лучшим фартуком, и пожилой лакей, одолженный на вечер архидиаконом Эндикоттом, жившим неподалеку. Слуга архидиакона в импровизированной ливрее и хлопчатобумажных перчатках выглядел чрезвычайно представительно и макнул палец в суп всего лишь раз. В дополнение к ним также незримо присутствовала Эдит, чье «ого!» однажды раздалось из-за дверей и которая наверняка жадно поглотает остатки пудинга, прежде чем отправиться домой.

Фосс ел с аппетитом, принимая все как должное. Так и надо, подумала Лора. Ее раздражало, что немец столь ловко обращается с ножом и вилкой, и она намеренно пыталась его игнорировать.

— Любопытно, о чем сейчас думает малютка Лора, — напыщенно заметил Том Рэдклиф на правах будущего родственника.

Ему нравилось, когда его ненавидят, по крайней мере, те, кого он не может использовать. Впрочем, в тот момент до ненависти Лоре было еще далеко.

— Если я поверю вам на слово, вы можете и пожалеть о своем любопытстве, — ответила она, — потому что я не думаю ни о чем конкретном. Иначе говоря, почти обо всем. Я подумала, до чего же отрадно присутствовать при беседе, в коей ты не обязана принимать участие. Слова производят приятное впечатление лишь в отрыве от обязательств. При подобных обстоятельствах я никогда не могу устоять перед тем, чтобы добавить в свою коллекцию очередной перл — совсем как люди, которые собирают драгоценные камни. Еще я думала об айвовом желе, замеченном мною на кухне. Еще, если вам до сих пор интересно, о гранатовой броши мисс Холлиер, насколько я знаю, полученной в наследство от тети, и о том, что гранаты выглядят не менее съедобно, чем айва. И еще о стихотворении мистера Фосса, которое я отчасти поняла — если не на уровне слов, то на уровне чувств. Прямо сейчас я думаю о куриной косточке на тарелке мистера Пэлфримена. Мне вспомнились человеческие кости, откопанные предположительно лисой, которые я видела на кладбище в Пенрите, прогуливаясь с Люси Кокс, и что я вовсе не расстроилась, в отличие от Люси. Меня пугает мысль о смерти, а не кости.

Миссис Боннер, опасаясь, что границы приличий уже нарушены, подавала своей племяннице знаки губами, чуть прикрыв их салфеткой. Однако Лора и сама не собиралась продолжать. Стало очевидно, что последняя фраза завершила ее монолог.

— Ну и ну, полюбуйтесь-ка на этих образованных барышень! — воскликнул Том Рэдклиф.

Теперь настал черед лейтенанта ненавидеть. Подобные идеи посягали на его мужественность.

— Мне жаль, Том, если я дала вам именно то, о чем вы просили, — сказала Лора. — Впредь будете осторожнее.

— А мне жаль, что во время вечера столь праздничного вас одолевают мысли столь ужасные! Подумать только, кости мертвеца в могиле! — воскликнула мисс Холлиер. — Мистер Пэлфримен сейчас рассказывал мне такие восхитительные, интересные и поучительные вещи про птиц…

Вид у мистера Пэлфримена был не слишком веселый. На самом деле, с птицами иметь дело куда приятнее, чем с людьми, понял мистер Пэлфримен, глядя на сияющие зубы мисс Холлиер. Впрочем, он не прав, сказал себе орнитолог. Некоторые люди не в силах коснуться мертвой птицы. Ему же, напротив, следует научиться преодолевать желание ускользнуть от заботливых рук.

К тому времени уже принесли сладкое: хрупкие корзиночки цвета жженого сахара с пышными шапками безе. Когда крупная, плотная и в то же время задумчивая женщина, которая прислуживала за столом, поставила между ними креманки с айвовым желе, Фосс убедился, что это действительно милое блюдо гранатового цвета, с желтовато-зелеными ромбиками и немного неуклюжей звездой того же цвета — семечком ангелики.

Немец посмотрел через стол на племянницу, которая явно избегала его весь вечер, хотя до этого момента он и не испытывал потребности в ее внимании. Вовсе не намереваясь язвить, он улыбнулся и спросил:

— Если вы не поняли стихотворение на уровне слов, как же вы его истолковали?

Лора Тревельян чуть нахмурилась.

— Вы сами придумали оправдание, которое всегда следует применять к поэзии, — ответила она.

Именно в тот момент увлеченные застольной беседой гости были совершенно глухи к разговору немца и девушки, которые не виделись с пикника у Принглов и теперь сошлись так близко, даже ближе, чем хотелось Лоре.

Однако она улыбнулась в ответ и проговорила:

— Позвольте мне не раскрывать моих секретов.

Фосс задался вопросом, действительно ли она искренна или кокетничает с ним, но, поскольку за обедом он изрядно выпил, ему было все равно. Лицо Лоры пылало в свете свечей то ли из-за возбуждения, то ли из-за чувствительности, на которую она намекала и которую он отчасти презирал, так как не мог раскрыть ее тайну.

Фосс изредка поглядывал на девушку, она же сидела, опустив голову, и знала, что рано или поздно ее настигнет некое откровение, которого она страшилась.

После того как леди по традиции покинули джентльменов, чтобы те спокойно выпили портвейна, и все заскучали, миссис Боннер с улыбкой атаковала мистера Топпа и спросила, не сыграет ли он что-нибудь. Совершенно очевидно, что именно для этого его и пригласили. Поскольку он давно привык, то не был ни удивлен, ни оскорблен, и отправился к фортепьяно с таким облегчением, что чувства хозяев были бы уязвлены, если бы они дали себе труд заметить. Миссис Боннер тем временем создавала скульптурные группы. В этом ей не было равных: выманивать из плоти скрывающийся под ней мрамор. Итак, гости застыли точно приколотые булавками к предметам мебели. Обретя над ними контроль, миссис Боннер стала почти счастлива. От нее ускользали лишь мысль и музыка. И вот она маячила теперь посреди гостиной, и на лице ее читалось подозрение: что-то она упускает. Если бы она могла понять, в чем тут дело, если бы она могла обратить бесконечность в камень, то с довольным видом уселась бы в свое любимое кресло, любуясь расставленными статуями, и положила бы ноги на маленький расшитый бисером табурет.

Мистер Топп играл и играл. Он продолжал бы всю ночь, поскольку имел слабость музицировать для самого себя, но хозяйка насела теперь уже на мисс Холлиер и в конце концов убедила ее сыграть ту вещицу, где нужно перекрещивать руки над клавишами, весьма грациозно, надо сказать.

Потом наступил черед Тома Рэдклифа спеть «Чары любви»[7]. У него был высокий бас. От неподдельного пыла алый мундир лейтенанта раздулся, стекло и фарфор на полках шкафчиков принялись позвякивать. Взгляд Беллы Боннер затуманился.

Теперь Белла не была ни живой плотью, ни мрамором. Ее окутало облако истовой нежности, и сама она стала этим облаком. Пребывать в состоянии подобного блаженства можно и вечно, однако практичная натура девушки повлекла ее прочь, и она принялась прогуливаться по гравиевым дорожкам вокруг дома, в котором скоро поселится, дома, прямо-таки излучающего достаток и изящность — и Любовь, конечно же, Любовь! Любовь расхаживала по тем же гравиевым дорожкам, источая знакомый аромат макассарового масла или, принимая уже иную из своих форм, воплотившись сразу в семерых малюток. И тут Белла залилась краской, и те, кто не сводил с нее глаз, не преминули это подметить.

Чай еще не принесли, и свет ламп, который в начале вечера лился цельным желтым потоком, наполнился дрожащими розовыми оттенками. Лепестки цветов падали на полированное красное дерево и отражались в нем. Крупные, теряющие идеальную форму розы буквально лопались, распираемые неистовым благоуханием и липкими тычинками. И стало довольно жарко.

Отчасти поэтому Лора Тревельян прошла сквозь слетевшихся на свет мотыльков на террасу, где стояли каменные вазоны и кто-то топтался в зарослях герани, однако тяжелый воздух ночи оказался ничуть не лучше, чем духота надоевшей гостиной. Прогуливаясь снаружи, Лора все еще оставалась в свете ламп. Впрочем, далеко свет не распространялся, и она засомневалась. Ей открылось, что прочный каменный дом со всем своим содержимым, да и вся история покорения этих земель удивительно бесцеремонны и преходящи, а ночь — близкая и знойная как плоть дикаря, далекая и необозримая как звезды — восторжествует по всем законам природы.

Плавая в этой неукротимой темноте с чувством приятного смирения, молодая женщина внезапно врезалась в чье-то твердое тело и немедленно вернулась в свое собственное.

— Прошу прощения, мисс Тревельян, — сказал Фосс. — Вы тоже вышли в поисках прохлады?

— Я? — спросила Лора. — Да, внутри душно. Первые жаркие ночи бывают изнурительны. И так коварны, даже опасны. Через полчаса может подняться ветер, и мы будем дрожать от холода.

Она уже дрожала, хотя знойная темнота окутывала их как шерстяное одеяло. Неподалеку, вокруг бухты, все еще находилось поросшее камышом болото, гуляя по которому в поисках мидий один юноша недавно подхватил лихорадку и умер.

Фосса в тот момент климатические особенности интересовали мало. Насколько эта девушка кривит душой? Не имея привычки признавать собственную нечестность, он довольно болезненно воспринимал чужую.

До чего неудобно, устыдилась Лора, выйти в сад, не имея убедительной причины. Она ощутила свою беззащитность. Возможно, даже вину.

— Я все пытаюсь представить вашу жизнь в этом доме, — сказал Фосс, поворачиваясь к похожим на пчелиные соты окнам, в которых темные фигуры мелькали и погружались в медовый свет. — Вы пересчитываете постельное белье?

Ему действительно было интересно, потому что теперь это действительно его касалось, хотя и непонятно, каким же образом.

— Вы печете пироги? Подшиваете простыни? Или читаете романы в этих своих комнатах и принимаете по утрам знакомых, леди с тонкими талиями и жеманными манерами?

— Всего понемногу, — признала Лора, — но мы ни в коем случае не убогие насекомые, мистер Фосс.

— Ничего такого я вовсе не имел в виду! — рассмеялся он. — Надо же было с чего-то начать разговор.

— Неужели мужчине так трудно представить жизнь обычных домашних женщин? Или дело в том, что вы — мужчина необычный?

— Не знаю, что там думают другие мужчины, поэтому сказать наверняка не могу.

Немец предпочел оставить свое мнение при себе.

— Думаю, я способна проникнуть в сознание большинства мужчин, — мягко сказала девушка. — Иногда. Преимущество, которым мы, женщины-насекомые, обладаем, заключается в том, что мы можем потакать своему воображению сколько угодно, снуя взад-вперед в нашем улье.

— Что же говорит вам воображение в моем случае? — Разумеется, он смеялся над нелепостью того, что ожидал услышать. При этом ему было бы приятно услышать практически все, что угодно. — Пройдемся?

— Прогулка в такой темноте чревата опасностями.

— Не так уж сейчас и темно. Дайте глазам привыкнуть.

И в самом деле, густая тьма понемногу рассеивалась. По крайней мере, можно было почти видеть, оставаясь почти невидимыми.

Мужчина и женщина шли по траве, еще не остывшей после жаркого дня. Гладкие, прохладные листья приятно остужали их лица и тыльные стороны ладоней.

— Эти камелии дядюшка посадил в молодости, когда приехал сюда, — проговорила Лора Тревельян. — Их пятнадцать сортов, как и видов мутаций. Этот куст самый большой. — Она потрясла ветку, словно неодушевленный предмет, ведь куст был ей хорошо знаком и потому не требовал церемоний. — Он белый, а на одной ветке цветы с мраморными крапинками, как на краях надгробной плиты.

— Интересно, — заметил немец.

Ответ его прозвучал неразборчиво, сливаясь с вязкой темнотой, которая их окружала.

— Значит, отвечать на мой вопрос вы не станете? — спросил он.

— Ах да, — воскликнула девушка, — вы еще помните мое нелепое утверждение! Хотя в некоторой степени это правда.

— Тогда рассказывайте.

— На правду обижаются все, и вы не станете исключением.

Теперь оба знали, что это должно случиться. Соответственно, когда она заговорила, чувство неизбежности, которое они испытывали, заставило ее голос звучать так, словно она читала с листа, только лист этот находился перед ее мысленным взором и чернила были невидимыми; и когда она заговорила, обоим стало очевидно, что запись в ее сознании начала складываться с первого момента их знакомства.

— Вы такой необозримый и неприглядный, — повторяла Лора Тревельян, — что я представляю вас как пустыню со скалами — скалами предубеждений и, да, даже ненависти. Вы очень обособленный. Поэтому вас приводит в такое восхищение перспектива исследования необитаемых земель, где ваша особенность воспринимается как нечто само собой разумеющееся или даже усиливается. Иногда вы расточаете теплые слова или отрывки стихов людям, которые вскоре осознают их иллюзорность. Все существует только для вас. Человеческие эмоции, когда они вас посещают, вам очень даже льстят. Если эти эмоции высекают искры из других людей, вам тоже становится приятно. Но более всего, думаю, вам льстит ненависть или даже просто раздражение тех, кто слабее вас.

— Вероятно, вы меня ненавидите? — спросил Фосс из темноты.

— Я от вас в восторге! — рассмеялась Лора Тревельян с такой искренностью, что ее признание вовсе не прозвучало нескромно. — Вы — моя пустыня!

Раз или два руки их соприкоснулись, и он почувствовал, как сильно она взволнована.

— Я рад, что меня не заботит ваше мнение, — сказал он.

— Вас не заботит ничье мнение! — воскликнула она.

Фосс удивился неистовости чувства этой юной девушки. При подобных обстоятельствах сожаление было для него роскошью, которой он не собирался себе позволять. Кроме того, его не покидала вера в собственную непогрешимость.

Он начал грызть ногти в темноте.

— Вы расстроены, — заметил немец, — потому что вам хотелось бы меня пожалеть, только у вас не получается.

— Будь это так, у меня точно была бы причина для расстройства! — бездумно выпалила она.

— Вам хотелось бы упоминать меня в своих молитвах.

К тому моменту Лора Тревельян уже совершенно заблудилась во тьме сада. «Впрочем, я тоже вполне самодостаточна», — вспомнила она, ощутив застарелое отвращение к бесплодным молитвам.

— Я не молюсь, — печально призналась она.

— Вот как! — вскинулся он. — Вы случайно не атеистка?

— Не знаю.

Лора сорвала пучок белых соцветий с большого куста камелий и смяла его в руках. Она раздирала на части бедные цветы, словно они были не живой плотью, а листом промокательной бумаги.

— Атеистами становятся по низменным причинам, — проговорил Фосс. — И самая низменная из всех такая: людям настолько не хватает величия души, что они не в силах смириться с идеей Божественной силы.

Он сверкал холодным блеском. Ветер, который предрекала девушка, поднялся. Звезды дрожали. Листья бились друг о друга.

— Их причины, — сказал Лора, — простые, честные, личные. Насколько я могу судить. Ведь такие решения принимаются в одиночестве. И уж точно после мучительных размышлений.

Темнота начинала бесноваться.

— Бог, от которого они отказались, — это низменный Бог, — продолжал настаивать Фосс. — Его легко уничтожить, потому что он воплощен в них самих. Он немощен, потому что подобное уничтожение не является доказательством силы. Атеизм есть самоубийство, понимаете?

— Я понимаю, что разрушаю сама себя. А как же вы, мистер Фосс?! — вскричала Лора. — Меня беспокоите сейчас именно вы! Видеть, как та же учесть вот-вот настигнет другого человека, гораздо, гораздо хуже!

В пылу страсти она схватила его за руку и крепко сжала. Все их жесты были некрасивы и судорожны. Мужчина и девушка стояли, широко расставив ноги под покровом своих невинных одежд, чтобы удержаться на шатающейся земле.

— Не вижу между нами никакого сходства, — заявил Фосс.

Он снова стал холоден, хотя и не мог отвести от нее взгляда. Руки Лоры цепко сжимали его запястье.

— Наверно, мы оба прокляты из-за нашей гордыни, — сказала Лора.

Фосс стряхнул ее руки и отшатнулся. Он вытер влажные губы, перекошенные скорее от гнева, чем от слабости. Он глубоко задышал. Он пил громадные бесплодные небеса, полные мерцающих звезд. Девушка подле него теперь ощущалась как нечто мягкое и беззащитное.

И в самом деле, Лора Тревельян больше не чувствовала себя вправе узнать что-нибудь еще, какие бы истины ей ни открылись.

— Вы решили покончить с Богом по причине рассудочного тщеславия, — проговорил Фосс, наверняка с улыбкой. — Однако последствия этого — забота исключительно ваша, уверяю вас.

Так оно и было, и он давал ей это понять.

— Думаю, вы подозреваете в том же самом и меня, — продолжил Фосс. — Вам следует понимать, что в Бога я верю. Хотя и поклоняюсь Ему с гордо поднятой головой. Ах, смирение, смирение! Мне оно кажется особенно мерзким. Кстати, мой Бог — выше смирения.

— А, — кивнула она. — Теперь я понимаю.

Все прояснилось. Она увидела, что Он стоит в сиянии Своей собственной светозарной пустыни. Разумеется, Он был неуязвим.

И вот тогда Лора Тревельян преисполнилась к нему жалости. Себя она больше не жалела, как много недель подряд в доме дядюшки, чей неизменно доброжелательный материализм весьма способствовал жалости к себе. Вместе со смирением к ней вернулась любовь.

— Я буду думать о вас с тревогой, — сказала она. — Гордость такой силы перед лицом того, что вам предстоит в этом путешествии, не может не вызывать тревоги.

— Я не привык себя ограничивать.

— Тогда я научусь молиться за вас.

— Я подловил вас дважды! — засмеялся он. — Вы — апостол Любви, маскирующийся под атеиста, исходя из собственных инквизиторских соображений! Моя бедная мисс Тревельян! Ваши молитвы будут следовать за мной в глубь Австралии, словно клочья белой бумаги. Я так и вижу эти трепещущие на ветру клочья! И теперь я знаю наверняка, что вы — из тех, кто молится.

— Я давно перестала молиться. Но я научусь.

Эти простые идеи окружало столько трудностей, что им едва удалось зародиться в ее смятенном разуме.

Потом уже он коснулся ее, обняв за плечи, и они поняли, что вернулись обратно в свои тела.

— Мне кажется или стало очень холодно? — спросила она, содрогнувшись.

— Вас будут искать. Мы заблудились в саду.

— Все слишком заняты друг другом.

— Сегодня вечером я был вам ненавистен, — заметил немец, словно это только что пришло ему в голову, однако девушка не обиделась, поскольку обрела утраченные некогда убеждения, и теперь его недостатки ее даже радовали. — Мы поступили неразумно, позволив друг другу вторгнуться в наши естества.

Она улыбнулась.

— Я знаю, что вы улыбаетесь, — сказал он, затем рассмеялся и спросил: — Почему?

— Мне понравился оборот «наши естества», — ответила она. — Разве это не выразительно?

— Еще как выразительно, не побоюсь этого слова, в своей неуклюжести.

Тем вечером красивая, но неуверенная в себе девушка в мерцающем синем платье и страстная, но растерянная душа женщины, которая металась по темному саду, пытаясь спасти (если не сказать подчинить) другую душу, были совершенно чисты от несуразного плотского влечения.

— Я давно отказалась от попыток выразить свои мысли и чувства, — призналась она.

Мужчина зевнул. Он знал, что ему приятно общество этой измученной молодой женщины, которая в данной ситуации держалась поразительно естественно, как и велело хорошее воспитание.

— Когда я была моложе, — сказала девушка, словно с тех пор пронеслись годы, — то вела дневник. Я записывала все подряд, все подряд. Хотя многое выразить не удавалось, я очень собой гордилась, перечитывая записи. И вдруг я прекратила писать. Смотрела на чистый лист, и он казался мне куда более выразительным, чем моя собственная пустота.

Мужчина снова зевнул. Однако он вовсе не скучал, он был счастлив. Хотя его тоже измучили события вечера, физическое истощение перекрывало воспоминания о них.

— В экспедиции я буду, разумеется, вести путевой журнал, — сказал Фосс, — который вы после прочтете, следуя за мной шаг за шагом.

Даже его гордыня устала и обрела черты ребячества.

— Официальный путевой журнал, — без всякой иронии прошептала молодая женщина усталому ребенку.

— Да. Официальный путевой журнал, — повторил он на полном серьезе.

Конечно же, она намеревалась его прочесть с тем интересом, который женщины питают к мужским достижениям.

О, я должна за него молиться, сказала себе Лора, ведь ему это очень понадобится. По непонятной причине ему льстило, что она просто находится рядом и уже ничего не говорит. Фосс был весьма доволен.

В светящемся окне возникла миссис Боннер и принялась вглядываться в темноту, словно желая прочесть ее мысли. Она позвала:

— Лора! Лора, дорогая, ты где? Ло-о-ора!

Племянница сочла своим долгом отправиться на зов. Уходя, она едва коснулась руки Фосса. Он гадал, не стоит ли ему остаться, но сразу же последовал за девушкой.

Они вышли на свет почти одновременно. Словно оба ходили во сне, содрогнулась тетушка Эмми.

— Мое дорогое дитя, ты замерзнешь… — принялась она сетовать и нахмурилась, однако сделала вид, что не замечает немца, — на этом коварном ветру.

И с этим никчемным мужчиной! Она закуталась в невидимую шаль, словно пытаясь защититься от неловкой ситуации.

— Миссис Холлиер очень хочет услышать в твоем исполнении ноктюрн Филда — тот, с красивенькой мелодией ближе к концу, которую я так люблю.

Они вошли в розовую комнату, где дядюшка сложил руки треугольником и объяснял мистеру Пэлфримену, у которого слипались глаза, опасности засилья сектантов, не говоря уже о католиках, в колонии. Как ни странно, духовные вопросы заставляли тело мистера Боннера раздуваться.

Лора Тревельян тут же села за фортепьяно и довольно посредственно сыграла ноктюрн Филда.

Немец, который вошел в гостиную вслед за леди, стоял, кусая губы и не замечая странности, даже неприличности своей позы, слушая или делая вид, словно музыка провозглашала некую идею, намного превышающую уровень приемлемой заурядности. И он совершенно по-хамски, как отметила позже мисс Холлиер, плюхнулся на диван с прямой спинкой, которая выдержала атаку с честью. Он сидел, развалившись, периодически проводя рукой по лбу и закрытым глазам, и вроде бы не заметил, что Лора встала из-за фортепьяно.

Так Фосс провел остаток вечера. Сам он не мог бы сказать точно, о чем тогда думал. Ему хотелось бы отдать неведомо что — если бы он только мог, если бы он только сам не убил в себе это нечто давным-давно, причем с нарочитой жестокостью. И теперь ему остались лишь переливы музыки в освещенной комнате и необъятные просторы, к которым лежал его путь.

Утром того дня, когда Иоганн Ульрих Фосс и члены его экспедиции должны были отплыть в Ньюкасл на первом этапе попытки пересечь континент, на Круговую пристань долго стекались многочисленные друзья и любопытные. Спустя три дня довольно ветреной погоды наступил полный штиль, морская гладь была ровной как стекло. Ветер еще поднимется, сказали те, кто чувствует такие вещи инстинктивно, после обеда непременно поднимется, и «Морской ястреб» выйдет из бухты.

Вот почему тем прелестным утром подготовка к отплытию шла своим чередом, хотя при виде спокойных зеленых вод, лениво плещущихся о борта кораблей и тупоносых лодок, никакой веры океанам не было и быть не могло. Жизнь казалась гуманной. Никого не стали бы распинать ни на одном из столь чудных деревьев, что росли вдоль северного берега. Во все стороны расстилался ландшафт, исполненный бесстрастной красоты, проступавшей даже в творениях рук человеческих. Дома выглядели куда честнее и дружелюбнее в безыскусных попытках соответствовать своему предназначению. Еще там был корабль — длинный, изящный, пахнущий свежей смолой, пенькой, солью, — и груз перепачканных землей клубней семенного картофеля. Корабль, который должен был заботливо доставить членов экспедиции ко второму этапу их грандиозного путешествия, выглядел так, словно возник в результате невероятно удачного союза искусства и науки, и паруса его никогда не знали бурь.

Большую часть снаряжения погрузили на борт либо предыдущим вечером, либо поутру до того, как пьяницы заворочались в канавах, пока недоенные коровы еще тянулись к окраинам. Когда Фосс сунул голову в ворот холодной рубашки, на небе гасли последние звезды. В скором времени он уже был подтянут и собран. Посмотрев в его голубые глаза, которые простым людям казались удивительно душевными, миссис Томпсон в ночной сорочке зарыдала в голос, как всегда вспомнив своих усопших родных. Топп, в ночном колпаке и еще опухший со сна, тоже растрогался, пожал бывшему жильцу руку и в конце концов решился идти провожать на пристань. Фосс взобрался на телегу ирландского поселенца и поехал к гавани. Всклокоченная городская трава, пробивавшаяся где могла, была полна росы.

Все утро Фосс сновал между кораблем и пристанью. Некоторые с ним заговаривали, спрашивали указаний или распоряжений. Некоторые к нему даже не подходили, воспринимая присутствие немца как само собой разумеющееся. Он уже стал главой экспедиции. Думая о будущем, он похудел и осунулся за одну ночь. И это будущее рисовалось теперь столь грандиозным, что порой Фосс сердито отворачивался и уходил, оставляя в недоумении тех из своих последователей, которые были настолько просты, чтобы ожидать объяснений. Другие, завидев, как он исчезает в трюме, чувствовали облегчение, потому что были не в силах решить, как теперь взаимодействовать с подобным человеком, и все же радовались присутствию предводителя, несмотря на его невнимательность и ожесточенность. Третьи мучились от ревнивой любви к нему.

Гарри Робартс, пришедший рано утром сразу после Фосса, не удостоился ни малейшего внимания и чувствовал бы себя совсем потерянным, если не приметил вскоре мистера Пэлфримена, орнитолога, который пытался занести на борт множество громоздких ящичков для будущей коллекции, кои бессовестный извозчик вывалил на пристань и скрылся. Подобная ситуация пробудила в Гарри радость и энтузиазм. Он обретал себя лишь в служении другим.

Мальчик поспешил спуститься, грохоча тяжелыми ботинками: простая душа его готова была открыться навстречу любому хозяину. Он коснулся своего кепи и довольно отрывисто проговорил:

— Вот, мистер Пэлфримен, я могу помочь с этими предметами, если вы не против. Когда чем-то занят, время вроде как идет быстрее.

Иные смотрели на Гарри Робартса как на раба, некоторые жители города на него даже бранились. Единственное, что могло навести на подобные мысли, — цвет его кожи, потому что со времени прибытия в колонию Гарри из невинно-розового сделался бронзово-коричневым. Во всем прочем он остался прежним и продолжал отдавать себя без всякого стыда, ибо такова была его натура.

— Что ж, спасибо, Гарри. С твоей стороны это очень похвально. Будь так добр, — пробормотал застигнутый врасплох орнитолог.

Последний был, чего уж там говорить, существом ничтожным. Притязать ни на что он не мог, ведь на него целыми днями никто не обращал внимания. На финальном этапе подготовки к экспедиции он погрузился в собственные мысли и вынырнул из них только сейчас, когда матросы бойко перекликались друг с другом, отвязывая канаты, подводы грохотали, портовый люд переругивался, потея на солнцепеке. Серые глаза орнитолога посмотрели на Гарри и на ящики, которые тот предложил перенести. Щека его дернулась, но только раз и почти незаметно.

— Поклажа для мула, прямо скажем, несерьезная, однако я должен их взять, потому что во всех иных отношениях они вполне годятся для моих целей. Понимаешь, Гарри?

— Да, сэр, — ответил мальчик.

Он ничего не понял, зато обрел некоторую уверенность, что было хорошо и приятно, и вдобавок обещало утешение в будущем.

Или он ошибается? Мальчик оглянулся и никого не увидел. Он подозревал, что совершает непростительную ошибку, наслаждаясь чувством товарищества под лучами теплого солнца. Где-то ему доводилось слышать, что главная обязанность человека — страдать.

Джентльмен, похоже, этот урок не усвоил, потому что как ни в чем не бывало склонился над своими ящичками, откинул крышки и принялся объяснять преимущества их конструкции, автором которой был он сам, судя по довольной улыбке.

— Вот эти отделения — для шкурок, которые я подготовлю, — говорил мистер Пэлфримен, — вот эти маленькие ячейки — для коллекции яиц… Откуда ты сам, мальчик? — спросил он, только ответа не дождался.

Видимо, Гарри увлекся разглядыванием ящичков.

— Ты ведь не из Лондона? — предположил орнитолог.

— Около того, — буркнул мальчик.

Как будто это имело значение… Теперь синее небо налилось злобой.

— В этом мы похожи, — откликнулся помрачневший мистер Пэлфримен и собрался продолжить в том же духе, изображая притворный энтузиазм, с которым мужчины разговаривают с мальчиками.

Вот только обоим стало ясно, что ничего из этого не выйдет. Они сравнялись. Пожалуй, и к лучшему. Под этим синим небом они расплавятся и сольются в одну команду. Или сгорят дотла.

Стоя на пристани, они поняли, что упорядоченное, унылое прошлое уже не имеет значения. Они подошли к тому, что им придется принять, в той или иной мере, либо поражение, либо победу. И теперь их трясло от этого осознания, здесь, у воды, а расстилавшийся за их спинами грубый, чванливый город шатался на рукотворном фундаменте посреди болотистых земель. Все испытания и свершения были впереди, пока же оставалось только ждать.

Понятное дело, подобные проблески длятся всего пару секунд, и вот Гарри Робартс сдвинул на затылок слегка потрепанное кепи из шкуры кенгуру, утер пальцем нос и воскликнул:

— Ну, сэр, так мы с вами до вечера простоим!

Он принялся составлять пахнущие свежеструганным деревом ящики в стопку. Если брать во внимание лишь физическую силу, то Гарри был гигантом. Поэтому он собой немного гордился. Однако довольно хрупкий орнитолог держался как ни в чем не бывало. В то время как звериная натура мальчика позволяла ему отгородиться от недавнего откровения физической силой, ученому приходилось нести незримый груз неопределенности будущего, каким оно виделось его душе.

Вскоре они уже бродили по трюму, ища место для своей поклажи. Мальчик на время обрел того, кто будет принимать решения, и успокоился; мужчина, более чувствительный к непривычному окружению, держался с заметной опаской. Прервав разговор с помощником капитана и боцманом относительно размещения припасов, Фосс бросил взгляд на нелепую парочку и вспомнил эпизод на берегу Темзы: ему показалось, что история повторяется. Что ж, тогда Пэлфримен тоже слаб.

Наконец орнитолог и мальчик сунули ящики в темный угол позади груды уздечек и вьючных седел. На этом их связь оборвалась. Гарри, которому было чем заняться, пошел за следующим грузом. Пэлфримен принялся бродить по кораблю среди босоногих волосатых матросов, всех как один обладавших силой и умением управлять неодушевленными предметами. Благодаря смирению он вновь обрел силу. Моряки перемену заметили и теперь хотели исправить допущенную ошибку после того, как грубо оттолкнули этого, на первый взгляд хрупкого и бесполезного человека. Один матрос, видимо, пребывавший в убеждении, что реституция требует полной открытости, решил расстаться с самой своей сокровенной тайной. Немного подумав и понаблюдав за лицом джентльмена, он шумно вздохнул, сплюнул, бросил парус, который чинил, и отвел Пэлфримена в сторонку.

В тот вечер, о котором он хотел рассказать, матрос напился рому. Вообще-то это не было ему свойственно, однако иногда случалось. Он прогуливался по окраине, неподалеку от дома друга, и неожиданно заметил на улице его жену. Поскольку состояние матроса ничуть не бросалось в глаза (он никогда не напивался вдрызг), то он немного проводил жену своего друга, заведя разговор, приятный обеим сторонам. Затем они вроде бы прилегли под деревом и вступили в любовную связь.

Матрос уснул, с его слов, в растрепанных чувствах, испытывая смесь вины и наслаждения, а когда пробудился, женщина исчезла.

Теперь он не мог понять, приснилось ли ему это или было наяву, потому что всякий раз, когда он встречал жену своего друга, она и виду не подавала.

— Чему же верить? — воскликнул матрос и посмотрел на так кстати подвернувшегося незнакомца, в чьи руки он не боялся себя вручить.

— Если это случилось во сне, который нельзя отличить от жизни, то грех лежит на вашей совести, — ответил Пэлфримен. — Вам хотелось пережить то, что вам приснилось.

Матрос расстроился.

— Значит, мужчина не прав, как ни крути, — сказал он и почесал волосатую грудь. — Если это творилось наяву, — продолжил он, понемногу приободряясь, — и женщина занималась этим, она виновна в той же мере! А сама и виду не подает!

— Если женщина занималась этим, — заметил Пэлфримен, — то она нехорошая женщина.

— А если во сне? — спросил матрос.

— Тогда нехороший — вы! — засмеялся Пэлфримен.

— Все равно сон очень даже хорош, — сказал матрос. — И она ничуть не возражала, я-то знаю, ведь в моем сне она была только за!

Благодаря мечтательному плеску зеленой воды о деревянный борт логика матроса казалась непогрешимой. Пэлфримен понял, что не вправе судить беднягу, даже если осуждает его моральные принципы. Человек стал важнее, чем двусмысленная ситуация, в которую он угодил и из которой они совместными усилиями нашли выход, стоя бок о бок у фальшборта.

И тогда Пэлфримен вспомнил свой разговор с Фоссом у перил мостика в Ботаническом саду. Он понял, что не хочет воскрешать в памяти ту сцену и утешение предпочитает искать, как и матрос, во втором варианте. Фосс, начал понимать Пэлфримен, это суровая скала, сквозь которую истина должна пробиться, чтобы уцелеть. Если я ищу самооправдания, сказал он себе, то обязан осудить моральные принципы и возлюбить ближнего.

Видимо, матрос почувствовал его неприязнь.

— Вы ведь не думаете обо мне плохо? — спросил он. — Ну, в общем и целом?

И тогда Пэлфримен, глядя в расширенные поры на лице собеседника, пожалел, что все его трудности не решаются столь же легко, как у этого простого матроса.

— Я был рад выслушать вашу историю, — проговорил он, — и надеюсь, что смогу у вас чему-нибудь научиться.

Теряясь в догадках, матрос вернулся к прерванной работе — к починке паруса.

Вскоре Пэлфримена окликнули, и тот обнаружил, что подошел его сотоварищ по экспедиции, Лемезурье. Учитывая обстоятельства, в нанковых брюках и синем кителе с броскими пуговицами он выглядел несколько франтовато.

— Значит, мы все-таки отправляемся, — проговорил Лемезурье без привычной нотки цинизма.

— Да.

Хотя Пэлфримен приветливо улыбнулся, из своих размышлений он вынырнул не сразу. Молодой человек сделал вид, что не замечает. То ли на него повлияло солнечное утро, то ли дружелюбное отношение, но Лемезурье вдруг осознал, что из подобного начинания вполне может выйти нечто путное, о чем не преминул сказать вслух.

Орнитолог прочистил горло.

— Рано пока об этом говорить.

— Вы — человек бывалый и осторожный, — ответил Лемезурье, — в то время как я — любитель всяческих начинаний. Для меня это как заблуждение или порок. Впрочем, мне никогда не удается ничего довести до конца.

Пэлфримен, который не представлял жизни без приверженности любимому делу, спросил:

— Скажите, Фрэнк, чего же вы достигли? Я не могу поверить, что совсем ничего.

— Намерения у меня всегда наилучшие, — усмехнулся Лемезурье. — Наверняка есть некое предназначение, найти которое мне еще предстоит. Всю жизнь я только и делаю, что изыскиваю, так сказать, способы. Именно поэтому рассказывать свою историю я не стану. Слишком она обрывочна, у вас голова кругом пойдет. Для таких, как я, эта колония — место гиблое. Уж очень тут много перспектив. Разве я могу нажить состояние на мериносах, если при этом мечтаю о золоте или о внутреннем море, кишащем тропическими птицами? Порой мне кажется, что все заблуждения и сомнения, все самое худшее во мне сольется в единое целое и я сотворю нечто красоты невероятной! Я называю это заблуждением устрицы.

Он рассмеялся.

— Думаете, я пьян? Мистер Пэлфримен, вы не верите в мою жемчужину!

— Поверю, — ответил сдержанный англичанин, — если смогу ее увидеть и потрогать.

Лемезурье ничуть не смутился. Мерцающее солнечными бликами утро на берегу залива и само было подобно жемчужине. Прислушиваясь к будничному шуму порта, грохоту экипажей и гвалту голосов, он удивлялся, почему прежде так ненавидел это радушный город. Благодаря скорому отплытию он смог наконец разглядеть его прелесть, ведь и ландшафт становится виден лишь по мере удаления от него наблюдателя. Прошлое — иллюзия, миазм. Молодые смоковницы у залива Моретон уже начали раскрывать сжатые ладони листьев. Две женщины-аборигенки, одетые в убогие лохмотья, с важным видом восседали возле костра, запекая в углях свежепойманную рыбу. Курносый мальчишка, оживлявший эту достойную сожаления картину, торговал горячими пирогами с бараниной, уложенными в деревянный ящик. Он расхаживал по пристани и подзывал покупателей, глазел по сторонам и ковырялся в носу. О другом месте жительства мальчик и не мечтал. Лемезурье испытал острое чувство ностальгии и опасение, что покидает именно тот берег, к которому всегда стремился.

Полный благих намерений Пэлфримен, раздраженный откровениями молодого человека, пообещал себе загладить вину перед ним позднее и теперь с удовольствием наблюдал за группой всадников, которая спустилась с восточного склона холма и уже подъехала к пустырю у гавани.

— Я вас ненадолго покину, Фрэнк, — сказал он, прикрывая добродушием облегчение, — и поговорю с друзьями.

Лемезурье молча кивнул, принимая утрату как должное. Его темная, мрачная натура возобладала. Раз у Пэлфримена есть друзья, то он ему не друг. Люди, равно как и намерения, никогда не принадлежали молодому человеку долго. Поэтому он угрюмо наблюдал, как англичанин спешит по трапу на встречу, из-за которой станет частью этого города. И Пэлфримен туда же! Лемезурье готов был обрушить проклятия на прямую и беззаботную спину своего бывшего друга, если бы не имел основания полагать, что орнитолога этим не проймешь.

Всадники приближались, бока лошадей сияли в солнечном свете, гривы развевались на ветру, упряжь позвякивала, ноздри нетерпеливо трепетали, с губ летела пена. Матросы принялись разглядывать джентльмена с двумя леди и чуть поодаль офицера в алом мундире, который управлялся со своей лошадью с огромным мастерством. Офицер ничуть не уступал ей в силе. По манере езды было сложно понять, чего он добивается от бедного животного, но выглядели его маневры впечатляюще.

Юная миловидная леди, тоже, судя по всему, наездница опытная, осадила коня и скрылась в облаке пыли.

— Том! — окликнула она. — Ах, Том, будь осторожнее!

В голосе ее не чувствовалось ни тени досады, лишь ласковая убедительность той, что все еще влюблена. Офицер не то чтобы выругался, однако ответил со сдержанным раздражением, в котором сквозила мужественная нежность:

— Это самый жесткий рот во всем Новом Южном Уэльсе! — Он изо всех сил резко дернул трензель.

Всадники продолжили движение.

На взмыленной лошади возвышался пожилой кирпично-красный джентльмен. Его ладные икры прекрасно управлялись с упитанным животным. Дорогая касторовая шляпа и манера твердо держать поводья свидетельствовали о том, что человек он серьезный. Джентльмен снисходительно и в то же время по-хозяйски оглядел корабль и разнорабочий люд, занятый при погрузке. Годы на солнце сделали его мягче. Или же он начал подозревать, что теряет свою власть?

Они подъехали.

Немного в стороне, на вороной кобыле, чья блестящая шея и голова гордо вздымались над запруженным людьми и грузами причалом, с равнодушным видом ехала вторая юная леди. Она сидела совершенно неподвижно, словно рассчитывала остаться незамеченной, однако тем самым привлекала еще больше внимания.

По крайней мере, именно к ней возвращались взгляды любопытных матросов и грузчиков после того, как они жадно изучили более понятные детали. Остальные всадники были людьми из плоти и крови, как и они сами. Эта же девушка, хотя она поднимала голову и сдержанно улыбалась солнцу или жизни, поступала в соответствии с некоей системой поощрения или же потому, что настало подходящее время. Мужчины при виде нее хмурились, но не гневно — скорее, сосредоточенно, и теребили бородавки на коже, выбирали вшей из волос или касались других привычных мест. Они робели перед тем, к чему не суждено прикоснуться. Случись молодой женщине на вороной лошади перепрыгнуть через борт, она застала бы их врасплох и нанесла бы им телесные повреждения.

Однако в то же время эта девушка — ей было лет двадцать, не больше, — в иные моменты проявляла заметную нерешительность, несмотря на холодную уверенность бледной, воскового оттенка кожи. Разговаривала она не столь непринужденно, как умеют истинные леди при любых обстоятельствах. Ей мешали жесткие рамки, в которые она сама себя загнала.

— Что за величественное зрелище, Лора! — воскликнул упитанный джентльмен больше сам себе, чем племяннице.

— Думаю, эти корабли никого не оставили бы равнодушным, — с сознанием долга отозвалась девушка.

«Боже, что за чушь я несу», — подумала она и прикусила бледную губу. Девушку ничуть не утешило, что временами в ней бушевал огонь вдохновения — увы, важно лишь то, как ты действуешь здесь и сейчас. Она до боли стиснула поводья и хлыстик, зажатый в той же руке, — красивую, но бесполезную игрушку с перламутровой рукояткой. Она носила его с собой в память об одном старике, которого не видела с детства.

— Вон у той девицы — кислая физиономия, — заметил матрос, который разговаривал с Пэлфрименом.

— Мне бы твои глаза, Дик. Сам-то я особо не вижу, — признался его сотоварищ. — Вообще-то она леди.

— Кислая физиономия никого не красит. Какая разница, леди она или нет?

— Разница есть, Дик. Тут тебе ничего не светит.

— Там даже подержаться не за что!

— Тебе бы и не предложили.

— Я — за права простого человека, — проворчал матрос, которому приснился сон.

— Ладно, Дик. Я-то не оспариваю твоих прав, но есть пазы, в которые они не войдут так просто. Эта леди встретит какого-нибудь джентльмена, и они состыкуются так же верно, как «ласточкины хвосты».

— Ха-ха! — рассмеялся сновидец. — Хотя к этому все и сводится.

— Ты и правда так думаешь? — спросил его товарищ, который благодаря привычке к размышлению и жизни в открытом море поднялся от низин наивного простодушия к высотам житейской умудренности. — Ну ты и котяра, Дик! Леди терпеть не могут, когда вокруг юбки вьется какой-нибудь бродячий кот. Им подавай любовь. Как видишь, эта — тоже не исключение.

— С чего ты взял, что она влюблена? Ты ведь и разглядеть ее толком не можешь — едет себе на лошади, расстояние приличное, раньше вы не встречались!

— Такова их природа, и так они коротают время, когда не глядят в книжки и не дуют в свои перчатки. Видал я этих леди через окошко. Видал, как они пишут письма и надевают накладные волосы. При таких обстоятельствах, Дик, поневоле узнаешь, что они там замышляют.

— Все-таки ты хитрец, — рассудил Дик, — да еще и в окна подглядываешь.

Кавалькада пересекла пустырь у пристани и обогнула груду ящиков и прочего груза, который еще не перенесли на борт, отдельные кучки пришедших пораньше зевак, скинувших из-за жары верхнее платье мужчин и их женщин, разодетых в пух и прах. Всадники остановились и обменялись приветствиями с подоспевшим орнитологом.

— Представляю, что вы чувствуете при подобном событии, Пэлфримен! — сказал коммерсант.

Для мистера Боннера действия и чувства людей в определенных ситуациях сводились к некоему стандартному набору условностей. Он и сам вел себя либо весело, либо серьезно, подчиняясь общему правилу. Для подобных личностей, собственно, и пишутся исторические брошюры и газеты.

Теперь он упивался соответствующими событию эмоциями, и, хотя принимал наличие сходных чувств у других провожающих как должное, его ничуть не заботило, так это или нет. Мистеру Боннеру самому было столь хорошо, что в поддержке со стороны он не нуждался.

Пэлфримен, пару раз пытавшийся заговорить, никак не мог подобрать выражения помягче.

— Еще слишком рано… — начал он и умолк.

Коммерсанту, впрочем, ответы не требовались.

— Дело за ветром, — с нетерпением проговорил он. — Ветра все нет!

Коренастая лошадка заставляла его кружиться вокруг своей оси, и мистер Боннер получал обзор на все триста шестьдесят градусов.

— Говорят, часа в три погода переменится, — добавил Пэлфримен, хотя это было совершенно излишне.

— Переменится? Ах да, ветер, — вспомнил коммерсант. — Горячий и сухой ветер с юга обычно поднимается около трех часов пополудни.

И он принялся пожимать плечами, словно ему жал отлично пошитый сюртук или на него напал какой-нибудь физический недуг вроде ревматизма.

— Кстати, где Фосс? — спросил он, оглядываясь по сторонам без особого желания увидеть немца.

— Мистер Фосс в трюме. — Хотя Пэлфримен и не собирался выказывать вероломство, он улыбнулся. — Приглядывает, чтобы приборы разместили надлежащим образом.

— Вот она, битва между немецкой аккуратностью и немецким мистицизмом! — захохотал лейтенант Рэдклиф с добродушным бессердечием. — Интересно, что победит?

Собственные битвы лейтенанта еще не выветрились у него из памяти, хотя в тот момент он и не помнил про беседу с Лорой Тревельян на званом обеде. Ему случалось забывать причины своих страданий и в то же время продолжать мучиться. Он походил на спящего человека, который сперва ударит донимающего его комара, а после вернется к своему куда более убедительному сну; комар же знай себе звенит. Если для Тома Рэдклифа таким комаром была Лора, то, по разумению спящего, Фосс был жгучей болью от укуса.

Поэтому лейтенанту следовало принять меры, чтобы себя обезопасить.

— В случае с Фоссом, — продолжал посмеиваться Рэдклиф, — я поставил бы свои деньги скорее на завесу теории, нежели на лезвие практики.

— Должен признать, насчет метода вы подметили верно, — ляпнул коммерсант, не подумав, и даже оглянуться не удосужился.

Пэлфримен ужаснулся, что Фосс стал объектом насмешек и критики. Сам он если и позволял себе критиковать главу будущей экспедиции, то делал это в частном порядке и в случае, если имел на то веские причины.

— Вероятно, методы его несколько необычны, — проговорил Пэлфримен, верный своим принципам.

Какая скука, когда люди перестают говорить о вещах по-настоящему интересных, вздохнула Белла Боннер, обводя толпу блуждающим взглядом. При виде красного яблока, в которое шумно вгрызался маленький мальчик, она заметно оживилась.

— Да! — воскликнул мистер Боннер, осознав свой промах. — Он действительно отличается от других людей. Насколько — покажет лишь время. Я рад, что вы в нем уверены, Пэлфримен. Это подтверждает мое первоначальное впечатление о мистере Фоссе.

Пэлфримену стало жаль коммерсанта, который с ростбифом управлялся куда лучше, чем со словами.

— В любом случае, — проговорил стоявший среди всадников пеший орнитолог, чье положение было заведомо проигрышным, — мистер Фосс совершенно уверен в своих силах, и это самое главное.

На этом обсуждение прекратилось, что было как нельзя кстати, поскольку зеваки начали потихоньку вникать в непонятную для них беседу. Мистер Боннер спешился, с хозяйским видом отдал поводья Пэлфримену и вскоре вернулся в хорошее расположение духа, потому что мог расхаживать по земле и смотреть на предметы материальные.

Лора Тревельян тоже слушала разговор и обрадовалась, что невзрачный и даже на первый взгляд бесхарактерный орнитолог, с которым она обменялась на приеме едва ли полудюжиной вежливых слов, выступил защитником человека, пусть ей и ненавистного. Теперь ей отчаянно захотелось поговорить с другом немца — исключительно, так сказать, из-за восхищения его моральной силой, а вовсе не из-за самого немца. И она стала ждать подходящей возможности.

Таковая вскоре подвернулась, однако без унижения не обошлось. Ничего удивительного, сказала потом себе Лора, особенно для того, кто был достаточно глуп, чтобы подвергнуть себя сцене столь унизительной, что недавно произошла в саду. Теперь вот еще один неприятный инцидент, пусть и не такой мучительный.

Изящный хлыстик, который Лора Тревельян держала в руках, упал по чистой случайности прямо к ногам мистера Пэлфримена, хотя любому стороннему наблюдателю могло показаться, что она сделала это нарочно. Разумеется, орнитолог тут же нагнулся, подхватил безделушку и со всей вежливостью вручил хозяйке.

— Насколько я понимаю, рукоятка выполнена в восточном духе, — заметил Пэлфримен.

Он очень быстро перевел разговор в область научных интересов.

— Да. Индия. В детстве мне подарил его знакомый капитан моего дядюшки, чей корабль иногда заходил в Сидней.

Молодая женщина пристально разглядывала предмет своего позора и сосредоточиться на беседе не могла. Ее сжавшееся горло пронзили горячие, нестерпимые спазмы. Более того, она уже не помнила причин, побудивших ее к личному разговору с этим человеком.

— Прелестная вещица, — заметил Пэлфримен, — было бы жаль ее испортить. Мне кажется, она отлично смотрелась бы в застекленном шкафчике.

Почувствовав, что молодая женщина расстроилась, он отнесся к хлыстику с преувеличенным вниманием, и она опечалилась еще сильнее, а англичанин задумался о тайне, которую она скрывает. У него не было причин полагать, что со времени званого обеда ее отношение к нему хоть сколько-нибудь переменилось. Он ни в коем случае не думал, что она преследует неизвестную ему цель. Пэлфримен обладал определенной долей интуиции, однако женский пол не понимал, несмотря на все свое уважение.

«Ничего путного у меня не выйдет», — подумала Лора, продолжая разглядывать свой хлыстик. Зато ее бледность прошла, щеки и губы налились краской — видимо, от жалости к себе.

— Пользы от него немного, — заметила она, — красоты тоже. Он мне не особенно нужен, знаете ли. Так, беру с собой по привычке. Сначала хлыстик мне нравился — экзотика, подарок из другой страны. Я мечтала о путешествиях в Индию, в Маврикию, на Занзибар. Названия звучали как заклинания, мистер Пэлфримен. И я надеялась, что если буду произносить их достаточно часто, то мечта станет реальностью.

Все это время ее вороная лошадь поднимала копытом пыль, отвлеченно отметила Лора, и та оседала на подол.

— Ничего не вышло. Вероятно, побывать в других краях мне не суждено. О, разумеется, меня все устраивает! Наша жизнь полна простых радостей. Только я завидую людям, которые наслаждаются свободой путешествий.

— Даже таких, как наше? С пылью, мухами и умирающими лошадьми?

Молодая женщина то ли заслонила лицо от солнца, то ли попыталась убрать соринку из глаза и медленно проговорила:

— Разумеется, я все понимаю. Не настолько уж я романтична. — Она рассмеялась деланым смехом. — Вас ждут опасности, не так ли?

Девушка посмотрела на него пристально, словно подозревала, что он прячет нож. Нож для нее самой.

— В любых подобных экспедициях бывает опасно, — сухо ответил Пэлфримен.

— Да, — кивнула она.

Ее губы пересохли и стали тонкими, теперь их наполняли совсем другие чувства.

— О, опасностям я была бы рада! Страданий не избежит никто. И шансы равны для всех нас, вы не находите?

— Да, — ответил он, удивившись ее замечанию.

— Тогда, — через силу рассмеялась она, — разницы нет никакой.

Пэлфримена ее слова не убедили.

— Лично мне нет дела до лошадей, — призналась она, похлопывая свою кобылу по шее. — У мужчин все иначе. Даже у тех, кто лишен или почти лишен религиозной веры. Таковые создают свою собственную религию.

Девушка говорила с такой убежденностью, одновременно исполненной презрения и нежности, что рука, поглаживающая шею лошади, дрожала. Пэлфримен смотрел на шов на ее перчатке.

— И, стало быть, заслуживают сострадания в меньшей степени, — полувопросительно заключила она.

Тогда, в саду, Лора испытала блаженство то ли в результате озарения, то ли после ухода мучившего ее демона, и сухие губы любого умирающего человека теперь вызывали у нее ужас.

Пэлфримен с удивлением отметил, что губы девушки, несмотря на юный возраст, пересохли и потрескались.

Мир света вновь вступил в свои права, легкий бриз постепенно крепчал, поднимая пыль, и берег начал распадаться на песчинки и слюду. Из города тем временем катили экипажи, блистая металлом и свежей краской, везя сторонников или скептиков с женами в одеждах, возвещавших о богатстве и, следовательно, значимости.

На их фоне Пэлфримен и мисс Тревельян превратились в небольшой темный вихрь в потоке стандартных приветствий и беззаботного смеха, вскоре окутавшего их со всех сторон. Они озирались, глядя вокруг себя запавшими глазами, пока Пэлфримен не смог приспособиться. Ему это удалось первым, потому что он гораздо менее увяз в беседе. Он подозревал, что не станет связываться ни с одним человеческим существом, зато будет хранить чужие откровения до тех пор, пока окончательный крах не развеет все тайны в пыль. Пэлфримен посмотрел на волосы молодой женщины, гладко зачесанные назад и чуть выбившиеся на висках, и погрустнел.

— Вот и ваши друзья, — сказал он и улыбнулся, теребя повод лошади. — Оставляю вас с ними. Есть пара вещей, которые требуют моего внимания.

— Друзья? — повторила Лора Тревельян, возвращаясь из своей темной грезы. — Я никого из них особо не знаю. Ведь у нас так много знакомств…

Она оглядывалась с таким видом, будто только что пробудилась ото сна. Наконец девушка заметила печальный взгляд щуплого орнитолога, который передал кому-то поводья дядюшкиной лошади и с нетерпением переминался с ноги на ногу.

— Я вам исключительно благодарна, — сказала она, — за нашу беседу. Я ее запомню.

— Неужели вы из нее что-нибудь почерпнули? — беззаботно спросил Пэлфримен.

Теперь, когда он собрался уходить, все стало легко.

— Не напрямую.

Она слишком одеревенела, чтобы и дальше пытаться выразить свои мысли и чувства словами. Она, прежде так гордо восседавшая на вороной лошади, сгорбилась и выглядела смиренной и покорной.

— Лора! — окликнула Белла со спины старого, кроткого мерина. — Здесь Уэйдсы, и Кирби, и Нелли и Полли Макморрен! Бедняжка Нелли растянула лодыжку и не хочет выходить из кареты.

Белла Боннер смотрела во все глаза и упивалась видом нарядной толпы, как всегда, горя желанием встретиться с людьми, с которыми была едва знакома.

— Вот и сам мистер Фосс, — объявил лейтенант Рэдклиф. — Похоже, ради такого события он таки вытряс моль из своей бороды!

Лора обернулась столь внезапно, что напугала лошадь, и та отпрыгнула в сторону. Впрочем, справилась девушка прекрасно, как с облегчением отметил Пэлфримен, ведь помимо железной воли у нее была и твердая рука. Лейтенант услышал, как она негодующе шикнула, и понял все по-своему.

— Держитесь крепче, Лора! — захохотал он.

Рэдклиф терпеть не мог ее тонкие, плотно сжатые губы, из которых порой сыпались двусмысленные слова и вонзались в него как дротики.

— Лора, ты сможешь с ней справиться? — испугалась Белла.

— Да! — выдохнула Лора Тревельян, сидя на немного успокоившейся, но все еще дрожащей кобыле.

Девушка посмотрела вслед Пэлфримену. У пробиравшегося через толпу орнитолога был вид тонущего пловца, которого засасывают темные глубины.

«Ах, — хотелось вскрикнуть Лоре, склониться над этой глубиной и протянуть руку в черной перчатке, — вы — мой единственный друг, и я не могу до вас дотянуться!»

Как и должно было случиться, он бросил ее на произвол судьбы. И она продолжала картинно восседать на присмиревшей лошади, чьи переплетенные вены пульсировали от раздражения.

Фосс, погрузившись в толпу, вновь обрел значительность, харизматичность, веселость и суетность. Он смотрел в глаза своим покровителям и заставлял их отводить взгляды, что меценатов радовало и впечатляло, убеждая в надежности вложений в экспедицию. Леди в его присутствии трепетали. Проходя мимо, он задевал их рукавами. В одном из таких случаев, как ни странно, немец приложился к ручке пожилой супруги богатого торговца, и та умиленно ее одернула, огляделась и хихикнула, обнажив прогалы среди боковых зубов.

Что же он за человек, недоумевала толпа, которой так и не дано было этого узнать. Если в нем уже имелось больше от памятника, нежели от человека, их это не заботило, потому что тогда бы он удовлетворил их желание вознести его на пьедестал посреди площади или парка — в память об их собственном достижении. Более того, они предпочли бы скорее отлить человека в бронзе, чем заглядывать ему в душу, потому что все темное и непонятное заставляло их нервничать, ведь даже в день столь важного исторического события, когда краски утра были ясны и ярки, к обшлагам его брюк, истрепавшимся при ходьбе, льнула черная тень.

И все же лицо его являло образчик искреннего веселья.

— Нет-нет-нет, мистер Кирби, — говорил Фосс. — Если я потерплю неудачу, то напишу ваше имя и имя вашей дражайшей супруги на листке бумаги, суну его в бутылку и закопаю подле себя, чтобы увековечить их в австралийской земле!

Даже смерть и вечность он обратил в шутку, над которой можно посмеяться при свете дня. Простота всего этого помогала ему наслаждаться жизнью. «Ужасающа простота людей, которым еще не доводилось страдать и кого невозможно любить», — подумал он и облизнул смеющиеся губы.

Некоторые из присутствующих хлопали его по спине просто для того, чтобы к нему прикоснуться. О да, Фосс наслаждался жизнью в полной мере.

Лишь однажды немец задался вопросом: неужели это все происходит с ним, маленьким мальчиком, цепляющимся за родной Хайде подошвами сапог под рваным облаком и сенью скрюченных деревьев?

На пристани сияло солнце — прелестное, лиричное, весеннее солнце, еще не обратившееся в медный гонг.

Мистер Боннер вернулся и встал между немцем и собственными лошадьми. Спина у него была прямая, икры — мощные. Лора с удовольствием укрылась бы за массивной дядюшкиной фигурой, если бы это не выглядело столь жалко.

— Используйте любую возможность, чтобы отправлять нам депеши и держать нас в курсе, — отдавал он приказы своему слуге, по обыкновению повторяя одно и то же на разные лады и тем самым пытаясь укрепить собственную уверенность.

Фосс улыбался и кивал, потакая тому, кто считал себя хозяином положения. Проходя мимо сидевшего в седле лейтенанта, он похлопал его по колену и галантно поднял шляпу, приветствуя юных леди. В то утро его поведение было поистине безукоризненным.

Разве что он не поднимал глаз выше седел, отметила Лора Тревельян. Впрочем, она вовсе не осуждала его поведение, напротив, чрезвычайно радовалась возможности избежать его взгляда. Она обливалась по́том. На лице наверняка появился жирный блеск, и челюсти настолько сжались, что получился тот самый тяжелый упрямый взгляд, который так часто расстраивал ее в зеркалах. Это и есть мое типичное выражение, начала подозревать Лора после долгих и безуспешных поисков более приглядной мины, не догадываясь, что красота проявляется, когда тебя застигают врасплох.

И она сидела на лошади, изнемогая от осознания собственной ничтожности и некрасивости.

Мистер Боннер, долгое время пытавшийся отвести немца в сторонку и переговорить наедине, чтобы присутствующие оценили его значимость, чувствовал себя все более нелепо. Он нахмурился и важно потряс брылями, затем потопал пяткой, отчего зазвенели шпоры, и привлек внимание к своим дородным икрам.

Наконец усилия его увенчались успехом.

— Я хочу, чтобы вы знали: на меня можно положиться, — сказал он, прижав немца к телеге со светло-серыми тыквами, одна из которых была расколота пополам и сияла оранжевой мякотью. — Я готов исполнить любую вашу просьбу. К примеру, о своей семье вы не упоминали, но знайте, что в случае необходимости… Сообщите только, как мне ее разыскать — напишите в письме, когда доберетесь до Рейн-Тауэрс.

Хотя мистер Боннер выражался крайне витиевато, намерения у него были самые благие. Будучи человеком добропорядочным, он требовал подчинения, которое получал далеко не всегда. В надежде установить более тесные отношения он схватил немца за лацкан, и толпу это, несомненно, впечатлило. По лицам пробежала рябь восхищения — публика оценила отвагу соотечественника, властвовавшего над иностранцем-первооткрывателем. Тревога мистера Боннера улеглась. Теперь он всей душой полюбил этого человека, порой представлявшегося ему ненавистным и ничтожным. Свежая струя, привнесенная в их общение его собственным великодушием, заставила глаза коммерсанта увлажниться.

Фосс не считал такие отношения обидными, поскольку не мог в них поверить. Они были не то чтобы неправдоподобны, скорее совершенно нереальны.

Он потрогал семечки оранжевой тыквы и подумал о том, что коммерсант сказал о его семье.

— Моя семья… — начал он, укладывая остроконечные семечки в ряд. — Переписка давно прервалась. Вы не находите, что связи вроде родственных — случайны, даже если вначале мы пытаемся убедить себя в обратном и благодарны за тепло, потому что слабы и неопытны? Мы еще не усвоили, что судьба не принимает в расчет утробу.

Мистер Боннер смотрел в его ясные глаза и не понимал.

— Что ж, — проговорил он, — так уж и не принимает? Откуда нам знать?

Вам уж точно неоткуда, подумал немец.

— Полагаю, я напишу им, когда настанет время. Мой отец стар. Он торговал лесом. Вероятно, уже умер. Моя мать — женщина весьма сентиментальная. Ее мать родом из Швеции, и в доме полно раскрашенных настенных часов. Na, ja[8], и все бьют в разное время.

Отсутствие синхронности изрядно его удручало. Фосс внезапно ощутил духоту спертого воздуха в старых зимних домах и плоть человеческих взаимоотношений — безобразную, приторную тиранию, которой он поддавался.

Неприятие прошлого вывело его из себя, и он взглянул в лицо той девушке, чьи руки некогда раздирали в клочья плоть камелий. На миг их сущности снова вступили в поединок, и он испытал мрачное наслаждение от того, что отклонил предложенные ею молитвы.

Лора Тревельян сидела на лошади, преисполненная скорее бесстрастной гордости, нежели смирения, которого надеялась достигнуть.

«Холодная девушка с крутым нравом, — подумал Фосс, — пожалуй, я мог бы ее полюбить».

Менее подверженный предрассудкам солнечный свет ее точно любил.

Лоре Тревельян пришлось отвернуться то ли от ослепительного сияния, от которого рябило в глазах, то ли от пристального взгляда немца, заполнявшего все поле зрения. В конце концов, я слишком слаба, чтобы терпеть такую пытку, читалось у нее в глазах.

Немец тоже отвернулся, потеряв интерес.

Именно в этот момент толпа расступилась, пропуская черное лакированное ландо, облеченное всеми признаками власти. Богатое убранство впечатлило даже самых неустрашимых радикалов. При виде золотых эполетов и алевшего на солнце мундира зеваки мигом пооткрывали рты. Иные сочли, что прибыл сам губернатор, но люди знающие отнеслись к подобному невежеству с презрением, потому как лицо официальное не станет разъезжать без эскорта.

Те, кто знал больше других, кто был вхож в дом или чей кузен однажды побывал на званом приеме у генерал-губернатора, утверждали, что его превосходительство слег с простудою и вместо себя отправил на проводы экспедиции полковника Фэншо.

Собственно, так оно и было: полковник приехал вместе с безымянным лейтенантиком — обладателем безупречного происхождения и розовой кожи, из каждой поры которой буквально сочились извинения. В отличие от него полковник был человеком самоуверенным, закостенелым во взглядах и худым как щепка. Он подождал, пока к нему подведут немца, и, поскольку так велел долг, держался с исключительным достоинством. Его собственные чувства скрывали бакенбарды — пожалуй, не слишком успешно; словом, вел себя как истый англичанин.

— Его высокопревосходительство генерал-губернатор желает мистеру Фоссу и членам экспедиции попутного ветра и благополучного возвращения, — объявил полковник практически без малейшего участия мышц изможденного лица, обтянутого багровой кожей там, где его не прикрывала пышная растительность.

И протянул немцу костлявую руку в перчатке.

Полковник Фэншо сказал и много других вещей. В самом деле, когда толпа подалась назад, он держал заготовленную речь о Боге, о земле, о флаге, о юной, но уже прославленной королеве Виктории. Его словам придавали необходимый вес многочисленные влиятельные лица колонии, окружившие полковника. Среди них было, к примеру, по меньшей мере трое членов Законодательного собрания, епископ, судья, армейские офицеры, не говоря уже о меценатах и гражданах, чье богатство понемногу способствовало их выходу в люди, несмотря на неуклюжее обращение с ножом и вилкой. Важные головы обнажались, несгибаемые шеи склонялись и выражали смиренную внимательность. Зрелище выдалось великолепное и, сверх ожидания, трогательное. Разодетые в сукно и лен фигуры, обладатели наилучшей британской плоти и крови и при них подобные воздушным шарикам души, данные щедрой Жизнью лишь во временное пользование, внезапно обратились в схематичные деревянные фигурки на фоне синевы бухты, раскидистых туземных деревьев и обхватившего их всех неба. По этой причине мистер Фосс, немец, воспринимал все разглагольствования о земле, флаге и прославленной королеве как поток иностранной речи, найдя прибежище в своей чуждости, чтобы защититься от смысла сказанного, и смотрел крайне скептично. Ему пришлось отвести взгляд от людских лиц и обратить его в небеса. Любое иное поведение было бы лицемерием, однако с другой стороны, кроме него больше никто из присутствующих не имел столь же полного права стремиться к этой бесконечной синеве.

Когда полковник Фэншо довел свою речь до предела высокопарности, и королева была спасена с песнями и подбрасыванием шляп в воздух, и юный розовый лейтенантик, которого звали Чарли Тэтхем, вспомнил Том Рэдклиф, неловко отсалютовал шпагой, мистер Фосс стряхнул оцепенение и в своей обычной церемонной манере представил посланнику его высокопревосходительства мистера Пэлфримена и Фрэнка Лемезурье, стоявших с ним рядом, мистера Боннера и других меценатов экспедиции — точнее, последние представились сами, поскольку имели привычку ужинать, а порой и напиваться в компании полковника.

Потом заржала лошадь, уронила кучку душистого навоза, и жизнь вернулась на круги своя.

Публика вновь пришла в движение, изо всех сил пытаясь вырвать главу экспедиции из рук друг у друга, и тогда мистер Боннер понял, что окончательно теряет свою игрушку, и надулся. Ему казалось, что никто не воздает должного его щедрости, с которой все началось и без которой нынешнее торжество не состоялось бы вообще.

— Что ж, Боннер, — заметил полковник, сочтя уместным проявить определенную долю неформальной веселости в общении с колонистами, в ряды которых его на время забросила судьба, — теперь от обычных смертных вроде нас с вами мало что зависит. Все в руках Всевышнего и ветра.

— Ах да, ветер, — протянул мистер Боннер, мрачно поглядывая на небо, — если нужно надуть паруса, ветер не торопится! В ожидании попутного ветра мы будем топтаться здесь до завтрашней ночи. Вот так-то!

Полковник, который не собирался оставаться и пяти минут после завершения церемонии, изобразил свою версию веселой улыбки.

— Тогда все зависит от воли Всевышнего, верно, Боннер?

И окликнул лейтенанта, чтобы тот велел подать экипаж, намереваясь немедля покинуть проклятое сборище и отправиться наконец обедать. Выполнив долг, сев нога на ногу и захлопнув дверку ландо, полковник обозрел окрестности с сознанием полного превосходства своего класса и звания, коих не смог бы отрицать даже сам Всевышний.

Потом его увезли и почти все, особенно мистер Боннер, вздохнули с облегчением. Почувствовав себя свободным от любых обязательств, коммерсант захотел кое-кого наказать, что и сделал в своей обычной манере.

— Дань уважения мы отдали, — решил он, — и оставаться далее незачем. Полагаю, мы можем уехать не прощаясь.

— Папа, как же так?! — вскричала Белла.

— Я прокачусь до магазина. Хотя Пэйлторп, несомненно, человек достойный, он до последнего своего вздоха не научится принимать собственные решения.

— Папа, а как же корабль? — взмолилась Белла как маленькая девочка. — Мы не увидим, как он отплывает!

К черту корабль, едва не сказал мистер Боннер.

— Вы, мистер Рэдклиф, сопроводите леди домой, где их уже дожидается миссис Боннер.

В силу своего положения лейтенант все еще был вынужден демонстрировать образцовое поведение, поэтому ответил:

— Да, сэр.

— Тогда хотя бы пожмем руку мистеру Фоссу, — продолжала настаивать Белла, — ведь он наш друг, нравится он вам или нет! Папочка, ты же знаешь, что так положено! Лора!

Но Лора сказала:

— Думаю, если дядюшка пожмет ему руку сам, этого вполне хватит.

— До чего же вы странные! — заявила Белла.

Она только начинала подозревать, что существуют такие места, куда ей входа нет.

— Вот бы я была свободной, как та чернокожая женщина, — заметила Белла. — Я осталась бы ждать ветра. Прождала бы всю ночь, если нужно. И посмотрела, как отчалит корабль.

— Нежели для тебя это настолько важно? — спросил Том Рэдклиф, которому впервые наскучила Белла, и он понял, что так будет еще не раз.

— Вовсе нет! — вскричала она.

— Успокойся, Белла, — проговорил ее отец, не желая понимать этих экзальтированных барышень.

— Дело вовсе не в корабле! — воскликнула Белла.

Дело было в том, что ее хмелила жизнь и таинственное вино, которое выплескивалось из душ тех, кого она любила и кого, пожалуй, никогда не узнает в полной мере.

— Корабль меня не волнует, — продолжала настаивать она, — как и те, кто на борту. А тебя, Лора?

Лора Тревельян потупила взгляд.

Из этой неловкой ситуации их выручил сам Фосс, который подошел к мистеру Боннеру в порыве несвойственной ему внимательности и сказал:

— Сожалею, что мое отбытие вызывает столько неудобств, однако над ветром я пока не властен.

Мистер Боннер, гадавший, над чем же теперь властен он сам и почему отпор ему дает даже собственная дочь, засмеялся и ответил:

— Мы как раз собирались исчезнуть. При подобных обстоятельствах вы бы и не заметили нашего отсутствия.

Немец стиснул руку мистера Боннера, и последний совсем приуныл. Вот, значит, как с ним все обращаются.

— Я буду помнить вашу доброту! — сказал Фосс.

Определенно, этот заурядный человек начинал ему нравиться.

Не доставлю ему такого удовольствия, решил мистер Боннер, словно угадав его мысли.

— Если вам понадобится хоть что-нибудь, — поспешил добавить коммерсант, — непременно поставьте нас в известность.

Он тут же переключился на свои текущие дела, вспомнив про упаковочные иглы.

Белла обрадовалась, что проводы приняли более личный характер.

— Можете прислать мне копье дикаря, — воскликнула она со смехом, — со следами крови!

Кровь играла в ее жилах, мысли мелькали разноцветными картинками.

— Обязательно, — с важным видом кивнул исследователь и тоже рассмеялся. — Прощайте, Том, — продолжил он, схватив за руку лейтенанта, который вынужден был согнуться в седле со всей возможной мужественностью: от этих иностранцев никогда не знаешь, чего ожидать.

— Прощайте, старина Фосс, — сказал Том Рэдклиф. — По вашем возвращении непременно закатим достойную пирушку. Лет эдак через пять.

Последнюю фразу ему пришлось прокричать, потому что крупный мерин под ним низко опустил голову и натянул поводья, как делали все лошади Тома Рэдклифа, когда их хозяин выступал на передний план.

— Через пять лет! — блеснули крепкие зубы.

С лошадей полетела пена.

— С бородой через руку, — засмеялся Фосс, не слишком убедительно подстраиваясь под своего жизнерадостного приятеля.

Тем временем он прощался со всеми присутствующими. Пальчики Беллы Боннер едва скользнули по его руке. Он обменивался рукопожатием с женщинами, особенно столь юными, в обязательном порядке, но не без заминки.

— Том, будь осторожен! — взмолилась Белла. — Что за ужасная лошадь!

Раздался крик — норовистый конь хлестнул одну леди по лицу хвостом, и она ощутила во рту вкус пыли, шляпка сбилась набок. Пока все рассыпались в извинениях, Фосс улыбался и с удовольствием наблюдал за поднявшейся вокруг возней, в которой сыграл небольшую, хотя и неожиданно приятную роль. Потянувшись к мисс Тревельян, он взял ее за апатичную руку в перчатке. Завороженный движением и цветом, суматохой и смехом, смущением степенной женщины, укусившей коня за грязный хвост, он все-таки с грехом пополам пожал пальцы девушки.

Выждав для приличия, Лора отдернула руку. Если Фосс и не заметил, то лишь потому, что излишне увлекся.

Да и с какой стати должно быть иначе, подумала Лора, и все же затрепетала.

— Белла, — окликнула она безжизненным голосом, едва перекрывая шум, — давай уедем. Все уже сказано.

Вскоре компания тронулась в путь, Фосс поглядел им вслед и понял, что так и не поговорил с Лорой Тревельян. Он смотрел на невинный завиток волос на затылке, на плечи девушки, ничуть не свидетельствующие о силе духа, которую она явила тем странным вечером в саду.

Фосс стоял, облизывая сухие губы, будто хотел что-нибудь крикнуть ей вслед, но что?.. К тому же слова бы так далеко не долетели. Тем не менее, когда подошел Фрэнк Лемезурье с вопросом, требовавшим его участия, вид у немца был несколько смягчившийся.

— Разве нельзя хоть иногда принимать решения в мое отсутствие, Фрэнк? — спросил он.

— В чем дело, сэр? — воскликнул изумленный Лемезурье. — Когда это мои решения имели силу?

Фосс только рассмеялся в ответ.

До самого полудня публика бродила по пристани в ожидании ветра. Некоторые проклинали пыль, некоторые напились, рискуя угодить под арест. Один из зевак едва держался на ногах. Шляпу он потерял, однако с бочонком не расставался, прижимая его к груди как младенца.

Утром ему будет очень стыдно, заметил кто-то из добропорядочных граждан.

— Уж это мое личное дело, — проворчал тот, — к тому же пью я в последний раз, так что оставьте меня в покое.

— Последний раз таких, как ты, и губит, — сказала одна леди. — Знаю по опыту своего мужа. От выпивки он и умер, бедняга.

— Я умру не от этого, — сплюнул пропойца. — А если и так, буду только рад.

Почтенная леди, болезненно воспринявшая ситуацию, над которой была не властна, с негодованием поцыкала оставшимися зубами.

— Какой позор! — заметила она о том, от кого никак не могла отвязаться.

— Какой же это позор, ведь это мистер Тернер! — перебил подошедший Гарри Робартс.

— В чем еще меня обвиняют? — вскинулся человек с бочонком, потом добавил: — А, это ты, сынок.

— Мы совсем про вас позабыли, мистер Тернер, и если бы ветер поднялся, вы не смогли бы участвовать в экспедиции — корабль уплыл бы без вас!

— Такова моя судьба, — протянул Тернер. — Ветер на моей стороне. Или нет?

И дохнул с такой силой, что пекущаяся о нем леди мигом отпрянула на безопасное расстояние.

— Ну же, мистер Тернер, — принялся увещевать мальчик, — вы ведете себя не так, как следует. Пойдемте на борт, тихонько поднимемся, вы приляжете, глядишь, и полегчает.

— Мне и так легко! — заявил Тернер.

Впрочем, он все-таки отправился на борт вместе с бочонком и рухнул в открытый люк, не получив ни малейших увечий. Так он и лежал в трюме до самого отплытия. Когда корабль отчалил, Тернер вскочил, не просыпаясь, и прокричал:

— Мистер Фосс, вы нас убьете! Дайте мне нож! А-ааааах! Масло! Масло! Сейчас не мой черед умирать!

Итак, он вырвался из своих кошмаров, и теперь у него было будущее.

Будущее?! Лора Тревельян не могла даже помыслить о нем, хотя настоящее, через которое пробиралась компания провожающих, в известной степени представлялось ей пренеприятным сном. Как бы то ни было, они ехали домой. Их царапали чайные кусты, со стороны Вуллумулу поднималась вонь протухшей рыбы, и какая-то ирландка, жена боцмана, как выяснилось позже, выбежала из хижины, чтобы разузнать, нет ли вестей о «Морском ястребе». Жена боцмана с ребенком у груди и мальчуганами, цепляющимися за подол, верила в эту жизнь всем сердцем.

Проводив девушек до самого Поттс-Пойнта, мистер Рэдклиф их покинул. Белла и Лора переоделись в свободные платья, обретя непринужденную, домашнюю красоту, как нельзя лучше подходящую весеннему полудню, и перекусили холодным мясом, хлебом и медом. Однако тревожное наваждение никуда не делось. Лора Тревельян раздвинула губы, чтобы откусить намазанного медом хлеба, и увидела стоящих вдоль фальшборта моряков с почерневшими зубами. У ножа, которым она резала масло, была пестрая, гладкая рукоятка, словно вырезанная из лошадиного копыта…

Перекусив, кузины поднялись в комнату Лоры.

— Я буду отдыхать, — объявила последняя.

— И я тоже, — сказала Белла. — Я лягу здесь, с тобой.

Она никогда не делала этого прежде.

Девушки прилегли, благодарные друг другу за компанию, и забылись тревожным сном, связанным отчасти с будущим, отчасти с настоящим и полным дурных предчувствий. Даже Белла, касаясь своей горячей щеки, осознавала будущее уже не как туманную дымку, а как нечто неумолимое и твердое, точно мрамор. Будущее обретало форму.

«Том, — говорила она, — мужчины влюбляются снова и снова, но всегда лишь в самих себя».

«Неужели ты думаешь сбежать? — спросил он. — Тебе не удастся, хотя иногда я об этом мечтаю. Сбежит только Лора, подняв паруса. Она уплыла».

Белла Боннер вскочила.

— Она уплыла, — сказала Роуз Поршен.

— Кто? — спросила Белла, все еще во власти полуденного сна.

— Ах, мисс, ну, конечно, шхуна! «Морской ястреб», — пояснила Роуз, торопливо вошедшая с блюдцем кумкватов.

Лора все еще лежала в длинных складках мрамора. Ее согнутую руку можно было принять за высеченную из камня, если бы она чуть не подрагивала.

— Мисс? Мисс Лора! — окликнула Роуз. — Там корабль! Это надо видеть!

Белла коснулась кузины. Бодрствующие женщины понимали, что событие представляет куда больший интерес для той, которая еще спит.

И тогда Лора Тревельян открыла глаза, поднялась на прямых руках, встала и вышла, не раздумывая, на длинный балкон. За ней струилась юбка бледного цвета и беспредельной полуденной прохлады.

В самом деле, вдали виднелась шхуна. Ветер нес «Морского ястреба» прочь из залива. Синяя гладь взъерошилась и пошла маленькими белыми волнами. Она превратилась в пушистого зверя, пока всего лишь игривого, словно котенок. «Морской ястреб» горделиво кичился своим превосходством. Серьезных потрясений он еще не знал.

— Да, они отплыли, — проговорила Лора четким, радостным, ровным голосом.

Лицо ее тоже было спокойно, как и выражение радости, которое она набросила, подымаясь ото сна, — такая же откровенно ущербная, ничуть не убедительная маска.

— Я буду за них молиться! — воскликнула Роуз Поршен, сжимая блюдце с фруктами.

— Ты же их совсем не знаешь, — возразила Белла, которой забота горничной показалась нелепой.

— Мне ни к чему их знать.

— Может быть, им тоже ни к чему твои молитвы. Что за чушь!

Роуз промолчала.

Три женщины наблюдали за кораблем.

Лора Тревельян откинула рукав сливочного платья с таким видом, будто он чрезвычайно ее обременял.

— Как думаешь, мистер Пэлфримен — милый? — спросила Белла Боннер.

— Насколько я успела его узнать, он человек исключительно милый, — ответила кузина.

— И очень тихий.

— Говорит именно то, что следует.

Женщины наблюдали за кораблем.

— Наверное, он человек образованный, — сказала Белла. — Не какой-нибудь там невежественный варвар-колонист вроде нас.

— Ну что вы, мисс! — воскликнула Роуз.

— И добрый, — продолжила Белла. — А добрым людям это не важно.

— Ах, Белла, что ты такое болтаешь?! — возмутилась Лора.

— Разве я не права?

— Все, что ты сказала, к делу не относится!

Три женщины следили за кораблем.

Вскоре Роуз Поршен, устыдившись вместо мисс Беллы, прошептала, держась за живот:

— Вот кумкваты, которые я несла вам попробовать, когда заметила корабль.

Она поставила блюдце с двумя вилками на бамбуковый столик и тихо вышла.

Ни одна из девушек не поблагодарила женщину за заботу, разве что мысленно, потому что слов у них не нашлось. Ветер и вода несли медленный корабль. Порывы того же ветра — то свежего, то теплого — нарушали покой сада и приносили на длинный балкон запахи сосны и жасмина. Две молодые женщины и сами не смогли бы сказать, оживляет он их или же дурманит, пока окончательно не погрузились в лихорадочную тоску. Тела их дрожали в легких платьях, разумы открылись острым стрелам мыслей, и вся картина, явившаяся их взорам, стала отчетливой и трепетной, красивой, но печальной.

И все же, думала Лора Тревельян, наиболее важные моменты ее жизни — одновременно расплывчаты и неприглядны. Эпизод с немцем в саду был неописуемо непригляден, неопрятен, тягостен. Она не могла не думать об этом, и во рту у нее возник привкус крови, словно она потеряла зуб. Девушка закусила губу и вспомнила, какими острыми ей показались зубы Фосса, когда он разговаривал утром на пристани.

Белле, которую окончательно ошеломил влажный, ветреный полдень, стало страшно.

— Лора, — очень тихо окликнула она.

Белла была полна решимости тесно прижаться к своей кузине, в то время как та не менее твердо намеревалась держать ее на расстоянии. Этого Белла вынести не смогла. Ее наполняли страх и желание приобщиться к тому, чего она не понимала, — тому, что ждало их в будущем, отсюда и проистекала ее настойчивость.

— Лора, — спросила она, — что с нами сталось? Что происходит?

Она заплакала, прижимаясь к таинственному телу своей кузины.

— Ничего не происходит. Ты все надумываешь, — напряженно ответила Лора, сопротивляясь изо всех сил — назойливые прикосновения приводили ее в ужас.

Однако ни одна из девушек была не в силах противиться силе того полудня. Нуждаясь в защите, они соединились в нежнейшем взаимопонимании.

— Скажи мне, Лора, — вскричала Белла, — в чем дело?

Ее горячие слезы обожгли холодную кожу кузины.

— Откуда же мне знать?! — воскликнула Лора. — Если рассказывать нечего… совсем нечего!

Постояв, обнявшись среди раскидистых ветвей честных деревьев, на груди всевластного ветра, девушки немного утешились, и свет, коснувшийся кумкватов на бамбуковом столике, превратил их в драгоценные камни, совершенство которых давало еще один повод для надежды.

Путешествие «Морского ястреба» прошло сравнительно гладко, не считая эпизода с Тернером, внезапно очнувшимся от пьяного угара в полном смятении, бормоча про какой-то нож, который куда-то дел и который понадобился ему немедленно. Порывшись в своих вещах, он извлек на свет нож с черной костяной рукояткой и довольно изящным лезвием. Он приносит беду, настаивал Тернер, и достался ему при странных обстоятельствах. Доведя себя до неистовства, бедняга бросился к борту и швырнул нож в воду. Потом он понемногу успокоился, а корабль тем временем добрался до Ньюкасла.

Члены экспедиции покинули судно вечером. Как и было договорено, их встретил мистер Сандерсон и проводил до постоялого двора на окраине города, где, по его мнению, им никто бы не помешал отдыхать. На данном этапе от них мало что зависело. Фосс ехал с Сандерсоном. Беседа не клеилась, сухие реплики обоих не могли выразить всего, что было у них на душе. Оба испытывали неловкость и предпочли молчать всю дорогу. Впрочем, ни тот, ни другой не были в обиде, и вскоре сблизились, погрузившись в непривычную жизнь постоялого двора с его пятнами желтого света, запахами мочи и жареного мяса, лаем пойнтера и маловразумительными советами пьяницы-завсегдатая.

Задерживаться на постоялом дворе им не пришлось, поскольку мистер Сандерсон пригнал лошадей, на коих путешественникам утром предстояло отправиться прямиком на его ферму в Рейн-Тауэрс, путь до которой занимал не один день, а закупленное в Сиднее оборудование и поклажу неспешно перевезли бы на телеге, запряженной волами.

Фосс согласился с этим вполне разумным планом и наутро после прибытия присоединился к своему хозяину во главе кавалькады, отправившейся в путь из Ньюкасла. Больше всех радовался юный Гарри Робартс, ведь ему еще не доводилось ездить верхом. Он гордо восседал, обозревая плодородные угодья поселенцев и вдыхая ароматы таинственного буша, который выступал из голубой дымки по мере приближения, окружал их со всех сторон и гасил голоса. Вскоре раздавались лишь звяканье упряжи, крики птиц и ерзанье Гарри Робартса, чьи ляжки пульсировали от боли — монотонной, бесконечной, ритмичной как ход часов.

— О господи! — стонал он, крутясь с боку на бок и тщетно пытаясь облегчить боль.

Вокруг расстилались пастбища и буш. Сверху сияло жаркое красное солнце, падая на шишковатую голову Гарри.

Местность была Фоссу знакома, поскольку из залива Моретон и северных земель он возвращался сушей, однако немец проникся торжественностью момента и озирался с таким видом, словно он здесь впервые. Вокруг расстилался идилличный и живительный пейзаж. Фосс с удовольствием упивался этим незамысловатым, но действенным лекарством. Иногда путники сворачивали с дороги и ехали напрямик по проложенным в буше тропам, безмолвно ступая по траве. Их безмолвие ничуть не походило на звенящую тишину одинокого путешествия сквозь бесконечность. Немец не раз испытал это на себе и даже устал от погружения в глубины собственной личности, в черные шипастые дебри. Люди давно проторили здесь тропы. На стволах косматых деревьев кое-где виднелись бледные шрамы. Сейчас Фосс следовал по чужим стопам и ничего не имел против. Мир богов становился миром людей. Члены отряда вереницей ехали за Фоссом, почти все как один опустив головы. Их кашель больше не вызывал у него раздражения. Впереди виднелась длинная, тощая и весьма цивилизованная спина мистера Сандерсона.

— Здешние земли в основном поделены на небольшие участки. То есть до самых границ Рейн-Тауэрс и Далвертона, где все принадлежит Ральфу Ангусу, — сказал Сандерсон, который порой тяготился молчанием и считал своим долгом делать пояснения.

Кое-где у дороги появлялись пугливые розовощекие детишки с сопливыми носами и глазели на путников, приоткрыв рты от изумления. Домотканая одежда придавала им несколько чопорный вид. Их неподвижные фигурки окружал ореол безвременья. Разумеется, они не отваживались заговорить и развеять иллюзию. Дети с неумолимыми голубыми или жгучими шоколадными глазами стояли и смотрели, пока круп последней лошади не скрывался из виду. Тогда они бросались бежать по дороге, перепрыгивая кучки желтого навоза, кричали и презрительно фыркали с таким видом, словно знали всадников лично и совсем их не боялись.

Чуть меньшей робостью отличались их матери, которые суматошно выбегали из глиняных хижин или шалашей, стирая с рук пену или пряча в небеленые корсажи большие груди, прервав кормление младенцев. Их энтузиазм тут же улетучивался, женщины стояли как вкопанные и молчали, с виноватым видом пробормотав пару слов. С посланниками внешнего мира пристало говорить лишь их мужьям. И вот выходили поселенцы в ботинках, пошитых долгими зимними ночами. Их адамовы яблоки двигались в такт репликам о погоде, стадах или урожае. Хлеб насущный они добывали из скалистых, поросших кустарником земель, и скудные слова тоже давались им с таким трудом, будто они высекали их из камня.

Фосс так и сиял.

— Сразу видно — хорошие люди! — заявил он. — Они все свободные поселенцы?

— Некоторые из них. Некоторые — бывшие каторжники, — ответил Сандерсон через плечо. — Здесь живут и те, и другие. Плохих и хороших людей хватает с обеих сторон.

Он имел куда меньше эфемерных иллюзий, поскольку по своим человеческим качествам значительно превосходил Фосса. В тот момент исполненный надежд немец готов был поверить даже в то, что хороши все люди без исключения.

— Само собой, разумеется, — согласился он с видом страдальца, не понятого поверхностным собеседником. — Если вы вглядитесь в кожу юной красавицы, то наверняка заметите пару изъянов: воспаленный участок кожи, скажем, расширенные поры или даже прыщик. Однако они ничуть не затрагивают сущность ее красоты. Вы согласны?

— Если вопрос сводится к сущности, то да, — ответил Сандерсон с надлежащей серьезностью.

Фоссу была видна лишь спина едущего впереди хозяина — скучная, благоразумная и весьма цивилизованная, как уже упоминалось выше.

Сандерсон был человеком, можно сказать, культурным, которого страстное стремление к истине избавило от необходимости щеголять своим умом. В другую эпоху помещик стал бы монахом или даже отшельником. В середине девятнадцатого века английские джентльмены и преданные мужья так себя не вели, поэтому он променял Белгравию на Новый Южный Уэльс и учился смирению иными способами. Поскольку он был богат и прибыл на континент в числе первых поселенцев, то приобрел неплохой надел земли. После торжества мирской гордыни, почти неизбежной для представителей его класса, Сандерсон ударился в смирение. Жил он очень просто, вместе со своей скромной женой. Праздности они предавались редко, разве что вечерами читали при свечах. Только любовь к книгам и можно было поставить им в вину, ведь многим она казалась проявлением тщеславия и чудаковатости. Дома у Сандерсонов книги в богатых кожаных переплетах стояли рядами и вовсе не пылились на полках. Супруги постоянно выискивали друг для друга отрывки, словно выбирали кусочки мяса понежнее, зачитывали вслух и буквально сияли от удовольствия. Помимо этого поставить им в вину было решительно нечего. Сандерсон заботился о своих стадах, как любой христианин. Если он и преуспел больше других, то никто не видел в этом несправедливости, и оба супруга умывали ноги своим слугам, чутко и незримо радея о них самыми различными способами.

— Сколько миль осталось до ваших владений? — время от времени спрашивал Фосс.

Сандерсон исправно отвечал.

— Мне не терпится их увидеть! — неизменно заверял его Фосс.

Порой кажется, что неведомые места принесут нам небывалое успокоение и счастье. Так и подверженная ошибкам человеческая природа Фосса стремилась в Рейн-Тауэрс, наделяя его всевозможными достоинствами, которые человек надеется обрести в сердце каждого миража, входя в сказочные здания, разводя огонь в призрачном очаге. Название сверкало перед мысленным взором немца, и он повторял его по дороге на все лады. Сандерсон отнесся к эксцентричности гостя с пониманием, потому как ожидал чего-то подобного, хотя оценка его осведомителя несколько отличалась от того, что он наблюдал сам. Немец носил маску спокойствия и, казалось, обладал бесхитростной простотой, что было довольно неожиданно. Они продолжали путь. В ясные, бесстрастные весенние дни помещик задавался вопросом, какие именно проявления страсти он надеется увидеть. Однако вообразить тьму разум его не мог. Они переходили вброд ручьи, в которых не скрывалось ничего. Истина солнечных лучей усеивала пятнами невинную траву. В этом свете, понимал он, тайное должно стать явным. И все же был не в силах обвинить другого человека в том, что его натура так несхожа с его собственной.

Следует признать, что разницы как таковой и не было — не в то время, не в том месте. Фоссом овладела достойная восхищения учтивость и выдержка. Он заботливо объезжал вереницу путников, указывал им на интересные особенности местности, спрашивал мнения, раздавал советы и потом возвращался на свое место позади хозяина, где вновь упивался благосклонностью нового друга, к вниманию которого, казалось, испытывал непреодолимую жажду.

В той или иной степени это заметили все, кроме Сандерсона.

Гарри Робартса забавляло, что его идол облапошил их хозяина, переняв черты характера последнего. По правде говоря, со стороны мистера Фосса никакое это было не воровство. Лемезурье и Тернер, напротив, презрительно фыркали, словно псы, которые сперва купились на ласку, а потом получили пинка. Пэлфримен смотрел и слушал, разрываясь между научным интересом к анализу поведения и безотчетным стремлением верить в то, что Фосс прав, даже если для этого ему пришлось бы признать, что сам он ошибался.

К вечеру последнего дня участники экспедиции спустились в долину, по которой с приглушенным журчанием бежала бурая река, и бурые же рыбы дремали среди камней. Лошади навострили уши и бодро выгнули шеи, почуяв близость дома. Ступая по цветущей долине, они нервно трепетали. Их уверенность передалась даже чужакам.

Вскоре среди зарослей клевера им стали попадаться неторопливо бредущие коровы и рогатые бараны, которых вел к загону молодой пастух. Однако Фосса больше занимала сама долина, чем ее обитатели. В закатных лучах горный рельеф выглядел особенно впечатляюще. В бронзовых скалах проступали серебряные жилы, вершины склонов переливались цветами аметиста и сапфира, пока всадники не обогнули бастион, скрывший от глаз этот последний оплот красоты.

— А-аах! — вскричал Фосс.

Сандерсон смущенно рассмеялся.

— Вон те скалы на вершине холма и есть «башни», в честь которых долина получила свое название, Рейнские башни.

— Совершенно справедливо! — воскликнул немец. — Настоящая крепость.

Вокруг разливалось золотое сияние. Вечер фиолетовым потоком нахлынул на подножие холма, едва не затопив Фосса. Перед его мысленным взором зароились обрывки воспоминаний, заставляя пожалеть, что он не утонул в этом потоке, а выплыл, прибегнув все к тому же злополучному средству, что и всегда.

Сандерсон тоже способствовал его возвращению, бросая простые, деревянные слова.

— Вон там, под ивами, усадьба. Там сарай, где мы держим овец. Около вяза — амбар. И домики для работников. Как видите, у нас тут целая община. Даже церковь строим.

Сгустки то ли тумана, то ли дыма сплетались с фиолетовыми тенями. Вокруг отряда носились собаки, вздымая тучи пыли, и лаяли до хрипоты. Люди же хранили молчание, потрясенные величием зрелища и притихшие в ожидании новых знакомств. Некоторые оробели. Юный Гарри Робартс дрожал в холодном поту, Тернер, трезвый уже пару дней как, боялся, что в столь уязвимом состоянии не переживет тягот общения. Даже Пэлфримен понял, что как следует помолиться на ночь не выйдет и за это придется поплатиться успехами на пути, где любой успех иллюзорен. Поэтому он слегка подотстал, стараясь по возможности избегать своих компаньонов.

К ним вышла женщина в сером платье и белом фартуке, с маленькой девочкой за руку, и проговорила очень торжественно и в то же время радушно:

— Рады приветствовать вас в Рейн-Тауэрс, мистер Фосс! — Смутившись, она с улыбкой добавила: — И всех остальных тоже, конечно!

Сандерсон спрыгнул с лошади и обнял жену. От ласки эта женщина неопределенных лет заметно приободрилась. Хозяин крикнул, и из-под ивы вышли два конюха, чтобы забрать лошадей.

— Спускайтесь, Фосс, о них позаботятся, — объявил Сандерсон. — Неужели вам настолько полюбилось седло? Пойдемте-ка в дом, устроим вас поудобнее.

Фосс кивнул, однако с места не сдвинулся. Он задумчиво сидел на лошади, сжав губы. Змей проскользнул даже в этот райский уголок, понял Фрэнк Лемезурье и тяжко вздохнул.

Все словно ждали чего-то.

— Ни к чему настолько вас обременять, мистер Сандерсон, — проговорил немец, разомкнув губы. — Мне было бы крайне неловко предположить, что столь многочисленная компания вторгнется под ваш кров. Я предпочел бы разбить лагерь где-нибудь по соседству, воспользовавшись нашими собственными спальными принадлежностями, и развести костер.

Миссис Сандерсон обернулась к мужу, который заметно побледнел.

— Мне как-то и в голову не пришло, — сказал он.

Зато это весьма кстати пришло в голову немцу, и в его взгляде полыхнула горькая радость. Последние фрагменты впечатляющего вида исчезали в сумерках, красота прибытия в долину обретала трагические нотки. Напрасно поддавшись чувственным восторгам, он должен заплатить за это страданием.

Те, для кого подобное самоуничижение осталось загадкой, застонали и заерзали в седлах. Те, кто знал Фосса чуть лучше, промолчали.

— Ведь я уже всем постелила! — возразила сбитая с толку хозяйка.

Челюсти Фосса сжались от боли, которую он причиняет другим и, что еще ощутимее, самому себе.

Сложно сказать, справился бы с этим затруднением даже сам неподражаемый мистер Сандерсон, но тут Пэлфримен протяжно всхлипнул, повалился ничком и начал сползать с лошади. Все кинулись ему на помощь. И все, исключая самого Пэлфримена, вздохнули с облегчением.

— Он болен? — спросила миссис Сандерсон. — Бедняга, наверно, это от усталости.

Пока лишившегося чувств Пэлфримена несли к дому, Фосс рассказывал, как его коллега недавно упал с лошади, и, хотя тот объявил себя здоровым, лично Фосс придерживается иного мнения и не считает орнитолога в достаточной мере окрепшим, чтобы принимать участие в экспедиции. Фосс утирал шею платком, не чувствуя ни малейшего облегчения. Его объяснения звучали все более агрессивно.

Когда они добрались до террасы невысокой усадьбы со стенами цвета бледной охры, с белеными притолоками и оконными рамами, появился коренастый субъект могучего вида и забрал у них безжизненное тело орнитолога, хотя никто его об этом не просил.

Сандерсон счел его вмешательство совершенно естественным.

— Это мистер Пэлфримен, орнитолог. Он потерял сознание, — пояснил он незнакомцу. — Еще не вполне оправился после болезни. Будьте так добры, отнесите его в угловую комнату, чтобы мы с женой были рядом и могли о нем позаботиться.

Очнувшись в непривычной обстановке, Пэлфримен тут же принялся искать, перед кем бы извиниться. У изголовья кровати стоял кряжистый незнакомец, с которым он попытался заговорить, но тот развернулся и вышел.

По крайней мере, эпизод с обмороком орнитолога разрубил гордиев узел: за переполохом последовали объяснения и заверения в дружбе, Фосс и Лемезурье согласились остаться в доме, Тернер и Гарри Робартс отправились вслед за конюхами к месту, выделенному для лагеря. Никто не стал обсуждать странные возражения Фосса. Вероятно, он и сам позабыл о них до тех пор, пока не примется, по обыкновению, воскрешать в памяти болезненные проявления своей несговорчивой натуры.

Подобные вечерние недоразумения быстро сходят на нет в доме, в котором босоногие детишки носятся по каменным полам и весело окликают друг друга, горничные разносят подносы с золотистым хлебом и накрахмаленные салфетки, собаки поскуливают и сбегаются на запах жаркого. В просторной комнате с низким потолком, где накрыли к ужину, горел камин из эвкалиптовых дров. Яркий теплый свет бросал на белую скатерть причудливые тени, пока не зажгли светильники. Наконец сама миссис Сандерсон, все-таки подчинившись условностям и уложив волосы в прическу, тоже внесла свою лепту, водрузив на каминную полку подсвечник с самодельными свечами.

Пока они ждали ужина, хозяин налил вина Фоссу, Лемезурье и себе.

— Из нашего собственного винограда, — пояснил он. — Хочу когда-нибудь полностью перейти на самообеспечение.

И он принялся указывать гостям на всевозможные миски и кувшины, которые сделал сам из местной глины, а его жена расписала красками и обожгла в печи. Даже если яркие цвета и четкие формы от чрезмерного жара немного поблекли и поплыли, это лишь придавало им трогательности.

Собственно говоря, трогательность отмечала и обстановку гостиной, и все хозяйство в Рейн-Тауэрс, по контрасту с горделивыми скалами. Мелкие неудачи вовсе не обескураживали Сандерсонов. Весьма вероятно, в этом и крылась причина успеха супругов.

— От всего сердца поздравляю с замечательными достижениями, которых вам удалось добиться в такой глуши! — объявил Фосс. Во рту у него стало горячо от выпитого вина. — Я вам даже завидую.

— Любой может достичь успеха, если только пожелает! — немного резко ответил Сандерсон.

Это Фосс знал и сам.

— У разных людей и достижения разные. К сожалению, мне не построить крепкого дома и не жить в нем той жизнью, какая бывает в таких домах. Поэтому, — Фосс сделал несколько жадных глотков вина, — сейчас я в полном смятении. Честные люди способны с легкостью подорвать устои, коими обладают иные из нас.

Немец отставил бокал.

— Я плохо выражаю свои мысли по-английски.

Миссис Сандерсон поняла куда больше, чем ее супруг мог себе позволить, и вид у нее стал несчастный. Она протянула тонкие, хотя и крепкие руки к огню, на фоне которого они сделались почти прозрачными, и проговорила:

— Пора бы и остальным подойти.

Лемезурье, тоже сидевший у камина и уловивший не хуже хозяйки настрой своего предводителя, наклонился и взял на руки маленькую девочку.

— Что ты любишь больше всего? — спросил он без тени цинизма, которым привык защищаться от присущего детям всеведения.

— Пирог с патокой, — без тени сомнения ответило дитя.

Она с серьезным видом трогала его лицо, и молодой человек тонул в ее глазах. Из всех чар, действовавших в гостиной, где потрескивал камин и спящая собака гналась за приснившимся зайцем, пожалуй, именно эти были самыми мощными, пока их не развеял вошедший Ангус.

Едва юноша ворвался в комнату, тут же стало ясно, кто он такой. За исключением разве что самых недовольных, окружающие прощали ему практически все, даже его богатство и невежество, поскольку к симпатичным, немного нескладным и рассеянным юнцам, как и к породистым лошадям и охотничьим собакам, люди относятся весьма терпимо. Лицо его не скрывало ничего, поэтому натуры замкнутые чувствовали вину за свои тайны и поспешно стремились ее загладить, становясь откровенными. Ведь рыжеволосый румяный Ангус, всегда сияющий белозубой улыбкой, был таким добродушным.

— Ральф, хотя вы и опоздали, — без тени упрека заметил Сандерсон, — не мне учить вас пунктуальности. — Специально для Фосса он пояснил: — Это второй Ральф. А я — первый.

Мысль о том, что он может существовать в двух экземплярах, пусть даже сходство заключается лишь в имени, доставляла хозяину огромное удовольствие.

Фосс отнесся к симпатичному юноше не без опаски, помня, что тот должен присоединиться к его экспедиции. Впрочем, он и виду не подал, в то время как Ангус тоже не спешил упоминать о договоренности. Оба присматривались друг к другу, непринужденно беседуя с хозяином.

— Думаю, надо позвонить, чтобы пришел мистер Джадд, — наконец решила миссис Сандерсон.

Звон колокола пронзил Фосса насквозь. Вспомнив каторжника, которого упоминал Боннер, немец понял, чего страшится больше всего.

Тем временем, пошатываясь, вошел Пэлфримен — губы сжаты, лицо заливает нездоровая желтизна. Рядом с ним держался коренастый человек, который по прибытии взял на себя заботу об орнитологе.

— Думаете, это разумно? — спросил Сандерсон.

— Вполне, — улыбнулся Пэлфримен. — Минутная слабость прошла. Я полежал пару часиков на хорошей кровати, а мистер Джадд был так добр, что напоил меня ромом с ложечки.

Значит, коренастый тип — тот самый Джадд.

Он так и стоял сбоку от Пэлфримена. Видимо, сам назначил себя в медбратья, и пациент принял это как должное.

Джадда представили Фоссу, и мужчины обменялись рукопожатиями.

Бывший каторжник держался скромно, что при его комплекции и силе особенно бросалось в глаза. По сути, он являл собой сочетание силы и нежности, вроде корявого дерева, которое изуродовали время и непогода, но при этом серебристая листва дрожит от каждого дуновения ветерка и испускает тонкий, нежный аромат. В волосах его блестела седина, шея пошла глубокими складками. Сложно сказать, сколько ему исполнилось полных лет, хотя он не был стар. Говорил он тихо и довольно грамотно. Знаниями и опытом Джадд наверняка обладал значительными, однако не спешил делиться ими со всеми подряд, и их приходилось извлекать из него чуть ли не клещами. Не то чтобы он не доверял людям, скорее перенесенные некогда несправедливость и унижение запечатали его уста. Восстав из гроба прежней жизни, он все еще не мог осознать произошедшего с ним чуда.

— Теперь, когда все собрались, давайте скорее садиться к столу, — предложила миссис Сандерсон. — Полагаю, вы голодны, мистер Ангус.

— Я всегда голоден, — покладисто кивнул молодой человек, сделавшись на удивление молчалив.

Миссис Сандерсон принялась рассаживать гостей.

— Вы, мистер Ангус, садитесь сюда. А вы, мистер Джадд, туда.

Коснувшись спинки стула, Ангус покраснел и смутился, в то время как Джадд, казалось, видел грустную иронию в ситуации, в которой ему уже приходилось бывать.

Фосс понял, что им придется сесть за стол с бывшим каторжником, и эта перспектива занимает все помыслы юного помещика. Немец задумался, не превышают ли собственные преступления Ангуса, в которых тот мог бы сознаться в порыве откровенности, того, что совершил Джадд. Вероятно, при случае он сумел бы найти в этом утешение. Однако Фосс мигом отринул эту мысль. В нем росла острая неприязнь. Хотя против Джадда-каторжника он ничуть не возражал, в качестве члена экспедиции Джадд вызывал у него серьезные опасения.

— Ну же, — сердито воскликнул мистер Сандерсон, — вы будете садиться или нет?

Гости питали к хозяину глубокое уважение и не ставили под сомнение его превосходство, поэтому молча проглотили обиду и дружно уселись за стол.

Девушки внесли большую супницу и массивные тарелки.

— Насколько я понимаю, мистер Джадд живет где-то неподалеку? — Немец старался говорить доброжелательно, но был готов к любому, даже самому неприятному исходу беседы.

Бывший каторжник лишь перевел на него взгляд и открыл рот. Он понадеялся на помощь хозяина, с каковой Сандерсон медлить не стал.

— Мистер Джадд занял несколько акров на границе нашего участка, — пояснил он. — Как видите, мы с ним ближайшие соседи, к счастью для нас, потому что в любое время можем воспользоваться его помощью и советами.

Джадд принялся за молочный суп с картофелем и сладкими травами и вроде бы совершенно успокоился. Бывший каторжник воспринял защиту Сандерсона как должное или же сделал вид, что ее принимает. Иные из присутствующих тут же изменили свое мнение и задумались, что сказали бы сами, очутись они в подобных обстоятельствах. Джадд продолжал есть свой суп. Чужое мнение его не волновало.

Ужин удался на славу. Подали большое, хрустящее запеченное седло барашка, блюдо со свежими ароматными сливами, и сдобренная вином беседа потекла самым приятным для всех образом.

Вечер шел своим чередом. Он был не из тех, на которых обсуждают важные вопросы. Это стало ясно по особому освещению и атмосфере. Миссис Сандерсон намеренно не давала гостям углубляться в серьезные темы и получала удовольствие, вспоминая званые вечера времен своей юности с музыкой и играми. Она раскраснелась и часто поглядывала на мужа, который предотвращал стычки между друзьями дома собственными методами. Он принялся рассказывать об их житье в Рейн-Тауэрс, начиная с прибытия двух молодых белокожих англичан на запряженных быками повозках с небогатым имуществом, и как они сперва обгорели дочерна, потом покрылись волдырями и наконец загрубели, но самое главное — навеки закрепились в тех землях с помощью привычек своей новой повседневной жизни. Перед мысленным взором слушателей воочию вставали простые и яркие образы прошлого, хозяин тем временем добавлял к ним впечатления о диких зверях, о любимом ружье, о холодных родниках в горах или об одичалом псе, которого не смог приручить. Как-то раз, когда он пробирался через заросли папоротника верхом, лошадь задела копытом человеческий череп. Вероятно, он принадлежал какому-нибудь каторжнику, что сбежал из прибрежных поселений в поисках рая, по мнению несчастных находящегося где-то на севере континента.

Рассказчик описал череп столь подробно, что Ральф Ангус буквально ощутил, как раскидистый папоротник прорастает сквозь его собственные глазницы. Джадд внимал молча. Фоссу временами казалось, что его молчание исполнено глубочайшего смысла.

Вскоре гости разбились на группы и беседовали при мерцающем свете камина или же дремали, прикрыв веки. Немец подошел к бывшему каторжнику, сидевшему в стороне, и решил с ним поговорить. Облокотившись о стену и скрестив лодыжки, он навис над Джаддом в своей обычной манере и не без церемоний спросил:

— Скажите-ка, мистер Джадд, вот вы владеете землей и все же готовы покинуть ее на время экспедиции, сколько бы та ни продлилась? — Фосс решил предоставить бывшему каторжнику лазейку.

— Да, — солидно ответил тот. — Жена у меня крепкая, оба сына тоже привыкли к трудностям.

В ответе не промелькнуло ни тени сомнения.

— Должно быть, вы твердо убеждены в необходимости подобных экспедиций, — заметил Фосс, все так же глядя на Джадда сверху вниз.

Исследователь вспомнил, как в предыдущем путешествии обнаружил известняковую глыбу, которой природа сообщила почти человеческие формы, исполненные схожей задумчивой простоты. Каторжник сказал:

— Мне доводилось бывать на северо-западе страны. Вам наверняка говорили. На основании этого опыта я считаю долгом предложить колонии свои услуги.

— Несмотря на допущенную по отношению к вам несправедливость?

Немец искренне заинтересовался подобным проявлением парадоксальности человеческой натуры. Хотя по части парадоксов он был еще тем специалистом, данный случай показался слишком странным даже ему. Поэтому он продолжал изучающе смотреть на поселенца, словно теперь они поменялись местами и иностранцем сделался Джадд.

Джадд беззвучно шевелил губами.

— Несмотря на… да, пожалуй, — ответил он, не поднимая глаз.

— Со временем я надеюсь узнать вас получше, — проговорил немец.

Бывший каторжник скривил губы и хмыкнул то ли с сожалением, то ли с недоверием, на что задумавшийся над собственными недостатками Фосс не обратил внимания. По сути, удовольствие от знакомства с Джаддом, как он себе его представлял, обернулось разочарованием: скала не поймет скалу, камень не сойдется с камнем, разве что в противоборстве. В силу своего характера Фосс тоже был каменной глыбой, только более рыхлой, с включениями осколков нервов и темных минеральных отложений, чье предназначение определить не так-то легко.

Джадд уклончиво заявил:

— Я — человек простой.

Что означало: сверхсложный, заподозрил Фосс.

— И обязуюсь стараться по мере сил. Сделаю все, что зависит от моих рук. Видите ли, образования я не получил, книг не читал. Зато смыслю в заботах насущных. Вдобавок у меня есть то, что называют чутьем на буш, проверено не раз. В общем, таковы мои профессиональные умения. И еще выносливость. Впрочем, это само собой. Ведь я смог выжить.

Он громоздил слова друг на друга, будто камни.

Фосс смотрел сверху вниз на массивную, тронутую сединой голову Джадда и отчего-то не чувствовал своего превосходства. Порой ему становилось тревожно. Это бремя угрожало его безграничной свободе. Поэтому он нервно пожевывал усы, горько кривил губы и качал головой, готовясь вступить в бескрайнюю страну то ли каменных пустынь, то ли туманных гор, то ли роскошных тропических лесов. Пока земля эта принадлежит только ему. Душа его должна раньше всех, словно по праву первой ночи, мучительно трудно проникнуть во внутреннюю часть континента. Никто из присутствующих, как он подозревал, оглядываясь по сторонам, не познал собственный разум настолько, чтобы подготовить себя к бремени подобного опыта. Кроме, пожалуй, каторжника, чьи помыслы были ему недоступны. Каторжник побывал в аду и, как выразился он сам, смог выжить.

Мистер Сандерсон, будучи весьма щепетилен к правилам и нормам человеческого общения, поднялся, пнул остатки прогоревших дров, напугав собак, и предложил гостям расходиться, дабы с утра они с новыми силами смогли взяться за осмотр его владений. Молодой Ангус подскочил и бросился к своей лошади, не желая возвращаться домой в компании Джадда. Оба прибыли верхом, чтобы познакомиться с другими членами экспедиции, которым предстояло провести в Рейн-Тауэрс по меньшей мере неделю, отдохнуть, отобрать лошадей и мулов для перевозки поклажи.

Стук копыт лошади, на которой ускакал Ангус, стих в темноте, а мистер Сандерсон все держал фонарь, провожая второго гостя. С ним рядом на крыльце остались только Фосс и Пэлфримен, потому что Лемезурье внезапно открыл в себе новый талант и помогал хозяйке разносить уснувших детишек по кроватям.

Пэлфримен, который хранил молчание весь вечер, потому что временная слабость отторгла его от прочих, посмотрел на звезды и воскликнул:

— Как хорошо, что я не знаток астрономии!

— Почему же? — поинтересовался Фосс.

— Узнав звезды, уже не сможешь ими восхищаться.

Фосс фыркнул в ответ на такой слабый аргумент и окончательно понял, что Пэлфримена не стоит принимать в расчет.

И все же немец ценил красоту ночного неба, как и другие люди, только на свой лад. Одновременная простота и смехотворность слов Пэлфримена вызвала у него ярость, и звезды над ним вспыхнули холодным огнем.

— Сегодня опять будут заморозки, — поежился Сандерсон, и фонарь в его руках дрогнул.

— Как вы себя чувствуете, сэр? — спросил Джадд вполголоса и тронул Пэлфримена за локоть.

— Лучше не бывает, — ответил Пэлфримен, успевший позабыть про свое недавнее недомогание.

Эти двое разговаривают так, будто между ними особые отношения, отметил для себя Фосс. От осознания собственного одиночества им тут же овладела паника: с ним никогда и никто так не прощался… Немец спустился на ступеньку ниже, пытаясь заглянуть в лица каторжника и орнитолога.

Если бы Фосс только знал, подумал Пэлфримен, как в начале вечера каторжник принес тазик с водой и неказистый кусок желтого мыла… Хотя этот скромный человек ему прислуживал, оба с радостью обнаружили, что в глазах друг друга они совершенно равны.

И вот теперь Фосс, переводя взгляд с одного на другого, пытался выведать их незамысловатую тайну, но так и не смог. Мерцали звезды, шелестели на ветру ивы.

— До свидания, мистер Джадд, — с излишней теплотой проговорил немец. — Я непременно загляну к вам до отъезда. Хотелось бы увидеть вашу землю.

Бывший каторжник что-то буркнул, сел на лошадь и уехал.

Немец задался вопросом, не выставил ли себя дураком, ведь тот, кто действительно силен, не полагается на мнение других. Он вернулся в дом, размышляя о своем презрении к Пэлфримену.

Опять ему чем-то не угодили, подметил Сандерсон, когда все стали желать друг другу доброй ночи. В самом деле, Фосс держался в стороне и ушел в свою комнату, даже не взглянув на хозяина.

— Думаешь, мистер Фосс сможет выдержать тяготы жизни землепроходца? — спросила у него жена, расчесывая волосы на ночь.

— Он постоянно подвергает себя душевным мукам, так что, скорее всего, сможет, — ответил ей муж.

— Великий исследователь стоит выше человеческих страданий, по крайней мере, в глазах своих людей.

— Тут его и поджидает фиаско. Не то чтобы страдания Фосса имели человеческую природу… Так их наверняка воспримут другие люди.

— Как бы он не заболел, — поделилась тревогой миссис Сандерсон.

Она подошла к мужу и склонила голову ему на плечо. Временами ее огорчало, что остальные не способны жить так же счастливо, как они с мужем, и сейчас, в этом золотом свете, чувство вины было особенно острым.

— Ты успела его настолько изучить? — рассмеялся ее муж.

— Я просто чувствую. Жаль, что его нельзя исцелить.

— Вряд ли камни ранят сильнее или солнце опаляет больнее, чем людская доброта, — проговорил ее муж с нежной страстностью.

Ложась спать в лучшей комнате Сандерсонов, в постель с восхитительно чистыми простынями и тягучим ароматом вербены, Фосс недолго оставался в своем теле с мыслями, роившимися в голове точно назойливые мясные мухи. Его тут же окружили холмы. Он вновь переживал впечатления дня. Он трогал холмы и ничуть не удивлялся их бархатной плоти. То, что в жизни казалось предосудительным, противным и пугающим, во сне сделалось вполне допустимым и даже желанным. И было способно как сгущаться, так и развеиваться. Он поднял руку, чтобы прочесть начертанное на ладони вслух. На ней тоже были холмы. И обойти их нельзя. Вот холм Венеры, произнес голос, словно так и полагалось. Бугорок возник, пояснила она, когда я обжигала глину в печи, и хотя он не очень высок, все же останется там навсегда. Потом Фосс грубо отбросил руку прочь, и она разлетелась на куски. Даже во сне внешний облик вещей вводил его в заблуждение, и он взял не ту руку. Вот же она, сказала женщина без малейшего недовольства и протянула ему другую, еще не запеченную. Рука была из муки белозерной пшеницы. Самое ужасное, самое трогательное заключалось в том, что она все еще хранила сходство с человеческой плотью. Поэтому он спрятал ее за пазуху. Фосс страшился взглянуть на нее снова. Пока она не склонилась к нему с лошади. Женщина с громадными грудями, которую едва не затоптали и в чьих зубах застрял черный конский волос, принялась кричать: Лора, Лора! Зовет на помощь. Все, что происходит, случается вопреки женщине с конским волосом во рту. Она не настоящая. Лора улыбается. Об этом знают только они двое. Почему же теряются имена, если руки помнят их на ощупь? Почему лица становятся вымученными, словно сырые глиняные кувшины? Лора — ее имя. Не осталось ничего, кроме имени. На ветру трепещет вуаль. Разве она не из той же материи, что скрывает холмы, и это белое слово… Musselin, natürlich[9], тогда что же?

Фосс очнулся в сером свете и звуках пробуждающегося дома, прижавшись лицом к подушке, чье невинное нутро оспаривало власть над ним у нового дня. Он полежал, пытаясь вспомнить свой сон, и не смог. Сперва он рассердился, потом понял, что довольно и того, что он вообще его видел. Фосс продолжал лежать, и поблекший сон все еще оставался его частью. Именно сну он был обязан прекрасным самочувствием, по крайней мере пока.

Сандерсон сам принес кувшин с горячей водой и поставил его в таз. С тех пор как он узнал истинный путь, ему нравилось прислуживать гостям по мелочи. Он не стал заговаривать с немцем, поскольку было еще слишком рано. В такое время дня слова могут осквернить чистую радость жизни.

Фосс лежал и слушал, как люди в доме принимаются за свои дела. Прислуга обменивалась немудрящими деревенскими снами, которые видела ночью. Девушки хихикали, устроили возню и совсем расшалились, потом хозяйка на них прицыкнула и велела принести щетки и ведра. Последовали шорохи и плеск воды, уборка началась. Деловито шуршало платье хозяйки, расхаживавшей по коридору.

Постепенно целительный воздух Рейн-Тауэрс произвел на Фосса почти тот самый эффект, на который рассчитывали хозяева. В сопровождении добродушного мистера Сандерсона немец медленно объезжал загоны, осматривая лошадей, мулов и еще кое-какой скот, предназначенный для нужд экспедиции. Остальные животные — отара овец и стадо коз — ожидали путешественников в Даунсе, у мистера Бойла.

Пока глава экспедиции был занят, другие участники тоже не скучали: чинили одежду, писали дневники, дремали, ловили мух для рыбалки, жевали сочные длинные травинки или рассказывали байки работникам и недоверчивым горничным миссис Сандерсон. Зато когда Фосс появлялся, они тут же вскакивали, готовые подчиниться любым распоряжениям, теперь казавшимся совершенно разумными. В его присутствии с них снималась вся ответственность, и на данном этапе им это особенно нравилось. Думать самим не приходилось, и можно было спокойно лежать и щуриться на солнце. Ведь главным был Фосс.

Порой немец держался по-отечески. Это было настолько ему несвойственно, что он сам себе дивился. В бороде стала проступать седина, что придавало новому образу достоверности, морщинки вокруг глаз, несомненно, свидетельствовали о доброте, в то время как сами глаза поощряли к откровениям, причем таковым, которые заставляют большинство крепко задуматься, прежде чем вверяться кому бы то ни было.

Во время пребывания в Рейн-Тауэрс немцу довелось выслушать много историй. К примеру, Гарри Робартс признался, что отец подвешивал его вверх ногами на цепях, над углями костра, и смотрел, как тот истекает по́том. Следующим пришел Тернер. Солнце нещадно палило, и голос его звучал угрожающе медленно, когда он рассказывал про дом в Кентиш-Тауне, на северо-западе Лондона, в котором, судя по всему, снимал угол и в котором кто-то умер, а люди смотрели на него и смотрели, с лестничных площадок и ступеней, пока он не убежал подальше от их глаз и по своей воле прибыл в эту страну, куда других отправляли силой за грехи их. Окончив рассказ, Тернер искоса посмотрел на Фосса, но солнце было слишком жарким, чтобы он мог жалеть о своей опрометчивости.

Фосс выслушивал тайны и поспешно запирал на замок, как по причине их ценности, так и в силу отвращения, которое питал к грехам этого сброда. Однако то же отвращение заставляло его поощрять членов своей экспедиции к дальнейшим излияниям.

Впрочем, кое-кто откровенничать не стал. Фрэнк Лемезурье. Немец внезапно осознал, что с прибытия в Рейн-Тауэрс они почти не виделись, и при случае даже заговорил об этом.

— То, как вы проводите время, Фрэнк, для меня загадка, — заметил он и улыбнулся.

Молодой человек смутился.

— Да как вам сказать… Чем бы я ни занимался, скрывать мне нечего.

Разумеется, ему было что скрывать.

— Шучу, — ласково отозвался немец. — Сейчас самое время для отдыха. Вы имеете полное право.

При этом он проницательно посмотрел на молодого человека, и вскоре тот вышел.

Уже в самый вечер прибытия, после того как природа предстала ему во всем великолепии, о существовании которого он прежде и не подозревал, Фрэнк Лемезурье начал меняться. Закатное солнце сгладило острые углы. Впрочем, тьма не пала, скорее брызнула на ждущие ночи холмы и запульсировала, словно кровь по жилам молодого человека. Ей противился лишь замечательный дом Сандерсонов. Позже Лемезурье вышел, чтобы посмотреть на светящиеся окна. Благодаря его одиночеству довольно скромный свет выглядел трогательным и желанным. Дни начали обретать смысл. Травы замирали и шелестели. Дитя прижалось к нему щекой. Солнце, величественное и властное, показалось простым кругом, в который можно вступить, если ты готов ослепнуть и сгореть дотла.

В конечном итоге, как-то раз Лемезурье вбежал в прохладную, тихую комнату, где поселился на время их пребывания, и стал искать в своих вещах старый дневник, который давно забросил из-за ничтожности происходивших в его жизни событий, потом ненадолго замер, держа блокнот в дерзновенных руках. И тогда он начал писать.

Все непрожитое постепенно переносилось на бумагу. Злоключения приняли форму, обратившись в цветы, горы и слова любви, которую ему прежде не доводилось выражать и которой, именно по этой причине, была свойственна истинность, присущая невинности. Закончив стихотворение, Фрэнк почувствовал, что оно жжет бумагу. Наконец-то он смог! Хотя молодой человек стал намного сильнее, он убрал дневник подальше, страшась, что его могут обвинить в слабости. Иногда он перечитывал свои записи, и даже если часть из них отмирала, сразу возникали новые пути к свету. Все постоянно менялось, как и мир явлений, из которого к нему пришли стихи. Впрочем, структура оставалась неизменной.

Значит, теперь он по-настоящему силен. Иногда ему хотелось показать свою силу, но он сдерживался.

Фрэнк что-то скрывает, понял Фосс.

За два дня до отъезда на северо-запад немец оседлал лошадь и отправился в том направлении, где вроде бы жил Джадд. Часть пути он проехал по открытой равнине, через которую вела едва заметная дорога. Среди порыжевшего щавеля стояли глупые овцы на деревянных ногах и испуганно притопывали при виде всадника. Из шалаша за Фоссом наблюдал пастух. Серая дорога вскоре превратилась в узкую тропу, похожую на русло обмелевшего ручья, и завилась между валунами и деревьями. Вероятно, в ту ночь, когда Джадд возвращался от Сандерсона, он полагался исключительно на провидение и на чутье лошади. Даже при свете дня Фосс ехал по большей части наугад. Он касался стволов деревьев, подступавших совсем близко, смотрел на клейкие наросты и снующих по ним муравьев. Еще он напевал на родном языке какую-то веселую песню про солнечный свет и водопады. Слов в ней было немного, точнее, немец мало что помнил, поэтому они часто повторялись и в результате растягивались до неузнаваемости, что подчеркивало их мистический посыл в тишине серого буша.

Вскоре тропа побежала по острому гребню, ощетинилась обугленными пнями, бешено завилась между черных скал и ринулась отвесно вниз. Седло резко сползло на холку лошади. Степенный мерин уперся всеми четырьмя ногами и заскользил по склону. Казалось, весь мир устремился под уклон, включая цепляющееся за него стадо коз. Копыта животных цокали, рога мелькали, помет брызгал во все стороны, когда они бродили по зарослям кустарника или пощипывали серую траву. Желтые глаза разом обратились на всадника, и в следующий миг стадо ринулось вниз, вниз, вниз до самого конца. Вскоре их короткие хвосты скрылись из виду.

Мерин не сомневался, что все тропы хоть куда-нибудь да ведут, поэтому последовал за козами. Местность тут была поистине химерическая. Сквозь ветви деревьев пролетали крупные молчаливые птицы, в основном черные. Весьма странно, что этим, в общем-то, мягким созданиям удавалось производить столь оглушительный шум — взмахами тяжелых крыльев они буквально взрывали тишину.

Фосс возликовал. Загремели хмельные литавры. Он позабыл все слова, и все же пропел свою хвалебную песнь надтреснутым басом, который не опозорил бы и храма, поскольку был посвящен Богу.

Да. Бог! Он вспомнил. И пропел это слово. Оно прозвенело сокрушительно, как трубный глас.

Даже глубины ведут наверх, к престолу, пронеслась у него в голове вдохновенная мысль. Фосс выпрямил плечи, откинулся на круп лошади, несущейся с горы как безумная. Судя по его лицу, он наконец принял свою божественную сущность. В равной степени он был убежден, что ее должны принять и остальные. Позже неизбежно последует и суд, и жертвоприношение, если необходимо.

«Я буду вам поклоняться», — внезапно раздался голос бесстрастной девушки.

Это сказала та, которая боролась с ним в саду, пытаясь смутить какой-то христианской уловкой или молитвами.

«Я буду за вас молиться», — сказала она тогда.

— О господи! — пробормотал Фосс с грустной нежностью, потому что никто бы его не услышал.

Затем он рассмеялся и прокричал во все горло.

Внезапно Фосс понял, что отклоняться назад для сохранения равновесия нет нужды. Они спустились до самого низа, и там была какая-то женщина, смотревшая на них во все глаза.

Старый мерин стоял на плоской каменной площадке, окруженной скалистыми утесами почти со всех сторон. Чуть дальше она расширялась и плавно перетекала в прекрасную голубую равнину.

На переднем плане отчетливо виднелись лишь скалы и женщина, глядевшая на нежданного гостя подобно животному, как спустившаяся с горы лошадь или стадо коричневых коз, которые теперь степенно прохаживались по своей земле.

— Я ищу мистера Джадда, — объявил Фосс как ни в чем не бывало.

— Ну да, — кивнула женщина, — тут он и живет. Только сейчас его нету.

— Он ведь придет?

— Да, — ответила женщина. — Еще бы он не пришел.

Она стояла перед домом или скорее хижиной из выгоревших на солнце досок, словно вплавленных в стволы растущих поблизости деревьев. Щели были замазаны желтой глиной, которая под воздействием ветра и воды поблекла, в результате жилище почти сливалось с окружающим пейзажем. О присутствии человека свидетельствовал лишь вьющийся над крышей дымок.

— Вы, наверное, его жена? — предположил Фосс.

Женщина согнула веточку, подождала, пока та хрустнет, и ответила:

— Да.

Она поняла, что время уходит, и засуетилась.

— Мне некогда, я же масло взбиваю! Лошадь можете привязать вон там.

Она обошла, тяжело топая ногами, вокруг хижины — грузная женщина, в которой хозяйственность не оставила места грации. Несколько коз последовали за ней. Она вошла в строение поменьше, и вскоре оттуда раздались звуки взбиваемого в деревянной кадке масла, неловкие, но методичные.

Разминая затекшие ноги, Фосс прямиком направился к сараю. Он всерьез намеревался изучить женщину, словно она животное. Впрочем, так оно и было.

К этому времени она уже вынула масло из бадьи, давила, отжимала и тискала его сильными руками, к тому же с видимым удовольствием. На белом куске выступала молочная испарина.

— Надолго муж не задержится, — заметила женщина, набравшись смелости для разговора. — Он с мальчиками внизу, клеймит ягнят. Должны были управиться вчера, но чуть-чуть не успели до сумерек.

Она умолкла. Горло у нее сжалось. Вся сила сейчас сосредоточилась в ее красных руках.

— Почему масло белое? — поинтересовался Фосс.

— Молоко-то козье! — рассмеялась она.

Животные вошли в сарай и пытались жевать пуговицы незнакомца.

— Он собирается в эту великую экспедицию, — продолжила женщина, помолчав. — Вроде как хочет найти внутреннее море. Или золото? — Она снова рассмеялась, прекрасно понимая, что к чему.

— Это вам муж так сказал? — спросил незнакомец.

— Не помню, — ответила женщина, утерев щеку плечом — то ли волос убирала, то ли отгоняла мошку. — Где-то слышала. Люди всякое говорят.

— Что будете делать, когда муж уедет?

— То же, что и всегда.

Она принялась обмывать масло. Плеск воды не позволял тишине окутывать ее надолго. Женщина сплющила масло, потом снова придала ему форму.

— Я останусь здесь, — сказала она, — теперь уже навсегда.

— Разве вам не хочется приобрести какой-нибудь новый жизненный опыт?

Слова незнакомца вызвали у нее подозрение. Видно, он образованный джентльмен.

— Чему же мне еще учиться? — спросила она, глядя на свое масло.

— Или поездить по любимым местам?

— Ах да, — протянула она, подняв голову с легким сожалением, лукаво повела носом, будто принюхиваясь к воздуху в пивной, и тут же прикрыла вспыхнувшие глаза. — Нет, — угрюмо сказала женщина. — Никаких любимых мест у меня нет, и возвращаться мне некуда. Мое место здесь.

Когда она снова посмотрела на него, немец ей поверил. Этот взгляд не выдавал ничего, кроме истинного облика ее владений. Она взирала на чудеса света сквозь заросли папоротников, и ее черные звериные глаза не желали что-либо осмысливать.

— А вот ему на месте не сидится! — со смехом сообщила жена Джадда. — Он ведь мужчина. Им положено во всем разбираться. И узнавать новое. У него есть телескоп, чтобы смотреть на звезды, — он может вам про них порассказать, если спросите. Меня же это не касается. Звезды! — Она расхохоталась. — Болтать зазря он не любит, зато думает много. Сидит себе у очага, ощупывает свои костяшки. Мне ни в жизнь не узнать столько, сколько знает он! Да я ни о чем и не спрашиваю. Руки у него золотые. Может собрать и винтовку, и часы… Ах да, часы сломались. Он-то не виноват, говорит, какой-то важной штучки не хватает. Так что мы теперь определяем время по солнцу.

Женщина принялась хлопать по маслу широкими деревянными лопатками, которые оставляли на нем приятный узор.

— Сэр, он лучше всех годится для того, чтобы возглавить эту великую экспедицию — хоть сто лет ищи! — И она в сердцах ударила по маслу лопаткой.

Жена Джадда подняла взгляд, в котором снова мелькнула хитринка, ничуть не мешающая ее честности.

— Если вы пришли его навестить, пожалуй, у вас есть интерес в этой экспедиции?

— Да, — ответил незнакомец. — Я — Фосс.

И он щелкнул каблуками в забавной манере, как позже вспоминала женщина.

— А-а, про вас я слышала.

Голос ее дрогнул.

— Сэр, — добавила она смущенно, — женщина я простая, поговорить тут особо не с кем, вот и несу всякую чушь. Такая уж у меня слабость. Раньше меня за это не раз наказывали… Но никто не скажет, что я не справляюсь с работой!

И она снова ударила по маслу.

Фосс рассмеялся и, поглядев в дверной проем, заметил:

— Вот и сам глава экспедиции, насколько я понимаю.

— Что вы, — воскликнула женщина, обойдя крепко сколоченную скамью, — на это он даже не претендует! Если честно, так говорю только я, сэр. Потому что верховодить могут все мужчины, иногда даже самые подлые из них. Такова мужская природа. И способности у всех разные, будь то снимать нагар со свечей выстрелом, отыскивать воду с лозой или крыс ловить. Уж поверьте мне на слово, у каждого должно быть то, чем он гордится.

Тут как раз подошел ее муж в сопровождении сыновей — двух рослых юношей, обнаженных по пояс. Все трое перепачкались высохшей кровью и пахли молодыми барашками.

Когда немец и каторжник сошлись лицом к лицу, оба не знали, что делать дальше. Сыновья последнего понимали, что их это не касается, поэтому просто стояли, почесываясь, и лица у них были напряженные.

Мать зашла в дом.

— Я отправился сюда, потому что хотел посмотреть, как вы живете, — начал немец.

— Как я живу — не важно, — ответил Джадд.

Он потихоньку теснил гостя за пределы слышимости своей семьи, потому что на людях был совершенно другим человеком, нежели в домашнем кругу.

— Мне нравится видеть, как живут люди, — сказал Фосс. — Тогда их легче понять.

Каторжник рассмеялся, не разжимая губ.

— Нечего тут понимать.

Вид у него стал чуть виноватый, а возможно, и довольный.

Они прошли через рощицу молодых деревьев, которые раскачивались и гнулись на ветру, словно приглашая прогуляться. Позади стоял навес, где семья стригла овец: очень простой, из того же серого горбыля, что и дом, с плетнем и отдельными загонами для стриженых и нестриженых овец, как в Старом Свете. В углу виднелось сооружение, похожее на виселицу, оснащенное веревками и блоками. Должно быть, на закате оно представляло собой грандиозное зрелище, однако в тот момент, среди куч овечьей шерсти и при дневном свете, выглядело вовсе не так впечатляюще.

— Что еще за эшафот? — спросил Фосс для поддержания беседы.

— Эшафот? — вспыхнул хозяин, глядя налившимися кровью глазами.

Сообразив, о чем спрашивает немец, он ответил в своей обычной спокойной манере:

— Здесь мы убиваем. Можно подвесить овцу или еще какого зверя.

Словно по взаимному согласию, они продолжили неторопливую прогулку по краю равнины, в тени нависающей горы, пока не стало ясно, что поселенец намеренно ведет гостя к расщелине, по которой стекал ручей, собираясь в водоем с янтарно-желтой водой. В ее зеркальной глади колыхались черные скалы, зеленые ажурные папоротники, светлые фигуры людей. Сняв рубаху, Джадд опустился на колени и принялся смывать кровь ягнят куском грубого мыла, лежавшего на каменном выступе.

Он силен, заметил Фосс, думая не столько о могучем теле, сколько о силе молчания, которой обладал тот.

— Когда мы пришли сюда, — мечтательно протянул Джадд, с удовольствием водя по телу куском мыла, — это все, что у нас было. Я хочу сказать, приехали мы на телеге, по равнине, которая тянется к югу отсюда. У нас был топор, конечно, и мешок муки, и лопаты. И еще тюфяки. Вот, пожалуй, и все богатство. Я никогда не владел ничем особо ценным, не считая золотой цепочки, которую с меня сняли на улице. В Англии.

Он намыливал шею и подмышки, и наваждение становилось еще тоньше и нежнее.

— Потом мы наткнулись на этот ручей.

И в самом деле, ручей выглядел чарующим, как полудрагоценные камни. Разве прелесть топазов или лунного камня не более волнительна, чем прелесть бриллиантов? Фосс посмотрел на мокрую гальку, над которой струилась вода, и ему захотелось поднять камешек и сунуть в карман, как в детстве.

— Вскоре я стал владельцем ручья, — заметил Джадд, намыливаясь. — И приходил сюда посидеть по вечерам.

Благодаря кругам на драгоценной воде казалось, что центр мироздания находится именно здесь.

— Почему же вы хотите оставить все, что обрели, и все, что сделали своими руками, ради непонятно чего? — мягко спросил Фосс, осторожно трогая ногой коричневые крючковатые побеги папоротника.

Он глубоко задумался.

Джадд быстро и безжалостно облился водой, обернулся и нащупал рубашку. Всю спину бывшего каторжника покрывали уродливые багровые шрамы и стыдливые белые рубцы.

— Знаете, сэр, — ответил Джадд, глядя на воду, — все это не мое, как и золотая цепь, которую с меня сняли на улице. И когда с моих костей сдирали плоть кошкой-девятихвосткой, я знал, что тело тоже не мое. Сэр, терять мне нечего, а вот обрести я могу все, что угодно!

Судя по волнению, охватившему и крупное тело, и обычно спокойный разум Джадда, он не чаял поскорее спровадить незваного гостя. Они прошли по жесткой траве и обогнули каменную площадку, где стояла тренога с телескопом, который упоминала жена каторжника. Прибор оказался куда больше, чем представлял себе Фосс.

— Что это у вас? — спросил он, хотя и так знал ответ.

Джадд что-то пробурчал.

— Телескоп, — ответил он, — я его соорудил, чтобы смотреть на звезды. Только вы ничего не увидите. Слишком уж слабый.

Джадд поскорее провел гостя мимо. Ему не хотелось дальнейшего общения, более того, он стыдился также любых предположений и догадок на свой счет. Его сильными сторонами были практическая сметка и физическая мощь. Именно за эти качества его и ценил мистер Сандерсон.

Вернувшись к хижине и лошади, Фосс протянул руку и сказал:

— Мы собираемся покинуть Рейн-Тауэрс послезавтра.

— Послезавтра! — рассмеялся Джадд, сверкнув крепкими зубами.

Теперь они друг другу даже нравились.

Солнце наливалось бронзой, и Фосс не стал медлить с отъездом. Он взобрался в седло и вскоре уже карабкался по острому гребню, отделявшему долину от земель Сандерсона.

Вечером хозяева кое-что рассказали ему о Джадде, хотя всей истории его жизни они не знали и иные факты стыковались плохо. Им не было известно, за какое именно преступление того сослали в колонию, однако по прибытии с ним обращались с особой жестокостью и поручали самый тяжелый физический труд. Как-то раз он бежал, но его поймали еще у подножия гор — не иначе как по воле Всевышнего, учитывая судьбу тех, кто остался на свободе. В другой раз он принял участие в мятеже, зачинщиков которого расстреляли, а про Джадда счастливо позабыли — опять же, вероятно, не без вмешательства свыше. Среди тех несчастных, которые занимались освоением залива Моретон, он встретил свою будущую жену, тоже каторжанку. Иные сомневались, что их союз освящен церковью. Даже если и так, это ничуть не ослабило его узы, ведь с момента, как руки их соприкоснулись среди могучих трав и насыщенного влагой воздуха в Моретоне, прошло много лет. Вторую половину срока Джадды довольно счастливо провели в доме главы военно-юридической службы в Сиднее, с подачи которого и получили потом помилование. Фосс выслушал эту историю без особого интереса, поскольку сведения были не из первых рук.

Зато Пэлфримен чрезвычайно впечатлился.

— Вряд ли я забуду, — проговорил он, — первую встречу с этим человеком и то поистине христианское смирение, с которым он обошелся с тем, кто в каком-то смысле виновен во всех его страданиях!

Фосс дернул головой.

— Ваши сантименты, мистер Пэлфримен, порой вызывают тошноту. Как бы ни было велико ваше сочувствие к этому человеку, вряд ли разумно брать на себя вину за опасного преступника, каковым он, несомненно, и был в большей или меньшей степени.

Пэлфримен посмотрел на Фосса.

— Со своими убеждениями я не расстанусь в угоду ни вам, мистер Фосс, ни кому-либо другому.

Фосс поднялся. Его черные сапоги скрипнули.

— Ненавижу смирение! — заявил он. — Неужели человек настолько низок, что должен валяться в прахе подобно червю? Если таково покаяние, то грех куда менее уродлив!

Судя по всему, немец очень разволновался. В мерцании свечей лицо его отливало желтым. Темные губы презрительно кривились.

Пэлфримен ничего не ответил. Он сложил руки в прочный замок.

Фосс немного смягчился, по большей части в отношении себя самого. Он порывисто оглядел тускло освещенную комнату, в которой прозвучали его слова. Тихо позвякивали хрустальные подвески, свисавшие на серебряной проволоке с розеток подсвечников.

В звенящей тишине он принялся кое-как извиняться перед миссис Сандерсон, которая в середине предыдущей сцены резко отвернулась, безусловно, сочтя ее крайне неприятной.

Проигнорировав извинения, она ласково посоветовала:

— Выпейте перед сном теплого молока. При переутомлении оно творит настоящие чудеса.

Вряд ли Фосс собирался последовать совету, но посмотрел на нее с благодарностью.

Он по-своему красив, поняла она, и, вероятно, хочет, чтобы его спасли. Женщина задумалась, расскажет ли об этом когда-нибудь мужу.

В ту ночь Фоссу снилось масло из козьего молока, в котором жена каторжника собиралась вылепить лицо. Вот только чье? Это казалось чрезвычайно важным. Необходимость знать заставляла его кожу сочиться по́том еще долго после того, как сон оборвался и немец лежал, ворочаясь с боку на бок и не в силах обрести себя вновь.

День накануне отъезда из Рейн-Тауэрс выдался спокойным. Такие моменты как нельзя лучше подходят для последних распоряжений. Мужчины проводили целые часы, беседуя с маленькими детьми. Долина была красива как никогда, однако упавшая ночь быстро избавила ее от золотых, синих и фиолетовых красок уходящего дня.

Уже вечером Фосс вышел прогуляться к реке с призрачной форелью. Вчерашний проступок он загладил и даже отчасти преисполнился тем смирением, которое Пэлфримен почитал за добродетель. Немец стоял у коричневых вод дружелюбной реки, журчавшей по камням, и смотрел на оставшийся позади дом, словно привязанный к берегу людскими надеждами и верой, ощущая ностальгию по невинности, чью силу он обычно осуждал, считая ее невежеством или подозревая, что она скрывает под собой обман.

Глядя на неумело спланированный, но так или иначе красивый дом, чья материальная структура постепенно исчезала, чьи окна расцветали размытыми оранжевыми всполохами, он вспоминал локти молодой женщины, когда она сидела за фортепьяно и играла какой-то невзрачный ноктюрн. Причем без всякого выражения, как деревянная. При всей грации и внешнем самообладании, холодных губах и теплом взгляде, изящно вылепленных ушах, которые вдруг увиделись ему во всех подробностях, до малейшего прозрачного изгиба, главное ее достоинство заключалось в своенравной невинности. Вероятно, сама она ничуть не осознавала того, что открылось ему сейчас. В том мрачном саду она и впрямь была как деревянная — некрасивая, сильная женщина, и благодаря несуразной невинности слова ее ранили глубоко и, как Фосс того страшился или наоборот страстно желал, вполне могли бы нанести coup de grace[10].

Он продолжал думать о молодой женщине, стоя на берегу реки, и где-то в сумерках мерцали ее деревянные локти. Потом, поскольку время было позднее и он устал, немец взобрался на склон и пошел к дому.

Позже той ночью Фосс разыскал в саквояже бумагу и ящичек с письменными принадлежностями, уселся за удобный столик, накрытый скатертью, которую миссис Сандерсон соткала своими руками, придвинул пару свечей и начал писать тем из своих покровителей, каковые настоятельно просили оповещать их обо всех его перемещениях. Им хотелось получать написанные высокопарным слогом послания, а Фосса это ничуть не затрудняло.

Покончив с отчетами, он тут же снова взялся за перо и принялся писать в довольно необычной манере, каковую любой сторонний наблюдатель нашел бы престранной, поскольку она одновременно сочетала в себе целеустремленность и поразительное отсутствие самоконтроля.

На чистом листе бумаги Фосс, ни на минуту не задумавшись, написал следующее:

«Рейн-Тауэрс, октябрь 1845.

Дорогая мисс Тревельян!

На данном этапе подобное письмо вас наверняка удивит, однако воспоминания о встречах с вами вкупе с безмятежной красотой местности, где мы провели несколько беззаботных дней, предаваясь отдыху под кровом чрезвычайно заботливых хозяев, подвигли меня взяться за перо и объединить мысли и чувства, которые, как мне кажется, давно присутствовали в моем сознании в виде разрозненных фрагментов. Знайте же, несмотря на многочисленные и важные приготовления к моей великой экспедиции, а также множество сопутствующих обстоятельств путешествия, я никогда не забывал о вашем дружеском участии и искренней заинтересованности в нашем благополучии и чрезвычайно ценил нашу связь, какой бы хрупкой и незначительной она не представлялась на первый взгляд в свете жизненного плана, уготованного судьбой каждому из нас.

Я постеснялся бы выражать свои чувства в столь личной форме, если бы не был свидетелем вашей высокой нравственности и проницательности, с которой вы успешно подметили определенные черты моего характера. Подарки судьбы возврату не подлежат! То, что я намерен совершить, должно быть совершено. Вследствие этого я прекрасно осознаю, что моей спутнице жизни придется почти каждый день спотыкаться о подводные камни обстоятельств, однако, насколько я успел понять, сила духа и здравость этой спутницы таковы, что обеспечат ей должную защиту против любых невзгод.

Материальных благ предложить не могу. Впрочем, я убежден, что, когда завершу свою миссию, она будет стоить любого количества золота или ценных бумаг. Дорогая мисс Тревельян, не надо за меня молиться — лучше следуйте за мной в помыслах и желаниях каждый день, каждый час, пока я не вернусь к вам победителем!

Покуда же мне требуется лишь согласие на письмо к вашему дядюшке, мистеру Боннеру, чтобы надлежащим образом испросить у него вашей руки.

Вот почти и все, что я имею сказать вам в этот поздний час, а утро для меня начнется еще до рассвета. Если вы согласны на мое предложение, пишите мне в Джилдру, в поместье мистера Бойла на плодородной низменности Дарлинг-Даунс. Тщательно взвесьте все возможные соображения, только не медлите слишком долго, потому как Джилдра — мой последний шанс!

Из Джилдры я также надеюсь написать вам об интересных особенностях флоры и фауны, которые встретятся нам на пути, и еще включу отчет о нашем образе жизни. Теперь же я отдаю это письмо мистеру Сандерсону, чьи люди регулярно ездят в Ньюкасл, и рассчитываю, что оно как можно скорее попадет в ваши добрые руки.

С глубочайшим уважением,

ваш Иоганн Ульрих Фосс».

На следующее утро, когда дружественные фонари трогательно раскачивались в темноте среди росы, а нагие голоса раздавали прощальные советы, экспедиция двинулась к северу, намереваясь пересечь Новую Англию. Время года располагало к путешествиям, земля все еще оставалась необычайно зеленой, чуть сероватой или даже голубоватой — может быть, от дыма, может быть, из-за расстояния. То были яркие, звенящие дни, которые ни у холеных лошадей, ни у бредущего позади скота, ни даже у мулов на узких копытцах не вызывали пока ни малейших причин для сожалений. Люди громко перекликались друг с другом, и голоса их упруго хлестали по синему воздуху, или же они ехали молча, улыбаясь сами себе, подремывая на хорошо смазанных седлах под желтым солнцем, и медленно пробирались гуртом или же гуськом по открытой равнине через буш. На данном этапе путешествия все просто обожали друг друга. В таком сиянии света и быть не могло иначе. Ликующе пели даже самые стремена, преисполненные больших надежд.

По мере продвижения отряда подходили поселенцы, чтобы предложить какую-нибудь помощь или, если они слишком робели, чтобы просто побродить неподалеку, проявляя почтительный интерес. Главной целью всех этих людей было хотя бы мельком увидеть иностранца, с которым, разумеется, даже самые смелые не решались заговаривать, опасаясь особенностей его речи. Как бы старательно он ни имитировал их язык, поселенцы предпочитали обращаться к рядовым членам экспедиции, довольствуясь одним фактом его присутствия. Сам иностранец оставался равнодушным. Он сидел на лошади и думал о своих личных делах, время от времени властно оглядывая пейзаж поверх голов, словно овладевая им взглядом. В его глазах горы и долины замирали в ожидании или же покорно откликались шуршанием листьев и травы на приход своего жениха, солнца, пока все вокруг не заливало жидкое золото полного единения.

К недавно зародившимся отношениям Фосс предъявлял многочисленные и поистине всепоглощающие требования, и все же, несмотря на избыток чувственности, это было время огромного счастья для него и, как следствие, необъяснимого счастья для всех остальных.

С отбытием экспедиции источник раздражения мистера Боннера исчез. Теперь, когда она отошла в прошлое и, соответственно, перестала требовать его личного вовлечения, он мог сполна наслаждаться ее высокой целью. Для таких, как мистер Боннер, жизнь вовсе не является частью истории, ведь жизнь — это нечто глубоко личное, а история — нет. Поэтому торговец вернулся к привычным радостям личной жизни вроде дома и семьи, к торговле и заботам об имуществе, и также к своему вполне солидному банковскому счету. Если покупатели или друзья изредка упоминали про исследование новых земель, в котором мистер Боннер принял, можно сказать, непосредственное участие, он лишь улыбался с видом настолько таинственным, насколько мог изобразить этот здоровый и своенравный материалист, и важно разглагольствовал, позвякивая мелочью в карманах, об историческом значении подобного предприятия. Слава богу, напрямую это больше его не касалось. Экспедиция Фосса была ему теперь не ближе, чем Крестовые походы. Вне всякого сомнения, он подписался бы и на Крестовый поход, как продолжал бы, если потребуется, поддерживать и эту экспедицию, только исключительно финансами, а вовсе не душевными страданиями. Несмотря на постоянную готовность к содействию в спасении души ближнего, он весьма ценил комфорт своей собственной.

Комфорт материальный, который любители спокойной жизни легко смешивают с духовным, пронизывал все жилище торговца тканями. Каменный дом стоял, как ни в чем не бывало. Особым великолепием он не отличался, зато прекрасно подходил для жизни и порой производил впечатление оригинальности, несмотря, к примеру, на переизбыток чопорных лавровых кустов с глянцевитыми листьями и камелий, которые дядюшка посадил по приезде в колонию. В случае с местной флорой английское садоводство как наука потерпело полное фиаско — изгнать туземный дух так и не удалось. Побеги и всходы растений-аборигенов вторгались в стройные ряды заморских гостей, эвкалипты всех видов наполняли воздух таинственными жаркими ароматами и выразительной тишиной; как ни странно, дающие прекрасную тень деревья отвлекали взоры от цветочного буйства клумб. Более того, лирические нотки постоянно проникали в горлышки голубок, и иногда в саду появлялись юные леди, чтобы попробовать поспевающую клубнику, позаниматься рукоделием в решетчатой беседке или поиграть в крокет с офицерами, но все это происходило позже, далеко за полдень, когда воротца уже отбрасывали длинные тени на посвежевшую траву.

Как подметили досужие наблюдатели, сад Боннеров был естественной средой для юных леди, особенно для племянницы коммерсанта, по своей природе более склонной к уединению и любившей возиться с цветами (разумеется, в подобающей леди манере), когда позволяла погода. По утрам и вечерам ее там видели часто: она срезала весенние розы и складывала в длинную открытую корзину, которую носила за ней горничная. Та сопровождала ее почти неотлучно. Говорили, что мисс Тревельян требует от нее множество мелких, нередко вздорных услуг, что и неудивительно для столь юной и заносчивой особы.

Мисс Тревельян разительно отличалась от мисс Беллы. В те душные дни, когда надеяться на перемену погоды не приходилось, мисс Белла испускала громкие стоны, обмахивалась веером и убирала волосы назад, чтобы освободиться от их веса, но не помогало ничего, как видели люди по другую сторону садовой стены, — бедняжка мисс Белла буквально плавилась от жары, подобно золотому слитку. Если же после обеда наконец налетали серые порывистые ветры, мисс Белла подхватывала юбки, и бежала сломя голову, и пила свежий воздух всем телом, и даже кричала, пока мать или кузина не убеждали ее успокоиться. Да, определенно, мисс Белла была полна жизни.

Так садовая жизнь вливалась в мысли прохожих. Трепет муслина и шелест крон не давали покоя самым любопытным. Неясные голоса преследовали их по всему городу, и почти всегда это были голоса юных леди, предававшихся тем занятиям, за которыми они проводят все свои дни.

— Ах, боже мой, я бы взялась за письмо, — говорила Белла, — если бы уже не написала решительно всем!

И действительно, она успела написать всем своим знакомым и подругам и получить массу на редкость содержательных ответов.

— Даже не знаю, кому могла бы написать я, — отвечала в таких случаях Лора.

Девушки сидели в решетчатой беседке, увитой ароматными гроздьями цветущей глицинии.

— Да кому угодно! — воскликнула Белла. — Ведь есть Чэтти Уилсон, и Люси Кокс, и Нелли Макморрен. И все остальные!

— Или смогла бы я найти достаточно интересную тему для письма…

— Это не обязательно, — заявила Белла. — Просто берешь и пишешь.

Время было скучное, хотя после обеда его немного скрашивало общество Тома.

— Папенька удивляется, что от экспедиции до сих пор нет вестей, — стрекотала Белла, лишь бы не молчать. — Конечно, рассчитывать на любезность мистера Фосса не приходится, но папа надеялся, что хотя бы мистер Сандерсон будет держать его в курсе дел — по крайней мере, на первом этапе путешествия.

— Еще слишком рано, — предположила Лора, делая карандашный набросок сада с нового ракурса.

— Или мистер Пэлфримен, — сказала Белла. — Уж мистер Пэлфримен мог бы написать!

На кузину она не смотрела. Лора нахмурилась, поглядев на сад.

— Это не входит в его обязанности. Он же не глава экспедиции.

— Ах, дорогая моя Лолли, — вздохнула Белла, беря ее за руку и прижимая ее к себе, словно котенка.

— Белла, ты невозможна! — рассмеялась Лора, которой перспектива давалась плохо.

— Ты же сама сказала, что мистер Пэлфримен — приятный человек! В тот день, когда корабль отплыл. — Белле Боннер кузина казалась восхитительно-загадочной, чем бы она ни занималась, будь то рисование в беседке или прощание с возможными поклонниками. — Мама считает, он очень милый.

— Чрезвычайно милый, — согласилась Лора.

— Даже Том полагает — я сама у него спросила, — что мистер Пэлфримен весьма хорош. Разве только телосложение у него хрупкое. И все же слабость здоровья может сделать человека чутким и внимательным.

Лора развеселилась.

— Так считает Том?

— Нет! Маменька… — Белла вспыхнула.

— Похоже, бедный мистер Пэлфримен стал предметом нешуточного обсуждения.

— Дорогая моя Лора, я буду так счастлива! — Белла погладила кузину по руке.

Лору раздражало, что Белла заставляет своих близких есть сладости, которых сама еще не попробовала. Девушка рассмеялась, освободила руку, взяла карандаш и одним длинным росчерком провела по бумаге, едва ее не порвав.

— Ты испортила свой набросок! — вскричала Белла.

— Да, — кивнула Лора. — Он вышел неудачным.

Она нарочито небрежно смяла рисунок, словно подзадоривая любимую кузину.

Тем летом сверкающий зеленый смех Лоры буквально витал в воздухе. Дни стояли теплые и ничуть не душные, полные запаха гвоздики с резкими нотками рваных листьев эвкалипта и одуряющего аромата роз, накатывающего страстными порывами. Упоительные дни. Ликующая зелень обвила окна, столбики балконов и даже ручки на воротах.

Что именно стало причиной ликования, никто не знал, но все чувствовали: что-то происходит. Домочадцы смотрели на Лору, пытаясь угадать, в чем дело, она же расхаживала по саду среди зарослей прохладных цветов или неожиданно появлялась в дверных проемах, шурша юбками, или под шпалерами, в расцвеченном пятнами света сумраке, или у окон, которые открывала резким движением рук, взлетавших вверх вместе с подъемной рамой и игравших зеленым отливом на фоне сочных плетей плюща с глянцевыми листьями. Губы ее изгибались не столько от улыбки, сколько от удивления.

Той весной Лора и сама не до конца понимала, что именно происходит, зато чувствовала небывалую полноту жизни и замечала, как плоть роз обретает неповторимую индивидуальность, когда срезала длинные остроконечные бутоны или тяжелые распустившиеся цветы, которые осыпятся уже к вечеру.

— Эти долго не простоят, мисс, — попробовала как-то возразить Роуз Поршен, носившая за молодой хозяйкой корзину.

— Да, — ответила Лора. — Я знаю.

Женщина возмущенно поцыкала:

— Лепестки рассыплются по всем столам и коврам! Будет жуткий беспорядок.

Девушку розы буквально завораживали, и она продолжала срезать распустившиеся цветы, в которых деловито сновали пчелы. Лора склонилась над кустом, и лицо ее розовело до тех пор, пока ей не пришлось прикрыть глаза, ослепленные всем этим великолепием. И тогда она попалась. Черные одеревеневшие побеги держали крепко. Как бы она ни дергалась, как бы ни трясла старый куст, тот не отпускал. Девушка невесело рассмеялась, рассердившись на свою беспомощность, и позвала:

— Помоги мне, Роуз! Где же ты? Сделай что-нибудь!

Женщина поставила корзину на землю и легко высвободила свою хозяйку. Девушка смеялась, но лицо ее заливала краска, потому что она здорово рассердилась.

— Посмотри, я не поранилась? — попросила она.

— Вроде бы нет, — ответила Роуз, — но полагаю, что да.

Переведя дыхание, женщина подняла корзину. Возиться с цветами не входило в ее обязанности, и все же ей было приятно этим заниматься, ведь с тех пор, как она потяжелела, люди в доме принялись над нею подшучивать.

Впрочем, появившаяся на балконе миссис Боннер не думала веселиться и смотрела вниз с хмурым видом. Роуз не выходила у нее из головы.

Однажды миссис Боннер подошла к племяннице, когда та разучивала новую мелодию, села рядом и сказала:

«В самом деле, Лора, пора уже придумать, как нам быть с Роуз. Насколько я знаю, некая миссис Лодердэйл держит заведение специально для женщин в подобном состоянии и для их несчастных деток… Точно не знаю, надо посоветоваться с миссис Прингл и подумать».

Тетушка Эмми пристально вгляделась в лицо племянницы, словно та была деревом, в дупле которого что-то скрывалось, а вовсе не девушкой, занятой разучиванием арпеджио.

«Да, тетя. Конечно», — ответила Лора, с трудом справляясь с этюдом.

Лора такая эгоистка, вздохнула про себя миссис Боннер.

«Никто-то мне не помогает…» — пробормотала она.

И миссис Боннер удалилась.

Теперь тетушка стояла на балконе и вроде бы вдевала ленточку в чистый чепец, но смотрела при этом на Роуз.

Роуз обернулась, увидела хозяйку и все поняла — она понимала многое…

— Там миссис Боннер. Наверно, ей от меня что-нибудь нужно.

— Я так не думаю, — твердо сказала Лора.

Лора Тревельян много размышляла о судьбе Роуз Поршен, однако решения пока не нашла. В отличие от тетушки, не находившей себе места, она была спокойна, хотя чувствовала, что это затрагивает ее лично, причем весьма близко. И она продолжала размышлять, хотя ее вера в разум уже ослабела. Скажем так, Лора готовила свой разум к откровениям. И эта подготовка, природа которой была скорее физической, нежели духовной, занимала большую часть времени, причем особенно насыщенно она происходила посреди цветущего сада, полного крупных, пышных роз, в обществе беременной женщины. Иногда тени их соединялись на земле. Тяжелая от золотистого солнца девушка чувствовала в собственном теле биение пульса другой женщины и вследствие этого была спокойна как никогда, сдержанно весела и терпелива. Направляясь к дому, она тщетно пыталась укрыться от палящего солнца под легким зонтиком и наконец поверила в общность их плоти. Тело, как убедилась Лора, обязательно отыщет единственно верное решение.

Стоявшая на балконе миссис Боннер почувствовала свою беспомощность, продернула ленточку через накрахмаленный чепец и вошла в дом.

— Новостей от немца пока нет, — проговорила Роуз Поршен, чьим обыкновением было утверждать очевидное, вместо того чтобы пытаться сгладить возможную бестактность вопросом.

— Пока нет, — повторила Лора Тревельян.

Она чуть осклабилась, растянув губы в судорожной улыбке, и обнажила прозрачные кончики зубов.

— Пока нет, — пробормотала она, — возможно, мы услышим о нем вечером.

Хотя проговорила это она медленнее, чем намеревалась, мысль в ее сознании мелькнула лихорадочной дрожью. Во рту у девушки пересохло.

— Мне этого человека никогда не понять, — заявила Роуз.

— В каком смысле? — спросила Лора. — Что в нем непонятного?

— Речь у него чудная. По-моему, порой он сам себя не понимает, даже на родном языке.

Лора молчала и слушала вздохи, шаги, паузы, и паузы были самыми громкими.

— И взгляд, — вздохнула Роуз. — Если по-другому не выходит, надо посмотреть человеку в глаза.

Горничная прочистила горло, почувствовав, что сказала лишнее.

Они вошли в дом через оранжерею, где маленькие папоротники звенели колокольцами влаги и острые зубья пальмовых листьев пилили шелк паучьих паутинок. От жары у женщин перехватило дыхание, лица мигом взмокли. Они с большим трудом рассекали зеленый полумрак, идя по коридору из мохнатых ветвей между стенами запотевшего стекла.

— Я понимаю его, — сказала Лора, — хотя и не разумом…

Она пребывала в каком-то угаре.

— Я понимаю его, даже когда не могу с ним согласиться.

Другая женщина с усилием перевела дыхание.

Войдя в дом, девушка приложила руки к вискам, наслаждаясь прохладой. Когда она не могла его понять, она за него молилась, хотя в последние ночи счастье лишало ее дара речи, а молитве больше способствует состояние противоположное.

Тем вечером мистер Боннер вернулся в свой полный роз дом рано, по новому обыкновению, и первой ему встретилась племянница, которая проходила по холлу, направляясь с каким-то поручением в кладовую. В способах выражения привязанности торговец тканями был приверженцем строгого соблюдения некогда заведенных ритуалов, поэтому чопорно поцеловал ее и заметил:

— Наконец-то пришло известие от экспедиции — сегодня, пакетботом из Ньюкасла. Они у Сандерсона. Или уже покинули его владения. Сейчас как раз должны быть на пути в Даунс. Так-то вот, — добавил он чуть пренебрежительно, или же так оно прозвучало.

Правда заключалась в том, что мистера Боннера злило любое вторжение в распорядок дня, даже долгожданные события или новости.

— Все в добром здравии? — спросила Лора.

— Все в хорошем настроении, — поправил ее дядюшка. — Говорить о здравии пока рано. Сейчас-то они жируют.

Как приятно находиться в собственном доме и знать, что никакие страдания в ближайшее время тебя не ожидают!

Девушка направилась прочь по каменному коридору. Звуки шагов раздавались холодно и бесстрастно.

— Ах да, Лора, вместе с моим письмом пришло и твое. Написано той же рукой, мистером Фоссом. Бери скорей.

— Письмо, — проговорила она, ничуть не удивившись, взяла конверт и отправилась по делу.

Выполнив намеченное, Лора Тревельян пошла прямиком к себе в комнату, которая хотя и была открыта для тетушки и для кузины, уже вмещала в себя столь многое из ее тайной жизни, что лишних секретов не боялась. Лора села, сломала неуклюжую печать, развернула бумагу и принялась читать.

Вечером, за десертом, они обсуждали полученные новости, и миссис Боннер спросила:

— Можно ли судить по письму мистера Фосса, что он наконец доволен тем, как идут дела?

Миссис Боннер полагала, что люди вечно всем недовольны, разумеется, исключая саму себя.

— Да-а, — протянул ее супруг с таким видом, словно хотел сказать «нет». — Как я понял, ему сильно не по нраву участие Джадда, особенно теперь, когда он встретился с ним лично и не нашел причин для возражений.

— Что за человек этот Джадд? — спросила миссис Боннер.

— Насколько я могу судить со слов Сандерсона, очень спокойный, очень разумный. И храбрый как лев! Джадд наделен исключительным мужеством и физической силой.

— Все ясно: мистер Фосс возражает против льва! — заявила Белла.

Подобные разговоры наскучивали ей довольно быстро, и забавы ради она порой строила из себя глупую маленькую девочку. Вот и сейчас она упоенно лакомилась ранними персиками, позабыв о подобающих леди манерах, и с ее пальцев вовсю капал сок.

— Потому что лев вполне может им закусить! — хихикнула Белла. — Впрочем, я этому льву не завидую — кому нужны сплошные кости да черные волосы!

— Белла! — Ее мать нахмурилась.

Подумать только, уже невеста, а персики есть так и не научилась…

Мистер Боннер подвигал челюстью так, будто во рту у него персиковая косточка.

— Может быть и так, — одобрительно кивнул он, и сам готовый расставить сеть, чтобы помочь этому льву. — А что за впечатление, — продолжил он, — сложилось у вас из Лориного письма?

— Какого такого письма? — не поняли миссис Боннер и Белла.

— Мистер Фосс был настолько любезен, — проговорил коммерсант, — что написал Лоре той же почтой. Разве ты не поделилась новостями, Лора?

Молодая женщина чуть подвинула тарелку с пушистой кожурой персиков, при таком освещении почти кровавой.

— Да, я получила письмо, — ответила она. — Даже скорее краткую записку. Заверения в дружбе и общие любезности, новостей особых там нет. Мне и в голову не пришло делиться с вами подобной безделицей.

Мистеру Боннеру почудились в племяннице признаки необычайного смятения, и он принялся размышлять, не стоит ли причинить ей боль — и ради ее блага, и ради семейного спокойствия. Помимо исправительной функции, домашнее насилие бывает порой легким и приятным видом спорта…

Сразу после этого они отодвинули стулья и вышли из-за стола.

Дни продолжали наливаться той чувственной красотой, которая уже была им присуща. Конечно же, я знала, говорила себе Лора Тревельян, и все же оставалась в замешательстве. Тому весьма способствовали огромные распустившиеся розы, опьянявшие своим ароматом незваного гостя, который осмелится пройти под шпалерами, и слишком спелые, слишком тяжелые плоды, трепещущие посреди узких длинных листьев, падающие на землю. В жесткой, как проволока, траве ноги попирали живую и при этом восхитительно податливую, пахнущую персиками плоть.

Она закрывала глаза и ехала на север с ним рядом между невысокими холмами, то зелеными и мягкими, где по бокам лошадей шуршали тонкие листья молодых злаков, то твердыми и синими, как сапфиры. Двое визионеров двигались вперед, зубы их ослепительно сверкали на солнце, и лица мужчины и женщины, от любви утратившие черты различия, естественно, были повернуты друг к другу, и время от времени они замечали столь неуместно личные образы. То, о чем они говорили, еще не превратилось в речь, еще только витало в воздухе, в шуршании листьев, в жизнерадостных криках птиц. Они ехали, и вся металлическая упряжь сплеталась воедино — к примеру, стремена и мундштуки во рту у лошадей. Кожа также была в их путешествии не менее сильным источником ощущений, и по вечерам голова буквально проваливалась в подушку теплого, мокрого седла. Руки незрячих отполировали луки настолько, что они стали гладкими, как слоновая кость.

Для Лоры Тревельян то было время огромного счастья, пожалуй, единственного за всю жизнь. Разумеется, мир, от которого она скрывалась под опущенными веками, знал множество способов, как ей навредить — стоит только открыть глаза. Но она их не открывала.

Кроме как чтобы написать письмо. Внезапно она поняла, что так и не ответила Фоссу.

Однажды после полудня она села за свой стол. Шторы были задернуты. Даже сюда проникал господствующий аромат сезона — цветущих роз, увядающих роз, с нотками гвоздики. Девушка взялась за перо. Писать оказалось гораздо легче, чем она ожидала, точно к ней пришло виртуозное мастерство. Падали осколки мрамора, и стило высекало в камне слова — глубокие и окончательные.

Высушив чернила, Лора Тревельян сложила письмо и запечатала, потом всплакнула и почувствовала облегчение. Она полежала на кровати в зеленом полумраке задернутых штор, пока не появилась горничная и не спросила:

— Почему бы вам не спуститься, мисс? Заходила жена судьи Смарта, теперь вот миссис Прингл с мисс Уной в бледно-розовой шляпке.

И тогда девушка, не столь давно едва выносившая прикосновения своей горничной по причине буквально физического отвращения, кое испытывала при любом телесном контакте, внезапно обхватила обеими руками располневшую талию женщины и спрятала лицо в переднике, возле спящего ребенка, чтобы выразить чувства, о которых не расскажешь словами.

— Ах, мисс! — всполошилась Роуз Поршен больше от изумления при виде этой странной выходки, чем от ощутимого толчка в живот.

Позже обеим будет приятно вспоминать об этом сближении, но сейчас девушка, осознав, что совершила нечто несуразное, вскочила с кровати и бросилась переодеваться в нарядное платье.

Уна Прингл, сидевшая в гостиной на туго обтянутом скользком кресле, лицом к лестнице, заметила Лору первой. Девушка величественно спускалась по ступеням вниз, вниз, вниз. Сегодня, как и во все последующие дни, она будет истинной хозяйкой положения. Уна Прингл задохнулась. Лора Тревельян всегда вызывала у нее неприязнь, теперь же стала ей окончательно ненавистна.

Высокие травы почти высохли и при дуновении ветра вздыхали уже более резко. Ветер сгибал их рыжеватыми волнами, на гребнях парили последние уцелевшие цветы, усыхали и тонули в зыби. Весь день лошади и скот плыли по морю трав. Бочонки на спинах мулов качались и булькали. Ночью животные вволю паслись в напитанной росой траве, а люди видели сны, в которых волны трав и сновидений сливались воедино. Собаки сворачивались клубком в зарослях, дрожали и щерились, качаясь на волнах своих собственных снов.

Именно собаки первыми подтвердили догадку немца о том, что экспедиция приближается к Джилдре. Однажды вечером они начали подвывать, проявлять беспокойство и все чаще задирать заднюю лапу. Внезапно морды их вытянулись, глаза полезли из орбит: сперва в высокой траве мелькнули хвосты, затем и тела незнакомых собак. Сойдясь в напряженной тишине, две группы животных принялись ходить кругами, будто ожидая сигнала.

Члены экспедиции прикрыли глаза от солнца, приложив ладони к широким полям шляп, и в итоге один из них, конечно же, мистер Джадд, заметил всадника, едущего к ним навстречу по высокой траве. Все, не отрываясь, глядели на человека в ореоле красного света, плотно сжимавшего бедрами бока крепкой гнедой лошади. В седле он держался настолько уверенно, что все сразу поняли, кто здесь хозяин. Вскоре стало видно, что и сам он по масти близок к своей лошади — в лучах вечернего солнца его кожа отливала красным и коричневым. Он придержал лошадь, и та недоверчиво фыркнула.

— Меня зовут Бойл, — объявил человек с толстыми губами и протянул недрогнувшую руку.

— Из Джилдры, — прибавил Фосс.

— Все верно.

На этом обмен любезностями завершился, Бойл развернул лошадь и повел отряд по той же тропе, которую только что проложил. Вереница потных лошадей, послушных мулов, неповоротливых коров и обгоревших, томимых жаждой людей направилась к Джилдре. Когда они добрались до поселения, небо на западе стало кроваво-красным. Впереди лежащая местность почти утонула в сумерках, из которых выбежали какие-то люди, тощие и черные как палки, чтобы принять поводья из рук прибывших. В небо поднимались дым, выбитая копытами пыль и ночные испарения земли. Все смешалось, и надвигающаяся тьма вовсе не сулила спокойствия.

Брендан Бойл принадлежал к тому типу мужчин, которые стремятся избавиться от малейших признаков высокого положения, доставшихся им при рождении, ибо находят их оскорбительными и не желают нести на себе это клеймо всю жизнь. Поэтому хозяин подпирал ножки стола сочинениями Гомера, а другими книгами, унаследованными или даже купленными им самим в идеалистичной юности, теперь промокали лужи; в лучшем случае ими пренебрегали все, за исключением мух, пыли и плесени. В этом доме или, скорее, лачуге из горбыля с огромными щелями в стенах, поочередно пропускающими свет солнца и звезд, ирландское столовое серебро соседствовало бок о бок со щербатым чугунком, причем зверские вмятины на первом, казалось, были нанесены в отместку за его изящество. На земляном полу валялись хлебные крошки и корки. Птицы и мыши растаскивали, что могли, но некоторые объедки залеживались и со временем обращались в камень или же растирались в пыль мощными ногами тех черных женщин, кои соответствовали примитивным потребностям Брендана Бойла.

— Это — мой особняк, — указал хозяин, взмахнув фонарем так, что комната покачнулась, и на щеках у него вспыхнули ямочки. — Предлагаю вам, мистер Фосс, и одному-двум вашим людям застолбить себе места прямо на полу и порадовать меня беседой. Остальные пусть наслаждаются роскошью своих палаток. Тут полно аборигенов, лопающих от пуза мое мясо и хлеб, они-то им и подсобят. Эй, Джем, где ты, черт побери? — проворчал он, потом крикнул и вышел за порог, заставив траву и деревья бешено крутиться в тревожном свете качающегося фонаря.

Фосс и Пэлфримен, оставшись в похожей на скелет лачуге, среди запахов черствого хлеба и утренней золы, ничуть не жалели о том, что это последний приют цивилизации.

Позже, разделив с гостями кусок солонины и немного холодного картофеля, который швырнули на край стола две визгливые и нагие, как ночь, аборигенки, хозяин завел долгожданный разговор, точнее, принялся исторгать из своего все еще красивого горла глыбы слов и взглядов, которыми отвык делиться с людьми с тех пор, как поселился среди этих необъятных просторов.

— Уж десять лет как я приехал в эту, так сказать, страну, — начал Брендан Бойл, жадно лакая ром, к которому имел явное пристрастие, из уродливой жестяной кружки. — Справляюсь я неплохо, — заявил он, восторженно наблюдая, как болтается в кружке напиток, — не хуже прочих, и дальше станет еще лучше. В конце концов выяснилось, что меня привлекает лишь явное убожество моей обстановки. Многие отказываются понимать. Им невдомек, что желание познать глубины своей мятежной натуры не просто непреодолимо — оно еще и жизненно необходимо.

Бойл расстегнул рубаху, обнажив волосатую грудь, склонился вперед, обхватил голову обеими руками и кривил губы, выпуская наружу слова или же своих демонов.

— Очистить как луковку до последнего листа, — зевнул он. — И все равно за ним скрывается еще один слой, потом еще, совсем уже тонкий. Конечно, у каждого своя навязчивая идея. Вас, как погляжу, неудержимо тянет преодолевать большие расстояния. По сути, та же самая тяга к страданию, только на более глубинном уровне. Уверяю вас, — проговорил он, упруго ударив по столу двумя пальцами, — к западу отсюда вам будет где развернуться! Вволю натешитесь среди камней и терний. Где-где, а в Центральной Австралии любой желающий сможет отслужить старую добрую мессу с черепом аборигена и собственной кровью! Будь я проклят! — рассмеялся Бойл и со вздохом добавил: — О господи!

Пэлфримен нетерпеливо поерзал и заявил, что будет ложиться, и Фосс, мрачневший на глазах, согласился, что идея хороша.

— Валяйте, если это все, на что вы способны… — буркнул Брендан Бойл и сплюнул на пол.

Оба гостя расстелили одеяла, где сидели, хозяин же вышел отдать последние распоряжения. Строение дома было таково, что ночью он напоминал перекошенный скелет, и Фосс долго лежал, глядя на звезды по другую сторону этой костяной клетки.

Тем временем Бойл вернулся и прошел в соседнюю комнату — закуток за камином, который имел честь называть опочивальней. Он долго возился, издавал звериные звуки и исследовал темноту на предмет ее типичных черт. Казалось, его постель была полна хихиканьем.

Пэлфримен уже спал, Фосс продолжал смотреть на беспокойные звезды до тех пор, пока окончательно не утратил связь с реальностью.

На следующее утро, когда хозяин и почетные гости стояли рядом на веранде, стало возможно сравнить обоих мужчин — по крайней мере, их внешний облик, поскольку души теперь были надежно закрыты. Брендан Бойл напоминал большую, шершавую красную картофелину — правильной формы, твердую, покрытую густой красной же пылью, подобной патине, под которой он с удовольствием скрывал остатки аристократизма. Они еще читались в чертах лица и наклоне головы, ведь избавиться от них совсем вряд ли представлялось возможным, к его большой досаде и печали. Зато руки во время беседы или в иные моменты постоянно оглаживали друг друга, втирая красную пыль в кожу предплечий. Вероятно, он делал это не без удовольствия, однако при дневном свете холодные зеленые глаза ничем не выдавали его чувств.

Рядом с хозяином, на кое-как сколоченной и неструганной веранде, стоял немец, также надевший непроницаемую маску. Солнце и ветра заставили его почернеть, пожелтеть и иссохнуть, и теперь он напоминал некий корнеплод, заготовленный для таинственных и мистических целей. В то время как один мужчина состоял из чувственных форм, предназначенных для прикосновений, трения плоти о плоть, второй вряд ли на это годился, разве только в случае чрезвычайной необходимости и с крайней осторожностью. Фосс стоял, облизывая губы, и одним только видом начисто отвергал родство со всеми иными представителями рода человеческого. В присутствии почти любого из своих компаньонов, особенно же в компании Брендана Бойла, его больше манил окружающий пейзаж — волнующееся море трав, серо-черные искореженные деревья, необъятное ярко-синее небо, и в окружении всего этого Фосс непременно становился его центром.

Мужчины явно ожидали чьего-то появления. Хозяин покачивался на краю веранды и от досады, что приходится медлить, рисковал утратить равновесие и свалиться вниз. Легкие, однообразные и в то же время неуклюжие движения придавали ему изрядный комизм.

— В качестве надежных провожатых и верных компаньонов эти люди никуда не годятся, — проговорил Бойл. — Как и все аборигены: когда им наскучивает быть людьми, они улетучиваются с ветром или обращаются в ящериц. Зато эти двое неплохо знают соседние племена и местность к западу отсюда. Либо же говорят, что знают. Разумеется, критерии истины могут варьироваться… Ах да, совсем забыл! Вы же не понимаете их языка. Дугалд (тот, что старше) немного говорит по-английски. Только вряд ли вам это поможет.

— В общем и целом, — заметил Фосс, — необходимо уметь общаться и без знания языка.

Мужчины переглянулись и нахально рассмеялись друг над другом — лица их перекосились, глаза сощурились. Каждый считал, что именно он взял верх.

Не успели они совладать с собой, как из-за угла дома вышли двое аборигенов. Их босые ступни шлепали по земле тихо, но уверенно, и немец сразу понял: так они заявляют свое право собственности.

— Ну что же, раз они удостоили нас своим присутствием… — начал Бойл, который вовсе не обладал таким уж скверным характером; если он и повышал голос до рева, то лишь потому, что обращался к местным и хотел добиться полного понимания. — Ты, Дугалд, и ты, Джеки! Я говорить, что мистер Фосс идти далеко-далеко, — он махнул рукой в сторону запада, — искать новый страна, делать хорошо всем нам, черным и белым парням. Ты держаться мистер Фосс, слышишь? Держаться до последнего, старый плут!

Бойл засмеялся и произнес несколько фраз на языке аборигенов, с сильным английским акцентом, причем оба черных внимали с той же вежливостью, с какой выслушивали любые его указания.

Старший туземец держался весьма серьезно и церемонно. Одет он был в старый пыльный фрак, у которого отсутствовала одна фалда. Черную кожу, с годами превратившуюся в сетку четких серых морщин, почти ничего не сковывало, за исключением повязки из обработанной коры в соответствующем месте. Похожая повязка слегка прикрывала и его юного собрата, Джеки; в остальном же последний был совершенно наг, обладал лоснящейся кожей и сплюснутыми чертами лица. Он робел, словно девушка, отводил взгляд и в то же время впитывал малейшую подробность, слушал всей кожей и дрожал от волнения. Обращаться к юноше напрямую не представлялось возможным: за него всегда говорил Дугалд.

При других обстоятельствах Фосс с удовольствием побеседовал бы с этими созданиями. Оставшись с ними наедине, он стал бы общаться при помощи жестов и молчания, ведь постижению подлежит даже пыль, а зарубки на «палочке гонца» после нескольких часов вдумчивого изучения можно преобразовать в послание. Однако в присутствии Брендана Бойла немец был жертвой своего европейского или общечеловеческого наследия. Он спустился по шатким ступенькам, подошел к старику привычной решительной походкой и сказал:

— Это для Дугалд.

Немец протянул ему медную пуговицу от военного мундира, случайно завалявшуюся в кармане.

Старик замер, держа подношение обеими руками, словно отчасти постиг мистицизм белого человека. Он вполне мог быть разумной палкой, зола на которой уже успела остыть после очищения огнем, — таким деревянным казалось его старое, обожженное тело, присыпанное серой, сыпучей золой. В глазах его клубилась то ли память о древних мифах, то ли просто дым.

Юнец, напротив, по-звериному оживился. Кожа его блестела в лучах солнца, из горла лились звуки непонятного языка. Он хихикал и постоянно сглатывал. Медную пуговицу он готов был съесть.

Фосс спохватился, снова сунул руку в карман и протянул Джеки свой складной нож.

— Na, Junge[11], — проговорил он дружелюбно и в то же время торжественно.

Джеки не стал принимать подарок из чужих рук, минуя своего наставника, а потом задрожал от радости и уставился на нож.

Фосс также преобразился. Бесчисленные складки его черных брюк словно были высечены из камня и запечатлены в вечности.

Для Брендана Бойла сей эпизод стал полной неожиданностью, если не сказать нелепостью, и ему не терпелось поскорее с ним покончить. Он ткнул старика в плечо и произнес:

— Очень ценная пуговица. Смотри, не потеряй!

После чего сплюнул и поправил на себе одежду.

Бойл предложил Фоссу посвятить утро осмотру отобранных для экспедиции овец и коз, которые паслись у водопоя в паре миль к северу от поселения. Фосс согласился. Вскоре стало ясно: они с хозяином пытаются подладиться друг под друга. Таким образом каждый надеялся скрыть равнодушие к своему спутнику, хотя оба прекрасно осознавали, что удается им это плохо. Впрочем, неприязни они тоже не испытывали. Несмотря на чудачества, недругов у Брендана Бойла не имелось, сам же он был неспособен долго питать неприязнь ни к кому, кроме себя.

Они покинули захолустное поселение, с неряшливостью которого Фосс смирился так же легко, как принял некоторые особенности характера его хозяина. Затянутый дымом пейзаж вовсе не был ему противен, наоборот, казался по-своему трогательным. Столбы голубого дыма, плоское длинное облако над ними и клочья закоптелой травы навевали мысли об эфемерности твердой земли, хижин и палаток, железа и мешковины, плоти и костей и даже самого довольно упитанного Брендана Бойла. Они выехали из нагромождения серых сараев, миновали несколько ганья[12], возле которых стояли женщины и маленькие рыжеволосые мальчики с игрушечными копьями. По коже аборигенов вился дым, пронизывая ее насквозь. Желтоватая женщина кормила отвисшей грудью щенка.

— Грязные попрошайки, — закашлялся от дыма Бойл, — но без них тут не управиться.

В ответ на столь справедливое, по мнению хозяина, замечание Фосс промолчал.

Спутники ехали все дальше, оба в шляпах и с бородами, ничуть не походившими на маскировку. Среди равнины приглушенных цветов они смотрелись жалко, даже если были на переднем плане. Их крупные лошади казались мелкими, как пони. Над всем царили свет и пространство, которое, в конце концов, есть лишь скопление света, и стаи какаду взрывались вспышками грохочущего и визжащего, белого и зеленовато-желтого света. Деревья тоже представляли собой лишь мираж, потому что быстро превращались в тень, каковая является еще одной формой постоянно меняющегося света.

Позже, когда воздух начал густеть, двое всадников приблизились к пресловутому водопою — череде водяных, точнее, грязевых ям или заболоченных низин, откуда взлетело несколько важных пеликанов, оглашая окрестности протяжными звуками, похожими на скрип корзины.

— Вон они, овцы, — указал владелец поселения.

Сперва эти грязные опарыши едва виднелись среди желтой травы, потом зашевелились, двинулись кругом, затопали ногами.

— Суровые животины, — заметил Бойл, — как и ваше предприятие, кстати. Я рад, что за него взялись именно вы, — добавил он, шмыгнув носом, как мальчишка.

— Убедить других в необходимости своих потребностей практически невозможно, — проговорил Фосс. — Считаете ли вы, что вчера ночью были достаточно убедительны, когда пытались объяснить нам свои?

— Я? Что?! — воскликнул Бойл, гадая, не отличилось ли вчера его глубинное «я» какими-нибудь недостойными признаниями или даже действиями. Он подозревал нечто подобное, но вспомнить не мог ничего. — Знаете, ночные откровения сильно разнятся с тем, что человек говорит при свете дня.

Он возмутился и покраснел, тщетно пытаясь восстановить в памяти тот разговор.

— Понятия не имею, о чем вы говорите, — заключил Бойл.

В такое спокойное и благодатное утро Фоссу не захотелось возвращаться к вчерашней беседе.

Тем временем заросшие желтоватой шерстью овцы толклись и бродили кругами. Двое пастухов-аборигенов стояли вдали и не выказывали ни малейшего желания подойти ближе.

— А вон там, полагаю, козы, — указал Фосс.

— Что? Ах да, козы, — ответил Бойл.

Около сотни этих животных собралось на дальнем берегу второго водоема, они карабкались и соскальзывали со стволов поваленных деревьев, тянули шеи за листвой, почесывали рогами труднодоступные места тушки, бодались друг с другом или сонно жевали жвачку. При появлении всадников козы не знали, бежать им или нет, поэтому стояли с улыбками на губах, с вежливым любопытством вглядываясь в лица и в души людей.

— Потомки дикой козы, — довольно сердито сообщил Бойл.

— Возможно, — ответил Фосс, которому козы нравились.

Старая коза смотрела на него так пристально, словно смогла постичь его тайну: он человек лишь обликом. Фосс протянул было руку к тонкой бороде, и коза ринулась прочь вместе с остальными животными, радостно блея и роняя черный помет.

— Пойдемте, — позвал Бойл.

Фермер с удовольствием придрался бы к чему-нибудь и раскритиковал немца, однако тот укрылся под покровом доброжелательности. Возвращаясь домой, Фосс расспрашивал о местной флоре и фауне, причем был безупречно тактичен. На лице его играла ровная улыбка, в уголках глаз собрались добродушные морщинки.

Однако Бойл знал: не все так просто. Он ехал, отвечая на вопросы немца, и при этом рассеянно постукивал по плечу лошади поводьями. Оставшиеся дни пребывания экспедиции в Джилдре Бойл тщетно пытался отыскать хоть какой-нибудь ключ к личности и намерениям ее главы, вглядываясь в лица спутников немца. Если они и знали, то скрытничали, или же их околдовал знойный, выгоревший пейзаж. Выполняя всевозможные поручения, которых бывает много при сборах в дорогу и во время отдыха, люди словно и не жили своей жизнью, либо она протекала в сокровенных глубинах их душ. Взять, к примеру, Пэлфримена: в широкополой шляпе он выглядел совсем жалким, и белый платок, повязанный вокруг шеи, чтобы прикрыть горло, лишь обнажал его невинность и деликатность. Суетливый пожилой мужчина выезжал верхом в сопровождении мальчишки Робартса или одного-двух туземцев за материалами для орнитологической коллекции, которые затем потрошил и выделывал по ночам. Пэлфримен был сама простота. Другие члены экспедиции тем временем смазывали ружья, чистили седла и сбрую, точили топоры или пришивали пуговицы.

Кроме пары случаев Бойл не приметил ничего предосудительного. Как-то раз в виде исключения он наведался в лагерь, чтобы удовлетворить свое любопытство, и застал там Фрэнка Лемезурье, который разлегся на красном одеяле и писал что-то в записной книжке. Поскольку Бойл был мужчиной рослым, перед низеньким входом в промасленную парусиновую палатку ему пришлось нагнуться, и стоял он тоже согнувшись. Интерес Бойла был слишком очевиден — он буквально сгорал от любопытства. Лемезурье бросил писать и перекатился, с запозданием прикрыв собой блокнот.

— Где мистер Фосс? — спросил Бойл для вида.

Фосса он не искал вовсе, хотя немец сейчас действительно занимал все его помыслы.

— Не знаю, — ответил молодой человек, мрачно глядя на непрошеного гостя. — Куда-то вышел, — добавил он глухим голосом, словно только что очнулся ото сна.

Бойл присел на корточки, не желая упускать подвернувшуюся возможность.

— Давно с ним знакомы?

— Да, — не раздумывая брякнул Лемезурье, потом засомневался. — Не очень, — поправился он, водя огрызком карандаша по шву палатки. — Дайте-ка подумать. Я знаком с мистером Фоссом еще по Сиднею.

Затем он покраснел и смутился.

— Да нет, я знаю его гораздо дольше. Мы встретились на корабле. Получается, что очень давно.

Подозрения Бойла усилились. Что этот юнец пытается скрыть? Вдруг он соучастник какого-нибудь преступления немца?

Лемезурье отчаянно краснел и злился. Как и в тот вечер под низкорослыми деревьями парка, ему казалось, что у них с немцем довольно много общего, и он должен это скрывать, как и блокнот, который содержал самую тайную часть его жизни.

Бойл об этом догадывался, но ничего поделать не мог: ни вырвать блокнот из рук, ни вытащить с корнями кровоточащие тайны души.

— Я тут хотел прогуляться с ружьем до реки, поискать уток, что недавно полетели туда. Пойдете со мной, Фрэнк? — спросил он.

Бойлу захотелось кого-нибудь убить.

Молодой человек кивнул, перекатился через койку и взял шляпу. В складках одеяла не осталось и следа от блокнота, хотя оба знали, что он еще там.

И они спустились к реке, которая со времени последнего дождя почти пересохла. Золотистый жар давил на них, как огромная плоская крышка. Джилдра с ее убогими утехами черной плоти и акрами скрытых богатств уменьшилась до размера сковороды с пылью и вонючей грязью, где Брендан Бойл увяз по собственному желанию.

Однажды он подошел к Фоссу и едва не попросился примкнуть к экспедиции, словно смерть при непредвиденных обстоятельствах внезапно привлекла его больше, нежели медленное разложение.

Вместо этого они заговорили о бурдюках для воды.

Немец тут же смекнул, что тот пришел за одолжением, и догадался, за каким именно. Рано или поздно все осознавали его божественную природу и покорялись. К примеру, Ральф Ангус, богатый скотовод и сосед Сандерсона, который краснел как девица, стоило спросить его мнение. Во время путешествия на север броня юности и физическая сила не смогли защитить его от понимания собственного невежества. Тернер, разумеется, был безнадежен, Гарри Робартс — полоумный дурачок. А вот Ангус виделся Фоссу вполне достойной жертвой. Молодой бычок на заклание забавно ревел и вскидывал глупые карие глаза, прежде чем подчиниться.

Из их компании меньше всех изменился Джадд. Фосса это одновременно обнадеживало и забавляло. Как-то раз он обнаружил, что каторжник мажет дегтем распухшую бабку лошади, и насмешливо поджал верхнюю губу.

— Лошадь лечите, мистер Джадд?

— Ну да, — ответил тот, отгоняя от лица вившуюся перед ним мошку.

— Про масло не забыли?

— Нет.

Фосс принялся насвистывать мелодию, напоминающую песенку насекомого.

— Превосходно, — проговорил немец.

Он продолжал насвистывать, пока не унесся мыслями далеко. И тогда практичная натура каторжника возрадовалась вони дегтя и жаре, которая все опускалась и придавливала пыль все сильнее.

Луны в то время года над Джилдрой висели тяжелые: золотистая луна с благодушным пухлым животом; уродливые бронзовые мужские луны, грозно накрененные. Однажды пыльной и ветреной ночью в небе возник бледный лунный камень или же отполированный клочьями облаков хрупкий стеклянный прибор, и на нем подрагивала стрелка, указывая направление, которое следует взять какой-нибудь звездной судьбе. Луны влияли на сны мужчин, и они зарывались лицом в беременных лунных женщин или потрясали бронзовыми кулаками в ответ на любую угрозу их мужественности. Впрочем, под действием стрелки этой магнитной луны сны от них тоже ускользали. Люди ворочались под волосатыми одеялами, которые раздражали их наготу, и из пальцев сыпалась белая пыль. Иные лежали неподвижно и прислушивались к бесконечному скрежету собственных век.

Таковы были невзгоды Пэлфримена одной особенно белой ночью. Не в силах заснуть, он убивал время тем, что вспоминал дома, в которых жил, мелкие унижения, которые ему довелось перенести, и огромную радость — белого орла, вспорхнувшего на ветку мертвого дерева и почти затмившего небеса взмахом крыльев.

Взмах мощных крыльев и писк мыши, стоны спящих в убогой лачуге Бойла почти освободили страдающего бессонницей Пэлфримена, и тут поднялся с постели Фосс. Он возник в полосах лунного света и мягко струящегося вокруг него спертого воздуха. Сам Фосс не двигался. Скорее, его двигал сон, понял Пэлфримен. По прихоти лунного света или же из-за нерешительной поступи голова немца отделилась от тела и замерла на луче, пронзившем деревянную стену. Рот и глаза были отчетливо видны. Пэлфримен содрогнулся. О, неужели Христос — лишь дурной сон и всю свою жизнь он обманывался?.. После того как кости нагого Христа прошествовали в лунном свете через зловонную комнату и за порог, находящийся в полном сознании свидетель продолжал лежать на одеяле лицом к лицу со своими недостатками и величайшим грехом всей жизни.

Как ни странно, вскоре его страданиям пришел конец. Лунный свет привел Фосса обратно. На ходу кости его поскрипывали, кожа отливала в зелень.

Пэлфримен хотел протянуть руку и вернуть их обоих к обычной жизни, но его удержал холод.

Следующим утром он заметил:

— Мистер Фосс, вы знаете, что вчера ходили во сне?

Немец надевал носки, сидя спиной к своему обвинителю.

— Никогда за мной подобного не водилось. Никогда! — сердито воскликнул он, словно открещиваясь от преступления, которого не совершал.

Выйдя из-за перегородки, Бойл почесал подмышку и счел необходимым объявить:

— Добро пожаловать, Фосс, в мир людских слабостей.

Наконец-то он был счастлив. Он вспомнил, как желтая женщина прижималась к нему животом по другую сторону сна.

Фосс заворчал. Он пришел в ярость. Целый день он походил скорее на скелет, чем на человека из плоти и крови. Все его дни растрачивались впустую на мелкие дела. Ноги немца отяжелели от пыли, пока он расхаживал между навесом, палаткой и скотным двором. К нему снова вернулось отвращение к людям, особенно к тем, кого ему навязали против воли. Пустые лица, подобные бумажным змеям, что навеки привязаны к земле или же судорожно подрагивают на теплом мелководье нижних слоев атмосферы и машут прикрепленным к спине хвостом, могли помешать ему устремиться к апофеозу, ради которого он жил. Фосс в отчаянии гадал, до какой степени другие увлекают его в пучину людской немощи.

Он покусывал перо, сидя над дневником экспедиции, куда исправно вносил действия и факты, и держал в руке узкий прямоугольник чистой сложенной бумаги, чтобы прикрывать страницу от чужих глаз и от пыли, когда в комнату вошел Бойл, хрустя хлебными крошками, обдал его запахом пота и заявил:

— Знаете, Фосс, не хочу лезть в чужие дела, но вот что я скажу: пока вы тут медлите, лучшее время для путешествий проходит мимо.

— Да-да, — откликнулся Фосс, постукивая по странице бумажным щитом, который держал в чистых длинных костлявых пальцах, и нахмурился. — Через два-три дня мы будем готовы отправиться. Мне нужно написать отчет, — добавил он.

— Я вовсе не хочу сказать, что вы мне мешаете, — заверил хозяин и едва не расчувствовался, ведь временами он готов был испытывать теплые чувства решительно ко всем, включая своего странного гостя, которого не понимал, подозревал и порой даже не любил.

Злопамятность Бойлу была чужда. При его любвеобильности нет ничего лучше близкого компаньона, с которым можно сидеть на одной куче навоза и переговариваться.

— Поймите, старина, — сказал он, похлопав немца по колену.

Фосс скривился: через дверной проем ворвался порыв ветра и обсыпал пылью чистую бумагу, вдобавок закатное солнце его ослепило.

— Я не намерен причинять вам неудобства дольше пары дней, — проговорил он.

Повторив свое обещание во второй раз, он понял, что поставил на кон все. Таким образом, винить за собственные человеческие слабости ему было некого. Он прильнул к ее длинным, холодным, блестящим косам и почувствовал, что они его душат.

— Весьма разумно, — заметил Бойл. — К тому времени и Торндайк должен появиться. Только что пришел туземец из Кубанонга. Торндайк уже там. Если для вас что-нибудь есть — ну, какие-нибудь там запоздалые пожелания, Торндайк их доставит.

— Кто он такой, этот Торндайк? — спросил немец, хотя по большому счету ему было все равно.

— Трудно сказать. Торндайк — обычный человек. Ходит повсюду. Работает то там, то здесь. Сам по себе вроде бы и никто, зато бывает полезен. Почту, к примеру, приносит.

Немец умилился простоте светло-бурого пейзажа, и ему мгновенно стало ясно все. На переднем плане плоть мертвых деревьев, возродившихся благодаря отсутствию ненависти, светилась розовым. Любая жизнь зависит от тонких губ света на краю горизонта, сжатых и в то же время дышащих.

— Тогда все в порядке, и, дождавшись Торндайка, я сразу уеду.

Вряд ли вопрос подобной важности когда-либо решался столь категорически в результате на первый взгляд незначительного события.

— К чему так торопиться? — рассмеялся Бойл, начав подозревать, что его особенным другом движут и скрытые мотивы.

— Сожалеть об утраченном времени вполне естественно, — пожал плечами Фосс и отстранился. — Как и наверстывать упущенное.

Объяснять он ничего не стал, поглощенный новым открытием: каждый видимый объект создан для любви, и даже камни представляются в глазах пыли более гладкими, чем они есть на самом деле.

Когда темнота снизошла на мир, опустевший для полного ее приятия, немец начал дрожать в холодном поту, вследствие чего при виде чернокожей женщины, которая принесла неизменную обугленную баранью ногу на ужин, объявил пораженному хозяину:

— Вряд ли я сегодня буду есть. Со мной случилось расстройство кишечника.

От дальнейших объяснений он воздержался, сославшись на языковые трудности.

Битый час или даже больше он расхаживал взад-вперед, останавливаясь лишь для того, чтобы погладить местных собак. Звери быстро почуяли, что ему необходимо кого-нибудь приласкать, и действительно немца буквально трясло от нежности.

До какой же степени он ослабеет? Фосс сам себе удивлялся, боялся и, наконец, вознегодовал.

Пока они ждали Торндайка, странные луны продолжали подниматься над Джилдрой, и даже днем в небе виднелся закрытый глаз, обозначавший присутствие ночного светила. Фосс непрестанно кусал усы и потрескавшиеся губы. Наступили дни жажды, земля пошла трещинами, несмотря на вроде бы отличный дождь, который прошел не так давно. Немец подходил к бурдюку с водой и пил кружками теплую, отдающую парусиной воду, потом плескавшуюся у него в животе. Он уже чувствовал себя больным. Колени гудели, отмеряя оставшееся время.

И вот ранним утром Фосс внезапно принялся отдавать распоряжения.

— Я хочу, чтобы весь скот, включая коз и овец, которых мы возьмем с собой, собрали и перегнали в окрестности фермы, — объявил он Бойлу. — Дугалд и Джеки отправятся с Тернером и мальчишкой. Ральф, — обратился он к молодому скотоводу, — вы возьмете на себя руководство ими. Завтра мы выступаем.

— Стало быть, ждать Торндайка вы не собираетесь? — спросил Бойл.

— Почему же? — откликнулся Фосс. — Тут все и так ясно: он придет к вечеру.

Бойла подобная уверенность развеселила.

— Это вам сигнальные костры сообщили? — лениво осведомился он.

— Мистер Джадд! — позвал Фосс, выходя в томное утро, чей воздух был юным и гладким как шелк. — Тщательно пересчитайте все ружья, инструменты, приборы и so weiter[13] и проследите, чтобы мы ничего не забыли. Вы с Фрэнком также позаботьтесь о том, чтобы лошадей и мулов привели и на ночь хорошенько стреножили.

Вскоре залаяли собаки, засмеялись дети, по голой земле Джилдры завились клубы пыли. Гарри Робартс достаточно осмелел, чтобы вонзать шпоры в бока лошади, и та мигом прыгала с места, выписывая гордые и важные фигуры. Сам Гарри стал стройнее: так на него подействовала дальняя дорога. Более того, его пустые глаза заполнились необъятными просторами. Они овладели им, но при этом ускользали от понимания самого Гарри; как и прежде, он чувствовал себя совершенно потерянным, и так, видимо, останется навсегда.

Впрочем, сейчас Гарри и другие участники экспедиции ехали вперед. Их цель была в движении.

Джадд взялся за дело не мешкая, направившись уверенным шагом квартирмейстера к снаряжению, за которое отвечал. Фрэнк Лемезурье между тем заприметил мулов и лошадей, машущих хвостами в тенечке неподалеку. Позже он отправился за ними в сместившуюся тень и вернул взмахами кнута; земля дрожала от стука копыт, когда они неслись к равнине возле фермы, потом животные резко остановились, едва не попадав на колени. К тому времени небо успело окраситься в ярко-синий цвет.

По самой жаре, после того как остальные ушли, Джадд методично занимался своим делом. У него был мятый клочок бумаги, на котором он что-то помечал. Во рту Джадда торчал огрызок карандаша. Большой палец на руке, некогда сильно ушибленный кувалдой, вместо ногтя покрылся толстой и желтой роговой пластинкой. Выполняя возложенные на него обязанности, бывший каторжник испытывал истинную гордость, проистекавшую из уважения к тому, чем он занимается, — к предметам из железа, дерева или стекла, имевшими в земной жизни столь великое значение. Хороший топор или нож он обожал и смазывал или точил с самой нежной заботой. Что же касается навигационных приборов, мистицизм чисел, от которых они неотделимы, наполнял его еще большим благоговением. Указывающие в недостижимую даль трепетные стрелки казались ему нежнее листочков папоротника. Все, что представляло важность и тайну, виделось Джадду в окружении зарослей папоротника — как оставшийся далеко позади родник на его собственном участке.

Иногда он дышал на стекло приборов и тер его мягкой частью руки, на которой твердые завитки кожи меркли в сравнении с грубыми отметинами судьбы.

— Фрэнк, я никак не найду тот большой призматический компас в деревянном футляре! — вдруг пожаловался Джадд.

— Вряд ли такая заметная штука могла запропаститься далеко, — ответил Лемезурье без особого интереса.

— Эти туземцы готовы умыкнуть, что под руку попадется! — заявил каторжник.

Он обильно потел всем телом, как делают крупные мужчины, и над верхней губой у него мелкими каплями выступило раздражение, тревога и даже холодное отчаяние.

Джадд искал компас повсюду.

— Фрэнк, я сделал все, что мог, — наконец сказал он. — Его уже не найти.

Тогда он отправился к хижинам аборигенов и принялся проклинать живущих там чернокожих женщин, которые ловили вшей в волосах друг у друга и смеялись над кувыркающимися в пыли рыжеволосыми детишками. Аборигенки не поняли Джадда. Их груди печально повисли.

Джадду неожиданное исчезновение компаса представлялось не менее загадочным, чем лабиринт зноя, сквозь который он брел обратно в лагерь.

Фосс, разумеется, пришел в ярость, потому как давно ожидал чего-то подобного.

Джадд пошел прочь.

Ближе к вечеру, когда остальные уже вернулись и стали поить лошадей и складывать хлысты, их тщательно расспросили, но ни один из них не счел, что пропажа компаса касается его напрямую. Поэтому обыск личных вещей они восприняли в лучшем случае со смехом, в худшем — с раздражением.

Фосс подошел к палаткам и сообщил, что компас необходимо найти. Одетый во все черное предводитель экспедиции смахивал на мрачного пророка.

Бойл также явился в лагерь. Он уже допросил аборигенов и убедился, что призматический компас точно не у них.

— Тогда это не поддается никакому объяснению! — вскричал Джадд и пнул свои седельные сумки так, что те хлопнули, словно пара огромных тяжелых крыльев. — Неужто я сплю?..

И действительно, происходящее все больше напоминало дурной сон. Люди замерли, испытывая настоятельную необходимость найти пропавший компас.

Каковой Джадд, как выяснилось, обнаружил в своей седельной сумке.

— Я же его туда не клал! — изумленно воскликнул он. — Зачем мне это?

Его мужественное лицо стало жалким.

— Совершенно незачем, — добавил он, в отчаянии продолжая копаться в воспоминаниях обо всех своих дурных снах.

Фосс отвернулся и ушел. Инцидент был исчерпан — если и не к его преимуществу, то хотя бы в ущерб другому человеку. Временами он испытывал страстное желание любить того, кого хотел унизить. К примеру, он вспомнил жену каторжника, чья простота была достаточно гибкой, чтобы пережить его разоблачение. Еще он вспомнил телескоп, который Джадд соорудил своими руками и понял, что для изучения звезд тот не годится. Предаваясь подобным мыслям, размышляя о человеческих слабостях и обмане, Фосс втянул голову в плечи и пересек пыльный двор. Унижение Джадда и жалость к нему уводят меня в сторону, внезапно понял немец и заартачился. Иллюзия развеялась. Трон его ослепительно засверкал.

У палаток Джадд сказал:

— Мистер Пэлфримен, я не клал туда компас.

— Я вам верю, — ответил Пэлфримен.

— Тому нет никакой разумной причины!

Причина есть всегда, молча поправил его Пэлфримен и принялся ее искать.

Пребывание в Джилдре обернулось для орнитолога сезоном лунатизма, и красной нитью через все проходил его сон (вероятно, то был все-таки сон), об измученном лунном свете и шелестящей тени, которую воспоминания отлили в свинце. И эта мрачная статуя угрожающе топталась перед ним под стеклянной луной, однако, сколько бы Пэлфримен ни смотрел (он оставался начеку еще долго), Фосс-человек больше во сне не ходил.

И вот теперь в Джилдре что-то должно было случиться. Первыми это почуяли в вечернем воздухе аборигены и собаки, которые то рычали, то резвились друг с другом. Белые смыли пыль с шей и лиц, запахли высохшей водой, мылом и резкой, грубой чистотой, церемонно вышли из палаток и объявили, что приближается отряд. Вдалеке раздавался отрывистый лай незнакомых собак, и собаки Джилдры принялись подвывать и кусать друг друга за плечи, выражая радость и солидарность.

— Вот и Торндайк! — вскричал Фосс, выбежав без шляпы и выставив на всеобщее обозрение белый лоб — с него словно маска упала.

— Будь я проклят, а ведь вы правы! — признал Бойл.

Теперь он постоянно пребывал в благодушном настроении, был со всем согласен и ко всему равнодушен и, кроме того, изрядно забавлялся.

Усталый отряд тем временем вошел в Джилдру с доблестью животных, добившихся цели. Волы со стоном замерли, подняли глаза и раздули ноздри, до последнего негодуя на тяжелые хомуты.

Худощавый, с налитыми кровью глазами Торндайк не стал устраивать шумихи вокруг своего прибытия, так как был человеком скромным. На немца, о котором столько говорили, он тоже не обратил особого внимания — протянул ему то, что привез, и все. Вместе с провиантом для Джилдры Торндайк захватил еще и топор, позабытый участниками экспедиции на ферме мистера Макензи, где они не так давно останавливались на ночлег, и стопку писем, перевязанных бечевкой.

Фосс забрал почту и похлопывал себя ею по ноге, задавая Торндайку скучные вопросы о дороге и о погоде, на которые последний отвечал не без некоторого удивления. Торндайку не доводилось видеть немцев прежде, и на этого он тоже старался не глядеть. Он плюнул, подвигал кадыком и пошел распрягать волов.

Фосс вернулся в дом и развязал стопку писем.

Разумеется, там обнаружились указания и пространные излияния мистера Боннера. Еще там имелась пара дружеских строк от Сандерсона, газеты и подарок от какой-то леди — масочка от мух, связанная ею собственноручно из зеленого шелка.

И еще там было письмо, похоже, от мисс Тревельян.

Фосс прочитал или бегло просмотрел почту, вычленяя крупицы смысла из посланий своего патрона, который к тому времени уже отодвинул пустую тарелку, ковырялся в зубах и переводил дух, потом сломал печать на письме мисс Тревельян, сгорбился и принялся разглаживать бумагу обеими руками, словно та настолько измялась, что для прочтения ее надлежало распрямить как можно лучше. Наконец он прочел:

«Поттс-Пойнт, ноябрь 1845.

Дорогой мистер Фосс!

Спешу поблагодарить вас за письмо, которое прибыло несколько дней назад пакетботом из Ньюкасла. Если вы ждали ответа слишком долго и заподозрили меня в нежелании писать вам, то примите во внимание разделяющее нас огромное расстояние и тот факт, что мне пришлось уделить немало времени самым тщательным размышлениям над вашим письмом, учитывая его неожиданное содержание. Даже по зрелом размышлении я признаю, что мне не вполне ясно, какого ответа вы ждете от девушки в моем положении, и, поскольку моим самым стойким недостатком является желание принимать решения, не прибегая к чужим советам, я должна, к сожалению, и далее оставаться в замешательстве, по крайней мере пока.

Ваше письмо стало для меня полной неожиданностью, если не сказать больше: обладая вашим презрением к человеческой природе, сделать столь недвусмысленное предложение той, которая также подвержена данной слабости!.. Ибо, по крайней мере, в одном запомнившемся мне случае, вы недвусмысленно выразили мнение о прискорбной слабости моего характера. Вынеся некогда подобную оценку сама себе, я не вправе опровергать ваше суждение, даже невзирая на то, что осознаваемая тобой истина, пожалуй, бывает особенно горькой, когда ее подтверждает другой человек, тем более тот, чье мнение уважаешь. Вы заставили меня страдать, этого я отрицать не могу, однако результат или цель этих страданий еще только предстоит понять. Между тем, если ничего другого не остается, моя прискорбная слабость порицает мою гордыню.

Ведь именно гордыня позволила нам узнать друг друга. На моей памяти никто, как я теперь понимаю, не отважился задеть мою гордость, разве что на щенячий лад. Мужчины, как я склонна полагать, страшатся, если их огромное самомнение не впечатляет окружающих. Вы же, по крайней мере, не страшились и в упор меня не видели, в результате чего я встревожилась и устрашилась собственного ничтожества и отверженности.

Итак, мистер Фосс, мы подошли к тому, что я вынуждена считать своего губителя — спасителем! Я должна принять на веру те нежные чувства, в которых вы признаетесь и которые я не могу четко отследить в лабиринте наших отношений. Стоит ли удивляться моему замешательству? Тем более что я продолжаю принимать чрезвычайно близко к сердцу благополучие того, чьи достоинства не перевешивают многочисленных недостатков, кои я все так же презираю.

Вопрос вот в чем: способны ли двое столь несовершенных людей быть вместе, ведь для них видеть друг друга все равно что смотреться в зеркало?! Вы задумывались о возможных последствиях? Вдруг вы по ошибке приняли опасное чудовище за покладистую мышку?

Хотя подобная откровенность считается недопустимой, заверяю вас: лично я готова бороться с нашей общей сердечной скверной, но только при условии, что вы также на это готовы. Ведь я и в самом деле уважаю тот проблеск человечности, который проявляется в вас, несмотря на все ваши старания его погасить (после чтения поэзии, к примеру, или прослушивания музыки — когда глаза ваши еще закрыты), равно как и сожалею самым смиренным образом о своих неудачах в борьбе с собственной ничтожностью.

Позвольте внести ясность: лишь на подобных условиях мы сможем вместе молиться о спасении, когда вы попросите моего дядюшку принять ваше предложение, если вы все еще этого желаете.

В любом случае, мистер Фосс, я снова благодарю вас за любезное письмо и буду молиться, как и прежде, о вашей безопасности и счастье.

Искренне ваша,

Лора Тревельян».

Бойл, погрузившийся в приятную апатию после съеденного мяса и выкуренной трубки, открыл глаза и спросил:

— Надеюсь, новости не плохие, Фосс?

— С чего им быть плохими? Нет, — ответил немец, поднимаясь и роняя бумаги. — Напротив, я получил исключительно благоприятные известия!

Он методично собрал письма и крепко завязал их бечевкой.

— Рад слышать, — откликнулся Бойл. — Ничто так не способствует несварению, как сомнительные известия. По этой причине я рад, что больше не получаю писем, кроме черно-белых.

— Среди моих знакомых цветными чернилами не пишет никто, — заявил Фосс. — Думаю, я скоро лягу спать, Бойл, чтобы завтра встать пораньше, как и задумал.

Немец вышел в темноту под предлогом раздать последние указания, но на самом деле ему хотелось отгородиться от мира, в чем он отнюдь не преуспел: под огромным звездным небом его объял трепет нахлынувших воспоминаний.

Вернувшись, он заметил Пэлфримена, который сидел при свече и для удовольствия срисовывал в блокнот большую сказочно прекрасную лилию, стоявшую в жестянке с водой.

— Что это? — спросил Фосс с неподдельным интересом.

— Лилия, — ответил Пэлфримен, внимательно рассматривая свой серебристый набросок, — которую я нашел на красноземе возле второго водопоя.

Фосс высказал праздную догадку о разновидности цветка.

— С такими-то семенами? — усомнился Пэлфримен.

Фосс прищурился. Семена были необычные, похожие на яички, прикрепленные к довольно скромному цветку.

Немец разделся и лег, и тогда они с Пэлфрименом принялись вспоминать другие виды растений с необычными семенами. Бойл уже спал, и беседа между двумя учеными текла приятно и непринужденно, по-дружески, потому что никто не затрачивал на нее особых усилий.

Вероятно, виновником создавшей ситуации следует считать только меня, решил Пэлфримен и не двигался с места, боясь развеять чары.

— Почему вы не ложитесь, Пэлфримен? — наконец зевнул Фосс. — Завтра мы выходим рано.

— Из-за лилии, — ответил Пэлфримен и вздохнул. — Мы можем больше никогда не увидеть ее во всей свежести красоты.

Фосс зевнул.

— Небось такие растут здесь повсюду.

— Не исключено, — согласился Пэлфримен.

Их голоса некоторым образом дополняли друг друга. Как у возлюбленных.

И тогда Фосс поплыл. То были последние услышанные им слова, и они слились воедино. Написанные слова оттаивают не сразу, и слова лилий парили в высокой летней воде, среди листьев водяных растений, темные волосы корней облепили его рот, и туда хлынула вода. Теперь они плавали так близко, что соединились друг с другом бедрами, и были из той же плоти, что и лилии, и губы их вместе тонули в любовном потоке. Я не хочу этого пока или nie nie nie, niemals. Nein![14] Захочешь, сказала она, если разрежешь и изучишь слово. «Вместе» заполнено маленькими клетками. И взрезается ножом. Это вещее зерно. Но же я не хочу! Все человеческие обязательства причиняют боль, мистер Иоганн Ульрих, пока не узнаешь их, вид за видом. Золото тоже причиняет боль, и подавляет, и холодит лоб, и в то же время столь желанно, ибо безупречно. Берегись христовых терний! Вырви их с корнем, пока не прижились. Впрочем, она была смиренно-благодарна. Стоя на коленях, она продолжала омывать волосами любую плоть, будь то великолепные лилии или же черная, гниющая человеческая плоть.

После одной из тех передышек, в которые спящий иссыхает, язык его обращается в камень и одеяло отпечатывается на боку, он сказал:

«Я принимаю твои условия. Пот помешал мне увидеть их прежде».

«Принимать ты не вправе. Это женщина губит мужчину, чтобы сделать из него святого».

«Взаимно. Все взаимно».

Язык перестал ему повиноваться.

«Вот ты все и понял!» — рассмеялись уста.

«Двое zusammen[15] выигрывают в числе, но проигрывают по сути. Числа ослабляют».

«Слабый всегда сильнее, о Фоооосс!»

И спящий сел, чтобы заглянуть в уста лилии. Вместо этого он увидел темноту и ощутил запах погасшего фитиля, потому что Пэлфримен закончил набросок и лег спать.

Тогда Фосс лег и притворился, что сон его не прерывался. Он не желал, чтобы ему сообщили, будто он разговаривал во сне. Он был смутно счастлив. И вспоминал строки письма Лоры Тревельян. И слышал ее голос. Фоссу хотелось услышать, как этот голос скажет ему, что делать дальше, поскольку консуммация не есть самоцель.

На следующее утро в тоннеле красного света и склонившихся трав Фосс покинул Бойла, который долго стоял и грустно смотрел вслед уходящей кавалькаде жертвенных животных и преданных соратников, будто его бросили на обочине жизни как старый сапог.

Неожиданно день воссиял ослепительным блеском, словно драгоценный камень квадратной огранки, заключив участников экспедиции в почти неподвижную тюрьму из ярко-голубого великолепия. Скорость продвижения, как и количество поднятой пыли, не особо впечатляла. Козы явно пришли в недоумение от чрезвычайного безрассудства людей. Овцы, напротив, заподозрили их в глупости, бредя сквозь кусты и оставляя на них клочья шерсти, и покорились, потому что блеять прекратили. Величавые люди двигались кругами, исправляя промахи со стороны скота, длинные кнуты иногда застревали в рогах. Людям их роль нравилась, хотя ближе к полудню осмысленность происходящего стала от них ускользать, и плотно сбитое стадо потной живности растеклось по равнине.

После полуденного привала, проведенного в тени кустов акации бригалоу, Фосс созвал людей и разделил отряд на три части: овцы с козами, коровы и вьючные животные. С тех пор каждая группа двигалась с разной скоростью по руслу реки, которую Бойл назвал К. Сам Фосс поехал вперед с двумя аборигенами, Дугалдом и Джеки, вмиг сбросив лишние заботы и окрепнув благодаря лицезрению бескрайних просторов.

Со своими верными подданными он был совершенно счастлив.

— Зря ты так нарядился, — сказал немец старику. — Теперь вместе с жизнью ты лишишься и пиджака!

И он расхохотался.

Черный старик последовал его примеру, слегка подпрыгивая на своей серой лошадке. Прежде с ним никто так не разговаривал. Впрочем, в словах белого человека наблюдалось некое отсутствие ожидаемого, и старик его дичился.

Белый человек пел:

Немец умолк, задумался и продолжил петь:

Он был очень доволен своей песней. Он пел ее, глядя в небо.

Все это время младший туземец без умолку болтал со своим наставником, Дугалдом, который заблудился между мирами. Белый человек смеялся.

— Ach, Dugald, Wörter haben keine Bedeutung. Sinnlos![19] Чепуха, — добавил он и спросил: — Ты понимаешь чепуху?

Дугалд робко улыбался. Им было хорошо вместе.

Свет смягчился и уже не слепил глаза. Фосс думал, как будет разговаривать с Лорой Тревельян, ведь прежде им не довелось беседовать, используя искренние, простые слова, которые передают сокровенную суть реальности: как хлеб, к примеру, или вода. Одержимые противоборством своих душ, они потрясали сверкающими мечами абстрактных рассуждений, забывая при этом об общей потребности в хлебе насущном. «Теперь мы будем понимать друг друга», — сказал он, оглядевшись по сторонам. В этот час полнота жизни охватила и пересохшее русло с лужами зеленовато-бурой воды, и заросли побелевшей на солнце травы, шелестящей среди кустов, и уродливых громадных ящериц и скромных птиц. Благодаря бракосочетанию света и тени на бескрайних просторах палевой страны, которой он постепенно овладевал, все наконец решится.

Его почти чувственно-обнадеживающее видение развеял младший абориген, который скатился с лошади в пересохшую лужу и принялся колотить по ней палкой. Блики на лоснящейся коже юноши неистово метались.

— Джеки убить ящерица, — объяснил Дугалд.

Ящерица была некрупная, с шипастым хвостом. Отдав свою жизнь быстро и достойно, она теперь лежала кверху белым брюшком. Из разбитого рта сочилась темная кровь.

Трое мужчин продолжили путь. Двое аборигенов переговаривались друг с другом. Голый Джеки радостно ухмылялся и размахивал твердой ящерицей, держа ее за хвост.

— Что он будет с ней делать? — спросил Фосс у Дугалда.

Старик сунул костлявый палец в рот. Седое небритое лицо корчилось от смеха.

— Ее действительно можно есть? — поинтересовался немец.

Дугалд подтвердил съедобность ящерицы, помахав черным, длинным, как палка, пальцем.

— Черный!

Он смеялся, и Джеки ему вторил.

Двое черных ехали вместе, сбоку от Фосса, словно подданные нового королевства предпочитали держаться на расстоянии. Возможно, они даже отвергали его. Их голоса поддерживали друг друга и сплетались с пылью.

Стали появляться люди — сначала среди деревьев замаячили тени, потом силуэты аборигенов, чья кожа сливалась с корой. Река сделала поворот, и навстречу отряду выступили пыльные тела. Дугалд и Джеки отворачивались, мрачнея на глазах. Старик окликнул подошедших, и голос его звучал опасливо, чопорно и холодно. Местные черные смотрели на белого человека сквозь вьющихся вокруг них мух и метелки из серых листьев, которыми обмахивались. Исследователю хотелось заговорить с ними, проявить приличествующую случаю доброту и принять их почести. Однако они исчезли. Пару раз Фосс окликал свою свиту, которая делала вид, что не слышит. Теперь они ехали быстрее. Увеличение темпа лишило речь белого человека плавности: голос его дрожал в такт шагу лошади. Если он поворачивался в седле, пытаясь общаться с туземцами напрямую, то обнаруживал, что подает знаки тем же теням, которые попадались им по мере продвижения.

Разумеется, так будет не всегда. Новая надежда убедила Фосса в том, что когда-нибудь он поймет потребности этих людей, когда-нибудь ему откроются души скал. В гаснущем свете обнаженная каменная плоть выглядела обнадеживающе нежной.

Вечерело, поэтому Фосс решил разбить лагерь у поворота реки и велел своим спутникам предупредить отряд. В результате глава экспедиции на некоторое время остался совершенно один и внезапно в полной мере ощутил всю безмерность своей самонадеянности. Тишина накрыла его куполом, лишив всех декораций, включая трон. И он принялся собирать дрова, ломать крупные и мелкие ветки, сооружая первый костер. Увы, вместо яркого, согревающего и объединяющего сердца пламени у него получился лишь жалкий огонек. Самый обычный человеческий костер. Расхаживая взад-вперед, его создатель поражался пропасти, которая лежит между человеческими чаяниями и слабостью человеческой натуры. Похоже, мало кому удается ее преодолеть, о чем свидетельствует прах тех, кто пытался до него. Елозя шпорами по земному праху, Фосс сокрушался о собственных неудачах.

«Мы должны использовать их в своих целях наилучшим образом», — намекнула Лора Тревельян.

Оттуда, где Фосс стоял, он видел секретное место у основания ее шеи, нежнейше-кремового цвета, и полосу зеленовато-белой вуали вокруг твердой темной короны ее шляпы. Пока он не смел к ней прикасаться, не считая принятых в обществе жестов или бесформенных и самоочевидных вольностей, допустимых во сне. Человеческие взаимоотношения бескрайни как пустыни: дерзать в них приходится все время, казалось, намекает она. Пламя костра играло на улыбке девушки, точнее — женщины, которой она становилась. Шея и плечи Лоры выглядели одновременно убежденно и убедительно. Вот только глаз ее он не видел. Это потому, сказала она, что ты не можешь вспомнить. И правда. Он запомнил ее по словам и идеям, которые они предлагали друг другу, и по бесспорной выразительности итальянского почерка, вследствие чего очертания были довольно расплывчаты. И в то же время позволяли надеяться. Она повернулась, обратив к нему чуть заостренное лицо с позабытыми им глазами. Он не звал ее ближе, страшась несуразности тусклого, запачкавшегося в пути платья.

Вокруг зазвучали крики людей и животных. Ральф Ангус пустил лошадь легким галопом, догнал Фосса и коротко доложил обстановку.

— Мистер Фосс, — сказал он, всем своим видом выражая почтительность, — овцы совсем выбились из сил. Они отстали на целую милю, сэр.

— Хорошо, Ральф, — ответил немец. — Бери Дугалда или Джеки и устраивайся на ночлег рядом с овцами. Уже поздно. Завтра видно будет.

Джадд-каторжник, который гнал изнуренных коров, окинул его укоризненным взглядом.

— Надо было разбить лагерь раньше, сэр, — заметил Джадд, пока еще почтительно.

— Да-да, — согласился Фосс. — Мы прошли слишком много. Это было ошибкой. Вы правы, Джадд. В следующий раз я приму ваш совет к сведению.

Джадд сам не ожидал, что его настолько впечатлит здравый смысл и улыбка главы экспедиции. За исключением Тернера, который ворчал из-за стертых бедер, при виде огня утешились все. Коровы, бредущие, низко опустив головы, остановились. Лошади стали тереться мордами о мокрые от росы ноги. Мул потянулся к ветвям ближайшего дерева. А люди, хотя рты их побелели от жажды, сразу принялись обживать уголок земли среди сумрака.

После того как Джадд смешал муку с водой, сунул тесто в угли и достал из столь малообещающего ложа пухлую буханку хлеба, они нарезали себе говяжьей солонины, которой их снабдил в дорогу Бойл из Джилдры, и стали пить обжигающе-горячий красный чай. Казалось, больше им и желать нечего.

— Что за чай без молока? — проворчал Тернер. — Отрава!

— Прогуляйтесь милю-другую в темноте, — предложил Фосс, — до стоянки, где ночуют козы с мистером Ангусом, и будет вам молоко, если доить не лень.

Некоторые сочли это шуткой и угодливо рассмеялись, а Тернер яростно сплюнул горькие листья, к тому же отдававшие металлом.

— Бедняга Тернер! — засмеялся Гарри Робартс. — Тернер, путь у тебя тернист!

Мальчик никак не мог остановиться и хохотал без умолку. Явная простота ночного неба смутила его недалекий ум. Он чувствовал себя свободным и от прошлого, и от будущего. Ликующее тело Гарри позабыло про неудобную одежду.

— То-то же, Тернер! Каково я загнул, а?

Он так радовался, этот большой мальчик, хохочущий во все горло.

Тернер совсем скуксился. Он затаил обиду на всех и вся.

— Ладно, обойдусь и без молока, — ответил он. — Что мне еще остается?

Долгое время Гарри Робартс радовался шутке, которую услышал, и той, которую сочинил сам. Более того, лежа, сунув локоть под голову, он с восторгом обнаружил, что, соединив звезды линиями, можно придумать свои созвездия. Настоящие имена, некогда сказанные мистером Фоссом на корабле, давно позабылись, ведь сами звезды куда более настоящие, чем их названия. Потом восторг сменился недоумением. Выходило, что Гарри не разговаривал с мистером Фоссом уже несколько дней. В результате кое-кто заснул в печали и во сне лизал руку по-собачьи, до последнего кристаллика соли, испытывая скорее досаду, нежели утешение.

Постепенно им открывалась вечность, а личные надежды и страхи утрачивали всякий смысл. По утрам люди просыпались и вскакивали, ощущая покорное почтение к окружающим ландшафтам. Роса пропитывала травы насквозь. Пауки сшивали кусты воедино. Последние звезды, наводящие нестерпимое уныние, не желали гаснуть и держались за белое небо до конца.

После завтрака, как обычно, состоявшего из солонины или свежей убоины и чая, приготовленного из мутной воды, нацеженной со дна пересохших источников или из бурдюков, Фосс при содействии Джадда снимал показания приборов и пытался определить местонахождение. Джадд извлекал из чехлов эти трепетные устройства из стекла, металла и ртути. Джадд был их хранителем, в то время как Фосс смотрел на страсть своего подчиненного со снисходительностью высшего существа. Сам он сиживал с большим блокнотом на коленях, покрывая страницы изящными буквами и цифрами, записывая черными чернилами легенду. Иногда по его волосам топали столь же черные и изящные пауки, насытившиеся росой, и ему приходилось их стряхивать. Посягательства насекомых немец воспринимал как личное оскорбление. Тем временем воздух утрачивал аромат росы и снова начинал пахнуть пылью. Люди закрепляли подпруги и чертыхались сквозь зубы. По мере того как солнце поднималось все выше, кожа на их черепах натягивалась. Иные морщились и отводили взгляды от сверкающих приборов, с помощью которых Фосс и Джадд прокладывали маршрут вопреки воле Провидения. Впрочем, скептики продолжали путь, потому что были преисполнены решимости и потому что их души и тела уже прониклись этим ритуалом движения к цели.

Они все глубже погружались в страну, постепенно овладевавшую ими, и с удивлением оглядывались на свою прошлую жизнь, в которой они напивались, возлежали с женщинами под сенью деревьев, подумывали отдать Богу душу или вонзали нож в Его образ и подобие — в другого человека. Как-то раз Фосс поднял взгляд от путевого журнала и понял, что на следующий день будет Рождество. Следуя инстинкту самосохранения, он не стал говорить никому, и люди, полагавшиеся на его суждения и расчеты, едва не проехали мимо.

Пэлфримен тоже знал, но поскольку не был человеком действия, скорее, наблюдателем или даже житейским страдальцем, то решил подождать и посмотреть, что будет.

Если в случае с Фоссом сработал инстинкт самосохранения, велевший ему избегать Рождества, то в случае с Джаддом речь шла о желании самоутвердиться, и он вспомнил. После смерти от кнута и железа он временами страстно жаждал возродиться к новой жизни и теперь преисполнился надежд. Возможно, в лоне семьи ему это так и не удалось потому, что мешали глаза, отчасти видевшие его страдания. Другое дело — товарищи по экспедиции и даже сам немец, которые воспринимали Джадда как человека из камня. При благоприятных обстоятельствах он сумел бы раскрыться и явить свои потаенные таланты.

Поэтому бывший каторжник выжидал. Он то и дело подгонял лошадь, потом медлил и снова ее придерживал. Он знал, что нужно выбрать подходящий момент, и это будет скоро. Рубашка его взмокла от пота и липла к старым ранам и мощным ребрам, он же возвращал на место выбившихся из стада коров и неотрывно следил за едущими рядом немцем и Пэлфрименом. Спины джентльменов впереди отряда оставались блеклыми и невыразительными, в то время как силуэт мучающегося со скотом и со своими мыслями Джадда маячил подобно огромной статуе.

Вскоре они въехали в долину из красного камня и кварца, где среди влажной травы бежала река — довольно мелкая и бурная, зато с живой водой, о которой им приходилось теперь только мечтать. Жара, казалось, усиливала пышность множества великолепных деревьев: иные были покрыты тонкими пушистыми побегами или остроконечными листьями, иные медленно сдавались на волю сочного жасмина, крепко обвивавшего их ветви. Эти смертоносные гирлянды выглядели весьма празднично, мерцая влажными листочками на телах своих хозяев и источая пьянящее благоухание. И еще там были птицы. Их буйство наполняло воздух криками и перьями, пронзительными и хриплыми воплями, вспышками шафрана и взрывами багрянца, хотя в долине водились и более скромные пернатые, которые молча влетали в мысли людей смертельными стрелами.

Около полудня долина заметно сузилась, и тогда каторжник покинул выбившееся из сил стадо и поехал к голове отряда.

— Мистер Фосс, думаю, скоро Рождество. Если не завтра, то послезавтра точно.

Оба стояли и слушали тишину.

Будь Пэлфримену свойственна ирония — непременно дал бы ей волю, а так он просто смотрел на траву и ждал.

— Вы правы, Джадд, — ответил Фосс.

Птицы оглушительно кричали и метались красной стаей.

— Рождество завтра, — уточнил немец. Вокруг отряда пеленой висел влажный, душащий звуки зной. — Мне и в голову не пришло об этом упоминать, особенно при подобных обстоятельствах.

Он безвольно уронил поднятую руку, словно во всем виновато было его собственное тело.

— Впрочем, Джадд, если этот день что-нибудь да значит лично для вас или для любого из присутствующих, то отпраздновать мы должны.

— Я хочу праздновать, сэр! — заявил Джадд.

Прежде он непременно оглянулся бы на Пэлфримена, но теперь не стал. В данный момент этому коренастому мужчине, сидевшему на заляпанной грязью лошади, поддержка вовсе не требовалась.

Тут уже Пэлфримен ощутил необходимость последовать чужому примеру. Он поспешно воскликнул:

— Я тоже хочу отмечать Рождество!

Неудивительно, что в столь светлый праздник добрый христианин был готов примкнуть к бывшему каторжнику, однако Фоссу везде виделись ловушки, и потому он страшился всеобщего единения, особенно если оно распространялось и на него самого.

— Ладно, — кивнул он, облизывая губы и вымученно улыбаясь. — Что предлагаете вы, мистер Джадд?

Немец готов был возненавидеть все, что услышит.

— Предлагаю, сэр, остановиться прямо здесь, — сказал каторжник, всем видом показывая, как ему нравится это тенистое местечко в приятной близости от водоема. — Если согласны, я зарежу барашка, которого съедим завтра. Еще сделаю пудинг или два на скорую руку, как получится. Я не собираюсь указывать, чем кому заниматься в первый день Рождества. Пусть каждый решает за себя… Впрочем, мы могли бы совершить богослужение, — добавил он, поразмыслив.

— Давайте сперва устроим привал, — заметил Фосс, въезжая в тень, швырнул шляпу на землю и следом улегся сам.

Джадд принял командование. Пэлфримен видел, как он доволен. Подзывая своих товарищей, вскидывая толстую волосатую руку, веля им остановить животных и сгрузить поклажу, каторжник преисполнился достоинства. На губах его заиграла надежда, проступавшая вместе с испариной. Мощь невинности безгранична, понял Пэлфримен и возрадовался.

Потом, словно утомившись роскошью зелени в разгар жары, как и поединком душ, коему стал свидетелем, орнитолог присоединился к немцу, сидевшему в тени дерева.

— Разве не великолепно? — спросил Фосс, восхищаясь живописными красными скалами и увитыми зеленью склонами долины.

Пэлфримен согласился.

— Возвышенно и неизменно! — настойчиво продолжал немец. — Вот это я понимаю!

Потому что все это — мое, в силу иллюзий, хотел сказать он, и орнитолог понял. Более того, Пэлфримен наконец научился читать мысли по глазам.

— К чему тащить сюда своего несчастного идола?! При чем здесь Иисус Христос?

Стоявшее перед мысленным взором немца видение было воистину ужасно. Истерзанная плоть начинала гнить, душа отлетела прочь и неслась сквозь века, медленно и тягостно хлопая крыльями…

На долину спикировал огромный коршун, Тернер выстрелил, но промазал. Солнце слепит, заявил он.

После полудня Фосс взялся продолжать подробный отчет о путешествии по стране и преуспел в описании событий вплоть до нынешнего дня. Пока он сидел на коленях и писал, среди кустов алел прощальный подарок его друга и благодетеля, Эдмунда Боннера, — рубаха из малиновой бумазеи. Порой в глазах немца сверкал огонь, грозя вырваться наружу и опалить его жилистое тело подобно истинному огню, что лизал искореженный кустарник неподалеку от костра и поглощал его с пистолетным треском и дымом, и тогда Фосс поднимал взгляд и насмешливо-снисходительно наблюдал за приготовлениями к пиршеству.

— Вы, как и я, цените пережитки языческих зрелищ? — спросил он у Пэлфримена и рассмеялся.

Тем временем Джадд поймал ягненка, точнее, заляпанного грязью барана, вонзил нож ему в горло, и кровь брызнула во все стороны, забрызгав хохочущих зрителей.

Сам Джадд тоже перепачкался в крови брыкающегося барана. После он подвесил неподвижное тело на дереве и выпотрошил, пока остальные лежали в траве и чувствовали, как пот застывает на коже, мирно болтали или думали о своем, жуя стебли сочных трав. Хотя люди делали вид, что не замечают мясника, они непроизвольно расположились вокруг него. Джадд стоял в центре лужайки, погружая руки в голубое нутро животного.

Наблюдая за происходящим издалека, Фосс вспомнил пикник у моря, на котором разговаривал с Лорой Тревельян, и как они вдвоем создали свой круг. Теперь он понял, что совершенство всегда имеет форму круга, причем замкнутого. Поэтому круг Джадда вызвал у него зависть. Слишком поздно, сказала Лора, или же это зашуршали на ветерке блестящие листья туземных деревьев. Вскоре окружающий мир утонул в жидкой зелени. Она тоже была одета в зелень. Зеленые тени почти скрывали ее лицо, и она шла среди мужчин, видимо, знакомых: так иные люди знакомы с другими с детства или же узнают друг друга инстинктивно. Только он был для нее мимолетным знакомым, на которого она взглянула лишь раз, поскольку так принято. Он заметил на ее зеленоватой плоти брызги крови того самого барана, она смеялась их шуткам, в то время как он по-прежнему выражал свои мысли на чужом языке, ведь даже немецкий не был для него родным.

Лора Тревельян прекрасно поняла, чего добивается Джадд: праздничная трапеза намечалась самая простая, без излишеств, мясо следовало есть руками, всем вместе, и тогда бы трапеза превратилось в акт восхваления.

По мере того как день подходил к концу и приготовления к пиршеству заканчивались, Фосс все сильнее мрачнел и злился.

Ночью, после того как зажгли костры и туша барана, которого съедят на Рождество, стала белым пятном на темном дереве, Джадд разогрел жир, швырнул на сковороду печень, приготовил и понес главе экспедиции.

— Вот кусочек славной печенки, сэр, поджарил специально для вас.

Фосс отказался:

— Благодарю, Джадд. Не могу — жара. Ужинать не буду.

Он действительно не мог есть: печень воняла.

Джадд отошел, и хотя сделал это как всегда уважительно, в глазах его блеснул недобрый огонек, а печенку он бросил собакам.

Оставшись наедине с собой, Фосс застонал. Принять смирение он не хотел и не мог, даже несмотря на то, что это было одним из условий, которое она поставила в письме, сохранившемся в его памяти до последней строчки. Некоторое время он сидел, обхватив голову руками. Он и в самом деле страдал.

Ночь выдалась тихая. Собаки почесывались и вздыхали, костры прогорели до углей, и тут раздался шорох травы и звук шагов: из темноты выплыло лицо Тернера.

«Зачем я вообще его взял?» — недоумевал Фосс.

— Поглядите-ка, сэр! — предложил Тернер.

— В чем дело? — спросил Фосс.

И тогда он увидел ручку сковороды.

— Ну и что? Какое мне дело?

— Это он! — хохотнул Тернер.

— Кто?

— Повар, наш мастер на все руки. Господь Всемогущий!

— Мне не интересно. Тернер, не валяй дурака! Иди спать.

— Не такой уж я и дурак! — Тернер ушел, хохоча.

Он был точно во хмелю: порой его проспиртованному организму никакой помощи извне и не требовалось.

Готовясь ко сну, Фосс продолжал гневаться на несчастного. Дело в Тернере, сказал он себе, хотя и знал, что все из-за Джадда.

Тернер это тоже знал, лежа в общей палатке. Кто-то уже храпел, а Джадд все ерзал на седле, которое использовал в качестве подушки.

— Послушай, Альберт, — окликнул Тернер. — Ты ведь не спишь, я слышу!

Тернер перевернулся на другой бок, и его тощее тело приблизилось вплотную к более крупному товарищу. Длинное лицо смотрело прямо на бывшего каторжника.

— Вспомни тот компас, что пропал в Джилдре и нашелся в твоей сумке!

Джадду не нужно было помнить — он и не забывал.

— Его туда подложил, знаешь ли, в лунную ночь один прусский джентльмен, который не виновен, потому что ходил во сне.

— Я в это не верю, — сказал Джадд.

— Я тоже, — продолжил Тернер. — Он был гол как лунный свет и костляв как Господь. Только глаза его меня не убедили.

— Раньше ты молчал, — заметил Джадд.

— Ждал случая, — ответил Тернер. — Сведения-то ценные.

— Я в это не верю, — отрезал Джадд. — Спи давай.

Тернер хохотнул и откатился.

Джадд лежал в том же положении до тех пор, пока не заломило кости, и под конец все же уснул.

Потом уже спали все, а если и просыпались, то вспоминали, что скоро Рождество, и засыпали еще крепче.

Около полуночи подняли шум дикие собаки, переполошили собак в лагере, и те завыли в ответ. Ночь выдалась темная, в небе виднелись желтые всполохи идущей стороной грозы. Подул ветерок, звери волновались все сильнее и отрывисто взвизгивали.

Фосс и сам встревожился, вскочил и принялся искать своих черных провожатых, свернувшихся как звери у погасшего костра. Судя по открытым глазам, они напряженно размышляли над чем-то очень важным. Если бы только Фоссу удалось проникнуть в их помыслы, ему было бы спокойнее.

Старик Дугалд резко отвернулся и выпалил:

— Я болеть, болеть!

И потер живот под обрывками своего несуразного фрака.

— Может, ты что-нибудь слышал, Дугалд? Это могли быть дикие собаки?

— Не собаки, — ответил Дугалд.

Так кричат, объяснил он, черные, задумав недоброе.

С неба падали крупные капли дождя, земля гудела, трава шуршала.

— Это наш скот! — понял Фосс.

Такой шум могло издавать стадо — испуганное стадо, которое оставили пастись чуть поодаль от лагеря.

— Черный человек не хорошо в это место! — простонал Дугалд.

Фосс вернулся в палатку, взял ружье и окликнул своих провожатых:

— Идемте, Дугалд, Джеки! Мы смотреть коровы.

Черные все так же завороженно глядели на угли. Они отвернулись от темноты и вплотную придвинулись к костру, касаясь щеками пыли. Темнота — место для зла, поэтому они предусмотрительно ее избегали.

Фосс шел по долине довольно долго, но ему встречалась лишь обширная, влажная тьма. Один раз он наткнулся на корову с теленком, которая испуганно фыркнула и побрела прочь. Больше ему не попался никто.

— Nutzlos![20] — воскликнул он с холодной яростью и разрядил ружье раз или два в направлении, куда предположительно увели стадо. В лагере навстречу ему вышли Лемезурье и Пэлфримен, разбуженные выстрелами и собачьей истерикой.

— Вероятно, скот угнали туземцы, — объявил Фосс. — Покамест мы ничего не можем поделать.

Сидевшие у костра Дугалд и Джеки слушали его слова. Им казалось, что голос белого человека доносится из земли.

Так началось Рождество.

Утром выяснилось, что угнали большую часть стада. Дугалд, вновь обретший первобытную обходительность и своего рода степенную предприимчивость, сказал, что Джеки мог бы взять лошадь и поискать (якобы у Джеки нюх на украденных коней), и Фосс принял это предложение в качестве временной меры, если не выхода из создавшейся ситуации.

Остальные тихо радовались, что им нет нужды утруждаться самим в такое светлое, радужное утро. После завтрака — скромного, хотя и сытного — Гарри Робартс принес заранее припасенный флаг и привязал его к палке, и тот изрядно провис. Тут же кто-то стал напевать, другие подхватили и спели «Боже, храни королеву».

Немец в малиновой рубашке наблюдал за ними не без удивления, и в то же время вполне добродушно. Услышав гимн, он невольно подобрался.

Пэлфримен достал молитвенник и объявил о своем желании провести англиканскую службу.

И тогда Фосс сказал:

— Пэлфримен, вряд ли к этому стоит принуждать всех присутствующих. Будет предпочтительней, если каждый выберет свой способ для отправления культа. Так-то, — заключил он, оглядев участников экспедиции.

Это было не лишено смысла, и Пэлфримен устыдился.

Вскоре те, кто имел молитвенники, достали их и попытались читать среди благоухания дикого жасмина, которое нежно подавляло исполнение долга, а яркое оперение попугаев отвлекало людей даже от самых упорных молитв. Тернер без утайки строгал палку и рассуждал, что ром подкрепляет силы гораздо лучше. Джадд пошел прочь.

— Эй, старина! — тут же окликнул его Тернер. — А что скажет твоя мамочка? Служба-то идет.

— У меня дела, — пробормотал Джадд. — Нужно с бараном закончить.

— Давай помогу, — предложил Тернер.

Каторжник предложению ничуть не обрадовался и ушел, шаркая и бормоча себе под нос.

— Незачем, — буркнул он. — У меня свой рецепт, к полудню закончу.

Ральф Ангус поднял глаза от скучной книги, и рот его наполнился слюной предвкушения.

Вскоре благословенные кусты скрыли Джадда от посторонних взглядов. Тот, кто умеет выжимать смысл из строки, водя по ней ногтем, всегда спешит убраться подальше от истинных посвященных, когда те берутся за свои книги. Все обрывки знаний, которыми он себя наполнил, все куски жизненного опыта, которых он наглотался, перед лицом великой тайны слов низводились до уровня постыдных делишек. Слова вовсе не слуги жизни, наоборот, жизнь — рабыня слов. Черный шрифт на страницах чужих книг обратился в полчище победоносных муравьев, похитившее самоуважение Джадда. Тем утром он брел прочь через буш, понемногу утешаясь видом зелени и тишиной.

Потом к нему вернулась радость. Ему хотелось бы ее выразить, но он не умел. Вместо этого он позволял гладким листочкам падать на его щетинистое лицо и не шевелился. Таким образом он возносил хвалу Господу. На время душа возвратилась в тело, из которого ее некогда изгнали кнутами, и он стоял, оглядывая подлесок вдохновенным взором.

Когда Гарри Робартс обнаружил Джадда, тот уже трудился над бараньей тушей, проклиная мух.

— Фу-у-у! — вскричал парнишка с отвращением.

— Гарри, это всего лишь черви, — сказал Джадд.

— А как же наш обед?

— Никуда он не денется, я ведь обещал.

— Вместе с червями?

— Червей можно стряхнуть, — ответил Джадд.

Этим, собственно, он и занимался.

— Гадость! — возмутился парнишка.

На влажной жаре мясо приобрело зеленоватый оттенок.

— Погоди и увидишь сам, — терпеливо проговорил каторжник. — Ты будешь приятно удивлен. Если не съешь свою порцию, я съем свою шляпу.

Однако Гарри был безутешен.

— Меня сейчас стошнит! — пожаловался он.

— Не все такие нежные, — ответил Джадд. — Вот что, Гарри, не стоит об этом рассказывать остальным.

Нарушить слово мальчику помешали дальнейшие события.

В лагерь пришли черные: сперва между деревьями зазвучали робкие голоса, потом появились и их обладатели.

— Вы только поглядите на этих грязных поганцев! — вскричал Ральф Ангус, чьи физические и внешние данные не позволяли ему считать за людей никого, кроме себя любимого.

— Мы еще не научились их понимать, — заметил Лемезурье.

Со временем сомнения и открытия молодого человека вполне могли вывести его на путь к мудрости.

— Фрэнк, ты явно не в себе! — воскликнул Ангус со смехом.

Ему не терпелось выгнать жалких похитителей скота из лагеря.

Черные наблюдали. Иным из них сосредоточенная неподвижность придавала благородства, на истощенных лицах застыло ожидание. Кое-кто, особенно старики, выглядели так, словно вывалялись в пыли — у них была пыльная, серо-черная кожа как у ящериц. У нескольких женщин волосы на голове были выжжены. На других частях тела, кои принято укрывать, женщины не имели волос вовсе — их они выщипывали. Как ни странно, эта порочная невинность подчеркивала скромность тех, кто подвергся такой процедуре. Скрывать им было решительно нечего.

Само собой, Тернер разразился безудержным хохотом и завопил:

— Ну что, мистер Лемезурье, потягаемся? — Не дождавшись ответа, он прибавил: — Или вам девки не по вкусу?

В довершение ко всему он взял сковородку, которую прихватил еще прошлой ночью, и вручил ее туземцу повнушительнее.

— Ты продать жена! — потребовал он. — Я купить. Только красивую. Горелую мне не надо!

Всем стало противно от выходки Тернера и от присутствия черных, которые так его раззадорили.

Сами черные тоже испытали отвращение к его недвусмысленным жестам. Мужчины зашипели, сковородка полетела в сторону.

Услышав шум потасовки, проклятия Тернера и абракадабру аборигенов, немец вышел из своей палатки и мигом вник в ситуацию.

— Тернер, — сказал он, — вам следует искупать ошибки прошлой жизни, а не совершать новые. Вы чрезвычайно меня обяжете, если не будете приставать к этим людям, ведь они мои гости.

Раздавшееся было хихиканье смолкло. Так часто случалось в присутствии Фосса. Его принципиальность сразу выступала на передний план и воспринималась как должное.

Он подошел к чернокожему, который отверг предложение Тернера, протянул ему руку и чопорно проговорил:

— Вот моя рука в знак дружбы.

Сперва черный заколебался, потом взял руку, словно какой-нибудь неодушевленный предмет для натурального обмена, повертел, изучил кожу, узор вен и линии судьбы на ладони. Очевидно, он не знал, что с ней делать.

При виде странной церемонии белые буквально остолбенели. Казалось, все человеческие взаимоотношения зависят от того, как договорятся Фосс и черный.

Туземец уронил предложенную руку. Для него это было чересчур, принять ее он не мог. Хотя другие члены экспедиции и ожидали чего-нибудь подобного, Фосс немного расстроился.

— Они сейчас на той стадии развития, когда ценятся только вещи материальные, — отметил он не без удивления.

Он ошибся, ожидая от своего народа (таковым Фосс упорно считал исконных жителей континента) больше, чем они могли дать, и, признав ошибку, незамедлительно поручил парнишке принести мешок муки.

— Послушайте, сэр, — вмешался Ральф Ангус, — давайте хотя бы расспросим их об украденном скоте!

Дугалд обменялся с туземцами парой недовольных фраз. Загадку исчезновения коров решить не удалось — ответом стала звенящая тишина.

— Не знать! — тоскливо проныл Дугалд, как делал всегда в случае неудачи.

Тем временем парнишка принес муку, и Дугалду велели объяснить ее пользу. Что он и сделал кратко и нехотя, словно признавая помешательство своих сородичей.

Черные тараторили, совали руки в муку и улыбались. Потом они подхватили мешок и ушли, хохоча. Не успев удалиться из поля зрения, они затеяли шутливую перепалку и всем скопом накинулись на подношение. Одна старуха набрала полные пригоршни муки и высыпала себе на голову. Она на миг замерла, стоя в мучнистой фате, как древняя невеста, и вдруг завопила, потому что кожа нещадно зачесалась. Над нею все хохотали и носились под мучным дождем, после чего тащили мешок за собой, пока он не распался на жалкие ошметки.

Подобное обращение с драгоценной мукой, несомненно, огорчило бы Фосса, дарителя, если бы не запах жареной баранины.

— Это же обед! — вскричал Гарри Робартс, напрочь позабыв подробности его приготовления.

Джадд разложил тушу барана над углями в неглубокой канавке, мясо обжарилось до золотистого цвета, сочилось соком и шкварчало. Барашка порубили на крупные куски и раздали всем членам экспедиции, которые на сей раз не стали обгладывать кости дочиста, а побросали их собакам. Вскоре все наелись до отвала и, тем не менее, нашли в себе силы умять жесткие пудинги, приготовленные Джаддом на скорую руку из муки с изюмом и сваренные в кипятке. В тот день радовались даже такому угощению. После пиршества люди лежали в траве и приукрашивали истории из своего прошлого; конечно, им мало кто верил, зато слушали с удовольствием.

Фосс спустился с небес на землю и благодушно взирал на свое прошлое сквозь дымку лет.

— Помню, в доме моих родителей стояла зеленая печь. То есть облицованная зеленой плиткой, на которой были нарисованы свирепые львы, здорово похожие на тощих котов, как казалось мне в детстве.

Члены экспедиции отяжелели от обильной еды, размякли под влиянием Рождества и с удовольствием слушали немца: увлекательных историй сейчас и не требовалось, всех устраивали разрозненные, плавно сменяющие друг друга картинки из прошлого, доступные даже самым простым умам.

— Вокруг этой зеленой печки мы и рассаживались на Рождество: сородичи, знакомые, старухи, живущие у нас из милости, подмастерья моего отца. Мы пели рождественские песни. Непременно ставили праздничное дерево, Tannenbaum[21], пахнущее так, как всегда пахнут подобные деревья, истекая смолой из свежих ран. Посреди всего этого веселья и сладостей, которые передавали по кругу, и горячего вина, я слушал улицы — на пустые улицы падал и падал снег, пока мы не терялись в Рождестве окончательно…

Немец помолчал.

— Так вот, — проговорил он. — Теперь то же самое. Не считая снега, selbstverständlich[22]. Тогда был снег.

— И мы не потерялись, — счел нужным добавить Джадд.

Некоторые рассмеялись и сказали, что полной уверенности у них нет. В тот момент им было все равно.

— Что вы тогда кушали, сэр? — спросил Гарри Робартс.

— На Рождество, конечно, гуся. А накануне праздника всегда подавали отменного карпа.

— Что такое карп, сэр?

Разве мог ему ответить немец, который мыслями унесся далеко-далеко?

Прохладным вечером, когда люди вышли из оцепенения, навеянного мясом и мечтами, Фосс попросил Джадда его сопровождать. Они оседлали лошадей и двинулись в направлении, которое выбрал Джеки для поисков пропавшего скота. Вскоре они оставили позади приятную долину, где расположились лагерем, и въехали в мертвые земли: лошади постоянно спотыкались, попадая копытами в норы и рытвины, погружались в рыхлую землю по самые бабки.

Как-то раз на этом тяжелом пути лошадь Фосса испугалась змеи. Встретить живую змею посреди мертвой пустыни было удивительно. Лошадь тут же вздыбилась и отскочила в сторону, сверкая белками глаз и судорожно дыша. Немец задел головой за сук мертвого дерева, оцарапав левый висок и лоб, — в общем-то, ерунда, ничего серьезного, подумал он сперва, если бы не кровь, хлынувшая прямо в глаза.

— Рану надо перевязать, сэр, — сказал Джадд, заметив, как немец утирает кровь.

— Ерунда, — отмахнулся Фосс.

И поморщился. Кровь потекла сильнее и закапала в глаза.

— Погодите! — велел Джадд.

Как ни удивительно, Фосс повиновался. Оба осадили лошадей и спрыгнули на землю. Каторжник взял платок, который недавно выстирал в реке у лагеря, и приготовился перевязать немцу голову.

«Стоит ли ему это позволять?» — задумался тот.

Впрочем, он уже подчинился. Фосс склонил голову. Он ощутил запах мятого, но безупречно чистого платка, который неспешно сушили на траве, на солнце. Совсем рядом он услышал дыхание каторжника.

— Не слишком ли туго, сэр? — спросил Джадд.

Хотя он изрядно поднаторел в служении другим, при подобных обстоятельствах Джадд порой испытывал слабость настолько приятную, что умелые руки его подводили.

— В самый раз. Пойдет, — ответил Фосс.

Немец знал, что отдать себя в руки другого — одно из искушений бренной плоти. Он содрогнулся.

— Англичане в таких случаях говорят, что кто-то прошел по вашей могиле? — спросил он со смехом.

— Есть такая поговорка, — ответил каторжник, отрешенно осматривая повязку.

Они снова сели на лошадей и двинулись в путь, и Фосс задумался, сколько же себя он отдал ей. Губы молодой женщины сложились в улыбку. Они выглядели непривычно полными и участливыми. Похоже, одобрение вскружило ему голову: он принялся беззастенчиво созерцать ее удовольствие, находя в этом особое наслаждение. Они купались в одном сиянии, исходившем теперь от доселе тусклой земли…

— Полагаю, сэр, дальше наш путь будет весьма труден, — перебил Джадд, продвигаясь чуть впереди.

— Лично я полностью уверен в наших компаньонах, — заявил немец.

Они продолжили ехать, и мягкая вечерняя тишина привела обоих в благодушное настроение.

На берегу пересохшей реки они вскоре наткнулись на Джеки с семью коровами — все, что осталось от украденного стада.

— Ты везде смотрел? — взорвался взбешенный Фосс.

— Везде смотрел, — повторил Джеки, справедливо заключив, что именно желает услышать от него немец.

— Можем прочесать местность с утра, все вместе, — предложил Джадд, — глядишь, перехватим еще нескольких.

Вечерело, и больше ничего было не поделать, кроме как собрать жалкие остатки стада и отогнать обратно в лагерь.

Утром план каторжника приняли все, за исключением Пэлфримена, который занимался орнитологическими образцами, собранными в долине. Он сидел за работой под деревом, сметая мух с аккуратно обработанных птичек метелкой из листьев. Немец даже рассердился, увидев его за этим занятием.

— Пожалуй, вам действительно лучше остаться, Пэлфримен, — задумчиво проговорил он, — будете охранять лагерь от мародеров.

Фосса продолжало раздражать все и вся, особенно Джип — крупная сука, наполовину ньюфаундленд, которая сунулась под ноги его лошади и завизжала.

Кроме обглоданных скелетов двух бычков в ходе поисков не нашли ничего, поэтому через несколько дней было решено свернуть лагерь и возобновить путь. Похоже, от пребывания в этой приятной долине выиграл лишь Пэлфримен: когда рождественская передышка закончилась, Тернер страдал лихорадкой, двое других участников экспедиции маялись от укусов насекомых. Пэлфримен изо всех сил скрывал радость от своих изысканий, но обмануть Фосса ему не удалось.

— Что мы будем делать, — ворчал тот, — когда спина последнего мула сломается под тушками птиц?

Пэлфримен счел это шуткой.

И они двинулись дальше.

Они все ехали и ехали по горбатой и полной ненависти земле, которую солнце раскалило до такой степени, что истощенная и рыхлая почва стала особенно опасна. В самом деле, это была обнаженная земная кора. Несколько овец решили прилечь на нее и умереть. Их жалкие останки мало на что годились, хотя черные с удовольствием поджарили внутренности и шкуру и жадно запихнули эти деликатесы в свои глотки. Белые, чей аппетит убила пыль, с трудом глотали узкие кусочки мяса с ножки или по привычке грызли усохшие ребрышки. Их собственные желудки также усыхали. В свете занимающейся зари лошади и коровы ощупывали почву носами в поисках листика, травинки или выемки в камне, где скопилась роса. Казалось, в этих землях живут лишь призраки, а люди и животные явились для того, чтобы пополнить их сонм.

Впрочем, разве не этого мы ожидали, утешил себя немец.

Черты его истончились, бледно-голубые глаза прояснились еще сильнее, чтобы подкрепить свое видение фактами.

Однажды им навстречу попались черные, веселой толпой шагавшие по серой земле. Туземцы подошли, смеясь и показывая белые зубы. В отличие от своих сородичей в окрестностях зеленой долины, они приветствовали Дугалда и Джеки радостными возгласами. После обмена учтивостями тонкая вереница аборигенов снова потянулась в бескрайние просторы. Женщины несли сети и детей, мужчины шли налегке.

Уже после участники экспедиции узнали от Дугалда, что туземцы отправились поедать плоды банья-банья.

— Куда? — спросил Лемезурье, для которого эти хвойные деревья означали рай земной.

— Очень далеко. Черный ходьба, — ответил Дугалд, заметно опечалившись. — Много ночи спать.

И белые продолжили путь на запад, погрузившись в свой собственный сон и жуя в нем плоды мистического банья-банья.

Через несколько дней они подошли к холмистой возвышенности, заросшей акацией бригалоу, и жестокая реальность вмиг выдернула их плоть из объятий сна. Мулы принялись брыкаться. В непролазных дебрях молочные козы изранили вымя, и в потускневших глазах этих самых разумных животных ясно читалось, чем все закончится. На дальней стороне плато вроде бы виднелся ручей, точнее, череда луж, наполненных коричневой водой и тиной. Экспедиция устремилась туда со всей прытью, которую смогла развить. Если бы не проклятья и мастерство наездников, вряд ли они вырвались бы из колючей западни.

Как бы то ни было, двум особенно упрямым мулам удалось увязнуть в зарослях, и их пришлось извлекать совместными усилиями, таща за веревку и нахлестывая по крупу веткой. Одно из вьючных животных поранило копыто о сук. Кровь мешалась с грязью, мул демонстративно хромал.

Фосс подошел к животному с той небрежностью, которая рождается из отвращения — худой человек, обладающий железной силой воли, — и тут же очутился на земле, с еще более худым лицом.

При виде такого несчастья большая часть отряда впала в ступор, однако Пэлфримен быстро спешился и подбежал к главе экспедиции.

— Что случилось, мистер Фосс?

— Прямо в живот… Чертова скотина! — едва выговорил немец, кривя губы.

Тут как раз подоспел Джадд, страдальца подняли обратно на вершину склона и положили в тени зарослей, над которыми каторжник для верности натянул парусину.

Немец продолжал кусать губы и явно был не в силах произнести ни слова кроме как по-немецки, поэтому Джадд взял на себя смелость объявить привал, и они потратили несколько дней на лечение недужных: у больного лихорадкой Тернера случилось расстройство желудка, в котором он винил козье молоко, да и охромевшему мулу требовался уход.

Джадд споро обустроил лагерь. Услужливого Джеки он отправил за тинистой водой, велев начерпать ее в котелок жестяной кружкой. Дугалд раскопал корни деревьев и нацедил немного кристально-чистой воды. Вскоре все кое-как утолили жажду. Только животные были недовольны малым количеством доставшейся им грязной жижи; они стояли и глухо ворчали, опустив головы до земли и вынюхивая капли росы. Однажды вечером, когда боль стала понемногу отпускать и его желтое лицо чуть посветлело, Фосс послал за Джаддом и выразил ему благодарность.

— Я признателен вам за личное участие, мистер Джадд, и за доброту, — чопорно проговорил немец, все еще распростертый на земле как дышащий труп, глядя из-под полуприкрытых век.

— Человек делает то, что может, — ответил Джадд, который предпочел бы кошку о девяти хвостах этому бичу одобрения. — Кроме воды! — выпалил он.

Губы его искривило постыдное умиление. Ему действительно пришлось прокипятить в котелке с тиной тряпки, из которых он делал припарки на живот немцу. До удара копытом, расцветившим ее в шафран и пурпур, эта часть тела была цвета слоновой кости, очень худая и скрытая ото всех, поэтому каторжнику приходилось постоянно отворачиваться и смотреть вдаль, чтобы не вторгаться слишком глубоко в чужое личное пространство, неприкосновенность которого он вполне осознавал.

Фосс при подобных обстоятельствах чувствовал себя беззащитным и потому презирал все хвори; он презирал физическую силу, он презирал, хотя и втайне, даже то сострадание, которое учуял в помощи Джадда. Вряд ли его собственная сила от телесной слабости уменьшится. А вдруг благодаря состраданию сила Джадда возрастет?

Он неотрывно следил, как каторжник прикладывает ему к животу горячие тряпки, и теперь поблагодарил того за услужливость, все так же глядя из-под полуприкрытых век.

— И особенно за то, что смогли взять командование на себя.

Джадд застыл на месте.

— Ничего я на себя не брал, просто так вышло!

— За это я и воздаю вам должное, — ответил Фосс, еще пристальнее вглядываясь в лицо Джадда.

— Да, я собрал мулов, — признал каторжник, — велел людям натянуть парусину, зарезать животное к ужину. Послал черных поискать воду. Я ведь человек практичный.

— Мулов надо собирать. Людьми надо управлять, хотя сами они этого не понимают.

Каторжник горячо возразил:

— Нет, сэр, с людьми все не так!

Его трясло, будто открылись старые раны.

— Ладно, Джадд, — рассмеялся Фосс. — От подобных терзаний я вас избавлю.

Тот вскоре ушел, но немец продолжал подозревать его в обладании значительной силой, хотя и в пределах человеческих возможностей. Сострадание или милосердие есть добродетели женские и проистекают из чувств, присущи лишь человеку и ограничивают волю.

Итак, немец презирал то, чего особенно желал: содрать китовый ус со стебля лилии и впиться поцелуем в плоть ее уст.

— А-а-а! — закричал он, потеревшись лицом о седельную сумку.

Фосс затих и неподвижно лежал на голом склоне холма. Он думал о женщине, чье согласие делало ее его женой. Безумная похоть покинула и тело, и корявые деревья. В тот час небо расцветало, и видно было далеко. Он лежал, спокойно дыша в единении земли и света. Он лежал, думая о жене, из чьих рук принял бы спасение, стоило ему отречься от пламенной короны ради кольца из скромного золота. Этот вечный вопрос впивался в него холодным железным крюком.

Через несколько дней Фосс поднялся. Воля его была крепка, в отличие от изнуренного тела. Остальным участникам экспедиции также полегчало, и они избавились от лихорадки, Тернер от всего, кроме брюзжанья, а преступный мул — от хромоты. Немец призвал Джадда с Пэлфрименом и объявил о решении выступать на следующее утро.

Все вздохнули с облегчением, потому что бездельничать на заросшем акацией склоне им надоело. С каждым новым путешествием жизнь начинается заново, даже если это путешествие в никуда. Участники экспедиции радостно собирались в дорогу весь день и вечер.

Лишь Дугалд скрючился на корточках в золе у маленького костерка. Старик-абориген как никогда являл собой статую из пепла и обугленного дерева: казалось, только тронь, и его хрупкие ляжки рассыпятся.

— В чем дело, Дугалд? — спросил немец. — Разве ты не рад?

— Черный стар, — проскрипел старик своим самым дряхлым голосом. — Черный слишком стар!

Теперь костяная арфа его тела отзывалась жалобными стонами.

— Черный болеть. Болеть и стар. Хотеть обратно Джилдра! Тут не место для черный умереть.

— Я не дать тебе умереть, Дугалд, — заверил его Фосс.

— Ты дать мистер Фосс умереть! Ты не остановить Дугалд, — ответил черный старик, мрачно глядя на белого человека.

— Как же я дать себе умереть?

— Не сейчас. Не готов. Ты не остановиться, когда готов.

Эта заунывная беседа у костра изрядно повеселила Фосса.

— Старый черт! — рассмеялся он. — Ты еще нас всех похоронишь!

Старик и сам развеселился.

— Не здесь, — смеялся перепачканный золой Дугалд. — Джилдра — хороший место. Пожалуйста! — проговорил он быстро и тихо. — Я уходить Джилдра!

Немец лишь отмахнулся от подобной нелепости и ушел.

Старик продолжал лелеять в себе немощь, на самом деле проистекавшую из плохих предчувствий и страха. Он скрючился у костра, обхватив руками старую пепельную голову. Его терзали враждебные духи незнакомых земель.

Позже, посреди лагеря, постепенно исчезающего в приготовлениях к утреннему отбытию, Фосс заразился унынием старика-аборигена и начал оглядывать почерневшие котлы, загрубевшую от пота кожаную упряжь и самоуверенные записные книжки, в которые он вносил подробности путешествия. И тогда руки его беспомощно опустились. В белом вечернем небе парили пустые коконы-облака, на вид хрупкие и бесплотные, и он с удовольствием забрался бы на них, если бы мог. Поскольку ходить по облакам немец не умел, он продолжал вышагивать по лагерю, и люди бросали свои дела и провожали его глазами точно дети, готовые отвлекаться на что угодно.

Фосс устал и еще не оправился от болезни, поэтому вскоре ушел и сел возле своего костра.

— Дугалд! — позвал он, приняв решение и взяв письменные принадлежности.

Ветерок ворошил плотную бумагу и шуршал ею, словно это была кора или веточка; без защиты человека он подхватил бы ее и растерзал, ведь для жадных уст пыли безупречная чистота бумаги поистине ненавистна.

Черный старик пришел на зов.

— Дугалд, — сказал Фосс, успев разволноваться или же просто рассердиться, — hör’wohl zu. Завтра утром ты уйдешь в Джилдра. Verstanden?[23] Возьмешь лошадь у мистера Тернера. Старая, бедная лошадь, лучше пусть в Джилдра.

— Да! — засмеялся Дугалд. — Старик тоже в Джилдра!

— Точно, — кивнул немец. — Wart nur[24]. Отдашь лошадь Дугалда мистеру Тернеру.

— Да, — пробормотал черный старик, приготовившись терпеливо вынести и все остальное.

— Я писать бумага, давать Дугалд письмо, — объяснил Фосс.

Как нерожденное письмо шуршало на его коленях!

— Дугалд нести письмо мистер Бойл.

Слова немца падали подобно свинцовым пулям.

— Теперь понимать?

— Да, — ответил старик.

Темнота вздохнула.

Снова оставшись один, немец положил записную книжку под лист бумаги, на котором сошлась вся тьма, и приготовился писать. Колени его дрожали, что было неудивительно, учитывая болезнь. От костра лился мерцающий свет. Хотя Дугалд давно ушел, Фосс никак не мог начать письмо. Владей он собой в полной мере — непременно сверился бы с четкими записями в путевом журнале и указал свое точное местонахождение. Впрочем, в тот момент он едва ли владел собой. Фосс сидел в богом забытой глуши, где природа настолько поражала воображение, что описать словами ее нереальность на фоне собственной ничтожности не представлялось возможным. И все же он наконец начал писать, вымученно улыбнувшись необходимости использовать некоторые выражения, чья чувственная подоплека была ему неведома.

Фосс написал:

«Моя дорогая Лора!»

Обратившись к ней столь коротко, будто и в самом деле ее знал, мужчина снова заколебался. Он понимал ту часть себя, немощную, в которой зародилась потребность в этой женщине. Он был знаком с нею по нескольким холодным беседам и одному жаркому спору. К тому же они встречались в проблесках прозрения и во снах. Вне зависимости от того, давало ли подобное знание, пускай во многих аспектах весьма запоминающееся и очень личное, достаточное основание для такой вольности, Фосс нежно коснулся буквы «Л» пером и продолжил:

«Твое письмо принесло мне огромную радость! Не стану говорить, что оно стало для меня единственной радостью, потому как я на пути к исполнению своей огромной и давно вынашиваемой цели. Все эти нежданно посыпавшиеся на меня удачи иногда сбивают с толку, и ты убедишься, что у тебя получилось подвигнуть меня на некую долю смирения, коим ты так восхищаешься и коим так мечтала меня наделить! Хотя в других я и не способен восхищаться этим качеством, а в себе считаю проявлением слабости, я все же принимаю его ради тебя.

В письме твоем содержится масса критических замечаний, на которые я мог бы ответить, только не стану делать этого сейчас в силу обстоятельств, ибо эти рассуждения кажутся мне более подходящими для беседы за чаем в гостиной, здесь же у меня нет соответствующей мебели, за которой я мог бы от тебя укрыться. Реальность такова, что мы обходимся практически без всего. Поэтому лучше перейду к тем чувствам, кои лежат в основе твоих рассуждений и стали причиной огромной душевной радости, сопровождающей меня все эти недели. Я сижу один посреди бескрайних земель, и наша любовь, Лора, теперь видится мне неизбежной и достодолжной. Обычному дому не суждено вместить моих чувств, в отличие от сих великих чертогов, где наши страстные порывы вольны множиться и крепнуть как им угодно!

Не слишком ли много я себе позволяю, моя дорогая жена? Вероятно, живя и мечтая столь привольно, я позабыл о некоторых формальностях, но жизнь и мечты эти настолько великолепны, что ты, конечно же, их разделишь, даже оставаясь в тишине своей комнаты. И вот мы едем рука об руку по равнинам, сидим вместе в этой черной ночи, я дотрагиваюсь до твоей щеки (уже не в первый раз)… Видишь, разлука нас очень, очень сблизила! Сможем ли мы когда-нибудь разговаривать друг с другом, выражая невыразимое с помощью простых слов?

Завтра я отправлю это позорное письмо со стариком-аборигеном в Джилдру, мистеру Бойлу, вместе с отчетами о продвижении экспедиции для твоего дядюшки, а также с письмом, где попрошу у него согласия на брак. Лично я бы с этим не спешил, Лора, чтобы чуть дольше насладиться нашей тайной. Секрет столь драгоценный украдут у нас слишком скоро! Неужели я сошел с ума? Во всем виновато золото, которое я обнаружил в этих скалах, в этих пустынных землях. Или я все еще брежу от удара в живот — несколько дней назад меня лягнул мул, и я серьезно пострадал…

Не волнуйся, во время болезни уход за мною был наилучший: моим ангелом-хранителем (кстати, довольно волосатым) стал мистер Джадд, бывший каторжник и сосед мистера Сандерсона, которого, как я помню, обсуждали в доме твоего дядюшки. Несмотря на имя, Джадд, что называется, хороший человек. В отличие от Пэлфримена, он вовсе не профессиональный святой. Он не уверен в себе и все время пробует свои силы не одним, так другим способом. Полюбить такого человека заманчиво, вот только я не в состоянии избавиться от своей сущности, о чем ты так мечтаешь, моя дорогая Лора. Меня ждут новые трудности, я должен бороться со скалами, истекать кровью, если это потребуется, чтобы взойти на трон. Нет, я не собираюсь останавливаться на полпути ради удовольствия поползать на израненных коленях в компании Джадда и Пэлфримена. А ты — побереги себя! Рискуя вызвать негодование с твоей стороны, я все же намерен привить тебе гораздо более разумную позицию, чтобы ты смогла занять надлежащее место подле меня.

Кстати, нас стали посещать видения. Фрэнк Лемезурье пережил нечто важное и не хочет делиться со мной. С другой стороны, Гарри Робартс рассказывает мне все, ведь с расстоянием он делается проще и проще, причем простота его такого толка, что вполне может привести мальчишку либо к постижению великих тайн, либо к помешательству.

Если я не пустился описывать каждое дерево, каждую птицу, каждого аборигена на нашем пути, то лишь потому, что все эти подробности я оставляю для тех, кто не способен видеть ничего, кроме фактов. Ты же теперь обречена совершить со мной совместное путешествие до самого достославного или же гибельного конца.

Прими мои наилучшие пожелания и заверения в любви, ведь разлука нас с тобой лишь объединила. Я верю, это и есть истинный брак! Мы обуздали свои хрящи и кости, прежде чем осмелились принять плоть.

Твой

Иоганн Ульрих Фосс».

Утром, когда сократившаяся кавалькада двинулась на запад, Дугалд взял старую лошадь с натертыми ногами, ссадинами от подпруги и седла. Туземец робко стоял возле нее и ждал, пока мимо него не прошла последняя из уцелевших овец и тяжелая, дрожащая корова. Участники экспедиции окликали черного старика на ходу: иные учтиво, другие добродушно, один даже обругал. Наконец все скрылись из глаз — кроме пыли и Фосса.

— Прощай, Дугалд, — сказал немец, сидя в седле, наклонился и протянул ему руку.

И тогда старик, который мало разбирался в подобных жестах, взял его ладонь обеими руками и тут же уронил, ошеломленный разницей между кожей черного и белого человека. Он засмеялся от счастья. Лицо его покрывали полумесяцы сероватых морщин.

— Иди прямо в Джилдра! — наказал немец, придав голосу великодушия.

— Ла-а-адно, Джилдра! — рассмеялся старик.

— Не вздумай слоняться без дела и терять время!

Старик смеялся, потому что времени для него не существовало. Ноги немца устали от стремян.

— Отдашь письма мистеру Бойлу. Понял?

— Ла-а-адно! — опять засмеялся Дугалд.

— Письма целы? — спросил человек с надувшимися венами.

— Целы! Целы! — эхом отозвался оборванец.

Он сунул их в карман своего фрака, на фоне которого те ярко белели.

— Ну, — крикнул автор писем, — was stehst du noch da? Los![25]

Черный взобрался в седло. Ударив тощую лошадь босыми пятками, он убедил ее заковылять прочь.

Фосс отвернулся и поехал к остальным. Как всегда в этот час, он был слабым человеком, в бессилье предающимся надеждам. Огромное, пустое утро ужасало его до тех пор, пока шар солнца не взмыл ввысь.

Дугалд продолжил путь. Несколько дней он качался на спине старой лошади, которая все чаще вздыхала и уже не отгоняла мух хвостом. Старик, наконец-то довольный собой, пел себе под нос:

Истинность его слов мгновенно впитывалась в пылающую землю.

Иногда старик спрыгивал у стволов определенных деревьев, раскапывал корни, разламывал их и высасывал влагу. Иногда он вырезал куски этих драгоценных трубок и вытряхивал влагу в ладонь, чтобы напоить старую лошадь. Волоски на вытянутой морде приятно щекотали его иссохшую кожу.

Старик убивал и поедал варанов. Он съел маленькую палевую крысу. Хотя в его возрасте можно питаться чем угодно, пищи, увы, попадалось слишком мало.

Временами ему становилось очень тоскливо. По ночам он дрожал от холода и льнул к спасительному огню.

Однажды после полудня лошадь легла на землю посреди русла обмелевшего ручья и умерла, но черного старика это не слишком обеспокоило. Раз уж на то пошло, обязанностей у него стало меньше. Прежде чем покинуть мертвое животное, он вырезал у него язык и съел. Потом оторвал от седла стремена и отправился прочь, размахивая ими так, что металлические полукольца на концах описывали на фоне неба большие славные дуги.

По мере того как омертвение последних недель сходило на нет, жилы дряхлого старика постепенно наполнялись чудесной жизнью, и со временем он добрался до плодородных земель, полных травы и воды. Он подошел к озеру, где черные женщины ныряли за корнями водяных лилий. Ему пригрезилось, что женщины эти принадлежат его родному племени, что они обрадуются, будут смеяться и болтать с ним без умолку. Дугалд присел на корточки у края воды, наблюдая, как волосы их струятся меж стеблей лилий и черные груди распихивают белые цветы. Ему ничуть не показалось странным, что молодые сильные охотники племени, выбежавшие из-за стройных деревьев, стуча копьями и палками, сперва отнеслись к нему с презрением, а вскоре поняли, что он исполнен мудрости и достоинства, полученных в долгих и важных путешествиях. И тогда они стали его слушать.

Лишь фрак, превратившийся теперь в жалкие лохмотья, больше не вызывал ни у кого ни малейшего уважения, и самый высокий охотник торжественно оторвал лоскут, на котором держался карман.

Вспомнив про письма белого человека, Дугалд подобрал карман и вынул бумаги. Обрывки фрака упали на землю, и теперь он остался лишь в повязке из коры. Если одежда утратила смысл, к чему утруждать себя обязательствами перед белыми? Молодая женщина с ослепительными зубами подошла очень близко и попробовала на вкус сургучную печать. Аборигенка завизжала и сплюнула.

С большим достоинством и некоторой грустью Дугалд сломал оставшиеся печати и тряс бумагу до тех пор, пока не показались черные буквы. Увидев картинки корней папоротника, воины огорчились. Один из них даже ткнул письмо копьем. В ожидании объяснений люди теряли терпение и раздражались.

— Тут мысли, от которых белым хотелось избавиться, — объяснил путешественник в порыве вдохновения, — мысли грустные, плохие, слишком тяжелые и в любом случае болезненные. Они вышли из белого человека через пишущую палку, прямо на бумагу, и их пришлось унести прочь.

— Прочь! Прочь! — угрожающе подхватила толпа.

Старик сложил листы. С торжественностью того, кто разгадал тайну, он порвал их на кусочки и подбросил. Как они затрепетали на ветру!

Женщины визжали и убегали от плохих мыслей белого человека. Мужчины смеялись. Лишь Дугалд стоял тихий и грустный, пока обрывки кружились вокруг него и усаживались на траву, словно стая какаду.

Потом мужчины взяли свое оружие, женщины — сети, плетеные сумки и детей, и все отправились на север, где в то время года было много зверей и клубней ямса[26]. Старик пошел с ними, конечно, ведь они были его племенем и двигались в нужном направлении. Они побрели по сочной траве, и настоящее совершенно их поглотило.

Миссис Боннер вся покрылась сыпью то ли из-за особенно влажного лета, то ли из-за нехватки в Сиднее свежих овощей (не то чтобы ей их действительно недоставало), а иногда объясняла свое физическое недомогание (в личной беседе, опасаясь насмешек со стороны семейства) невозможной ситуацией, в которую ее поставила беременность служанки, Роуз Поршен. Та по-прежнему находилась в доме — такая пузатая, такая постыдная… Миссис Боннер называла состояние своей горничной «недуг Роуз». Мириться с ним было столь же невыносимо, как и с собственной беспомощностью.

— Я узнала, — поделилась миссис Боннер с подругой, миссис Прингл, — что некая миссис Лодердейл держит специальное заведение для падших женщин, потом навела справки и выяснила: оно предназначено вовсе не для тех, кто несет в себе, так сказать, материальные доказательства своего падения…

Миссис Боннер поджала губы.

— Даже не знаю, что вам посоветовать, — вздохнула миссис Прингл, которая сама была беременна на вполне законных основаниях и падением бывшей каторжанки ничуть не интересовалась.

— В нормальном семействе, — сетовала миссис Боннер, — ответственность за подобные вещи не перекладывают на плечи одного человека!

— Ах, миссис Боннер, ну разве бывают нормальные семейства? — воскликнула миссис Прингл.

Миссис Боннер это не утешило.

— Дети — маленькие зверушки, думающие только о себе. То ли дело спаниель!

Миссис Боннер опешила.

— Не стану отрицать, детки — прелестные создания, — заключила миссис Прингл, у которой имелось их в избытке.

— Никто и не ждет, что юное дитя даст зрелый совет, — стояла на своем миссис Боннер, — а вот муж — может и должен уметь думать!

— Конечно, должен, — согласилась миссис Прингл, — только ведь муж думает совсем о других вещах. Между нами, миссис Боннер, все эти машины, о которых столько разговоров в Англии, не изобрели бы никогда, если бы не мужчины! Образно говоря, многие мужчины, даже самые достойные, — и сами машины.

— Да неужели, миссис Прингл? — воскликнула миссис Боннер. — Ни за что не заподозрила бы в этом мистера Боннера, хотя он и не думает так, как я, и предложений не вносит никаких.

Миссис Боннер снова приуныла.

— Бремя Роуз несу я одна!

Ах, Роуз, Роуз, всегда Роуз, вздохнула миссис Прингл. До чего же надоедливой бывает миссис Боннер!..

— Мы должны подумать, что можно сделать для несчастной, — сказала добрая подруга, надеясь этим закрыть тему.

Если бы не ее семейство, миссис Боннер, будучи женщиной добропорядочной, выкинула бы горничную на улицу и думать о ней забыла. Учитывая все обстоятельства, на это она осмелиться не могла, и вопрос о будущем Роуз продолжал терзать ее многострадальную голову. Однажды после полудня в середине лета, когда задул горячий сухой ветер, качая несносные туземные деревья и поднимая в воздух тучи пыли, у миссис Боннер случилась мигрень, и она впала в форменную истерику. Страдалица бросилась в гостиной на диван с прямой спинкой, на который так любила усаживать гостей для прослушивания музыки, и судорожно зарыдала, поливаясь одеколоном.

— Что с вами, тетя Эмми? — воскликнула племянница, влетая в комнату.

В тот день они были дома одни, не считая Роуз, потому что Белла поехала в библиотеку, мистер Боннер еще не вернулся из магазина на Джордж-стрит, а Касси и Эдит по глупости отправились с подругами на пикник, не дождавшись, пока распогодится.

— Что не так? — спросила Лора, хлопая тетушку по тыльным сторонам ладоней.

— Не знаю! — всхлипнула миссис Боннер.

Потому что все было не так.

— Ничего, — закашлялась она. — Это все пыль! И те ужасные деревья, которые давно пора срубить под корень!

Миссис Боннер захлестнули волны негодования.

— Это все Роуз! — вскричала она после яростного порыва ветра, от которого содрогнулись оконные рамы. — Из-за нее все мы должны страдать! И не можем принимать в собственном доме гостей, не считая самых близких друзей. Все из-за Роуз! И Белла, стыдно сказать, постоянно видит эту несносную Роуз! Не говоря уже о юной девушке на кухне — вдруг подобный пример скажется на ее дальнейшей жизни!

— Возьмите, тетя, — проговорила Лора Тревельян, протягивая ей зеленый флакон с нюхательной солью. — Значит, все дело в Роуз.

— Я расстроена, отрицать не стану, — всхлипнула миссис Боннер уже не так горестно.

Молодая женщина присела с ней рядом на неудобное креслице, разгладила юбки муарового шелка и объявила с явно отрепетированным хладнокровием:

— Думаю, тетя, я нашла выход.

Миссис Боннер вдохнула нюхательную соль так глубоко, что ноздри неприятно резануло.

— Дорогая Лора! — ахнула она и закашлялась. — Я знала! Я верила, что у тебя есть идея, но по какой-то неясной причине ты решила меня помучить!

Молодая женщина в волнах серого шелка была очень серьезна и спокойна, деловито разглаживая замявшиеся складки.

«Я не понимаю Лору», — вспомнила миссис Боннер не без опаски.

— Какой же ты нашла выход? — спросила она.

Молодая женщина не торопилась с ответом. В ней зрела идея, ожидая своего часа. Никто не смог бы ускорить ее появления на свет. Идея хранила сама себя.

Лора прикрыла веки, погасив взгляд нежных, внимательных глаз. Отрешенность не мешала ей улыбаться женственно и сладостно. Тетушке Эмми пришлось признать: лицо Лоры смягчилось.

Лора сказала:

— Это и выход, и в то же время не совсем выход. По крайней мере, из моей идеи может что-нибудь получиться, если позволят обстоятельства.

— Ох, — вздохнула миссис Боннер, мечтавшая о прочном сундуке, в котором замкнет все свои неприятности. — Надеюсь, это не секрет?

— Идея так проста, что вряд ли ее вообще можно назвать идеей.

— Рассказывай! — взмолилась миссис Боннер.

— Рассказывать почти нечего, разве что самое начало, потому что конец еще не наступил. Так вот, первым делом я перевела Роуз с чердака в свободную комнату внизу.

— В нашу лучшую комнату! — прошипела миссис Боннер.

— Пусть посидит там тихонько. Я буду приносить ей на подносе еду. По расчетам Роуз, ждать осталось всего несколько дней. Я навела справки и договорилась с акушеркой хорошей репутации, которая живет в Вуллумулу. Зовут ее, кстати, соответственно — миссис Чайлд[27].

— В нашей лучшей комнате! — вскричала миссис Боннер.

— Что происходит? — спросил коммерсант, входя в гостиную.

— Та ужасная женщина, — взвизгнула его жена, — собирается… Роуз Поршен — в нашей лучшей комнате! Это устроила Лора, причем у меня за спиной!

Для мистера Боннера, который терпеть не мог скандалов, собственный дом стал не мил. Он прислушался к шуршанию платьев. Раскрасневшиеся лица смотрели на него с упреком. Его окружали одни женщины.

— Лора, — начал он, хватаясь за любое оружие, каким бы тупым оно ни было, — поверить не могу, что ты пошла на шаг столь необдуманный!

Как и большинство людей, мистер Боннер лелеял себя мыслью, что с чувствами других считается лишь он один.

— Напротив, я хорошенько все обдумала, — ответила несчастная Лора, — и мне не дает покоя мысль, что мой ребенок появится на свет на чердаке или, того хуже, на улице!

— Твой ребенок?! — повторил дядюшка бесцветным голосом.

— У Лоры просто разыгралось воображение, вот и все! — пояснила тетушка. — Ах ты ж, господи!

Молодая женщина в шуршащем платье из переливчатого шелка дошла до белого каления.

— Боже, дай мне терпения, — проговорила она. — Если истина неприемлема, ее обзывают плодом разыгравшегося воображения.

— А ведь мы обращались с ней как с дочерью! — вскричала миссис Боннер.

— Очевидно, она предпочла об этом забыть, — добавил дядюшка не столь внушительно, как следовало бы, хотя ему частенько доводилось вторить супруге.

— В несчастье нам свойственно многое забывать, — признала Лора. — Невзгоды и несправедливость омрачают любые привилегии.

За окном качались деревья, в воздухе вилась коричневая взвесь. Даже в уютной комнате, несмотря на защищавшие ее снаружи побеги хвоща и пампасную траву, пыль оседала на волокнах переливчатой тафты и стекала вместе с по́том или слезами по лицам леди.

Стало душно, и тетушка Эмми снова расплакалась.

— Не понимаю, к чему делать себя несчастной без нужды!

— Совсем ни к чему, тетя! — вскричала Лора.

Временами она бывала очень бойкой, глаза ее сверкали.

— Неужели вы не понимаете важность этой жизни, которую мы собираемся впустить в наш дом? Не важно, как она зародилась. Ведь это жизнь! Моя жизнь, ваша жизнь — любая! Я так счастлива! И мне так страшно. Вдруг она погибнет! К примеру, по недомыслию. Бедняжке Роуз ничуть нет дела до ребенка. Конечно, потом будет иначе. А сейчас защищать его должна я, пока он не сможет сам за себя отвечать. Тетя, дорогая, если бы вы только меня выслушали!

Миссис Боннер вздохнула.

— Нет, Лора, тебе меня не убедить. Детишки, конечно, очень милые, но…

Миссис Боннер упорно отказывалась представить себе этого ребенка и вдохнуть запах чистых глаженых пеленок.

— Тогда я взываю к вам, дядя! — сурово проговорила Лора.

В споре рука ее сжалась в кулак цвета слоновой кости, сама же она снова смягчилась. Лоре стала присуща некая податливость, заметил дядюшка, который с большим удовольствием прогуливался бы сейчас по саду среди кустов камелий, посаженных им в далекой юности.

— К вам, дядя! — настаивала Лора.

— Ко мне? — всполошился дядюшка. — Лично я, конечно, согласен с твоей тетей. Хотя в общем и целом с твоими доводами, Лора, спорить трудно. Гуманности твоей позиции следует воздать должное. Впрочем, в аллегориях я не силен. Ты ведь знаешь, я человек простой.

— Бога ради, обойдемся без аллегорий! — поспешила воскликнуть Лора. — Скажу как есть. Давайте примем этого бедного ребенка в наш мир с любовью! Думаю, такого довода достаточно. Любить его буду я, если нужно. Я полюблю его как своего собственного! Позвольте мне! Ну, позвольте!

— Лора, ты в полном смятении, — заявил мистер Боннер.

Его супруга улыбнулась с горечью.

— Да, — согласилась Лора, — и еще я полна надежд!

— Я не вижу, — начал мистер Боннер, быстро устав от разговора и на самом деле мечтая о порции рома с водой, — не вижу, каким образом помочь этой несчастной заблудшей душе, кроме как позволить ей родить под нашим кровом, в противном случае мы нарушим заповеди, которым учит наша вера. Поскольку пытаться совместить практические меры с гуманными слишком поздно, давайте надеяться, что в свое время Всевышний выведет нас из сей затруднительной ситуации. Я не сомневаюсь, что мы подыщем какую-нибудь порядочную женщину, которая примет этого ребенка как своего, особенно при наличии небольшого вознаграждения. Избавиться от несчастной матери будет несколько сложнее, хотя я полагаю, что и в этом вопросе мы должны целиком и полностью уповать на Провидение.

Лора Тревельян опустила глаза.

— Не знаю, что и сказать, — растерялась миссис Боннер, которой было впору то ли обижаться на отступничество мужа, то ли восхищаться его великодушием.

От беспрестанного вдыхания нюхательной соли и душевных переживаний бедная женщина совсем измучилась. Мелкие кудряшки, которые она завивала в дань ушедшей моде и которые приходилось подновлять после дождя или влажного морского бриза, безвольно повисли у нее на лбу, словно хвостики дохлых мышей.

— Я в полной растерянности, — проговорила она.

— Дорогая тетя Эмми, — утешила ее племянница, — вы оправитесь! И поправитесь.

Поскольку павшая духом тетушка продолжала сидеть со склянкой в руках, племянница добавила:

— И будьте так добры — закройте крышечку, иначе соль выдохнется.

На этом Лора Тревельян покинула гостиную, и дядюшка с тетушкой снова сделались ее добрыми родителями. Она и в самом деле очень их любила.

В таком состоянии она могла бы полюбить всех людей, как и готового появиться на свет ребенка. Она ходила по дому, оберегая свое достижение, в чувственном, широком платье из серого переливчатого шелка. Поющего шелка. Сердце переполняла радость. Сидя в комнате со своей скучной и погрузневшей горничной, хозяйка не теряла бодрости духа. Она кроила приданое младенцу, который должен был родиться у них обеих. Стальные ножницы так и порхали взад-вперед, игла играючи скрепляла кусочки ленты и тесьмы, незатейливая беседа лилась весело и свободно. Горничная слушала без особого интереса. Чем ближе подходил срок, тем тяжелее ей становилось, и если бы не юная хозяйка, Роуз приуныла бы совсем.

— Ветер стих, давай прогуляемся по саду, Роуз! — решила Лора.

И горничная доверчиво последовала за ней.

Они гуляли в сумерках по тайным извилистым тропинкам, которые выбирала хозяйка. В заросших, неухоженных уголках сада юбки женщин цеплялись за куски упавшей коры и ветки. Иногда Лора Тревельян отдирала скрученную кору от стволов туземных деревьев и пыталась ее развернуть, срывала листья, сминала их и вдыхала аромат, и руки ее пахли муравьями.

И там, в таинственном саду, полном резких запахов, она особенно остро чувствовала свою близость к еще не родившемуся ребенку и любовь к мужу. Темнота и листья надежно укрывали самые сокровенные формы, самые сокровенные мысли. Скоро он напишет, твердила она себе. Как будто слова кому-то нужны! Задолго до того, как перо прикоснулось к бумаге и бумага опустилась на траву в своей последней метаморфозе, Лора полностью открылась. В вечернем саду их доверчивые тела брезжили рядом, постоянно меняя формы, то выходя на свет, то погружаясь в темноту. Или же две женщины сидели и смотрели друг на друга, в то время как одна из них пыталась вспомнить глаза своего мужа. Если бы только она могла всмотреться глубже, глубже, в самую глубь…

Однажды она почувствовала, как ребенок толкается внутри нее, и прикусила губу, пытаясь осознать, какую именно форму приняла ее любовь.

— Ох, как холодно, — простонала Роуз Поршен. — Как холодно!

Страх вынудил ее потревожить хозяйку.

— Напротив, — прошептала Лора, — сегодня тепло. Вообще-то, даже слишком тепло…

Ее вынудили вернуться в свое настоящее тело. Молодая женщина взяла горничную за холодные, закоченевшие пальцы и повела в дом.

Как-то вечером Роуз сидела возле лампы, занимаясь рукоделием, чтобы успокоить хозяйку, и вдруг резко подняла глаза. На сером лице безжалостно проступили глубокие морщины, и при свете бедняга более чем когда-либо смахивала на бессловесную скотину.

— Ох, мисс, я этого не вынесу! — вздохнула Роуз.

— Тебе придется, — сказала Лора, поднимаясь.

Женщина стиснула зубы, по лицу полился серый пот. Из нее будто вышибло дыхание.

— Время пришло.

— Не уверена, — ответила Роуз. — Боли страшные! Лучше бы я умерла…

И тогда Лора послала Джима Прентиса за акушеркой, которая явилась незамедлительно с кожаным саквояжем и непогрешимым знанием о мире.

Миссис Чайлд была приземистой женщиной с пронзительными черными глазками-камешками, словно скатившимися с ее траурной, украшенной гагатами шляпки. Исходя из соображений профессионального характера, она проигнорировала пациентку и принялась перечислять мисс Тревельян предметы, которые понадобятся для операции. И все это время акушерка поглядывала по сторонам с таким видом, будто ее призванием была торговля мебелью, потому что миссис Чайлд знала: как бы скромно ни держались люди, сбрасывать со счетов нельзя ни красное дерево, ни узорчатую парчу. Поэтому осматривалась она основательно.

Сняв шляпку и мантилью, акушерка соизволила заметить пациентку. Она кинулась к Роуз, взметнув кудряшками, и хорошенько ее ущипнула.

— Ах вы, миссис Поршен! — вскричала эта жизнерадостная особа. — Беда ваша не беда, уже завтра будете восхвалять небеса за этот дар!

Беременная женщина, цепко державшаяся за живот обеими руками, испустила ужасный стон. Миссис Боннер, укрывшаяся в дальней маленькой гостиной, которой почти не пользовались, содрогнулась. Акушерка поцыкала.

— Вот что, милочка. Не следует противиться дару столь дивному! Женщина поистине благословенна, как выразился один преподобный джентльмен. Только я не думаю, что время пришло, либо же не разбираюсь в своем деле, а уж в этом меня вряд ли кто обвинит! Знаете, я бы сказала, у вас есть еще два, три или даже четыре часика. Пока же, мисс, я хотела бы немного подкрепиться. Обедаю я всегда рано, чтобы быть наготове, ведь ночной воздух так действует на бедняжек…

Пока миссис Чайлд поглощала славную баранью котлетку с щедрой порцией сладкого соуса и расписывала Касси подробности более увлекательных случаев из своей практики, Лора Тревельян занималась необходимыми приготовлениями. Она развила бурную деятельность.

— О, мой лучший ковер! — стенала миссис Боннер в дальней гостиной.

— Я застелила его газетами, — ответила племянница. — Положила «Геральд» в целых четыре слоя.

Тетушку это ничуть не утешило. Сидя в одиночестве (супруг ее неожиданно вспомнил о послании, которое следовало передать другу немедленно, а добрая миссис Прингл увезла их дочь Беллу на столько, сколько потребуют обстоятельства), миссис Боннер читала Писание и возносила молитвы о несчастной страдалице, то есть о себе. Так она и провела вечер, закрывшись в душной комнате.

Внезапный громкий вопль разбил вдребезги все стекла в доме. Стены рушились. Плоть оседала, скользя по позвоночнику, чтобы еще больше съежиться от топота акушерки, помчавшейся по лестнице как резиновый мячик. Она была маленькой отважной женщиной, которая ринулась на битву с самой жизнью, и битва эта затянулась до рассвета.

В свободной комнате мягкий свет ламп сделался непомерно ярок. От него было не скрыться, и пушистый ковер больше не приглушал звуков. Акушерка усадила роженицу на кресло с прямой спинкой, с которого ее плотная рубашка свисала длинными, застывшими складками. Видя, как Роуз корчится в муках, столь жаждавшая их для себя девушка и сама обратилась в камень. Сложенные в замок руки покоились у живота, пока она стояла в углу недвижным изваянием и слушала, как судьба выносит приговор.

Одна лишь акушерка сновала туда-сюда, двигаясь с упругостью резинового мячика.

— Руки на подлокотники, милая, — советовала она. — Потом еще спасибо скажете!

Роженица завизжала.

Комнату наполнял поток бесконечного времени. Лора Тревельян готова была помолиться, однако обнаружила, что разум ее намертво прилип к небу.

В конце концов даже воющий зверь утих.

— Головка никак не проходит, — заметила окруженная облаком темных кудряшек миссис Чайлд, копошась и путаясь в складках рубашки Роуз Поршен. — Вот ведь строптивая негодница!

Будущей матери было все равно — она тонула в волнах боли.

Несмотря на окаменевшие руки и ноги, Лора Тревельян едва не кричала от муки. Из горла рвался стон. Их всех задушит тьма, подумала она, и тут лица женщин наконец начали претерпевать причудливые превращения. Благодаря божественному милосердию мертвенно-бледный камень обращался в плоть. Из-за ставен пробился серый свет, тонкие полоски легли на газеты, устилавшие ковер.

«Оно движется, мы движемся, мы спасены!» — едва не вскричала Лора Тревельян, но звуки по-прежнему застывали у нее в горле. Предельная мучительность радости выкручивалась, изгибалась, корчилась.

Потом ликующе возопил рассвет. Ведь дитя начало жить! Пронзительно закричали петухи. Примирительно заворковали голуби. Спящие поплотнее завернулись в свои сны и приняли участие в великих деяниях. По жилам утра заструился красный свет.

Лора Тревельян прикусила щеку, и из ее тела вышел ребенок.

— Ну вот, — сказала акушерка. — Живой и здоровый!

Зевнув, она добавила:

— Девочка, — словно пол ребенка не имел значения.

Настоящая мать откинулась назад, тихо всхлипывая от жалости к своей бедной плоти. Она хлебнула боли, и рот ее был слишком полон, чтобы отвечать на крики новорожденного.

Лора Тревельян выступила вперед, взяла на руки красного ребенка, окружила его своей любовью, помыла и запеленала в свежие пеленки, на что акушерка рассмеялась и заметила:

— Ну, милочка, у вас такое лицо, будто вы сами только что родили эту крошку!

Лора ее не услышала. Все внешние звуки потонули в ее собственных песнях.

Позже она пронесла ребенка сквозь сонное утро в дальнюю комнату, которую тетушка избрала для епитимьи. Чепец миссис Боннер сполз набок. День она встретила, дремля в кресле. Она проснулась и сказала:

— Я знала, что из-за этого ужасного шума не смогу заснуть. Поэтому сидела в кресле и ждала.

— А вот и ребенок! — склонилась к ней Лора.

— О боже! — вздохнула тетушка Эмми. — Мальчик или девочка?

— Девочка.

— Опять девочка!

Миссис Боннер жалела, что у нее нет сыновей — ей нравилось думать, что с мальчиками она справлялась бы куда лучше.

— Значит, мы должны сделать для нее все, что в наших силах, — проговорила она. — Пока будущее ее не устроится.

Что касается девочки, она всего лишь сменила одно обиталище на другое. Дитя по-прежнему покоилось в прозрачном розовом коконе оберегающей любви, над которым туманное будущее было совершенно не властно.

Миссис Боннер жадно осмотрела спящего ребенка на предмет изъянов или болезней, угрожающих здоровью и жизни, и не обнаружила ничего, кроме пары царапин. Природа благоволила младенцу, покоившемуся на руках Лоры. Миссис Боннер вгляделась в лицо племянницы и немного испугалась, словно стала свидетелем чуда. Она не знала, что и думать.

Лора тоже не искала объяснений своему состоянию. В последующие дни она уставала до изнеможения, но была довольна. Эти дни принадлежали младенцу. Утро заливало сад золотистым светом. Лора не могла заставить себя попрать нежную плоть розовых лепестков, дождем сыпавшихся под ноги. Она искала обходную тропинку, хотя для этого приходилось покидать спасительную тень. И тогда она с удовольствием становилась живым щитом, принимавшим самые сильные удары. Пока она несла свое дитя сквозь тоннели света, другие невзгоды вроде солнца пустынь, ненаписанных писем, прикосновений к нему чужих рук с узловатыми пальцами отступали на задний план.

Не было ни малейшего сомнения, что ребенок — ее, даже кровная мать ничуть не возражала. Роуз Поршен лежала в лучшей комнате с прикрытыми ставнями и принимала это как должное. Она брала девочку на руки и кормила, когда ей велели. Она смотрела на сморщенное личико издалека. Очевидно, она расплачивалась за какой-то чудовищный грех, и ни религия, ни даже собственное дитя не смогли бы ее убедить, что она заслуживает прощения. Поэтому в уголках глаз младенца замирали мухи на длинных лапках. Поэтому суконная обивка на спинках кресел взирала на нее с готическим величием. Все было чудесно, вот только заторможенной женщине все казалось изваянным из камня. Ее застывшие губы не двигались. Ее руки сложились в жесте бесконечного приятия.

И тогда хозяйка начинала хмуриться из-за бездействия своей горничной.

— Смотри, Роуз, на лице ребенка сидят мухи. Гадкие создания! Они могут ей навредить, — с неподдельной тревогой говорила Лора. — Нужно попросить мистера Боннера привезти нам из города кисеи.

Она забирала облаченного в дорогие одежки младенца, качала его или держала столбиком, чтобы он выпустил лишний воздух. Хозяйка успокаивалась очень быстро. Она забывала про неловкую горничную, стоило ей только получить обратно свое дитя. Молодая женщина светилась и трепетала, наслаждаясь теплом младенца, в то время как горничная, сыграв свою роль в его прозрачной жизни, довольствовалась погружением в собственную поблекшую плоть в тусклом саване дней, в который облекла ее сила обстоятельств.

— Как назовешь ребенка? — спросила у кузины Белла Боннер.

— Не знаю, — ответила Лора Тревельян. — Нужно спросить у Роуз.

— Бедная Роуз! — воскликнула Белла.

— Почему бедная? — вскинулась Лора.

Белла рассмеялась. Этого она сказать не могла.

После возвращения от Принглов золотоволосая Белла изменилась. Она бродила по коридорам как львица. Она чувствовала, что Лора сбежала, оставив ее в клетке одну.

Впрочем, Лора ее не забывала и часто оглядывалась на прошлое с любовью.

— Пойдем вместе, — предложила она, стараясь загладить вину, — пойдем и спросим у Роуз.

Белла грустно улыбнулась, однако пошла, держась немного поодаль.

— Роуз, — ласково обратилась к ней Лора, — как ты хочешь назвать своего ребенка?

Роуз уже поднялась с постели, хотя и продолжала сидеть в прохладной комнате, ожидая, пока снова окрепнет. Она не колебалась ни секунды.

— Мерси[28], — сказала она.

Белла рассмеялась, и Лора вспыхнула.

— Скромное имя, — заметила Белла.

— Мерси — и все? — спросила Лора.

— Все, — повторила Роуз.

Она откашлялась. Она опустила взгляд. Лучше бы ее оставили в покое…

— Я так и вижу Мерси в сером! — мечтательно пропела Белла.

Будущее представлялось ей прекрасной мечтой.

— Возьми-ка Мерси ненадолго, Роуз, — предложила Лора, протягивая ей сверток с ребенком.

— С вами ей лучше, мисс, — бесстрастно проговорила женщина и добавила: — Вы друг другу подходите.

И в самом деле, казалось, эта женщина с посеревшей кожей не имеет с розовым младенцем ничего общего. У Лоры защемило сердце.

— А вдруг люди станут смеяться над Мерси? Давай-ка дадим ей второе имя. К примеру, Мэри?

— Подумаешь, люди! — ответила Роуз.

И тогда Лора поняла, что страдать от насмешек и порицаний придется ей.

Во время их разговора Белла несколько смягчилась, обнаружив, что Мерси — презабавное создание.

— Бедняжка наглоталась воздуха! Давай ее сюда, Лолли! — настаивала она.

— Значит, пусть будет Мерси. Я попрошу дядюшку договориться с мистером Пламтоном, — пообещала Лора. — Тянуть с крестинами ни к чему.

— Спасибо, мисс, — сказала Роуз.

Так все и устроилось.

Однако в то утро, когда Мерси нарядили для крестин, мать все не появлялась. Лора решила, что она проспала, отправилась будить свою горничную и обнаружила, что той больше нет…

Роуз Поршен отвернула лицо в сторону. Кровавая слюна запачкала подушку, потемневший язык уже окоченел… В самом деле, это бедное животное пережило свое последнее унижение. В результате девушка с приколотыми на груди розами, которая вбежала в комнату запыхавшись, светясь в предвкушения таинства, и сама пожелтела от горячего дыхания смерти. Лора растирала ей руки, стоя у кровати. Лора давилась рыданиями и трогала бедные, еще живые волосы мертвой женщины, своей подруги и служанки.

Как и положено, крестины Мерси отложили. Вместо них через пару дней ее мать похоронили в Сэнд-Хиллз, и к кладбищу Боннеры добирались на своей карете и нанятой пролетке, чтобы поместились и благодарный мистер Пламтон, и Касси, которой вспомнилась родная Ирландия, и юная Эдит, ради такого случая спрятавшая красные натруженные руки под первыми в своей жизни перчатками. Скорбящие пахли свежим крепом, предоставленным магазином на Джордж-стрит, и напитками, принятыми для подкрепления сил самыми слабыми из них. Эти печальные запахи вскоре рассеялись среди выжженных солнцем зарослей плюща и бирючины у ворот кладбища, где вдобавок стояла урна с полудюжиной гниющих яблок. Шагать по сыпучей почве было чрезвычайно нелегко, особенно женщинам, чьи каблуки тонули в песке, и платья волочились по земле самым неприятным образом. Временами обычно не знавшей устали Белле казалось, что они не движутся вовсе, а торговец, поддерживавший удрученную супругу, опасался, что солнце того и гляди прожжет дыру в его спине. Что же касается миссис Боннер, то она действительно страдала, причем умершая служанка печалила ее в меньшей степени, чем давящее присутствие Смерти; взбираясь вверх по сыпучему склону, женщина вспоминала всевозможные болезни, унесшие ее родственников и друзей, и Смерть взобралась ей на плечи и ехала, невзирая на чувства леди.

Для могилы Роуз Поршен, бывшей каторжанки, выбрали довольно отдаленную часть кладбища, но, как утешил мистер Пламтон, со временем территория будет освоена. Они с трудом побрели к яме, возле которой росло деревце с начисто объеденной насекомыми или же сорванной ветром листвой, обнажившееся до своей основной формы, то есть до скелета.

Теперь, когда они стояли у могилы и солнце с ветром бились за обладание их черными одеждами, именно Лора Тревельян осознавала происходящее яснее всех. Яркий новый ящик опускали вниз, он раскачивался и бился о края ямы. Потом раздался глухой удар, хлынул песок — отповедь всем тем, кто упорствуют в своем высокомерии в течение жизни. Наблюдавшая за этим девушка отбросила с лица горькую прядь, прижатую ветром к губам. Сквозь заколоченную крышку ей виделось ужасное тело мертвой женщины — с неподвижными ноздрями и высеченными из камня руками, сложившими с себя все обязанности. Что же будет с ее собственной, полной надежд душой, что будет с нежной розовой плотью ребенка? Каждая безжалостная песчинка подсказывала девушке, что ее радостные дни, по сути, всего лишь иллюзия.

Пока молодой священник сыпал словами, по небу катились огромные тучи синюшного цвета, направляясь к океану. Воздушные потоки метались и закручивали их вихрями, земля утратила твердость, и скорбящим пришлось пригнуть головы и покрепче упереться слабыми ногами, чтобы удержаться на месте.

Одна Лора Тревельян стояла неподвижно над холмиком свежей земли.

Лора такая холодная, удрученно подумала тетушка Эмми. Она содрогнулась в своем теплом платье и отчаянно попыталась обрести в словах священника хоть какое-то утешение.

Лора была спокойна, а не холодна, в то время как остальные скорбящие чувствовали себя совершенно потерянными под свинцовыми тучами, грозившими пролиться дождем. После первого потрясения она с восторгом осознала, что незыблемость тверди вовсе не есть непреложная истина — земля действительно вращается у нас под ногами. Потом, когда ветер срезал последний клочок плоти с костей девушки и засвистел в ее реберной клетке, она испытала пьянящий восторг и запела о ранах, коим никогда не доведется терзать ее плоть. И все же слабые кости Лоры страстно желали земной любви, удерживая череп над пустотой, где прежде было ее сердце. Похоже, настоящее счастье должно дождаться окончательного распада, и любовь соединится с любовью, станет бесконечностью, несущейся незримо над коричневой землей…

— Больше мы ничего не можем для нее сделать, — проговорил мистер Боннер, иначе все так и продолжали бы стоять.

Когда Лора вернулась в свое тело и заметила маленький холмик, которым укрыли ее подругу, она устыдилась своих восторгов и быстро ушла вслед за остальными, придерживая неуклюжие юбки.

Добравшись до экипажей, леди и служанки поспешно расселись. Буря так и не разразилась, и они с большим облегчением поздравляли друг друга. Впрочем, встречаться взглядами они избегали, ведь кожа на их лицах обветрилась и саднила. Пока Джим Прентис и кучер с платной конюшни брались за поводья, мистер Боннер отвел священника в сторонку, чтобы с ним расплатиться. Голодный мистер Пламтон[29], чья фамилия ничуть не соответствовала его облику, стоял с независимым видом, будто у него имелись и другие причины для промедления. Мистер Боннер щедро его вознаградил, и он с облегчением удалился. Молодой священник снова повеселел. Тень смерти отступила, повеяло свежим ветерком с моря и приятным запахом сена от лошадей.

Жизнь быстро возвращается на круги своя. Мистер Боннер вновь властвовал над своими благополучными леди, радуясь налаженному быту в прочном каменном доме. Ребенок Лоры Тревельян подрастал. Она мыла его, посыпала тальком и туго пеленала с тем смирением, которому научилась недавно или же постигла заново, поскольку смирение живет недолго и должно возрождаться в муках.

То же самое можно сказать и о любви. Могу ли я забыть своего мужа, спрашивала себя Лора, кормя ребенка, который тянул ручки к ее лицу. Да, она забывала его, иногда на несколько дней, и терзалась угрызениями совести. Человек принимает свое лицо как данность, с ее браком выходит то же самое, думала она, глядя в зеркало. Он ничуть не отдаляется, сказала она, рассматривая свое лицо, лицо женщины. Более того, теперь у них есть и ребенок, видимый символ любви, которая ее переполняет. Так убеждает себя каждая мать.

Однажды вечером, уложив своего ребенка в кроватку и укачав, Лора Тревельян спустилась по лестнице и обнаружила, что дядюшка беседует в холле с каким-то незнакомцем.

Мистер Боннер говорил:

— Если вы подойдете в четверг, я напишу письмо. — Заметив племянницу, он пояснил: — Это мистер Бэгот, Лора. В пятницу он уезжает в залив Моретон и найдет способ переправить письмо в Джилдру. Разумеется, я воспользуюсь этой возможностью связаться с экспедицией. Наверняка сказать трудно, но мистер Фосс вполне может наладить сообщение с мистером Бойлом.

Вскоре после этого неважный в других отношениях незнакомец покинул дом.

— Думаю, мне следует проявить вежливость и тоже написать пару строк, — осмелилась предложить Лора.

— Вежливость еще никому не навредила, — рассеянно кивнул дядюшка. — Хотя вряд ли в данном случае это необходимо.

— Дорогой дядя, вещи не особо необходимые часто бывают приятными. Ваш стакан рома с водой вряд ли питателен, зато приносит вам удовольствие.

— Что? — удивился мистер Боннер. — Лора, мой ром к делу не относится! Впрочем, пиши ради бога, если это доставит тебе удовольствие.

Он был поглощен своими мыслями.

— Спасибо, дорогой дядя! — Лора рассмеялась и поцеловала его. — Я всего лишь хотела сделать приятное мистеру Фоссу.

И она ушла, забавляясь над своей уловкой.

В течение оставшихся до четверга дней Лора Тревельян ходила по дому, сидела и разглядывала подол платья, сочиняя нежные, шутливые, умные и даже прекрасные письма. Скоро, говорила она себе, я все запишу, и вдруг наступил последний вечер, оставив ее наедине с неуклюжестью слов.

Она присела за свой маленький, почти детский столик из серебристого клена — подарок дядюшки на ее пятнадцатый день рождения. Она достала перо из груды принадлежностей для письма, большую часть которых не использовала никогда. Она уронила чернильный ластик. Сидя над своим домашним заданием, Лора чувствовала себя одновременно скованно и по-детски, ей даже немного взгрустнулось. Она понимала, что может все испортить, и, тем не менее, начала письмо безупречным итальянским почерком, которым, по счастью, писала автоматически.

«Поттс-Пойнт, март 1846.

Дорогой Иоганн Ульрих Фосс!

Я использую столько имен лишь потому, что не осмеливаюсь признаться, какое из них мое любимое, ведь мой выбор открыл бы некую слабость с моей стороны, о которой ты еще и не догадываешься. Боюсь, ты обнаружишь, что я буквально вся состою из слабостей, а мне бы так хотелось, чтобы ты восхищался моей силой!..»

Кровь заструилась по ее жилам быстрей. Руки обратились в крылья. Разум обернулся птицей-шалашником, охочим до ракушек и цветных стеклышек, которые преображают тусклое и обычное.

«Как бы мне хотелось, чтобы чувства мои стали достойными нашего общения, и, не довольствуясь одним даром, я мечтаю о способности их выражать! Тогда я засыпала бы тебя сверкающими бриллиантами, хотя и склонна полагать, что выбрала бы нечто менее ценное, но гораздо более загадочное — к примеру, лунный камень…»

Не слишком ли наигранно? Может, и так, однако подобная игра была ей в радость. Лора обожала форму слов и их сладко-кислый вкус, как у лимонных леденцов.

«Представляю, как ты хмуришься над фривольностью моего письма, но раз уж я начала, то не могу лишить себя удовольствия писать как угодно, почти безрассудно тому, кто меня едва знает, хотя (и это самое ужасное) он и обрел власть над сокровеннейшей частью меня. Тебе досталась сердцевинка яблока, включая (об этом не следует забывать) противные зернышки и чешуйки (понятия не имею, как они называются), которые нужно выплевывать.

Вот так-то! Надеюсь, ты сохранишь обо мне хорошее мнение, мой милый Ульрих (и в этом я созналась тоже!), и станешь ценить изъяны моего характера.

И это еще не все мои признания! Я думала о тебе и думала, пока недавно, к своему искреннему недовольству, не обнаружила, что ты больше не занимаешь мои мысли без остатка. Впрочем, сие тревожное открытие обратилось во благо, ведь я поняла: ты стал неотъемлемой частью меня. Я и правда верю, что ты всегда бродишь по краю моих снов, хотя лицо твое вижу редко и очертаний различить не могу. Я просто знаю, что это ты, как и то, что сидела подле тебя под разными деревьями, пусть и не в состоянии ни описать их форму, ни повторить их латинские названия. Зато я трогала их кору!

Боже мой, если бы я только могла описать простыми словами колоссальность простого знания!..

Мы так с тобой близки, мой дорогой, и потому должны поддерживать друг друга. Ничего лучше этого я придумать не могу.

Я должна рассказать тебе об одном трагическом событии, которое случилось недавно и затронуло всех нас. Возможно, ты помнишь женщину по имени Роуз Поршен, бывшую каторжанку, что служила горничной в доме моего дядюшки. У Роуз родился ребенок, прелестная крошка по имени Мерси. Увы, Роуз так и не оправилась и через несколько недель умерла, как мы теперь понимаем, в результате действий невежественной и алчной акушерки, и я взяла ее дитя себе и забочусь о нем, как о своем собственном. Помимо тебя, она — моя самая большая радость! Понимаешь ли ты меня, дорогой Ульрих? Она — мое утешение, символ нашей любви.

Я описываю смерть Роуз во всех подробностях потому, что она произвела на меня огромное впечатление — и тем утром, когда я обнаружила ее в кровати мертвой, и на похоронах. Мы предали ее земле на кладбище Сэнд-Хиллз в совершенно неописуемый день — жаркий, облачный и ветреный. Когда я стояла там (писать об этом трудно, но все это правда)… Когда я стояла там, материальная часть моего существа сделалась вдруг лишней, в то время как разум словно соединился с ветром, землей, океаном вдали и с душой нашей бедной мертвой горничной. Я была нигде и везде одновременно. Меня не стало, и вместе с тем я жила более ярко, чем солнечный свет; я больше не боялась лика смерти, обнаруженного мной на подушке. Если я и страдала, то лишь для того, чтобы прозреть преданность и страдания Роуз, любить которую мне всегда было так трудно!

В довершение ко всему, я начала понимать эту великую страну, которую мы столь самонадеянно называли нашей и вместе с которой мне столь приятно расти с того дня, как мы похоронили Роуз. Ведь отныне в ней покоится и часть меня. Ты знаешь, что страна развивается вовсе не за счет роста благосостояния горстки помещиков и коммерсантов, а благодаря страданиям смиренных духом? Теперь я могу склонить здесь голову даже на самый неприглядный камень и обрести покой.

Дорогой мой Ульрих, я вовсе не настолько высокомерна, чтобы претендовать на смирение, хотя и постоянно стараюсь себя смирить. Надеюсь, ты тоже стараешься. Понимаю, мужчина вправе обладать куда большей гордыней, и все же мне хотелось бы увидеть твое смирение. Иначе мне за тебя страшно! Двоим на троне не усидеть… Как бы ни была велика моя потребность в тебе, я не стала бы омывать твои ноги, в отличие от Его ног! Давай же примем это как должное и станем служить Господу вместе.

Я задаюсь вопросом, сколь многие пропускают это слово мимо ушей и принимают как нечто само собой разумеющееся. Вот что я тебе скажу: по глупости мне захотелось вышить его шерстяными нитками — не знаю зачем, просто для удовольствия. Я сделала набросок на бумаге, подобрала цвета и приступила к рукоделию. Синие нитки взяла для дали, коричневые — для земли, малиновые — не знаю для чего, почему-то мне ужасно нравится этот цвет. Так вот, вскоре буквы запылали столь ослепительно, что обо всем догадался бы даже самый глупый человек из всех живущих на свете! Поэтому я отложила незаконченную вышивку, и теперь она мерцает в темных глубинах комода.

Дорогой мой, будучи так далеко, чем могу я смягчить твои чувства, кроме как любить тебя всем сердцем! Теперь, когда изобильные и гостеприимные земли, кои ты описываешь, остались позади, и ты, вероятно, находишься в какой-нибудь бесплодной пустыне, я молюсь, чтобы тебя не одолели сомнения. Самые тяжкие испытания наверняка являются частью замысла, который откроется нам в конце — если только мы продержимся до тех пор, ведь именно для этого мы и даны друг другу!

Хотя я и не вполне счастлива, мы здесь продолжаем предаваться маленьким спокойным радостям: пикники, утренние визиты (каковые ты презираешь, насколько я помню), лекция некоего мистера Маквертера о чудесах Индии в Школе искусств, где тетушка Э. задремала и свалилась со стула. Моя кузина Белла Боннер будет танцевать до упаду перед тем, как выйти замуж за лейтенанта Рэдклифа. Бал, подготовка к которому идет полным ходом, состоится в начале весны. Судя по всему, Белла затмит всех и вся своим очарованием и красотой. Очень на это надеюсь, ведь я так ее люблю! Мистер Рэдклиф уходит в отставку, и они планируют поселиться на купленной им земле в Хантер-Вэлли — сравнительно недалеко, насколько я понимаю, от твоих друзей Сандерсонов.

Теперь же, мой дорогой, остается только молиться, чтобы ты получил письмо, которое мне следует закончить без дальнейших проволочек, потому что дядюшка уже зовет, и мистеру Бэготу (нашему посланнику в заливе Моретон) не терпится отбыть поскорее.

Благодарю тебя за доброту и заботу и жду не дождусь письма, которое ты наверняка не преминешь отправить мне при первой же возможности!

Навеки тебе преданная,

Лора Тревельян».

— Лора! — звали ее. — Лора! Мистер Бэгот не может ждать!

— Иду! — раздался сухой голос Лоры, от которого задрожали стекла в рамах. — Минуту!

Сперва ей нужно было перечитать. Пробежав глазами письмо, Лора пришла в ужас.

— Нет, я вовсе не такая дурная! — возразила она, обжигая пальцы сургучом.

Тотчас ей стали очевидны собственное ребячество, пустословие, беззастенчивость, богохульство и жеманство. Они открылись как раны, которые она будет растравлять вечно.

— Лора!

«И все же временами я была искренна», — заявила она из глубин своего разочарования. Впрочем, собственное мнение ее ничуть не утешило, и Лора выбежала из комнаты, неся в руках тлеющий огонь.

Несколько мулов исчезло. По сравнению с крупными неприятностями вроде кражи скота в канун Рождества и тихой гибели первой овцы, которая легла на землю, вытянула шею и умерла, последний инцидент участники экспедиции пережили относительно безболезненно. Чем дальше они забирались на запад, тем легче переносили потери и, значит, легче должны были обрести то будущее, что маячило перед ними пыльным золотом.

Они все ехали и через некоторое время приблизились к гряде обрывистых скал, испещренных вкраплениями кварца, у подножия которых черные женщины рылись в поисках клубней ямса. К подобным встречам все давно привыкли. Черные сидели на корточках и таращились на проезжающих мимо белых без особого интереса. Когда-то женщины разбегались с визгом. Теперь же они неторопливо почесывали отвисшие груди и глядели, сощурившись, из-под ладоней, напоминающих кожистые крылья летучих мышей. Не страшась ни окриков, ни грязи, они осматривали этих опаленных зноем и заросших щетиной мужчин, чей запах исходил в меньшей степени от потовых желез, нежели от покрывавшей их пыли, и чьи глаза были подобны высохшим озерам. Что же касается самих мужчин, одержимых мечтой о необъятных просторах и о будущем, то они бросали на женщин лишь беглые взгляды, как на трещины в горячем черном камне, и ехали дальше.

В результате некоей химической реакции кавалькада распалась на три постоянные составные части. Никто не оспаривал, что Фосс двигался первым — воплощением стихии огня, сжигавшего как препятствия, так и равнодушие в своих спутниках. Вокруг лидера рыскал мальчик-абориген, подобный ртути, если не считать бронзового цвета кожи. Джеки то и дело убивал всякую мелкую живность или вынюхивал источники воды, высматривал дым или же просто уезжал прочь по своему усмотрению и маячил вдалеке.

Чуть позади передового отряда шли запасные лошади и мулы с поклажей под присмотром Лемезурье и Пэлфримена. Эти двое обменивались всевозможными любезностями, но только не мыслями. Пэлфримен не знал, какому богу молится Лемезурье. Лемезурье обращался к Пэлфримену очень внятно, с улыбкой на темных губах, словно орнитолог — иностранец. Собственно, Лемезурье имел к тому основания, ведь тот был ему чужой. Под соленой коркой пота Пэлфримен, готовый плавиться от любви к ближнему, бледнел и грустил. Всякий раз, терпя поражение, он винил только себя и теперь окончательно убедился в своей неспособности к общению — недостатке, делавшем его тем более несчастным, что спасение других могло зависеть именно от него.

Иногда Пэлфримен бросал Лемезурье среди толпы мулов и лошадей и ехал вперед, явно намереваясь присоединиться к Фоссу. И там, держась слегка в отдалении, ждал, что тот его позовет. Однако немец этого не делал. Он презирал орнитолога по вполне очевидным причинам, которые Пэлфримен и сам знал. Будучи человеком довольно хрупкого телосложения, он мучительно страдал и от тягот долгого путешествия, и от неудач подобного рода. Поэтому в качестве наказания за свою постыдную слабость Пэлфримен заставлял себя браться за любую грязную и муторную работу. Он очищал от жира кухонную утварь, засыпая ее пригоршнями сухой земли, нацеживал мутную жижу со дна любого источника, который им попадался, он даже ухаживал за Тернером, когда тот покрылся нарывами, являя собой самый малоприятный пример человеческого страдания.

Все это орнитолог научился терпеть, включая и голос Фосса, говорившего:

— Мистер Пэлфримен, выступая в качестве Иисуса Христа, вскрывает нарывы.

К счастью, подобные инциденты случались только в местах отдыха, в ненадежных оазисах посреди мерцающих, зовущих вдаль равнин. По большей части переживания англичанина заглушались передвижениями животных, которые влекли экспедицию вперед.

Позади запасных лошадей и мулов ковыляли худые как скелеты коровы в сопровождении Джадда и Гарри Робартса. Каторжник умел чудесным образом уговорить любое ослабевшее животное. Эти дрянные волы и недойные коровы давно легли бы и больше не поднимались, если бы не крошечные отблески воли человека в их неподвижных глазах. Как и у скота, плоть у погонщика также убывала, хотя он и оставался мужчиной крупным, потому что был тяжел в кости. Весил он тоже изрядно, и ему приходилось менять лошадей, чтобы они не слишком уставали. Если тело Джадда страдало от лишений в меньшей степени, чем у других участников экспедиции, то причиной тому, несомненно, была прежняя жизнь, его закалившая. Более того, душа вернулась в это крепкое тело в целости и сохранности и со всем пылом посвящала себя тем задачам, от которых зависело благополучие членов экспедиции и животных, находившихся под его опекой.

Кроме того, Джадд чрезвычайно интересовался явлениями природы. К примеру, он расковыривал черные плоды деревьев, чтобы посмотреть на семена; тер огрубевшими пальцами горячую, белую кость то ли животного, то ли человека, словно пытаясь воссоздать исчезнувшую плоть; обводил носком сапога по контуру следы на пыльной тропе, познавая их очертания и направление пути. Затем он снова взбирался на лошадь и сидел с несокрушимым видом. Очень редко удавалось солнцу разморить его и принудить к мечтам о будущем. Порой казалось, что Джадд — отдельная стихия.

Однажды Фосс и Джеки обнаружили среди деревьев платформу из покрытых листьями стволов, скрепленных полосами коры. Они все еще разглядывали это сооружение, когда их нагнали Джадд и Гарри.

— Мертвые люди, — пояснил мальчик-абориген, и из рассказа стало ясно, что его народ кладет своих мертвецов на такие платформы и ждет, пока душа покинет тело. — Все уходить. Все!

Улыбаясь, он сложил ладони в форме остроконечного зернышка, прижал к груди и с громким свистом открыл их навстречу небу, так что сияющая белая душа и в самом деле ринулась ввысь и затерялась в круговороте синевы.

Те, кто слышал и наблюдал за ним, дальше поехали в задумчивости. В таком пейзаже предаваться мыслям о смерти было легко.

Толстокожий Джадд, чья душа обрела покой вовсе не через расставание с телом, а благодаря возвращению в него, предпочитал осмысливать иллюзии аборигенов сквозь призму жизни. Будучи привязанным к земным делам, он часто обращался к ним в пути и поэтому в тот день, когда отряд начал взбираться на кварцевые скалы, вспоминал свою жену, пахнущую хлебом и мылом, с родинкой возле носа, в которой росло три маленьких волоска. Как ни странно, раньше он этого не замечал, как и многого другого, упущенного им за прожитые вместе годы. Они прошли как во сне, но и в этом сне он жил. Достаточным свидетельством тому стали его сыновья. Златокожие юноши носились галопом к водопою на лошадях без седел, в дымных сумерках сгоняли овец, в положенное время обрезали хвосты ягнятам, ловя брызги крови смеющимися губами… Внезапно у него заныли ребра и старые шрамы. Кошка-любовь поразила Джадда руками его собственных великих сыновей.

Страстно желая земной любви, Джадд довольно грубо ударил Гарри Робартса, поранив колено мальчика своим стременем, потому что ехали они бок о бок.

— Посторонись, сынок! — рассердился Джадд. — Ты едешь так близко, что мы рискуем вовек не расцепиться.

Парнишка опустил глаза и отодвинулся.

— Я нечаянно, — насупился он.

— Какая разница, если это опасно!

Джадд постепенно привязался к этому дурачку. Из жалости, как объяснял он, и в лагере старался отрезать от тощей баранины или сушеной говядины кусочек получше, клал в миску Гарри и уходил. В силу обстоятельств отношения между ними в целом оставались уважительными, хотя мальчик принимал их за неимением лучшего, а мужчина часто раздражался и иногда даже презирал своего приятеля.

И вот теперь, когда они снова ехали вдвоем, выяснилось, что мальчик все еще думает о недавно обнаруженной на дереве платформе и о переселении душ аборигенов, потому как он с мечтательным видом прошептал:

— Вы видели, как она взлетела, мистер Джадд, когда Джеки раскинул руки?

— Видел что? — не понял тот.

— Белую птицу, очень быструю.

— Ну вот, у тебя начались видения!

Парнишка хихикнул и хлопнул лошадь поводьями по холке.

— Разве вы ее не видели? — упорствовал он.

— Не-а!

Бычок впереди споткнулся и упал, они бросились подталкивать его и пинать, пока тот не поднялся. Когда он снова пошел, Джадд вернулся к разговору:

— Лучше бы тебе рассказать о своем опыте с птицами мистеру Фоссу. Ему будет интересно.

Если уж воск должен быть воском, то кто сможет удержаться, чтобы не стиснуть его в кулаке, а Джадд был всего лишь человеком.

— Только не мистеру Фоссу! — заявил Гарри. — Ни за что!

— Мистер Фосс понимает в таких вещах, — улыбнулся Джадд.

— Потому и не скажу!

— Или же он будет вечно над тобой глумиться.

— Да, — ответил Гарри.

Очевидно, фигура Фосса заключала в себе все возможные варианты развития событий.

Джадд сделался молчалив, как кусок кожи. Ему хотелось что-нибудь подарить парнишке, и он вспомнил про лупу с ручкой из эбенового дерева, которую хранил много лет в замшевом мешочке.

Они ехали вверх по склону, тонули в вековечной пыли и спотыкались о камни, и тут Джадд что-то снял со ствола дерева.

— Держи, Гарри, — сказал он и протянул сжатую ладонь. — Вот тебе подарочек.

В отсутствие лупы он был вынужден довольствоваться тем, что есть.

— Что там? — спросил мальчик, осторожно касаясь волосатого кулака.

— Нет, — рассмеялся Джадд, краснея под слоем грязи. — Закрой глаза, открой рот!

Когда Гарри послушался, он положил ему в рот кусочек смолы.

— Ай! — вскрикнул парнишка, скривившись.

— Не плюй, — предупредил Джадд. — Попробуй пожевать.

Он сунул себе в рот такой же кусочек, чтобы доказать его съедобность.

Они ехали и жевали смолу, которая была почти совсем безвкусной, разве что немного горчила. И все же теперь между ними стало больше общего — смола и процесс ее пережевывания объединяли, успокаивали. Разъезжая по сверкающему склону, они осторожно подталкивали ослабевший скот пальцами ног, пока Гарри не поднял взгляд и не увидел на скальном выступе Фосса, смотрящего не на него, а вдаль.

Парнишка глядел на него во все глаза, и солнечные лучи, отражавшиеся от окрестных скал, создавали впечатление, будто немец вот-вот растворится в свете. Фосс сидел на вершине безупречный и бесплотный, словно какое-нибудь божество.

— Нам туда никогда не подняться! — мрачно пробормотал Гарри Робартс.

— Вряд ли он этого хочет, — заметил Джадд.

Парнишка готов был спрыгнуть с лошади и мчаться наверх, обдирая коленки. Устыдившись своего непостоянства, он тут же выплюнул остатки горьковатой и теперь такой неприятной смолы.

— В самом конце я стану к нему ближе всех! — воскликнул Гарри. — Буду сидеть под платформой. Буду учить языки.

— Ты сбрендил! — заявил Джадд.

От сказанного стало неловко обоим, потому что либо это была правда, либо полуправда, и неизвестно еще, что хуже.

— Сбрендил, — повторил Джадд, ударяя лошадь грязной ладонью. — Сперва птицы, теперь вот языки. Какие же языки ты выучишь, Гарри? Немецкий? — рассмеялся он натужно.

— Не важно, могу немецкий, могу любой другой. Я научусь говорить так, чтобы мистер Фосс понимал меня, и расскажу ему о том, что у меня внутри.

— Какая же у тебя цель? — спросил Джадд, глядя на недоступную скалу.

Он помрачнел.

— Я не умею ни писать, ни говорить. То ли дело мистер Лемезурье! Он все записывает. Я видел его книжку.

— Неужели? И что он там пишет?

— Откуда же мне знать? — рассердился Гарри. — Я умею читать только большие буквы.

Мужчина и мальчик продолжали трудный подъем, сидя на одинаковых лошадях.

— Он ведет путевой дневник, — наконец решил мужчина. — Как мистер Фосс.

— Вовсе нет, — сказал парнишка. — Не тот у него вид. Я смотрел, как он пишет.

— Полагаю, когда-нибудь мы увидим, — вздохнул мужчина.

— Не мы, — усмехнулся парнишка. — Это увидит пустыня — страницы будут летать, пока их не сожжет солнце. Нас тут уже не будет.

— Я не умру! Хотя не очень-то умею читать, — процедил мужчина сквозь зубы.

— Все мы умрем.

— Гарри, ты сбрендил! — вскричал Джадд.

— Знаю, я немного простоват, — признался парнишка, — и не умею говорить хорошо.

Гарри даже позабыл про Фосса, и когда снова поднял взгляд, тот уже ушел, оставив после себя лишь солнечные мечи, вонзающиеся в кварц и в длинное, мягкое облако небесной пряжи, которое и представить трудно тем, кто слишком долго смотрел на грязные шкуры своих убогих овец. Впрочем, за день облако и само запачкалось и выросло, сделавшись совсем неприглядным.

К вечеру люди, лошади, мулы и коровы перевалили за хребет и собрались в том месте, где лощина соединялась с руслом пересохшей реки.

— Наверняка пойдет дождь, — говорили люди, чьи глаза и потрескавшиеся губы уже блестели от влаги; лошади удрученно ржали, тупые морды коров нюхали воздух.

В надежде, что река наполнится водой, лагерь решили ставить прямо там и подняться вверх по склону в случае необходимости.

— А как же быть с овцами? — вспомнил Пэлфримен.

Фосс избавился от овец одним взмахом руки:

— Придется их бросить, они не справляются. Время дорого!

Дождь тоже грозил обернуться потерями во времени, и он мрачно поглядывал на тучи, влага из которых вскоре освежит и его самого.

— Если их кормить и поить как следует, овцы пойдут быстрее, — заявил Джадд.

— Нет, — ответил Фосс. — Нет! Их слишком мало. Оно того не стоит.

Коричневое небо прорезала зеленая вспышка молнии.

— Овцами придется пожертвовать! — закричал немец, перекрывая раскаты грома и вдыхая предгрозовой воздух до тех пор, пока едва не лопнул. Потом добавил, исходя из соображений практичности: — Ничто не мешает Ральфу и Тернеру заколоть парочку про запас. Мясо мы высушим и возьмем с собой.

Скалы содрогнулись от грома.

— Нужно предупредить Ральфа! — продолжал кричать немец, обращаясь к тем, кто расстегивал подпруги, развязывал узлы, стреноживал лошадей или натягивал жалкие куски парусины, прикрывая нежелание возвращаться на кряж. — Дайте подумать, — проговорил Фосс, ликуя вместе с бурей.

Особенно беспощаден бывал он к проявлениям людской слабости, и теперь, посреди этой коричневой бури, мог обвинить в ней почти любого.

Затем, как ни странно, он передумал.

— Лучше поезжайте вы, Фрэнк, — велел он Лемезурье, обратившись к нему с заговорщицким видом.

Фосс давно уже понял, что молодой человек обладает изрядной силой воли или даже одержим демоном, похожим на его собственного. Кривясь в одобрительной улыбке, от вспышек молний губы немца отсвечивали зеленым.

Лемезурье в ответ не улыбнулся, молча сел на все еще оседланную лошадь, точно того и ждавшую, и уехал.

Кобылу пришлось подгонять. Та карабкалась обратно на кряж с понурым видом, неуклюжая словно мул, ибо лошади перенимают от человека более рациональную модель поведения, а мулы себя этим не утруждают. Человек и лошадь двигались сквозь неуместные бурые сумерки, наступившие на два часа раньше положенного времени. Тучи опустились так низко, что стало видно их фактуру — грязные пучки кружились вихрями, растрепывались от ветра и рвались об вершины скал. Гром рокотал с мощью камнепада, временами всаднику приходилось нагибать голову, чтобы избежать столкновения с надвигающейся бурей, и в такие моменты поля шляпы ничуть не защищали, напротив — били по глазам.

И тогда он сдернул шляпу и сунул в седельную сумку.

Тотчас же спутанные волосы заструились на ветру, обнажив бледный лоб, и Лемезурье почувствовал, как с него свалилась часть людского бремени. Ветер врывался в рот и спускался по чуткой трубке горла, пока не овладел им окончательно; сердце стало громом, изорванные нервы молний исходили из его собственного тела.

Он успел доехать до дальнего края хребта, начать спуск и запеть песню угнездившейся в нем бури, и тут пошел дождь: сначала захлестал отдельными струями, потом разом хлынули холодный серый свет и твердые капли, погрузив всадника в свое таинство, и тот растекся, побежал ручьями, впитался в уста земли, то замедлялся, то ускорялся, но снова и снова зачем-то становился одним целым, подчиняясь мощи чужой воли.

Ангус и Тернер, которые заползли под каменный уступ, образующий неглубокую, неудобную пещерку у подножия горы, выглянули наружу и в сумерках увидели на склоне Лемезурье. Они окликнули его, и Фрэнк направил к ним свою осторожно ступавшую кобылу.

Лица троглодитов блестели, как и скалы вокруг, потому что они промокли, не успев добежать до укрытия. У посланника, проехавшего сквозь тучи, их человеческая природа вызвала чувство гадливости. Овцы сбились в кучу и ежились от дождя, причем многие выглядели так, словно уже никогда не поднимутся. Козы льнули к скалам и кустам, чрезвычайно возмущенные проливным дождем.

Лемезурье передал послание, не спешиваясь.

— Стреножь свою клячу и давай к нам, Фрэнк! Тут хорошо, а утром поможешь доставить баранину в лагерь.

Благодаря каменной крыше и кучке сравнительно сухих веток погонщикам удалось развести небольшой костерок и начать поджаривать черствые лепешки и обрезки волокнистого мяса под аккомпанемент треска сучьев. Судя по глазам, они были совершенно счастливы, но лишь по человеческим меркам, поэтому Лемезурье, которому иногда доводилось приобщиться к бесконечности, не пожелал вступить в их круг.

— Нет, — ответил он, — я поеду обратно.

— Ты сбрендил! — прокричал Ангус, который научился лелеять свою ограниченность как явное доказательство здравого ума.

— Там темно! Ты свернешь себе чертову шею! — завопил Тернер, надеясь, что предупреждение только подтолкнет Лемезурье.

Снова сверкнула молния. Зеленый всадник посмотрел на лица двуногих скотов в каменной конуре. Поскольку ветер и дождь говорить не давали, он не стал ничего отвечать и развернул тощую лошадку. Лемезурье не знал, как обращаться к этим особям, в душах которых читал без труда, — слишком они его ужасали.

В начале подъема сквозь зубчатые скалы кобыла жалобно заржала, но преисполнилась надежды. Всадник отпустил поводья и доверился ей. К этому времени он заметно понурился, потому как настолько крепко привязался к своей земной оболочке, что не смог вырваться и воспарить до вершины бури. К нему присоединился Фосс и незримо шел с ним рядом, высмеивая Лемезурье за его неудачи, за неспособность разъять скалу и открыть последнюю тайну. «Фрэнк, говорю тебе, — произнес наставник, — ты преисполнен галлюцинаций интеллектуального толка, пожалуй, я мог бы посодействовать тебе, кто так любит знание, приходящее с владычеством над каждым иллюзорным миром, то есть духовную силу; в самом деле, как ты, наверно, догадываешься, азъ есмь азъ есмь азъ есмь…»

Однако молодой человек приобщился к такому разгулу стихий, а потом еще и собственных чувств, что не смог уловить божественное Слово — он услышал лишь раскат грома, исходящий от восковых барабанов. Пытаясь избавиться от оцепенения, он тряс головой до тех пор, пока не зазвенело в ушах.

Фосс ухмылялся. Всадник видел его губы, потому что дождь свернулся и отступил во внешнюю темноту. Вокруг раздавались только вздохи ветра, и на небо выплыла прелестнейшая из галлюцинаций — луна. Диск ее вращался, исчезал и появлялся вновь, разрезая белые мятущиеся космы облаков.

На краю гряды кобыла замерла, покачиваясь, и подняла голову. Потом низринулась туда, где, как она знала, находится реальность. И в этот промежуток времени руки Фосса и всадника соприкоснулись на верши- не, из глазниц и ртов хлынули отблески тления и лунный свет, и души их соединились на фоне покоренных реальностей.

Итак, подобное идет к подобному и будет спасено или же проклято. Спускаясь по склону, молодой человек придумал стихотворение, в котором шелковистое зернышко, упавшее на Млечный Путь с Луны, воскресло благодаря Солнцу, возложившему на него руки. Его ладони с подозрительно распухшими костяшками весьма созидательны, если только отважишься принять их благословение. Один отважился и сразу понял, что мир огня и мир льда — это все тот же мир света; и тогда впервые за всю историю озарилась третья, темная планета.

Луна взошла, и на спуске по сияющему склону, испещренному западнями водяных потоков, Лемезурье забила дрожь. Он, некогда несший в своей груди солнце, замерз при ярком свете собственной луны. Зубы его крошились, словно куски сахара. Надежда была лишь на земное спасение, разумеется, и виделась ему в маленьком пятнышке света — свечном огарке, горевшем за брезентовым пологом у подножия горы.

По иронии судьбы, свет исходил из палатки Фосса, который методично писал в путевом журнале. Остальные в ту дождливую и ненастную ночь попытались бороться с темнотой, но быстро провалились в насыщенный водяным паром сон, попа́дав вповалку во второй палатке.

— Это вы, Фрэнк? — окликнул Фосс.

— Да, — ответил Лемезурье, обращаясь к светящейся парусине.

— Передали послание? — спросил немец.

— Да.

— Как поведут себя овцы, если их бросить на произвол судьбы? — поинтересовался свет. — Думаете, они что-нибудь поймут, стоя среди кустов? Тишина, с одной стороны, станет громче, когда проникнет сквозь шерсть. И все же у них будет вода и трава, они смогут пить и есть прежде, чем лягут на землю и умрут. В любом случае, умирать для овец вполне естественно.

— Да.

— А мы будем с удовольствием поедать овец, зарезанных Ральфом и Тернером. Подвялим мясо на солнце, если оно проглянет. Как думаете, Фрэнк, погода позволит нам высушить мясо?

Но Лемезурье уже ушел. И Фосс, оставшись один, вскоре продолжил писать в журнал.

Стреножив усталую кобылу, Лемезурье, будучи по-прежнему одержим, заполз во вторую палатку, где спали все прочие, белея голыми животами на поверхности темноты, вместе со своими снами и храпом. Молодой человек скинул мокрую и мятую одежду, завернулся в одеяло и никак не мог унять дрожь. В низкой палатке ему было мучительно тесно, словно во чреве. Порывшись в своих вещах, он нашел крошечный огарок — предмет весьма ценный — и покрытую вмятинами трутницу; пламя наконец задрожало на фитиле, и он улегся, дрожа и скрипя зубами, по-видимому, уже весь во власти лихорадки.

Глядя сквозь ресницы, Гарри Робартс увидел, как Лемезурье достал книжку, в которой так часто писал. Ворочаясь в ознобе, он, несомненно, подбирал слова с большим трудом. Или же пересохшие губы мужчины втягивали воздух, чтобы вновь ощутить сладость страдания. Мальчику, делившему с ним то же прозрачное чрево, страстно хотелось ворваться в неведомую жизнь, коей он не знал, только чуял. Гарри трепетал от возбуждения и в то же время боялся, а зубы луны распиливали сырую парусину, скользкая земля продолжала вздыматься, и мужчина записывал свои болезненные мысли. Наконец Лемезурье откинулся назад, умостив голову на седле, и Гарри Робартс увидел, как прозрачные пальцы сдавили пламя на вонючем огарке.

Ангус и Тернер быстро забылись сном возле догорающего костерка, и по обе стороны кряжа не осталось ни одного бодрствующего.

С недавних пор эти двое были неразлучны, хотя бы потому, что ценили заурядность друг друга. В результате ни один из них не мог понять природу их взаимоотношений и каждому они льстили. Опустившийся Тернер, который не мог смотреть вперед кроме как с прищуром, да и то видел все в искаженном виде, которого изрыгнула такая трясина, о какой никто здесь и не слыхал, и который в последнее время затеял страдать от гнойных нарывов, этот самый Тернер полюбил богатого и молодого помещика и буквально не мог без него жить. Ральф Ангус, прежде такой лощеный, чьи бакенбарды в мирной обстановке вились мужественными рыжеватыми колечками (по масти он был вылитый гнедой конь), мог бы посмеяться над дружбой Тернера, если бы со временем не преисполнился к нему благодарности. Он обнаружил, что с Тернером можно говорить о мелочах. Они беседовали о погоде и состоянии своих желудков и в конечном итоге испытывали изрядное облегчение. Каждому было что скрывать: Тернер, хитрец и пройдоха, иногда шарил по чужим карманам и, вероятно, даже кого-то убил, в то время как Ангус, крестник дочери графа, знавал великолепие палладианских особняков, когда-то ему и нос не приходилось вытирать самому, а отец его захватил несколько тысяч акров колониальных земель (на вполне законных основаниях), так вот эти язвы прошлой жизни счастливо зарубцевались благодаря тому, что за время долгого путешествия оба друга обратились в полные ничтожества.

В дождливую ночь, устроившись под каменным уступом, они весьма сблизились: светский, лощеный джентльмен, теперь сравнявшийся цветом и фактурой с кокосовым орехом, и желтый греховодник, чье тело кричало от боли пастями нарывов. Разведя маленький костерок, чье шипение уже служило немалым утешением, они принялись говорить друг другу добрые слова.

— Вот щепотка чая, — сказал Тернер. — Бери свой квартовый котелок и заваривай на одного. Мой бедный желудок не выдержит ни чашки горячего чая!

— Сейчас-то ты ешь, — возразил Ангус.

— И слава богу! Уверяю тебя, ем я исключительно по привычке, — заявил Тернер, назидательно подняв палец.

— Тогда и попьешь тоже по привычке, кретин! Или я выплесну твой чай на землю.

— Это уж как угодно, — с нарочитым смирением сказал Тернер.

Вскоре котелок завздыхал на влажных ветках. Едва на поверхность воды поднималась муть, люди ее снимали. Оба сидели, по-портновски скрестив ноги, запихивая в рот куски и пристально глядя на котелок, иначе пришлось бы смотреть друг другу в лицо.

Именно в этот момент и из этого положения они выглянули наружу и увидели всадника, спускающегося с горы.

Вспыхнувшая молния мигом подтвердила их подозрения: ездок был чужаком. Не успел он скрыться из виду, как пещерные жители впали в ярость, которой им отчаянно хотелось поделиться друг с другом. От этого они еще больше сблизились. Каждому не терпелось узнать, что видел другой, однако рассуждать о природе своих видений они не решались. Мысли бывают довольно тревожными, если озаряют разум зелеными вспышками.

Спустя некоторое время после отъезда Лемезурье, покуда Тернер все еще ковырялся в зубах и переваривал съеденное, он заметил:

— Он мне совсем не по душе, Ральф.

Молодой помещик поморщился, не желая осуждать того, кто вполне мог быть представителем одного с ним класса.

— Странный парень. Не похож на других, — наконец ответил Ангус.

— Ну, есть тут один, на кого он похож, — заметил Тернер.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Ангус, который не хотел ввязываться ни в какие неприятности.

Он был, как говорится, человеком приятным во всех отношениях и теперь немного тяготился столь опрометчивой дружбой.

— А? — с досадой буркнул Тернер.

— Кого ты имеешь в виду?

— Кого-кого, Фосса! И Лемезурье.

Ангус поморщился.

— В этой, с позволения сказать, экспедиции, — по привычке перешел на шепот Тернер, — мы как вода и масло, и не поладим никогда.

Белки глаз молодого скотовода сверкнули.

— Я твердо намереваюсь, — проговорил он, — поладить с мистером Фоссом, который и есть глава экспедиции.

— Вода и масло! — пропел Тернер.

Огонь зашипел.

— Мы друг друга поняли, Ральф.

Богатый помещик искренне стремился к взаимопониманию со своим товарищем.

— Твой котелок вмещает кварту, тут уж не ошибешься, — заверил его Тернер, и почерневший котелок в самом деле выглядел весьма убедительно. — А вот с этим Лемезурье… — Имя было ему настолько ненавистно, что он покатал его между языком и небом, словно пытаясь вобрать неприятный вкус, и выплюнул. — С Лемезурье можно гадать сколько угодно. Потом в один прекрасный день проснешься, а котелок окажется вовсе не тем, что мы думали.

Скотовод смотрел на котелок как зачарованный.

— Как так? — улыбнулся он, пытаясь скрыть повышенный интерес.

— Подобные люди разрушают то, что ты и я знаем. Они вроде как на этом помешаны.

Молодой помещик прищелкнул языком. Ему снова сделалось не по себе. К тому же за шиворот ему текла вода. Он непрестанно ерзал.

— Я знаю точно, — настаивал Тернер, — ведь я заглядывал в ту книжку!

— Какую книжку?

— В ту самую, в которой Фрэнк вечно пишет.

Ангус понятия не имел, что такая книга существует, однако не подал виду. Подобным образом он часто скрывал свое невежество.

— Раз уж это его личное имущество… — пробормотал он.

— Ну же, Ральф, что там, по-твоему?

У молодого человека волосы на затылке встали дыбом. Он честно пытался избежать ответа.

— И что же было в той книге? — с несчастным видом спросил он.

— Всякие безумства! — ответил Тернер. — Взорвать весь мир, по крайней мере тот мир, который мы с тобой знаем. Стишки и прочий бред.

— Поэзия бывает приятной, — заметил Ангус, вспомнив юных леди, сидящих после ужина у ламп.

— Не спорю, — поспешил согласиться Тернер, — я и сам иногда люблю ее почитать. Только вот его стишки походили, можно сказать, на куски из Библии. Они вырваны оттуда вовсе не для смысла, а со злым умыслом!

Поскольку по части умыслов Тернер изрядно поднаторел, глаза его заблестели, рот наполнился слюной.

— Знаешь, мы не имеем права делать такие сравнения! — возразил Ангус, все больше сомневаясь в своем друге.

— Ну же, Ральф! — подначил тот. — Если человек не возьмет права сам, никто их ему и не предложит.

Молодой скотовод всмотрелся в ночь, которую осветила проглянувшая луна. Черные крылья снова и снова проносились над поверхностью серебряной равнины. Конечно, это всего лишь ветер гнал облака. Впрочем, в этом путешествии его собственные мысли порой приобретали такой размах, что ему едва удавалось ими управлять.

— Вот что думаю я, Ральф, — продолжил Тернер, — имей в виду, говорю тебе по секрету, ведь мы друзья! В конце Лемезурье будет в одной лиге с Фоссом. Они — масло, понимаешь? А тот чокнутый мальчишка, Гарри, который и мухи не обидит, — тоже станет маслом, ему придется перейти с одной стороны на другую.

Ральф Ангус тряхнул своей некогда красивой головой. Так лошади отгоняют назойливую муху.

— Я не стану обсуждать мистера Фосса, — заявил он. — К тому же ни о какой смене сторон и речи не идет. Мы и так все с ним!

— Обсуждать мистера Фосса? — плюнул Тернер. — Нельзя обсуждать то, чего не…

Слюна его с шипением извивалась на углях погасшего костра, словно раскалилась у него во рту добела.

— Ты веришь в Бога, Ральф? — спросил Тернер.

— Надо думать, немногие столь несчастны, чтобы в Него не верить, — ответил праведный молодой человек.

Должно быть, Тернер репетировал эту сценку всю жизнь.

— Я не верю в Бога, — сказал он.

Вода капала в серебряной тишине.

— А только в то, к чему могу прикоснуться.

Он сердито тронул квартовый котелок.

— Думаешь, раз Фосс читал мои мысли, то может корчить из себя невесть что? Меня-то не обманешь!

— Разве ты не несчастен? — спросил Ангус, изрядно ошарашенный таким откровением.

— Разве нельзя верить во что-нибудь кроме этого? — вскричал Тернер, с тоской глядя в лицо друга, который, впрочем, отводил глаза. — Обойдусь без Бога! Он и есть дьявол, скажу я тебе, потому что завел нас в это безобразие! Вот! Вот что я думаю о проклятом мистере Фоссе!

Молодой Ральф Ангус был столь потрясен, что больше не мог полагаться на собственное мужество.

— Мистер Пэлфримен в него верит, — вспомнил он с облегчением набожной девы.

— А, — пожал плечами Тернер, — мистер Пэлфримен просто хороший человек.

Значит, его можно не принимать в расчет.

Залитые лунным светом скалы едва не раскололись от грома.

— Еще есть Альберт Джадд, — мечтательно протянул Тернер. — Ральф, он наш! Он нас выведет! Он — человек.

— Я доверяю Джадду целиком и полностью, — согласился Ангус, поерзав.

— Конечно, доверяешь! — вскричал Тернер. — Стоит только посмотреть на его руки!

В глубине души, в самой сокровенной ее части, молодой человек испытал отвращение. Доверить свою судьбу каторжнику он бы не смог. Для него это был чуть ли не верх неприличия.

Наконец он расхохотался, показав безупречные крепкие зубы.

— Что за вздор мы с тобой несем! — воскликнул он. — Полагаю, мы все чутка сбрендили.

Тернер на это не возразил ничего — он уже спал, приоткрыв рот. На губах инеем выступила белая соль, отравлявшая его сны. Он судорожно всхрапывал.

И тогда молодой человек понял, насколько дальний путь прошел от особняка в палладианском стиле и изумрудного газона до этих бесплодных земель, и осознал, что почти с удовольствием опустился до уровня своего спящего товарища. Если прежде он и видел более высокие уровни существования, чем тот, на котором родился, то лишь морщил лоб. Ангус клевал носом и удивлялся сам себе. Он мельком взглянул на Тернера. Он готов был осудить своего друга за собственные мысли. В тот же миг он обнаружил, что сидит подле каторжника, и они вместе чинят цепи для стреноживания. Цепи звенели восхитительно, как детская погремушка. Каторжник знал множество простых, но увлекательных вещей вроде всяких трюков и прибауток и даже мог свести заговором бородавку. Потом молодой человек, тотчас перейдя на другую сторону сна, наблюдал, как руки крутят веревку и ловят арканом пегую лошадь. Он научился этому в заливе Моретон, объяснил Джадд, а лошадь сопротивлялась изо всех сил, и на ее лоснящейся шее едва не лопалась жила…

После бури наступило нежное эмалевое утро. Окоченевшие от холода погонщики горделиво совершили утренний ритуал, после которого зарезали парочку наиболее годных овец, причем занимался этим Ангус, Тернер же раздавал советы с таким видом, будто и сам принимал участие. Сей навык он приобрел в Сиднее, когда был разнорабочим.

Освежевав и разделав овец на куски, они нагрузили лошадей и приготовились везти мясо через кряж, чтобы подсушить в главном лагере.

Хорошая погода и надежда на чуть более сносные условия привела Тернера в прекрасное расположение духа. Кружа подле скачущих по скалам коз, которые вроде бы должны были продолжить путь вместе с экспедицией, поскольку насчет них указаний не поступало, Тернер колотил рукой по крупу лошади и распевал:

Адью, адью, милые овечки,

Настал ваш смертный час…

— Бедняги, — добавил он, садясь в седло, — как я рад с ними распрощаться!

Пока они медленно взбирались наверх, гоня маленькое стало коз, Ральф Ангус посмотрел на коричневых овец на равнине, но обернулся лишь раз, потому как даже не стремился проявлять заботу о том, что было скорее товаром, нежели животным. Хотя этот молодой человек обладал изрядной долей порядочности, он вовсе не собирался нарушать границ приличий.

Короткое путешествие прошло без происшествий, не считая того, что вскоре всадников облепили черные мухи, польстившиеся на привязанное к седлам мясо. Тернер принялся ругаться и ерзать, в результате чего кобыла пошла боком и стала взбрыкивать. Избавления это, понятное дело, не приносило никому из них.

— Черт побери! — вскричал человек на лошади. — Сейчас кто-нибудь из нас сломает себе шею! Мухи по нам так и ползают, я прямо чую, как во мне кишат личинки! Ральф, разве на тебе их нет?

Ральф скривился. От сырой земли начали подниматься испарения, им овладела томная расслабленность, и он решил не утруждать себя ответом. Кроме того, одним из преимуществ этой дружбы была свобода выбора говорить или молчать. Животные не рассуждают. Поэтому мужчины упорно двигались вперед, принимая недостатки друг друга в благодарность за то, что при этом могли наслаждаться собственными несовершенствами. На фоне горы две маленькие фигурки имели больше сходств, нежели отличий.

Когда они наконец спустились в лагерь, выяснилось, что Фосс, Пэлфримен и мальчик-абориген отправились куда-то с научными целями и за главного остался Джадд. Каторжник тотчас же решил разделать баранину на куски поменьше и разжечь костер, чтобы одновременно ускорить сушку мяса и отогнать мух. Всем этим он занялся сам, потому что прочие не проявили ни малейшего интереса. Или же просто доверились ему.

Дождь смыл многие сомнения, и в лагере воцарился мир. По руслу реки несся бурный желтый поток. Зелень тоже стала более сочной: на переднем плане отчетливо выступили острые листья травы, вдалеке заклубилась зеленая дымка. К журчанию воды добавились тысячи звуков влажной земли, чавканья жвачки в запавших щеках коров и вздохи измученной конской плоти, наконец сытой и умудренной. Приятно запахло свежим зеленоватым навозом. Над всем этим мерцающим действом порхали невиданные бабочки. Яркость трепещущих крылышек не поддавалась описанию. Так, с помощью ритмичных взмахов, мир яви сообщался с миром сна.

Тем не менее, едва Джадд объявил, что в результате совместного воздействия солнца и дыма баранина достаточно подсохла, Фосс решил выступать на следующее же утро, хотя среди присутствующих не нашлось бы ни одного желающего прервать отдых и перестать любоваться пейзажем, лежа на спине. Что касается самого немца, то после дождя он заметно помолодел и начал шутить на тему трудолюбия. В те дни, когда свет стал зеленее и добрее, Лора Тревельян возобладала над ним до такой степени, что он принял форму человека, по крайней мере на время. Как и насытившаяся влагой земля, он наслаждался радостями брачного союза.

Вечером накануне отъезда Фосс и Пэлфримен сидели в тени бригалоу, разбирая собранные образцы. Пэлфримен возился со шкурками птиц, Фосс — с бабочками, которые поражали яркостью внутренней поверхности крылышек, при том что снаружи были однотонными. Даже будучи мертвыми, бабочки радовали глаз.

— Скажите, мистер Пэлфримен, — спросил Фосс, — скажите мне, как христианин, хватит ли у вас веры, чтобы дотянуть до рая?

— Христианин из меня так себе, — ответил Пэлфримен, держа в руках маленькую птичку скромной расцветки. — К тому же рай вполне может оказаться миражом.

— Допускаю! — рассмеялся Фосс, потому что в тот день был весел. — Я и сам настроен скептично, — признался он, обводя жестом пейзаж и разложенных перед собой мертвых бабочек, — хотя и увлекаюсь и иллюзиями, и теми, кто позволяет себя в них убедить. А вот вас, похоже, не убедишь.

Он проговорил это довольно доброжелательно.

— Ну почему же, — отозвался Пэлфримен. — Я действительно так считаю, хотя и слишком многое принимаю на веру, пока оно не получит подтверждения в самом конце. То, что это произойдет, я знаю.

— Это и есть вера, — заметил Фосс, все так же доброжелательно, потому что зеленая равнина окутала его своей мантией. — Вот и жена моя так сказала, — добавил он словно издалека.

— Разве у вас есть жена? — спросил Пэлфримен, поднимая взгляд.

— Нет-нет! — возразил Фосс, явно забавляясь. — Она бы так сказала! — Он рассмеялся. — Вот они, подводные камни грамматики! Я обрел жену, всего лишь неправильно употребив наклонение.

Пэлфримен подозревал, что тот просто ошибся. Грамматические ошибки изрядно веселили немца.

— А у вас, Пэлфримен, есть жена?

— Нет, — признался орнитолог.

— Нет, и грамматика тут не поможет, — пробормотал его собеседник.

Веселье угасло, ибо смех слишком противоречил его природе. Людям запоминался уверенный голос немца, в то время как редкий смех заставлял их нервничать.

Похоже, Пэлфримен тоже приуныл и стал убирать образцы и инструменты в потрепанные деревянные ящички. Его безбрачие неожиданно сделалось предметом огорчения, хотя ранее казалось следствием преданности своему делу.

— Никаких жен мне не надо, — заявил он, закрывая ящик на острый латунный крючок. — Когда я дома, то живу с дядюшкой, хэмпширским священником, хозяйство которого ведет моя сестра.

Пэлфримен умолк, и Фосс, несмотря на присущую ему любознательность, не решился расспрашивать дальше. Каждый понял, как мало знает о другом, потому что уважает его личную жизнь из-за сомнений в своей собственной. Кроме того, ландшафт этот изрядно их поглотил, и теперь, в сгущающихся сумерках, на краю зарослей бригалоу они не решались признаться в том, что у них когда-то была иная жизнь.

Однако Пэлфримена, поскольку он осмелился вспомнить, уже затягивало грозное подводное течение прошлого. Надеяться на спасение он больше не мог, поэтому продолжил рассказ:

— Дом моего дядюшки, приходского священника, удивит любого, кто ожидает увидеть жилище, приспособленное для обычных человеческих нужд. Так же мало соответствует он жилищу недостаточно щедро вознагражденного, но преданного служителя Господа. В глаза сразу бросается изрядная ветхость здания из серых камней, увитых лозами винограда; судя по всему, следствие не столько работы времени, сколько небрежения. Если рухнет крыша, что вовсе не исключено, окрестности огласятся страшным звоном стекла, потому что комнаты полны стеклянными вещицами всевозможных цветов, очень красивых и музыкальных, стеклянными глыбами с пузырьками воздуха, прозрачными колпаками, укрывающими ракушки или восковые цветы, не говоря уже о витринах с колибри. Видите ли, хотя мой дядюшка и является лицом духовным, он унаследовал от дальнего родственника небольшое состояние. Иные считают, что достаток и стал причиной его падения, ведь теперь он может позволить себе быть забывчивым. Однако моя сестра, которая бедна и находится в положении зависимом, страдает от того же недуга, как, впрочем, и от другого вида немощи, о коем я вам еще поведаю.

Казалось, жизнь рассказчика настолько загромождена хламом, что он едва ли способен пробираться между предметами из хрупкого стекла.

— Сестра моя проводит в доме не так много времени и вряд ли смогла бы вспомнить обстановку комнат в подробностях. Полагаю, список ее неудач возглавила бы пыль. Знакомые наверняка удивляются, как особа настолько аккуратная и чистоплотная в силах мириться с этой вездесущей пылью. Более того, благодаря состоятельности моего дядюшки она пользуется услугами двух горничных. Критики забывают вот о чем: она постоянно избегает отдавать приказы своим беспечным служанкам, потому как вечно спешит то в сад, то в лес. Сестра моя — большая любительница лесных и луговых цветов: фиалок, примул, анемонов и тому подобных. Она бежит из дома в любую погоду, накинув старый серый плащ, чтобы посмотреть на свои цветы, и часто возвращается с охапкой купыря или с плетью брионии с багряными ягодами, которую можно носить вокруг шеи как бусы. Поскольку у дядюшки вкусы сходные (он всегда приносит домой разные мхи и растения для гербария), то весь приход страдает от ужасающего небрежения к его нуждам. И все же овцы любят своих пастырей и прощают им очень многое. Я замечал, что, если человек подвержен так называемой целомудренной слабости, люди готовы с ней мириться и даже любить его не вопреки, а благодаря ей. Так вот, моя сестра также подвержена этой немощи.

«Брат тоже от нее не уберегся», — подумал немец.

— Сестра старше меня несколькими годами. Она стала довольно болезненной, хотя и продолжает держаться с потрясающей силой воли. Женщина она порывистая. Может что-нибудь нарочно разбить, а потом сама же будет над этой вещью плакать и пытаться соединить кусочки воедино. К примеру, стеклянные украшения, о которых я упоминал. Однажды, когда я был еще ребенком, она впала в ярость и вышвырнула меня из окна верхнего этажа. Случилось вот что: услышав подозрительный шум, я прокрался в комнату и обнаружил сестру у зеркала. Она накрасила губы красными чернилами, придав им очертания совершенного и при этом ужасающе страшного рта. Я очень испугался, что в свою очередь напугало и ее, и сестра в порыве чувств подбежала и толкнула меня в открытое окошко. Потом, когда я лежал на земле и тихо сокрушался, что сломал спину, она помчалась вниз, крича, что убила меня или же сделала из меня свое подобие до конца наших жизней. Она имела в виду свою спину, — пояснил Пэлфримен. — Видите ли, моя сестра — калека.

Между двумя мужчинами стояла мисс Пэлфримен. Она вертела в руках букетик, вроде бы фиалок, и протягивала им, и тело ее дергалось в ужасных судорогах. И кошмарнее всех воспоминаний и откровений этого вечера была тень ее горба на земле…

— Она целовала меня, и плакала, и винила себя, и надеялась, — говорил Пэлфримен, — пока я не испугался ее любви больше, чем собственного состояния. Едва утихла боль, я тотчас поднялся. Падение всего лишь вышибло из меня дух. И тогда моей сестре стало стыдно. Нам обоим было чего стыдиться. Только она еще и обиделась. Думая об этом сейчас, я убежден: ей хотелось сделать из меня свое подобие, как она выразилась, чтобы я принадлежал лишь ей. Все, что могу сделать для нее я, — постоянно молиться, чтобы забрать часть ее страданий себе и научиться возвращать любовь в той мере, которая ей нужна. Пока я не преуспел ни в том, ни в другом. Я понимаю это, когда гляжу, как она сутуло бредет по дорожкам сада, чтобы посмотреть на цветы, нагибается за веточкой полыни или розмарина и нюхает ее, и отбрасывает прочь, и смотрит через плечо, и идет дальше. Или когда пускается выполнять обязанности, которых долгое время избегала, — работу в приходе, к примеру, и прихожане, подобно неграмотным людям, получившим в наследство книгу, которую не могут прочесть, но которой гордятся, очень рады ей, несмотря на странности. К сожалению, мою сестру все это ничуть не утешает. Ей кажется, что она до конца дней останется единственной в своем роде… Я забыл сказать вот что: она велела убрать из дома все зеркала, потому как постепенно возненавидела своего зеркального двойника. Конечно, прочие стеклянные вещицы так и остались — сестра говорит, что в них видит себя в искаженной форме.

— А ваш дядя не обратил внимания на исчезновение зеркал? — спросил немец.

— Мой дядя много лет пытается разгадать смысл Откровения Иоанна Богослова. Сомневаюсь, что он заметил бы исчезновение моей сестры, не говоря уже о зеркалах.

Вечер канул в безбрежное небытие. Серые сумерки поглотили зеленую дымку и прижали людей к корням дерева. Лица друг друга казались собеседникам желанными, как спасательный плот — потерпевшему кораблекрушение матросу.

— Самое сокрушительное поражение, — продолжил Пэлфримен, — настигло меня вот в чем: я так и не смог избавить сестру от галлюцинаций. Она не верит в возможность спасения для себя, потому как не уверена, что угодна Богу. Якобы она несет на себе слишком явный знак Его осуждения. Недавно бедняга даже пыталась покончить с собой, вскрыв вены…

— И медленно ступала по комнатам, полным стеклянных драгоценностей, — мечтательно проговорил немец. — В теплом сером плаще горб ее не так сильно заметен. К тому времени, как вы ее нашли, она очень ослабела и перепачкалась кровью, осеняя сверкающими красными брызгами колибри и музыкальные инструменты.

— Да.

— И вы спасли, точнее, осудили свою сестру, — укорил Фосс, — отказав ей в мрачном величии смерти. Затея была прекрасная, и тут примчались вы со своими бинтами и не смогли предложить ей ничего, кроме собственных заблуждений!

— Вам меня не уничтожить, мистер Фосс! — взвился Пэлфримен.

— Затем, — продолжил Фосс, — вскоре после этого, вы отбыли к антиподам и удалялись все дальше и дальше от своих неудач, и вот мы сидим под деревом, конечно, окруженные опасностями, зато самого что ни на есть безличного толка.

— Да, — ответил Пэлфримен, — да.

Он сломал палочку.

— Думаю, я это понимал, — признался орнитолог. — И был не в силах вынести… Я должен все исправить!

И тогда Фосс, внимательно наблюдавший за расплывчатым лицом своего собеседника, понял: Пэлфримен не сможет его спасти, как он начал надеяться, слушая рассказ про сестру-горбунью. Хотя брат и спасется благодаря силе своих заблуждений, и сестре, и ему, подозревал немец, уготовано мрачное величие смерти. В зарослях бригалоу взошла луна и засияла в глазах приговоренного.

На следующее утро экспедиция продолжила двигаться по южному берегу омолодившейся реки, которая вилась в западном направлении. Зелень скрывала вероломную сущность почвы, и местами, где осадков выпало особенно много, вьючные животные того и гляди могли увязнуть в трясине, что и случалось время от времени. И тогда ненависть немца к мулам сделалась неукротимой. Он готов был отправиться за сотню ярдов лишь для того, чтобы вооружиться веткой с дерева. В подобных случаях мулы чувствовали опасность загодя, потели и дрожали при его приближении; иные животные даже пытались ухватить его длинными зубами, и бряцали удилами, и вращали фарфоровыми глазами.

Собакам, впрочем, Фосс выказывал горячее одобрение и страдал, когда они повреждали лапы, когда кенгуру наносили им в драке открытые раны или когда они просто умирали от тягот пути. Он ревностно наблюдал за попытками других людей завоевать привязанность его собак. Потом не выдерживал и уходил прочь. Говорят, немец даже швырялся камнями в неверное животное. Однако в целом собаки не обращали внимания ни на кого другого. Они были преданы именно этому человеку. Они готовы были его съесть. Так что его все устраивало. Фосс ужасно радовался их горячим языкам, хотя и не позволил бы поймать себя на ответной ласке.

На данном этапе путешествия собак осталось всего две: так называемый терьер и Бесс, крупная полукровка ньюфаундленда, которая сослужила хорошую службу во времена овец.

— Бесс в прекрасном состоянии, сэр, — заметил Джадд однажды, когда они с Фоссом ехали бок о бок.

Он знал, что глава экспедиции любит эту собаку, и таким образом решил сделать ему приятное.

Черная сука и в самом деле благоденствовала с тех пор, как бросили овец и земля смягчилась. Она жила в свое удовольствие и носилась взад-вперед на упругих лапах, вывесив розовый язык, сверкая блестящей шерстью.

— Выглядит хорошо как никогда, — осмелился добавить Джадд.

— Еще бы, — ответил Фосс.

Он вернулся за компанией и теперь понял, что напрасно — за это придется страдать.

— Да, — сказал он, поднимая голос. — Она ест в три горла, и я уже несколько дней размышляю о том, что нужно сделать ради общего блага.

Оба мужчины помолчали, с холодным восхищением наблюдая за беготней собаки, которая сновала кругами и один раз даже оскалилась на них.

— Я решил ее прикончить, — проговорил Фосс, — поскольку овец у нас не осталось, значит, и в Бесс нужда отпала.

Джадд промолчал, но Гарри Робартс, который ехал рядом, сопровождая скот, поднял взгляд и запротестовал:

— Что вы, сэр! Как можно прикончить Бесс?!

У него тут же пересохло горло и защипало глаза. Узнав о решении, остальные почувствовали примерно то же самое. Даже Тернер предложил:

— Сэр, мы все поделимся харчами с Бесс, если она ничего не поймает. Будет кормиться из нашего рациона, так что никакого ущерба для припасов!

Фосс горько усмехнулся.

— Я не могу себе позволить лишних сантиментов, — вздохнул он.

Поэтому на полуденном привале немец позвал собаку, и она последовала за ним. Сказав пару ласковых слов и глядя в полные любви глаза, он спустил курок. Фосс покрылся холодным потом. Он едва не прострелил себе челюсть. Да, я поступил правильно, убеждал он себя через боль, и готов пойти гораздо дальше, подвергнувшись еще более решительным дисциплинарным мерам.

Потом мужчина выкопал яму, чтобы похоронить свою собаку. Могила получилась неглубокая, и он положил сверху несколько камней и косматых веток казуарины[30], которая росла у реки.

Возможно, издалека члены экспедиции и наблюдали за ним.

— Какая разница? — наконец воскликнул Тернер, чуть ли не громче всех вступившийся за Бесс. — Ведь это всего лишь собака! Она могла стать обузой. Пожалуй, он поступил правильно, убив ее. Только вот при данных обстоятельствах мы теперь все — собаки…

Проходив несколько дней с убитым видом, Фосс почти утешился. Похоронив вместе с собаками и другие мотивы, он решил, что действовал ради общего блага. Если тем самым он поверг в изумление своих людей, то имел на это полное право. Если Лора его не одобрила, то причина крылась в том, что и у их любви были глаза собаки.

Они ехали бок о бок, и Фосс объяснял любящей спутнице, что жила и дышала внутри него: чтобы ее победить, ему следовало всего лишь приложить дуло к своей голове. Однако по ночам тело немца болело от судорог умирающей собаки… Неустанные любовники протягивали друг к другу руки и слышали звон обручальных колец. Они и в самом деле были женаты. «Я ведь не могу, — проговорил он, ворочаясь во сне, — одновременно убивать и владеть!» Под мягким покровом любви Фосс совершенно измучился. И тогда он вырвался и ушел прочь. Он снова стал как скелет, жилистый и одержимый идеей.

Теперь по ночам капли дождя падали в угли костров как пули, и спящие люди от этих звуков ворочались, словно дождь бил по ним. К утру обычно прояснялось, хотя как-то раз людям и животным пришлось горбиться под струями целый день. Страдания их продолжились и ночью, пока внезапно чернота не распахнулась, явив холодные звезды. Потом дождь пошел снова и уже не прекращался. Трудно было представить вечность иначе, кроме как в виде бесконечного дождя.

Люди и животные сильно исхудали, упираясь головами в стену ливня. Иные возненавидели друг друга сверх всякой меры. Разумеется, животные этим не страдали, потому что никогда и не ждали большего, а вот люди от ненависти прямо-таки позеленели. Зеленая слизь кусками падала на землю, по которой они неуклюже передвигались. Среди пышной блестящей растительности встречались деревья с длинными темными копьями вместо листьев, угрожавшие глазам и барабанным перепонкам. Однако в нынешнем состоянии людские души были куда более уязвимы, чем плоть. Некоторые участники экспедиции утратили всякую надежду и поняли, что больше всего им хочется умереть.

В это время года земля начала остывать, и на смену удушливой жаре пришли холодные дни, ночи также стали холодные, мокрые палатки хлопали на ветру, люди чувствовали себя совершенно несчастными. К тому же многие заболели лихорадкой. Среди них едва ли нашелся бы человек, который не растирал бы в ознобе клочья своей дрожащей, истерзанной плоти, предварительно ссохшейся до состояния соленой трески. Зеленовато-желтые зубы гремели в черепах, запавшие глаза блестели.

Фрэнку Лемезурье, заболевшему самым первым, еще в ту ночь, когда он перебрался через горы, чтобы передать приказ погонщикам, пришлось хуже всех. В бреду он твердил о сушеном горохе, который якобы не мог выплюнуть (тот застрял в его больных челюстях), и о каком-то сокровище — огромных кусках тлеющей руды, царапающих ему руки, если он пытался достать их из груди, и которое он должен сохранить, чего бы ему это ни стоило.

Он сильно исхудал, стал хрупким, желтым и прозрачным; он уподобился желтой лилии, только волосатой и вонючей. Заметив однажды, как Фрэнк покачивается в седле, на следующей стоянке Фосс велел молодому человеку лечь в его палатке и сам поил больного хинином, заворачивал в свои одеяла. С пациентом он держался с такой нежностью, словно стремился показать весь предел своих возможностей. Чтобы избавиться от любви, вдруг понял он. Если никого это не впечатлило, то вовсе не потому, что они заподозрили его в притворстве — нет, теперь они понимали, что Фосс способен на все. Или же Господь, если уж на то пошло. В их смятенном состоянии трудно было отличить действие от действия, побуждение от побуждения или задаваться вопросом, почему высшая сила должна делиться надвое. Для тех, кто с трудом фокусирует взгляд, слова «целовать» и «убивать» звучат сходно. Поэтому остальные мрачно наблюдали за тем, как Фосс заботится о больном. Поворачиваясь к ним спиной, доктор и сам дрожал от боли, которую испытывал от постоянной сырости, а более всего из-за страха, что любимое стадо может зачахнуть или же осознать божественный промах.

Из-за плохого самочувствия большей части отряда лагерем встали рано, и когда вечер наконец наступил, Фосс приказал Джеки отправиться с ним и заарканить нескольких коз, которые недавно окотились. Пока черный мальчишка боролся с пойманными козами, Фосс подоил их — зрелище, по меньшей мере, нелепое, мягко говоря, — и поспешил к пациенту под дождем, лупящим по дымящемуся котелку. Опустилась ночь, и Лемезурье уговорил себя выпить несколько глотков теплого молока с шерстинками, смешанного с ромом, припасенным предусмотрительным немцем для лечебных нужд.

Пока больной пробовал молоко, Фосс стоял на четвереньках и с тоской глядел на утоптанный глиняный пол натянутой палатки.

— Скажите, Фрэнк, — спросил он, — вам хоть немного полегче?

— Нет, — ответил человек с желтым лицом, по которому стекало молоко. — Мне очень тревожно. Все плывет, разум и тело друг с другом не ладят.

Дождь все лил, и немец лег рано. Постепенно палатку наполнила их общая лихорадка. Впрочем, отчасти Фоссу принесла облегчение любовь, которую он отдал; ему она сделала гораздо лучше, чем его пациенту. И он продолжал втирать этот белый целебный бальзам. Для такого случая она облачилась в просторный балахон с капюшоном из теплого серого дождя, закрывший ее целиком, кроме лица. Из своего опыта он заключил, что ее разбил целибатный паралич. Однако каменная фигура ничуть не возражала. И ни на что не надеялась. Она просто ждала своего тайного доктора. На этой стадии болезни, сказал он, я дам тебе маленькую белую пилюлю, которая вырастет внутри тебя до гигантских размеров. Учти, отдавать куда менее унизительно, чем принимать. Ты сможешь принять то, что повлечет за собой большие страдания? Камень цвета меда расколола улыбка. Если я выстрадала Отца, улыбнулась она, то смогу выстрадать и Сына. Едва он почувствовал, что из сферы духа они перешли в сферу плоти, его затошнило. Он не был мусульманином. Брюки его вовсе не предназначались для родов. Я — Один, возразил он, образуя губами большую букву «о». И швырнул пилюлю на землю. Она же продолжала улыбаться своей неумолимой улыбкой, которая означала, что они женаты целую вечность и что нашествие турков каменные статуи переживут.

Проснувшись, немец обнаружил, что они все еще в море ночного дождя: тугие струи бьют по палаткам, веревки стонут, парусина дрожит, и во тьме горит сальная свеча из тех, что он заготовил на случай крайней необходимости. Очевидно, Лемезурье зажег свечу, надеясь устоять перед хаосом. Казалось, кроме конуса желтого света ничего другого и нет.

— Ах, сэр, я болен! — пожаловался тот, заметив, что за ним наблюдают.

— Можете не говорить мне об этом, Фрэнк, — вздохнул Фосс. — Я и о себе-то позаботиться не могу. Едва держусь на ногах…

И он вернулся в постель, снова погрузившись в собственные страдания.

Очень скоро по нестерпимой вони Фосс понял, что его спутник окончательно утратил над собой контроль, и ему придется встать, обмыть и переодеть больного. К чему немец и приступил. Он был как деревянный. Какие-нибудь святоши, решил он, непременно передрались бы из-за такой прекрасной возможности, потому что зеленое и коричневое, грязь и слизь, неконтролируемое испражнение и неудержимая рвота есть истинные цвета ада.

Закончив и убрав жестяную посудину, Фосс сказал:

— Я вовсе не святой, Фрэнк, и делаю это исключительно из соображений необходимости и гигиены!

Лемезурье заслонил глаза рукой.

— Теперь вы мой должник! Слышите? — рассмеялся немец.

Больной, уловив попытку пошутить, моргнул и что-то пробормотал. Он был очень благодарен.

Фосс выплеснул содержимое таза, дал больному ревеня и настойки опия, и тот задремал, хотя время от времени сознание и возвращалось к нему, словно издалека.

Как-то раз он сел и проговорил:

— Я отплачу вам, обещаю! Я вас не обману.

В другой раз он сказал:

— Настанет время, и я дам вам знать, что пора подвести итог… пожалуй, загодя, когда мы будем вместе в пещере… Не вскипятить ли чаю, мистер Фосс?

— Только не в такой ливень, — ответил немец. — Нам ни за что не разжечь огонь.

— Но только в пещере! — настаивал больной, горевший от жара. — И все-таки вам придется отдать ее мне. Я положу ее под одеяло, на всякий случай.

— Отдать кого? — не понял задремавший было Фосс.

— Книжку, — сказал Лемезурье. — Она в моей седельной сумке. Дайте мне ее, мистер Фосс! Дайте мне книжку с мраморным обрезом!

Как те камелии, вспомнил Фосс.

— Можно взглянуть? — осторожно спросил он. Прочесть прошлое? Или узнать будущее?

— Нет, — ответил Лемезурье. — Еще слишком рано.

Роясь в седельной сумке среди сухих хлебных крошек и осколков закаменевшего мяса, Фосс действительно обнаружил книгу.

До чего же он силен, осознал немец, опускаясь на колени рядом с постелью. Никогда прежде ему не доводилось держать в руках душу человека.

— Вы расплатитесь со мной ею, Фрэнк? — спросил он.

— Я еще не готов, — ответил Лемезурье. — Помните тот вечер в Сиднейском парке? Я могу дать вам лишь то, что вы дали мне. Когда-нибудь. Только вы не знаете, насколько тяжело это будет, иначе бы вы не просили. Неужели не видите, что у корней кровит?

— Поспите, — посоветовал Фосс. — Поговорим об этом в другой раз.

— Да, — согласился Лемезурье и вроде бы погрузился в сон, надежно спрятав блокнот под одеяло.

Внезапно он снова сел и заговорил вполне вразумительно, облизнув пересохшие губы, потому что произносить подобные слова было страшно:

— Вначале я воображал, что если преуспею в точном описании чего-нибудь, к примеру, этого маленького конуса света с размытыми краями или этой жестяной кружки, то смогу тем самым выразить истину. Но я не смог. Вся моя жизнь — сплошная неудача, прожитая позорнейшим образом, неизменно бессмысленная и унизительная. И вдруг я осознал свою силу! Тайна жизни вовсе не в успехе, который является самоцелью, а в неудачах, в постоянной борьбе, в становлении!

Фоссу не нужны были чужие тайны из первых уст. Он предпочитал открывать их сам, пользуясь интуицией, и нападать. Теперь же его лишили такого преимущества. Поэтому он заметил:

— Знаете, у вас небольшой жар. Лучше вам сейчас отдохнуть.

А еще он трясся над собственными тайнами, которые молодой человек, возможно, прозрел.

— Отдохнуть! — рассмеялся Лемезурье. — Снова вынужден напомнить вам о том вечере в парке, когда мы в той или иной степени сознались в одержимости одним демоном.

Немец растерялся и уже не мог придумать, как погасить бушующее пламя. Больной продолжал гореть.

— Разумеется, оба мы неудачники, — проговорил Лемезурье, и это прозвучало как признание в любви.

Они лежали и слушали долгий, неторопливый дождь, который никак не утихал.

— Если бы вы не были больны, Фрэнк, — наконец сказал Фосс, — то не поверили бы собственным ушам.

Теперь молодой человек все понял.

— Это из-за опия, — объяснил Фосс, не выдерживая. — Вы и сами не вспомните того, что наговорили. Именно поэтому, — сухо добавил он, дергая тощей шеей, — я признаю, что это может быть правдой.

Так, в итоге, они достигли единодушия.

Лемезурье, стремясь извлечь из их отношений последнюю каплю крови, подался вперед и спросил:

— Поскольку я удостоен чести присутствовать при осуждении человека на вечные муки и надлежащим образом выразить все, что в это время переживаю в своей душе я сам, согласны ли вы играть свою роль до конца?

— Иного пути нет, — ответил Фосс, обращаясь к серо-зеленому телу спящего товарища.

Немцу хотелось изучить блокнот, однако его удержала неприязнь или даже страх прочесть в нем свои собственные мысли. Вскоре он тоже уснул в отблесках оловянного света.

Утром глава экспедиции решил взять с собой лишь мальчика-аборигена и поискать более подходящее место для стоянки, где они смогут укрыться от дождя и подлечить заболевших. Уже через пару миль на противоположном берегу реки они обнаружили пещеры.

— Иди-ка, Джеки, — велел Фосс, — и проверь, насколько там сухо.

Черный мальчик, чье голое тело тряслось и нервничало под саваном мокрой парусины, отказался наотрез.

— Слишком черно. Этот черный потеряться внутри!

— Дугалд бы не испугался, — заметил Фосс.

— Дугалд тут нет! — честно ответил Джеки.

Фосс яростно проклял всех черных свиней, однако тут же принялся убеждать себя, что виной тому дождь, потому как верил: черные подданные его королевства будут еще долго разделять его страдания после того, как белые отрекутся.

Смирившись, он направил несчастную лошадь к желтому берегу и в ледяной поток, мигом поглотивший все мысли и чувства. Не считая этого, они плыли просто восхитительно. Ни один сон не мог бы быть более плавным, тихим, неизбежным. Бедная лошадь, казалось, не плывет — топчется по воде. Наконец она чиркнула копытами по дну, напряглась, вылезла на противоположный берег и отряхнулась так, что кости животного и всадника застучали друг о друга со страшной силой. Едущий следом Джеки придерживал во время переправы хвост гнедого мерина и стоял теперь на берегу, улыбаясь и дрожа от холода в своей светящейся наготе, потому что парусиновый плащ он утопил. Кожа его, в отличие от остальных аборигенов, напоминала скорее бронзу, чем железо; страх и холод облагородили ее до золота высочайшей пробы, примирив Фосса со своим рабом, особенно после того, как вследствие его собственной храбрости удалось преодолеть реку.

— Теперь, — объявил он, — мы осмотрим пещеры.

Черный мальчик не стал возражать, но и вперед белого человека, владевшего магией изгнания, не полез. Ночь была ужасна и никогда не покидала своих гнезд, вроде этих пещер. Без огня он бы туда не сунулся. Доверять не следовало даже лунному свету, ведь он всегда полон соблазнов злобного меха и коварных зубов, которые норовят впиться в черную кожу.

— Черные лежать в эти пещеры, — заявил Джеки, начиная кое-что понимать.

— Как-как? — переспросил Фосс.

Черный мальчик не мог объяснить своих предчувствий, поэтому улыбнулся и покачал головой, избегая выжидательного взгляда своего господина.

— Скоро все увидим, — сказал немец, входя в пещеру.

Оттуда мигом ринулись наружу летучие мыши, закричали на дождь, сделали круг и за неимением других вариантов вернулись в потревоженную темноту. Оставшись один, черный мальчик понял, что лучше уж последовать за мышами, и присоединился к хозяину. Как хорошо, что тот у него есть, вздохнул с ним вместе дождь.

Как выяснилось, пещеры не были ни слишком глубокими, ни слишком темными, к тому же в самой просторной из них в скале наверху зияла шахта, и сквозь нее сочился пыльный свет. Пол скрывался под толстым слоем пыли, которая приглушала шаги и вызывала благоговейный трепет. Пахло пылью и вечностью, а также, вероятно, и человеческими останками, древними и давно упокоившимися.

Под воздействием света черный мальчик взволнованно залопотал на своем языке. В пещере запахло живым юным телом. Судя по выражению беспечности на его лице и мечтательным движениям, место это было полно светлой магии.

И тут Фосс заметил рисунки.

— Джеки, что они означают? — спросил он.

Мальчик принялся объяснять на родном языке, указывая пальцем.

— Verfluchte Sprachen![31] — вскричал немец, попадая в двойные тиски чужих языков.

Мальчик продолжил, как ни в чем не бывало, и немцу пришлось взять себя в руки.

— Змея, — объяснял Джеки. — Отец моего отец, все черные. Gut, — добавил мальчик на родном языке Фосса, и это слово осветило все кругом.

Мужчина все больше поддавался простоте наскальных рисунков. Отныне любые слова лживы, за исключением тех, использование которых вызвано необходимостью, оберегающей язык.

— Кенгуру, — показал мальчик. — Старик, — улыбнулся он, касаясь отдельных частей тела, надо сказать, весьма выдающихся.

Хотя немец уже начал проникаться симпатией к тайне рисунков, которые превосходно передавали мелкие подробности, он наконец оторвался от кенгуру и довольно строго сказал:

— Ja. Natürlich[32]. Только мне больше нравятся эти. Что они означают?

Фосс указал на замысловатые изображения скелетов или связок костей с развевающимися перьями. Он вспомнил, как в детстве запускал воздушных змеев с привязанными к хвостам посланиями. Иногда бечевка обрывалась, и освобожденный змей, если не растворялся в небе, уносил послание далеко-далеко. Впрочем, куда бы он ни добирался, ответ не приходил никогда.

И вот теперь, глядя на человечков-змеев, Фосс преисполнился надежды.

— Люди улететь мертвые, — объяснял мальчик. — Повсюду, — помахал он рукой. — В камнях. В деревьях. Людей больше нет, — сказал он, проводя пальцами по лучам света, словно по собственным волосам. — Больше ничего нет. Вот так! Видеть? — Он приложил щеку к сложенным ладоням и заморгал. — Ветер дуть много, ночью белый, и это мертвые люди. Они выходить. Мы не видеть. Они повсюду.

Стены пещеры зазвенели шепотами перепутавшихся змеев. Души людей только и ждали, чтобы появиться.

— Теперь я понял, — мрачно кивнул Фосс.

Он действительно все понял. Прочувствовал до кончиков пальцев. Он был безмерно счастлив.

Почему это не может длиться вечно, поинтересовался он у женщины, которая была постоянно заперта внутри него и которая отвечала ему кончиками своих длинных, мечтательных волос. Она предположила: возможно, души тех, кого мы знаем, не более разговорчивы, чем их слова, если ты касаешься прикрепленных к ним струн; поэтому им суждено лопнуть, и освобожденные души понесут послания надежды в Богемию, Моравию и Саксонию, если их не сотрет дождь — в этом случае нашедшим придется довольствоваться догадками.

Промокший мужчина в пещере должен был чувствовать боль и холод, но плавная, чуткая душа женщины ласкала его упрямый, мятежный дух. Втайне ему хотелось — зачем втайне, ведь мальчик все равно бы ничего не понял! — хотелось оставить свой след, написав среди наскальных рисунков теплой охрой счастливую букву «Л».

Время шло, летучие мыши нервничали, мальчик устал от рисунков и стоял у входа в пещеру, вспоминая того крупного кенгуру, чьей опаленной шкурой набивал живот дней десять подряд. Теперь он проголодался. «Nun wir müssen zurück»[33], — сказал мужчина, прервав свои размышления.

Незнакомый язык вовсе не беспокоил черного: похоже, он вообще не слушал слов. Джеки подождал, когда белый человек начнет действовать. И потом уже последовал за ним.

За вторую половину дня основная часть отряда продвинулась до спасительных пещер. Лемезурье был все еще очень слаб и покачивался на лошади, Тернер, Ангус и Гарри Робартс тоже ослабели, хотя и не так сильно. Прибыв туда, где Фосс и абориген пересекали реку, решили построить плот, чтобы переправить на противоположный берег припасы, которые нельзя мочить. Джадд принялся валить редкие и вдобавок довольно кривые молодые деревца, умудрившись в конце концов нарубить нужное количество. Дождя он не страшился. Вода стала его стихией, и сверкающий топор словно проплывал сквозь дерево. Вскоре Джадд соединил деревца вместе и закрепил на поплавках из полых бревен, привязав ремнями из воловьей шкуры, которую припас как раз для подобного случая.

Тем временем люди взялись проклинать и дубасить коров, мулов и запасных лошадей, тесня к реке. Животные жалобно молили о пощаде, потом понуро подчинились и бросились в воду. Коз пришлось сперва погонять по берегу: как существа более разумные они понимали, что к чему и не желали идти на верную смерть. Они кричали так, будто их режут, а загонщикам казалось, что нож приставлен к их собственному горлу. Козы качались на воде и плыли. Напрасно рога рассекали воздух. Вскоре стало ясно, что, по крайней мере, пятерым животным не выкарабкаться. Течение тащило их прочь, старая рогатая коза посмотрела на Фосса умоляюще, и тот крикнул:

— Мистер Джадд, плот еще не готов? Поскорее, иначе мы не успеем переправиться и обсохнуть до темноты.

Потому что козам уже не помочь…

— Мистер Джадд, — снова окликнул он, — вы понимаете, что в воде мука превратится в клейстер? Не надо грузить на мулов, кладите же ее на плот, да поживей!

Немец до такой степени расстроился из-за коз, что вознамерился настроить против себя всех и вся, делая вид, что не смотрит, как эти достойные животные спускаются в ад.

Вскоре дошла очередь и до плота. Из-за крутых берегов и тяжести сырого дерева тащить его было нелегко, Тернер стонал, что у него кишки вот-вот полезут наружу, однако плот все-таки спустили на воду, нагрузили по большей части мукой, снаряжением, орнитологическими экспонатами Пэлфримена, растениями и насекомыми, которые собирал сам Фосс. Пока несколько человек удерживали качающиеся бревна, Джадд и Джеки переплыли на лошадях через реку, таща веревки, привязанные к сомнительному плавсредству.

К этому моменту Фосс осознал грядущую катастрофу и хотел поднять голос, но тот оказался слишком тяжел. Завороженный обреченным плотом, Фосс продолжал смотреть. То, что он предчувствовал почти в мельчайших подробностях, должно было произойти, поэтому немец наблюдал, спрятав подбородок в шерстяное кашне, которым пришлось обернуть шею из-за резкой перемены погоды.

На том берегу Джадд и черный мальчишка привязали веревки к дереву. Предполагалось, что оставшаяся часть отряда переплывет реку на лошадях и поможет тянуть плот. Однако вышло иначе. Едва его перестали держать, вмешалось течение, перегруженный плот подскочил и торжественно опрокинулся. Сцена повторилась почти ровно так же, как представлялось Фоссу, и теперь уже все члены экспедиции, глядя на нелепый плот и сознавая собственное бессилие, понимали, что так и должно было случиться.

— Ну и ну! — наконец вскричал Тернер. — Плакала наша мука, а ведь мы могли бы обмазать ею стены чертовых пещер, как-никак, похоже, мы застряли тут надолго!

Фосс, который и приказал грузить муку на плот, промолчал. Джадд тоже. Некоторых, по-видимому, гибель припасов ничуть не расстроила: они беспечно пришпоривали лошадей, направляя их к воде, ведь так или иначе эту самую реку все еще требовалось перейти.

— Думаете, у вас получится, Фрэнк? — спросил Пэлфримен, который уже заставил себя смириться с гибелью экспонатов, сочтя ее некоей формой кары Господней.

Лемезурье, спешившись на время вышеизложенных мероприятий, уселся на камень и держался за голову. Вид у него был весьма нездоровый.

— Я больше не могу сидеть на лошади, — сказал он.

— Придется. По крайней мере, пару сотен ярдов, — заметил Пэлфримен.

— Пусть держится за хвост, с переправой мы ему поможем, — объявил Фосс и продолжил отдавать распоряжения.

Тернер, Ангус и Гарри Робартс, отиравшие воду с жалобных глаз, собрались вокруг Джадда. Они жались друг к другу, пытаясь согреться, и наблюдали за всеми с противоположного берега.

— Если вы умираете, Фрэнк, — сказал Фосс, — то куда удобнее делать это в пещере.

— Мне все равно, здесь или там, — ответил Лемезурье.

И все же его заставили подняться на ноги.

Последняя часть отряда переправлялась молча, медленно. По бокам плыли Фосс и Пэлфримен, придерживая хвосты лошадей. Но у наблюдателей перехватывало дыхание и разыгрывалось воображение именно при взгляде на центральную фигуру, точнее, на авангард процессии. Лемезурье был бледен как воды реки. Иные зрители даже задавались вопросом, знают ли они его вообще. Желтые пальцы левой руки впились в иссиня-черную гриву, в правой, поднятой высоко над головой, он держал книжку, завернутую в непромокаемое полотно. Больше всего он походил на человека, занятого исполнением особо торжественного ритуала.

В основе этой мистической переправы лежала настолько мощная эмоциональная напряженность, что появление твердой земли под ногами стало для больного потрясением: его буквально вырвали из транса, и если бы не руки товарищей, он рухнул бы в грязь.

Все перебрались благополучно, и Пэлфримен хотел предложить помолиться, однако понял, что в данном случае это будет неуместно, тем более что после окунания в ледяную воду он вообще сомневался, сможет ли подобрать подходящие слова, потому как совершенно замерз и утратил последние силы. Пребывая в оцепенении, разум его начал искать замену молитве, с помощью которой мог бы выразить благодарность, и тут вдруг Пэлфримен увидел побитый котелок и потрескавшуюся, размокшую седельную сумку. Эти предметы простой формы и скромного назначения, подвергшиеся действию стихий, придали всему особый смысл и усилили в нем чувство благодарности и доверия до такой степени, что он решился предложить их образы Богу и сразу утешился, осознав, что его намерение вполне допустимо.

Тем временем все, кто мог, принялись тащить за веревки опрокинутый плот, и с огромным трудом им наконец удалось вытянуть его на берег. Любой груз, который не смыло, пока плот был вверх ногами, пришел в столь плачевное состояние, что дальнейшее использование его вызывало серьезные сомнения. Остатки муки превратились в голубоватый клейстер.

Джадд подошел к главе экспедиции и с безукоризненной скромностью произнес:

— Мистер Фосс, должен признаться, я взял на себя смелость разделить муку на две части. Вторую половину мы переправили на мулах. В каком она состоянии, еще предстоит выяснить, но может статься, она не даст нам умереть с голоду, когда с провизией станет совсем туго.

На что Фосс церемонно ответил:

— Вы поступили правильно, Джадд, и дальновидно.

От дальнейших замечаний он воздержался.

Из-за перенесенных испытаний всем стало хуже, и как только мулов и лошадей разгрузили, расседлали, стреножили и отпустили пастись, люди с радостью забились в пещеры. Лишь поздно вечером, обсушившись у костров и поев похлебки из муки, приготовленной Джаддом, они обратили внимание на наскальные рисунки. В красных отблесках огня те казались великолепными. Простота и реалистичность символов проступала настолько явно, что каждый понимал их в соответствии со своими нуждами и уровнем развития.

Тернер разразился грязной бранью, сплюнул и заявил:

— Старину кенгуру не спутаешь ни с кем. Уж об этом они позаботились! — Он снова плюнул, на сей раз прямо на рисунок, но камень и охра быстро впитали слюну, и никому не пришлось негодовать долго. — И бабы тут, да? Или это крикетные биты?

Так Тернер сидел в отблесках костра и гадал, как бы ему нарушить вынужденное воздержание. Ральф Ангус, прикорнувший рядом со своим распутным другом, посмотрел на рисунки и почти тут же отвел взгляд. Молодой помещик испугался бы того, что видит, если бы поспешно не убедил себя в собственном превосходстве.

Гарри Робартс, напротив, сразу понял, какой именно смысл несут рисунки. Лишения, которые ослабили его тело, усилили проницательность и ясность ума, благодаря чему он теперь шагал по иссохшей траве во главе вереницы охряных охотников. Утро выглядывало из-за деревьев, звуки терялись в жемчужном тумане, стелившемся по земле. Бледные ступни мальчика мерзли от росы.

Или он стоял перед другим рисунком и приступал к толкованию:

— Смотрите, этот человек умирает. Они вонзили копье в его сердце. Вот оно, прошло через спину у лопаток.

В самом деле, маленькая рыбья косточка бледно-красного цвета вошла в иссохшую грушу, которая вскоре загремит костями. Парнишка провел пальцем между линиями, чтобы прикоснуться к кожистому созданию.

— Гарри, ты уверен, что это именно спина? — скептично спросил немец.

— Конечно! — ответил Гарри. — Так он не ждет беды. Другие сговорились у него за спиной.

— Другие парни не такие, как этот. Рисовать. И парень умирать, — сказал Джеки, сидевший, опустив подбородок на колени.

— Как удобно! Нужно лишь нарисовать своего врага, Тернер, и тот умрет. Только и всего! — воскликнул Фосс и рассмеялся.

Хотя обращался он к Тернеру, шутка предназначалась также Джадду и Ангусу, сидевшим у того же костра.

Бывало, люди отказывались смеяться над шутками Фосса, поэтому он окликнул черного парнишку и ушел под дождь, искать уцелевших коз. Поймав парочку, он надоил молока и остаток вечера провел со своим пациентом, который был в бреду уже с полудня.

Лемезурье перетаскивал огромные тяжести. Он стонал и утирал с лица пот. Он бежал сквозь лес волос. Деревья опускали хвосты, но раскаивались в своей щедрости и резали ему руки, истязая их до последнего лоскутка водянистой кожи, которая постоянно возмущалась и визжала.

— Я просто не могу лежать и слушать! — вскричал Гарри Робартс и пошел в дальний угол, загаженный летучими мышами, куда крики не доносились.

Остальные тоже роптали, хотя и более сдержанно.

К утру Лемезурье стал бороться с огромной змеей, своим Королем, чью божественную силу не скрывали земные цвета его чешуи. Время окрасило клыки чудовища в желто-серый, и все же оно еще могло выгибаться как радуга, восставая из грязи скорби. В какой-то момент больной или провидец поцеловал склизкую пасть, и из нее дождем посыпались бриллианты.

— Вам меня не ограбить! — крикнул он, собирая желтыми пальцами пыль у самого костра.

Он даже до углей добрался, и тут Фосс встал и обездвижил его, выдав двойную дозу опия из оставшихся запасов. В той полной страданий пещере босой немец был мелким и тощим, но его огромная тень падала на всю стену.

Спящие лежали вокруг двух отдельных костров, за исключением Пэлфримена, который расстелил свое одеяло вдалеке, на равном промежутке от обеих групп. Долгое время он не мог заснуть, просыпался и ворочался, потом снова задремал. С превеликим удовольствием он сохранял бы нейтральность, в самом деле, только об этом и думал, только этого и желал маленький, слабый, никчемный человечек, которого сестра швырнула на клумбу с фиалками. Лежа среди мелких душистых цветочков, он отказался от ее поцелуев и предстал перед копьями в качестве очередной жертвы. Тесная пещера усиливала тоску. С одной стороны лежал Фосс, с другой — его сестра, в том самом плаще цвета пепла. К утру рука ее с неестественно вздутыми суставами коснулась его руки, и они пошли по углям вдаль, что причиняло ужасную муку, но ему нужно было терпеть, потому как больше он ни на что не годился.

Примерно в это же время Фосс подошел к выходу из пещеры. Если он и дрожал, несмотря на серое одеяло, в которое предусмотрительно завернулся, то вовсе не от неуверенности в себе, потому что каждое утро подобно акту творения, оно — первое. Фосс хрустел суставами пальцев и ждал. Дождь до поры отступил в бескрайний хаос, звон капель свидетельствовал о том, что где-то находится земля, способная поглотить дальнейший урон. Сперва в темноте какое-то животное вынудили расстаться с жизнью. Потом серой пелене удалось просочиться, и она двинулась на мягких лапах с ветки на ветку, покрыла скалы, свилась кольцами на поверхности вод. Прообраз тумана медленно зарождался и неохотно причаливал, крепясь невидимыми канатами. Вот он, тихонько подергивается. Творец вздохнул, и поднялся легкий ветерок, подувший от входа в пещеру. Из огромных сосудов заструился жидкий свет. Бесконечно чистый, белый свет мог бы остаться шедевром творения, если бы внезапно не вспыхнул огонь. То вставало солнце, презрев воды. Оно боролось с водой, хотя свет зари — тоже вода, только иная. В последовавшей с шипением и лязгом борьбе солнце кружилось, плавало, погружалось, тонуло, и его багровый лик обратился в шар с водой, потому что дождь снова низвергся на землю, и казалось, что кроме стихии воды больше нет ничего.

Естественный порядок вещей успокоил высшее существо у пещеры до такой степени, что оно вполне могло бы уснуть, если бы студенистый, наполовину сотворенный мир не светился слишком близко, напоминая о неприятностях. Оно вспомнило похлебку, которую прошлым вечером каторжник приготовил из муки, тайком перевезенной на мулах. Со временем студенистая бурда стала еще отвратительнее на вкус, а повар — ненавистнее своего варева. Былой творец сидел и мял в руках уголки одеяла. Более того, он начал прозревать, что признание той ночью в палатке было совершено под действием опия и с точки зрения человека.

Итак, божественный дух бежал, скрывшись в водовороте гонимого ветром дождя. Человек продолжал смотреть на сверкающий серый туман и за неимением занятия более достойного раздавил земляного червя, ползущего по каменной террасе в поисках защиты.

В сложившихся обстоятельствах ничуть не удивительно, что из пелены дождя вышел другой человек, и при ближайшем рассмотрении это оказался Джадд с котелком в руках.

— Мне не спалось, и поскольку дождь лил не все время, — пояснил каторжник, — я решил поискать коз и принес для Лемезурье капельку молока.

Фосс разгневался.

— Вряд ли молоко в таких количествах показано больному, чей кишечник настолько слаб!

Джадд ответил не сразу. Он помолчал и проговорил:

— Как бы то ни было, вот вам молоко.

И поставил котелок на пол пещеры.

Утром Фосс дал больному еще одну дозу изрядно сократившегося запаса опия и ревеня. Потом, не в силах решить, что делать с содержимым котелка Джадда, внезапно передумал. Увидев каторжника неподалеку, за починкой повода, немец убедил Лемезурье глотнуть злополучного молока, за что позже был вознагражден приступом диареи у пациента.

— Как я и предполагал, — прокомментировал доктор, выплескивая молоко, снова под носом каторжника.

Джадд, некогда испытавший на себе удары «кошки», и рта не раскрыл.

— Либо же, — заметил Фосс, который не мог оставить этого без внимания, — одна из коз заболела.

Он принялся убирать за больным спокойно и даже с любовью. Широкие жесты сомнительного происхождения его особенно вдохновляли. Если после них он бывал измученным, как от страданий (существование своей человеческой природы наряду с божественной он признавал), тем лучше, ведь он мог страдать вместе с людьми. И смотрел нарочно на Джадда, однако тот все орудовал седельной иглой.

Если бы некоторые из них не вели дневники, члены экспедиции вряд ли замечали бы течение времени. Дни походили друг на друга — болезнь, дождь, поиски дров — и медленно сочились или врывались шквалами необузданной мести или замирали на несколько часов, в течение которых единственным звуком было падение капель. Впрочем, это не мешало происходить всевозможным инцидентам. Многие из них случались из-за вынужденного бездействия и по большей части были событиями весьма незначительными, однако смятенные умы везде лихорадочно искали чрезмерный смысл.

К примеру, как-то утром исчез скот, точнее, подобие скота — живые скелеты, с которых еще не осыпалась шерсть. И косматые, заросшие люди принялись удрученно бродить по окрестностям, сунув большие пальцы в прорези брючных карманов, в поисках отпечатков копыт, навоза или хоть какого-то следа. Если они не делились переживаниями, то лишь потому, что те были слишком огромны, чтобы передать их словами, однако сторонний наблюдатель прочел бы все по их лицам, теперь так похожим друг на друга, а бессловесные твари все бродили туда-сюда и нюхали воздух в поисках остального стада.

Целых два дня Фосс, Джадд, Ангус и черный парнишка прочесывали местность. Из всей экспедиции они были самыми крепкими, хотя в случае Фосса речь шла еще и о том, чтобы не показывать свою слабость. Это требовало от него значительных усилий, как, впрочем, и от Джадда, который уже устал восхищаться своим предводителем. Поскольку каторжник был всего лишь человек, он старался. Так они и бродили под дождем в поисках пропавшего скота, причем издали их усилия выглядели совершенно бесплодными.

И тогда они потеряли Джеки.

Ральф Ангус выругался.

— Эти черные — все одинаковые! — фыркнул он и за неимением аборигена выместил злость на лошади. — На них нельзя полагаться ни при каких обстоятельствах.

— Тут и белые собрали бы пожитки, — заметил Джадд, — если было бы куда пойти.

— Я доверяю этому мальчику целиком и полностью, — объявил Фосс, готовый надеяться до последнего, поскольку ему было чрезвычайно важно уважать хоть какое-нибудь человеческое существо.

Белые люди отправились домой, то есть в пещеру. Вокруг входа в нее вились свежевытоптанные тропинки. Гарри Робартс выстирал рубаху и сушил на веревке возле костра.

По возвращении немец испытал чувство глубочайшей тоски. В конце концов, он был подвержен человеческим слабостям, как физическим, так и моральным, поэтому, едва войдя в пещеру, тотчас бросился вон, предпочитая бродить в компании порывов ветра и дождя, нежели выставлять слабость напоказ всем, за исключением, пожалуй, своей жены.

Она, впрочем, оставалась вполне сильной и достойной восхищения в тяжелых, мужских сапогах и забрызганном грязью костюме для верховой езды. Руки ее, крепкие и невероятно мускулистые, забирали его слабость себе. Лицо ее хранило то самое выражение, с которым она некогда приняла Фосса, несмотря на сложность его натуры, и вне всякого сомнения то было лицо женщины.

«Ах, Лора, дорогая моя Лора!» — умолял или же утверждал мужчина, прислонившись лбом к холодной скале.

Таким его и увидел Фрэнк Лемезурье, к которому постепенно возвращались силы, и он ворочался в постели, ища кого-нибудь, кому посочувствовать. Молодой человек был рад, что остальные Фосса не заметили, потому что не стыдятся лишь те, кто познал всю глубину падения. По неясной для себя причине он начал вспоминать, как часто делал в этих пустынных землях, незаурядную молодую женщину, приехавшую на верфь верхом. Он вспомнил ее припухшие губы и темные круги под глазами, и как явно была она облечена в броню своей натуры, и как склонила голову, чтобы с непритворным интересом поговорить с мистером Пэлфрименом, и в то же время в глубине души оставалась безучастной.

По какой-то еще более непонятной причине провидец ощутил близость к своему предводителю, стоило женщине на коне вернуться в его жизнь. Он лежал в одеялах, смятый лунным светом, и между приступами болезни преисполнялся любви и поэзии, что казалось ему единственно правильным.

В ту ночь, когда среди слоистых облаков поднялась нежная, ажурная луна, Джеки вернулся, гоня потерянный скот. Лунный свет мерцал на остроконечных рогах, между которыми вполне мог поместиться и сам диск. Кожа тощего и испуганного мальчика, понурившегося на мрачной лошади, отливала сияющим перламутром.

Люди выглянули наружу и увидели его.

— Вот и Джеки возвращается, — сказал кто-то.

Спотыкаясь о тела, Фосс ринулся к выходу из пещеры, чтобы убедиться. Как же он обрадовался!

— Один корова не найти, — пробормотал мальчик, отступая в темноту, совсем недавно так его пугавшую.

Он соскользнул со спины лошади, и нагота его рассердила животное.

— Даже если так, ты славно потрудился, — вздохнул немец с большим облегчением, о котором другие и не подозревали.

При всех говорить он не мог, зато принес кусок пресной лепешки, оставшейся после ужина.

— Бери, — сказал он голодному мальчишке и почти сердито добавил: — Придется довольствоваться этим, потому что больше ничего нет.

Затем немец поспешно вернулся в постель, и из всех присутствующих лишь абориген, прекрасно умевший слушать молчание, не счел поведение главы экспедиции презрительным.

На этом инцидент был исчерпан. Фосс поместил его в путевой журнал без комментариев:

«28 мая. Джеки вернулся ночью с коровами, одной не хватает. Перед сном наградил мальчика лепешкой. Он был доволен».

Примерно в это же время произошел также инцидент с горчицей и кресс-салатом.

Тернер выразился приблизительно так: «Чего бы я ни отдал за тарелку с зеленью, капустой, шпинатом или даже с ботвой молодой репы, только воду отжать, сверху бросить кусок маслица или вытряхнуть содержимое хорошей мозговой косточки! Но главное, чтобы зелени побольше».

Зелени было крайне мало — лишь разновидность лебеды, которую они иногда варили, однако, несмотря на подобное добавление к рациону, у Тернера началась страшная цинга, отвратительная что на вид, что на запах.

Пэлфримен, услышав замечание товарища, вспомнил, что среди личных вещей у него завалялись семена горчицы и кресс-салата, посадить кои он не смог из-за засухи, и потом совершенно о них позабыл.

Тернер казался особенно омерзительным брезгливому Пэлфримену, который при обычных обстоятельствах постоянно мыл руки и менял белье каждый день. К этому его приучила сестра, старая дева, чья чистая кожа привычно пахла лавандовой водой или розовой эссенцией собственного приготовления и чей дом был уставлен мисочками с ароматическими смесями из сушеных цветов, сухими снопами лаванды или желтыми хрупкими листьями вербены. Впрочем, именно от этой сестры он и сбежал, по крайней мере от ее страстной всепоглощающей натуры, вследствие чего долго не мог придумать, как же ему искупить свое унизительное отношение — постоянный страх запачкать тело или душу через прикосновение к другому человеческому существу. Так было до тех пор, пока на глаза ему не попался мерзкий Тернер с его сомнительным прошлым, покрывшийся зеленоватыми струпьями у корней клочковатой бороды, и не предоставил возможность искупления.

И вот в пещере, где пахло гарью и болезнью, орнитолог предложил Тернеру побриться.

— Чтобы очистить лицо и дать коже зажить.

Тернер засмеялся.

— Решили привести меня в божеский вид напоследок, мистер Пэлфримен?

— А вдруг это только начало? — спросил Пэлфримен.

Тернер фыркнул, однако на уговоры поддался. В результате этого тяжкого испытания Пэлфримен весь взмок.

— Учитывая, что сегодня суббота, — заявил Тернер, — самое время найти какую-нибудь девку, прилечь с ней на мокрой травке и поймать ревматизм!

Пэлфримен стряхнул мыльную пену и волосы в огонь, и тот зашипел. Невинная душа сестры поморщилась или то была его собственная душа?

Вскоре после этого Тернер признался, что ему хочется зелени. Мисс Пэлфримен, любительница салата-латука, также имела обыкновение высаживать в горшочки горчицу и кресс-салат, подумал ее брат и вспомнил о семенах, что лежали в старом лаковом футляре для очков. Он тут же загорелся идеей посеять грядочку для Тернера и Лемезурье, отправился под дождь поискать подходящее место и нашел его в узкой долине между скалами, примерно в сотне ярдов от ненавистной пещеры.

Пэлфримен посеял семена, и те чудесным образом проросли, поднялись на бледных ниточках стеблей, потом раскрыли листочки. Волшебство свершилось просто и быстро. В тот важный день орнитолог выходил из пещеры несколько раз, чтобы принять участие в действе, имевшем столь огромное значение.

И вот однажды он обнаружил, что почти половина бесценных ростков объедена! Кровь застучала у него в ушах. Пэлфримен принялся сторожить всходы от птиц и зверей, бродя неподалеку под серым дождем. Под ногами чавкала грязь, а уцелевшие ростки продолжали благоденствовать, несмотря на отвратительные погодные условия.

И все же орнитолог никак не решался их срезать. Им овладели любопытство и мелочность. В один прекрасный день, наблюдая за грядкой с близкого расстояния, Пэлфримен увидел Фосса. Тот подошел, достал из кармана перочинный нож, склонился и срезал щедрый пучок. Так он и стоял, запихивая зелень себе в рот, словно животное.

Пэлфримен буквально онемел.

— Мистер Фосс! — воскликнул он, наконец выходя вперед.

— А, мистер Пэлфримен! — сказал, точнее, пробормотал с набитым ртом Фосс.

Итак, лунатик попался, однако вины своей не признал.

— Неужели вы не задумывались, откуда здесь взялась зелень? — начал Пэлфримен.

— Вкусно, — заметил немец, нагибаясь и снова срезая пучок, — жаль мало, удовольствия почти никакого.

Пэлфримен готов был спросить, не приходило ли тому в голову, что семена выросли не сами по себе, но воздержался. Он понял, что вовсе не хочет утвердиться в своих подозрениях.

Фосс закончил и обтер нож большим и указательным пальцами, стирая малейшие следы зелени, потом закрыл и убрал в карман.

— Скажите мне, Пэлфримен, — спросил он, — вас очень расстраивает гибель экспонатов в реке?

— Не настолько уж они были важны, — пожал плечами орнитолог.

— Ради них вы ведь и отправились в эту экспедицию, — напомнил Фосс.

— Я склонен думать, что у меня имелись и другие цели, — ответил Пэлфримен. — И самая важная еще впереди.

Он подвергся тяжким испытаниям и все же не поддался искушению поверить, что поведение предводителя экспедиции или утрата экспонатов является главной проверкой на прочность.

Фосс за ним наблюдал.

— Не вернуться ли нам в пещеру? — предложил Пэлфримен, полный решимости полюбить этого человека.

Фосс согласился, что стоять под дождем ни к чему. Приблизившись к пещере, он повернулся к Пэлфримену и спросил:

— Я хочу, чтобы вы были со мной откровенны. Вы принадлежите к партии Джадда?

— К партии Джадда?!

— Да. Джадд создает партию, которая рано или поздно отделится от моей экспедиции.

— Я не отделюсь, — с грустью проговорил Пэлфримен. — И я не принадлежу ни к одной из партий.

— Вы не сможете остаться в стороне.

— Вероятно, я не так выразился. Лучше сказать иначе: я принадлежу ко всем партиям сразу.

— Еще хуже! — вскричал Фосс. — Вас порвут на части.

— Что ж, если это необходимо…

Фосс, Пэлфримен и Лора продолжали идти к пещере. Самоотверженность двух других спутников стала для немца большим искушением. Порой ему хотелось прикоснуться к их нежной преданности, у которой была мягкая, блестящая шкура собаки. В иные моменты они устраивались внутри него, крыло к крылу, и ждали, что он воспарит с ними вместе. Но он не уступал соблазну.

— Я не стану принимать во внимание собственные влечения, — заявил он, — и никоим образом не отступлюсь от намерения пересечь эту страну из конца в конец!

Фосс вошел в пещеру, и расстроенный Пэлфримен последовал за ним.

Поскольку дождь все не прекращался, узников ждали новые испытания, хотя пока это были всего лишь мелкие бытовые дрязги.

Всякий раз, когда они оставались в лагере надолго, Джадд неизменно обособлялся. Он тут же находил — точнее, выдумывал, как сказал бы глава экспедиции, — множество важных забот. Он становился повелителем вещей. Так что вскоре после того, как они обосновались в пещере, он решил провести ревизию всех изделий из кожи, которыми они владели: седел, уздечек, седельных сумок и так далее. Он часто что-нибудь чинил у едва горевшего костра под шахтой, служившей им дымоходом, сидя в лучах пыльного бледного света, или мастерил мешочки из промасленной ткани для защиты от сырости тающего запаса лекарств.

Неприкаянный Тернер загорелся идеей подружиться с этим человеком. Прежде Тернер жил на улице и водил разные знакомства, но крепкой дружбы или утонченных красок постоянства никогда не знал и не искал. Все, что ограничивало внезапные перемены, неизменно его отвращало.

Тем не менее, теперь ему хотелось прислониться к надежной скале.

— Когда вернемся из этой, так сказать, экспедиции, — сказал Тернер, вытягивая и скрещивая ноги, потому что никогда и ничем не был занят, — получим наши награды и аплодисменты, я заживу по-джентльменски и отправлюсь в увеселительную поездку. Заодно и к тебе загляну, Альберт, осмотрю твои владения, о которых ты нам тут рассказывал.

— Если ищешь увеселений, то тебе не по адресу, — ответил Джадд с явной любовью к своим владениям.

Он взял иголку и прищурился, вдевая нитку.

— Ясное дело, мне не нужны пуховые перины и все такое, не волнуйся! — поспешил заверить его Тернер. — Поспать я могу и на полу, к примеру, в том сарае, где твоя старуха делает масло.

Благодаря разговору для Тернера это место приняло твердые очертания и уже манило к себе.

Далекие от жизни, хотя и скромные замыслы Тернера раздражали Ральфа Ангуса и навевали на него скуку, поскольку его собственное поместье было куда более значительным.

— Нужен ты там как пятая спица в колесе, — заявил помещик, снизойдя до того, чтобы навощить нитку для Джадда.

— Ничего подобного! — заспорил Тернер. — На что-нибудь да сгожусь! Я научусь!

Если нужно, он готов был вернуться в детство. Потому что вдруг ему захотелось подчиняться старшему. Он мысленно вырезал свое имя на стволах пыльных казуарин, которые окружали хижину рваной бахромой. Будучи один, он не чувствовал себя одиноким, потому что всегда держался поблизости от своего друга.

— Расскажи нам еще, Альберт, — попросил он. — Расскажи о том случае, когда потушить огонь не удалось и шерстяной сарай сгорел.

— Шерстяной сарай?! — засмеялся Ангус.

— Да, — ответил Джадд, — сарай, в котором мы с мальчиками стрижем овец.

— А-а, — протянул богатый молодой человек и сжалился.

— Расскажи про лису, которую ты притащил домой и держал на цепи, чтобы приручить! — настаивал Тернер.

— Нечего тут рассказывать, — сказал Джадд, держа в зубах нитку. — Она жила на цепи. Я ее так и не приручил.

— И что было с ней потом? — спросил Тернер.

— Пристрелил.

— Продолжай, — прошептал Тернер, словно видя все собственными глазами.

— Если мы говорим об одной и той же лисе, то видел я ее у Джадда, — заявил Ангус, — то была хилая, шелудивая тварь.

И все же молодой помещик постепенно свыкся с бывшим каторжником, ныне поселенцем, и Джадд почувствовал это, и ему стало жаль лису-пленницу, чью огненную шубку он прежде видел в сумерках у края зарослей.

Однажды, вскоре после досадного инцидента с горчицей и кресс-салатом, Фосс подошел к троице, как обычно, сидевшей у костра. Тернер с Ангусом, которые, как всегда, бездельничали, тут же уставились на горящие ветки, Джадд продолжил латать парусиновый мешок для воды.

— Мистер Джадд, — начал Фосс, — я уже давно хотел распорядиться насчет мер по защите наших навигационных приборов от влаги.

Он подождал.

И тогда Джадд ответил, с трудом проталкивая иголку сквозь парусину:

— Защитить наши приборы от влаги вряд ли выйдет, сэр.

— Почему же? — спросил Фосс, хотя, вероятно, знал причину.

Его выдвинутое вперед колено чуть подрагивало.

— Они утонули, когда перевернулся плот, — сказал Джадд.

Ему действительно было больно. Он едва не уколол себя иголкой, чтобы отвлечься.

— К сожалению, — заметил Фосс, — ваша интуиция не распространилась на приборы, зато ее хватило на муку.

— Ох уж эта мука! — вскричал Джадд, отчаянно страдая, как и было задумано. — Вам не надоело про нее вспоминать?

Крупный мужчина весь дрожал.

— Боюсь, вы слишком чувствительны, — вздохнул Фосс.

Было непонятно, добился он своего или еще нет.

— Приборы для меня — больная тема, сэр, — признался Джадд.

Раздалось шипение — из так называемого дымохода на костер вновь упала капля воды, делавшая это с завидной регулярностью.

— Один компас у нас есть, сэр, — проговорил человек, который снова почувствовал себя каторжником, — тот, что лежал в моей седельной сумке.

— Всего один? — переспросил Фосс. — Серьезная помеха, если нам вдруг придется разделиться на два отряда.

Намек был настолько коварный, что больше и говорить ничего не пришлось, и Фосс вернулся в свою часть пещеры, точнее, в маленькую нишу, которую делил с Лемезурье.

В Ральфе Ангусе сострадание к каторжнику боролось с привитыми некогда классовыми условностями. Хотя отличительной чертой его всегда была мужественность, он заставил себя сказать:

— Прошу прощения, Джадд. Мне стыдно за его поведение.

Чувство вины за собственное поведение в прошлом добавило еще больше напряжения в его и без того деревянные слова.

— Ха! — сплюнул Тернер. — Разделиться на два отряда! Если уж на то пошло, мы — с тобой, Альберт. С компасом или без. Верно, Ральф?

Ангус не ответил. Он пока не знал, насколько далеко готов зайти, и поэтому расстраивался, хотя с того самого момента еще больше сблизился с Тернером и Джаддом.

Дальнейшего развития инцидент не получил или же так казалось. Возникли и другие проблемы, из которых болезнь Лемезурье занимала не последнее место. Больной поправлялся медленно и был очень слаб. Он уже мог сидеть, сцепив костлявые руки в замок, но одежда на нем болталась. Кожа сильно пожелтела, и глаза на истаявшем, заросшем щетиной лице смотрели из пещеры на мир серой воды и голых деревьев взором провидца.

Время от времени тяжелая и плотная пелена дождя буквально рассеивалась. В наступавшей тишине серые цвета размывала зелень. К середине дня тело утонувшей земли всплывало на поверхность, появлялись острова, и птицы, несущиеся по небу, словно черная пыль, подавали надежду на спасение.

Фосс, постоянно наблюдавший за своим пациентом, однажды с удовольствием увидел, что тот пытается ходить.

— Вот это правильно, Фрэнк! Хорошо, что вы стремитесь быть в форме, потому как после окончания сезона дождей мы с вами продолжим путь. Так ведь?

Поскольку Лемезурье и в голову не приходило, что у него есть выбор, он не стал просить объяснений, а ответил унылым голосом, как нельзя лучше подходящим серо-голубой воде, наполнявшей день до краев.

— Конечно.

Впрочем, на Фосса он не посмотрел.

Иногда, подозревал измученный лихорадкой человек, предводитель его не сознавал их общей участи, и значит, Лемезурье должен был видеть за него, чувствовать за него. Он научился различать биение пульса или дрожь земли, записывать которую, вероятно, и стало единственным смыслом его существования.

Утомившись первыми предпринятыми шагами, он быстро уснул, и Фосс, который довольно продолжительное время прислушивался к его дыханию и наблюдал за другими признаками сна, постепенно образующимися вокруг него в пещере, наконец решил изучить пресловутый блокнот. Долго уговаривать свою совесть ему не пришлось: тот торчал из седельной сумки, то есть на виду, без защиты своего спящего владельца. Лемезурье спал сном капризного ребенка в густом свете костра, таком же тусклом и неподвижном, как пыльные гранаты.

Фосс взял книжку. Он заколебался, словно боялся заглянуть в зеркало, где увидит изъяны, которых страшился больше всего.

Благоразумным порывам он не поддавался никогда, разве что по случайности, поэтому, разумеется, заглянул в чужой дневник и сразу очутился на кошмарной арене детства, оглушенный стуком собственного сердца. «Это же стихи безумца!» — заявил он довольно чопорно, пытаясь защититься. Если бы книжка не была прибита гвоздями к его рукам, он, пожалуй, даже мог обойтись с поэтом с особой жестокостью. Вместо этого ему пришлось прочитать поэму, озаглавленную Лемезурье «Детство». Прочерченная под словом линия была столь глубока, что защищала его как крепостной ров.

Фосс прочитал:

«Когда они открыли нас ножами, они забрали наши сердца. Иные носили их на шляпах, иные засушили, чтобы сохранить навеки, иные их съели, словно те были розами, и все это — с радостью, пока не стало понятно, что плоть начала гнить. И тогда они испугались. Они повесили свои цветы на темное дерево, быстро-быстро.

Что касается детей, они срывают свои слезы и кладут в родительские руки. К родителям возвращается невинность, они плачут. Мертвые красные цветы так весело плывут по воде! У реки расстелена белая скатерть в честь праздника детей. Все болтают. Пчелы жужжат по золотистым тоннелям. Медовые сласти подкупают детей и заставляют их забывать. Липким губам уже все равно. Дети быстро забывают того, кто научил их пользоваться ножом. Есть и другая сторона дома, вдоль которой растут сосны. Приходят противоречивые послания, иные — в песнях, что поют протяжными низкими голосами, иные — в отрывистом лае. Мы вырезаем наши намерения на стволах, но теряем ключ. Поэтому деревья полны тайн и мха.

Неизвестно, поднимемся ли мы над деревьями в любой полдень по своему желанию. Мы только и ждем, чтобы приколоть на спины ситцевые крылья. Приходят посмотреть родители и гувернантки, да еще старики, которые, возможно, видят. Мы бежим, и машем крыльями, и радостно кричим, и поднимаемся — на фут? Все хлопают, и притворяются, и расходятся, не зная, что мы летали над вершинами деревьев. Мы наслаждаемся безграничной свободой снов, в которые не верит никто, разве только шутит за завтраком над тем, что приснилось ночью.

Крапивный дом печальнее. Он задыхается в крапиве. Она растет выше окон. С карнизов падает штукатурка. Летом после обеда идет дождь.

Мужчины и женщины обмениваются мыслями и становятся злыми; они не могут наклониться дальше вперед, иначе сделали бы это. Они признают, что ножи для масла не режут, и раздобыли другие, которые ждут их в спальнях. Вы обращали внимание на вены на толстых, думающих шеях?

Дети не должны думать, зато им дозволено страдать и репетировать будущее, даже упражняться в поцелуях на ватных стеганых одеялах. В окна влетает запах горячей, мокрой крапивы и долгого лета. Желтые ящики трюмо пахнут пустотой. Мы не разложили свои вещи, в этом доме мы долго не останемся.

О, детство в лунном свете среди араукарий и неподвижных статуй! Какое ты твердое — я сломал руку, чтобы убедиться, и рана пахла порохом и морозом. Часто шаги на гравиевых дорожках были не моими, а тиса и лавра; иные голоса уносили прочь от меня мою песню; лица принадлежали вовсе не тем, кого я знал. Все они лихо кружились в танце, только я один оставался пленником камня.

Я уже ничего не ждал, и вдруг мне было даровано знание: так оно и есть. Мы встречаемся лишь на расстоянии, а сближают нас сны. Яркие утра подобны скачущим лошадям. Спасательная веревка превращается в волосы. Молитва, конечно, сильнее, но что такое сильный?

О, детство! О, иллюзии! Время не порвет вашу цепь из пестрых носовых платков, не избавится от кружавочек и оборочек…»

Читая поэму, Фосс ненавидел ее и возмущался. Так сумасшедшие на улице оборачиваются и пристально смотрят, и вторгаются в чужую душу, и мысли их переплетаются, и они познают друг друга, так и это стихотворение набросилось на читателя, и теперь он кусал ногти, чувствуя себя изобличенным.

Если он и продолжил листать книжку и всматриваться в темные каракули на смазанных страницах с загнутыми уголками, то больше не испытывал ни малейшего энтузиазма. Честно говоря, видеть он не хотел, но чувствовал, что должен. Свет гаснущего костра был неумолим.

Собственное дыхание преследовало его, пока он читал расплывчатые страницы. В тот ночной час звуки были тонки и ужасны. Даже спящие, которые обычно ворочались и звали друг друга, обратились в камень, на бледно-коричневых неподвижных телах лежала пыль бледного сна.

И тогда Фосс нашел еще одно произведение и едва не разорвал книжку пополам, чтобы лучше разглядеть строчки. Оно было озаглавлено «Заключение» и написано той же робкой рукой, с такой же глубокой оборонительной линией под ним. Лемезурье написал:

Так мать прижимает к груди голову ребенка, который видит сон, но не может забрать этот сон себе; сон должен остаться с ребенком и будет повторяться вечно.

Так и Лора в мужском сне осталась бессильна.

В ту зиму два корабля военно-морского флота Ее Величества, курсировавшие в Южных морях, вошли в порт Сиднея для ремонта, и населению сразу стало ясно, сколь долгое время в его жизни не хватало чего-то крайне важного. Будь то дела торговые или сердечные, зависело от пола и душевного склада, и многие жители, прогуливаясь по берегу в добротных нанковых костюмах или в новых платьях из шерсти мериноса, действительно питали тайные надежды, поглядывая на суда, которые покачивались на гостеприимных волнах гавани. Если один-два профессиональных скептика (вероятно, ирландского происхождения) и заметили, что «Наутилус» и «Фенхель» не ахти как велики и вид имеют затрапезный, то их мало кто слушал, поскольку все знали, что лишний слой краски порой творит чудеса и что величавые корабли обладают благородством пропорций и изяществом очертаний, кои подтверждают нашу веру в человеческое мужество, доблесть и отвагу, как написала в своем дневнике одна юная леди.

В самом скором времени светское общество успело завязать с офицерами этих судов самые дружеские отношения, утоляя собственную скуку и ностальгию, и обнаружило в приезжих лучшие образчики английского национального характера. Миссис Прингл, к примеру, хотя и глубоко беременная, готова была съесть вместе с мундиром командира «Наутилуса», между прочим, уроженца ее родного Хэмпшира.

— Лично мне он кажется человеком исключительных достоинств, — призналась она миссис Боннер. — Редко в ком можно обнаружить столько истинной учтивости и похвальной стойкости. Кстати, мистер Прингл от него в полном восторге!

— Приятно слышать, что вам так повезло с новым знакомством, — пробормотала миссис Боннер, которой пока не довелось повстречаться с приезжими офицерами. — Вы уже принимали их в своем доме? — с некоторой ленцой осведомилась она.

— Да, в пятницу вечером, — ответила та. — Очень веселые и в то же время благовоспитанные молодые люди. Мы приготовили пунш и несколько холодных блюд. Все проходило в такой спешке, моя дорогая, что у меня не было возможности послать за вашими девочками.

— В пятницу вечером, — заметила миссис Боннер, — наши девочки были заняты. Их пригласили к Эбсвортам, однако в последний момент Лора отказалась ехать.

Теперь настал черед миссис Прингл невнятно бормотать.

— Как поживает ребенок?

Миссис Боннер больше не было дела до миссис Прингл, однако она решила, что будет полезно сохранить приятельские отношения.

— Ах да, спасибо, что спросили, ребенок в порядке, — ответила она нарочито бодрым голосом и тут же искусно добавила несколько тревожных ноток: — Хотелось бы сказать то же самое и о Лоре, которая столь бескорыстно посвящает младенцу всю себя без остатка, что это не может не отразиться на ее собственном здоровье.

Миссис Прингл вежливо кивнула. Хотя младенец дражайшей Лоры уже стал непременной темой для разговоров в их тесном кругу, она знала, что в иных кругах о «ребенке мисс Тревельян» отзываются весьма неоднозначно.

Поэтому миссис Прингл проявила изрядное великодушие, прислав однажды Уну в сопровождении мисс Эбби позвать Боннеров на пикник.

— Буквально на днях, — сочиняла на ходу Уна, — но maman подумала, вдруг вы свободны?

Все они расположились в гостиной, а именно миссис Боннер, твердо намеренная не демонстрировать свою благодарность, Белла, едва успевшая уложить недавно вымытые волосы в прическу, Уна Прингл в новых перчатках, мисс Эбби, гувернантка хорошо за тридцать, доктор Бэджери, корабельный врач с «Наутилуса», и мичман настолько робкий, что никто не расслышал его имени. Отправившись в увольнительную, двое последних решили заглянуть к Принглам, и их тут же отрядили сопровождать леди с утренним визитом, не без приятности для обеих сторон.

— В четверг днем, в Уэверли, — продолжала Уна Прингл, исполняя свой долг.

— Вы уверены, что это будет в четверг, моя дорогая? Я не помню точно, что сказала ваша матушка.

— Думаю, это могла быть среда, — перебила ее мисс Эбби, которой очень хотелось принять участие в беседе.

Уна Прингл сделала вид, что не услышала гувернантку своих младших сестер.

— Maman предлагает собраться всем у нас дома, ведь так путешествовать безопаснее.

— О боже, неужели нам может угрожать опасность? — засмеялась мисс Эбби и выразительно посмотрела на джентльменов. Ей хотелось выдать какую-нибудь остроумную реплику, однако ничего подходящего в голову не пришло. — Я имею в виду, что обещанных разбойников на дороге больше и не встретишь!

В гостиной стало очень тихо.

Миссис Боннер наморщила лоб, вздохнула и недвусмысленно дала понять, что занята проблемами чуть ли не высшей математики.

— Дайте подумать. В четверг? — Она погрузилась в размышления. — Если бы это было в среду, то крайне маловероятно. Если в пятницу — совершенно исключено! Мисс Лэсситер приедет на примерку платья для Беллы. Свадебного платья! Моя дочь, мистер Бэджери, скоро выходит замуж, если вы не знали. За лейтенанта Рэдклифа.

— Ба! — воскликнул корабельный врач «Наутилуса» и к своему ужасу громко причмокнул.

Этот неожиданный звук прекрасно расслышали все присутствующие леди, самые добрые из которых поспешили переложить вину за него на портвейн, заботливо предложенный миссис Боннер, однако тот был совсем свежего разлива. Пожалуй, либо портвейн, либо печенье, подумала миссис Боннер, ведь сухое печенье и язык сушит. Она окинула корабельного врача свежим взглядом и увидела перед собой мужчину плотного телосложения, со здоровым цветом лица и кудрявыми волосами. Если он и не джентльмен, то хотя бы глаза у него честные.

— Лейтенант Рэдклиф, — пояснила тактичная хозяйка, — намерен выйти в отставку незадолго до церемонии. Молодые поселятся в поместье в Хантер-Вэлли.

— Ах, maman, к чему такие подробности?!

Белла вспыхнула и стала необыкновенно хороша.

— Хантер-Вэлли? — переспросил корабельный врач. — Должен признаться, о Южном Уэльсе я не знаю почти ничего, хотя и надеюсь восполнить сей пробел. Насколько я успел заметить, морские ракушки тут просто прекрасны.

Как ни прискорбно, порой знание о том, что ты вовсе не такой зануда, каким кажешься, ничуть не помогает делу.

— Доктор Бэджери читает книги, — внесла свою лепту Уна Прингл.

— Ах, вот как, — одобрительно кивнула миссис Боннер, — моя племянница, Лора, которая скоро спустится, тоже любит читать книги. Она у нас очень образованная, мистер Бэджери, хотя мне и неудобно говорить об этом самой. Большинство мужчин, конечно, имеет предубеждения против женского образования, некоторым оно даже представляется неприличным, но это из-за присущей всем мужчинам робости. Естественно, существуют и исключения. Хотя, по-моему, робость в иных делах, напротив, лишь подчеркивает мужественность. Точно так же и интеллект придает женскому обаянию и миловидности некую остроту. Совсем как у нашей Лоры.

«Ну и ну!» — едва не воскликнула Белла, которая и не подозревала за матерью подобной просвещенности.

— Лора такая милая, — заметила Уна Прингл, как ее учили, и с удовольствием посмотрела на свою лайковую перчатку, довольно ощутимо пахнущую новой кожей. — Как там ребенок? Знаете ли, у Лоры есть ребенок, — любезно пояснила она для доктора Бэджери.

— Ребенок?!

Корабельный врач подозревал, что его вопрос прозвучал бестактно, и второй раз за визит почувствовал себя хуже некуда.

К счастью, в этот момент мичман сломал печенье и усыпал крошками весь пол. Пока он их собирал, все внимательно наблюдали за его большими, иззябшими мальчишескими руками.

— Да, — кивнула миссис Боннер, придя в восторг от так кстати сломавшегося печенья. — Ребенок. Очень трогательная история! Лора вам сама расскажет.

Таким образом она недвусмысленно дала понять Уне Прингл, что больше не потерпит от нее ни слова, и Уна промолчала.

Именно тогда доктор Бэджери заметил темноволосую молодую женщину, вошедшую в комнату, и понял, что все прочее, сказанное доселе, хотя и отличалось некоей прелестью, было всего лишь барабанной дробью. Вскоре все посмотрели на нее, потому что девушка закрыла дверь и повернулась к ним. Равным образом, посетителям пришлось встретиться с мисс Тревельян лицом к лицу, в результате чего атмосфера в гостиной несколько сгустилась.

— Прошу вас, садитесь, — проговорила Лора тоном не то чтобы приказным, скорее присущим женщине, которая недавно заняла важную должность.

Одарив присутствующих любезными улыбками, она принялась тихим, приятным голосом расспрашивать Уну Прингл о ее братьях и сестрах, больше не обращая никакого внимания на доктора Бэджери.

— А Грейс? — спросила Лора.

— У Грейс — круп. Сперва мы были в ужасе, — сообщила Уна.

— А теперь ей лучше?

— Теперь да.

Доктор Бэджери наблюдал за рукой мисс Тревельян, которая изящно лежала на подлокотнике кресла. Или перемещалась на колени. Или задумчиво касалась подбородка. На пальце девушка носила маленькое колечко с агатом, время от времени покручивая его. Руки ее не знали покоя и все же сохраняли ощущение солидности и грациозности, несмотря на покраснение — по-видимому, результат физического труда.

— Мы позабыли, — с некоторым усилием сказала Лора, — про доктора Бэджери, а ведь он скучает! Сколь же невысокое мнение он составит о сиднейских леди!

Разумеется, это было сказано с претензией на жеманство, в которое он ничуть не поверил.

Едва сомкнув темные губы, Лора заметила, что незнакомец раскусил ее игру, и поспешно прикрыла их платком, жалея, что не может спрятать за ним все лицо.

Доктор Бэджери и в самом деле обладал неким природным чутьем. Он с удовольствием поделился бы своими благоприятными впечатлениями от увиденного, однако от обилия светских условностей и присутствия многочисленных леди впал в оцепенение.

Тем временем тетушка, сияя от гордости за самообладание и красоту племянницы, не удержалась и объявила:

— Лора, мистер Бэджери мечтает изучить географию Южного Уэльса. А еще у него интеллектуальный склад ума!

Подобные комплименты порой звучат на грани оскорбления.

— Я вовсе не претендую на искушенность ни в первом, ни во втором. — Корабельный врач начал выходить из терпения.

Потом он сдался. Было бы приятно, если бы молодая женщина объединилась с ним в целях общей защиты, но он понял, что в силу каких-то причин ей это неинтересно. В сущности, она молила не вовлекать ее ни в коем случае.

Немедленное уважение к ее желаниям вроде бы должно было увеличить понимание, которое столь явно возникло между ними, однако Лора смутилась. Она пристально разглядывала его довольно грубую, хотя и добрую руку, лежащую на мощном, неловком бедре. Что касается самого корабельного врача, он на свою голову запомнил некоторые из ее поз и жестов…

— Мы позабыли про пикник, миссис Боннер. — Уна Прингл вернулась к главной причине своего визита чуть ли не с отвращением.

Лоре этот мужчина вполне подошел бы, решила она с той жестокостью, на которую порой способна благовоспитанность.

— Ах да, пикник, — вспомнила миссис Боннер. — Что ж, Уна, можете передать матери, что это будет восхитительно. Для нас всех.

Казалось, она намеренно затягивала с решением, чтобы насладиться интригой. Лора промолчала, хотя все ждали ее замечания.

Помимо последних подробностей встречи обсуждать было уже особо нечего. Паузы становились все длиннее, и Уна Прингл наконец встала вместе со своими респектабельными спутниками. Впрочем, она полностью их игнорировала, из принципа, да и мысли ее занимали дела куда более важными.

— Что ж, тогда до четверга. — Таким образом Лора выразила одобрение будущего мероприятия.

— До четверга, — повторила Уна, щекой касаясь щеки подруги.

Мисс Эбби не могла не похвалить платье Лоры. Она его даже пощупала.

— Какое милое платьице! — воскликнула она. — А какие на нем чудненькие цветочки! Неужели гелиотроп?

Остальных женщин гувернантка утомляла. Бедняжка, ведь она была четвертой дочерью бристольского священника.

Лора нашла отговорку, чтобы не провожать гостей до дверей, поручив их Белле, чья любезность подводила ее редко, и тетушке Эмми, готовой принимать хоть весь белый свет.

В целом все казались довольными, мичман же вдобавок испытал большое облегчение. Снаружи это облегчение вырвалось из него смешным, неуклюжим, недавно сломавшимся голосом в замечаниях, обращенных исключительно к товарищу. Еще звучал голос корабельного врача, следовавшего по пятам за двумя леди, пока они огибали крыло дома и не зашли за угол. Лора слышала, как они разговаривают. Преобладали, разумеется, мужские голоса, в особенности доктора Бэджери. Его грубый, хриплый баритон словно не мог вырваться из колючих объятий розовых кустов, что росли вдоль дорожки.

Лоре Тревельян пришлось с виноватым видом отложить в сторону свой воображаемый пояс смирения и откинуться на самую удобную спинку, которую только могла предложить гостиная.

Подходя к главным воротам, корабельный врач задумчиво коснулся кремовой, если не сказать сливочной розы. Жар солнца беспрепятственно проникал сквозь сукно кителя, и ему было над чем поразмыслить.

— Тебе понравился этот мистер Бэджери? — поинтересовалась тетушка Эмми в среду, накануне пикника Принглов.

— Разве он может не нравиться? — спросила Лора.

— По некоторым стандартам он не вполне джентльмен, — вдохнула тетушка Эмми. Затем, видимо, о чем-то вспомнив, добавила: — Нам не следует принимать поспешных решений, по крайней мере, в отношении соответствия этим стандартам. Мужчины, как ты скоро поймешь — ведь ты девушка практичная, дорогая моя Лора, — так вот, мужчины становятся тем, что делают из них женщины.

Миссис Боннер пересчитывала столовое серебро и пребывала в прекрасном настроении.

— Тогда не должны ли мы предположить, что бедная жена доктора Бэджери еще не вполне преуспела? — спросила Лора, любившая поддразнить свою тетушку именно в те моменты, когда особенно ее любила.

— Подобное предположение весьма нелепо! — воскликнула та, рассердившись на ни в чем не повинные вилки. — Девушка, если она истинная леди, может смело считать любого джентльмена холостяком, пока те, кто в состоянии узнать правду, не уведомят ее об обратном!

Миссис Боннер, ясно выразив свою позицию, снова пришла в хорошее настроение. Однако в четверг ее надежды разбились вдребезги: Белла спустилась одна, в шляпке, придававшей ей еще более мечтательный вид.

— Где Лора? — спросила тетушка и мать, рассеянно целуя ее по привычке.

— Не знаю, — ответила Белла.

Разговаривать ей не хотелось. Она парила в облаках. Теперь она была сама по себе.

— Лора! — позвала миссис Боннер. — Вот ведь досада! Лора, лошади не могут ждать вечно, ты знаешь, чем это кончается!

— Том уже здесь? — спросила Белла, надевая старые перчатки для пикника. Щеки ее прелестно раскраснелись.

— Будто ей не приходилось испытывать на себе недовольство слуг, которых заставляют ждать! Что может быть хуже! Лора! — не унималась миссис Боннер.

— Да, тетя, — ответила племянница с необычайной кротостью. — Я не задержу вас ни на секунду.

— Ты же не одета!

— Я никуда не еду.

— Неужели вы лишите нас такого удовольствия? — спросил Том Рэдклиф, который только что прибыл и смотрел не на ершистую кузину, а на свою драгоценную собственность.

— Принглы ждут нас всех! — возмутилась миссис Боннер.

Та отправилась бы и на одной ноге, лишь бы ни на дюйм не отступать от выбранного курса.

— Моего ребенка мучают газы, и я должна остаться, ведь он так во мне нуждается, — с серьезным видом ответила Лора.

— Неужели вы и от газов избавлять научились? — спросил Том Рэдклиф.

Дальновидная миссис Боннер углядела в этом трагедию куда более значительную, чем плохое самочувствие младенца.

— Твой ребенок! — всхлипнула она. — Подайте руку, Том. Мне понадобится ваша поддержка.

Она разрыдалась, и ее увели в экипаж.

Теперь Лора была свободна. Вытерев о передник мокрые руки, которые наблюдательный доктор Бэджери счел слишком красными, она вернулась наверх. Лора всегда стирала разнообразные предметы детской одежды сама, поскольку сразу решила, что в этом заключается ее долг.

В тот день вполне здоровый ребенок лишь немного капризничал. Молодая женщина стояла и смотрела на девочку. Теперь больше никто не усомнился бы в их родстве. Объятые тайной молчаливого сговора, они нежно трогали друг друга, их покрывали тончайшие серебристые паутинки улыбок. Вдруг по лицу матери пробежала тень, сердце забилось быстрее, она подхватила ребенка на руки и принялась ходить взад-вперед.

Молодая женщина расхаживала по знакомой комнате, среди равнодушной мебели, но этих двух близких существ настигла буря цветов куда более темных, чем страсти людские. Пока их покачивало, швыряло и бросало, беспомощность и отчаяние окрасили кожу женщины в уродливую коричневу. Что ей было делать? Чувствуя, как его затягивает водоворот сверхъестественных опасностей, дитя могло хотя бы криком позвать на помощь мать и надеяться на спасение. А вот матери уповать было не на кого, и она совершенно растерялась.

— Душа моя, душа моя, — шептала Лора Тревельян, целуя девочку. — Мне так страшно!

Поцелуи подарили младенцу иллюзию безопасности, он успокоился и заснул. Мать видела, как на него спустилась благодать сна. И тогда ей пришло в голову помолиться о любви и защите Высшей силы, однако она не решалась, потому как страшилась осознать невозможность защитить это доверчивое дитя. Только ближе к вечеру она прониклась всей глубиной собственного отступничества и ощутила полную опустошенность.

Когда Лора наконец нашла в себе силы для молитвы, она не стала преклонять колена, лишь робко присела на краешек стула с прямой спинкой. Она выговаривала слова медленно и четко, надеясь, что они выйдут за пределы ее разума. И все же она молилась. Не за себя, ведь на себя она давно махнула рукой, не за ребенка, ведь он все равно спасется в Судный день. Она молилась за того, ради кого построила ковчег любви. Она молилась снова и снова за Иоганна Ульриха Фосса, пока не получила вместо будничного хлеба слов божественную пищу.

В тот вечер Лора Тревельян сидела и слушала, как тетушка делится с дядюшкой подробностями пикника Принглов, хотя в истинной подоплеке ее рассказа ни у кого не возникло ни малейших сомнений.

— Воздух был такой бодрящий! — объявила миссис Боннер, восторженно вздыхая. — Все держались любезно, некоторые даже проявляли хорошую осведомленность, ведь столько путешествуя по свету, поневоле наберешься всевозможных знаний. Не забыла ли я упомянуть, что среди гостей присутствовало несколько офицеров с «Наутилуса» и «Фенхеля»? Ничего удивительного! От Уэверли до нас такая разбитая дорога! Жуткая тряска, и хуже всего был поистине адский путь к дому судьи де Курси, чья жена, как выяснилось, истинная леди с самыми лучшими связями в Лестершире, и нам показали и оранжереи, и сады! Во время этой маленькой экскурсии я выслушала чрезвычайно интересную лекцию о топиаре[35] от мистера Бэджери — вы наверняка слышали, мистер Боннер, о мистере Бэджери, корабельном враче с «Наутилуса», который сопровождал Уну Прингл во время ее последнего к нам визита.

Мистер Боннер мог целыми вечерами не отвечать на реплики супруги, и при этом они прекрасно друг друга понимали.

— Так вот, по всей видимости, мистер Бэджери известен миссис де Курси, и он принадлежит к семье, занимающей весьма высокое положение в обществе, благодаря матери, с которой живет между плаваниями, потому как при всех своих многочисленных достоинствах до сих пор остается холостяком!

Лора, несмотря на принятое решение, пожалела, что не смогла прогуляться по дорожкам вдоль обстоятельных, мужественных, аккуратно подстриженных живых изгородей, касаясь их рукой. Временами ей так не хватало этой обстоятельности…

Миссис Боннер помолчала, завязывая узелок, который требовался для ее искусной работы.

— Прости, Лора, что не спросила про Мерси, — сказала она. — Я и сама весь день из-за нее переживала.

— Прости, тетя, если мы доставили тебе неудобства, — ответила Лора. — Похоже, я переволновалась напрасно. Однако не могу же я пренебрегать обязанностями, исполнять которые поклялась!

Миссис Боннер промолчала. В тот момент мистер Боннер неловко заерзал. Лицо постороннее, возможно, и не уловило бы нежной привязанности между супругами, но они действительно были парой, даже находясь в ссоре, их соединяли многочисленные запутанные, нерушимые, неосознанные узы.

Поэтому, дождавшись, когда принесут чай, мистер Боннер приступил к делу. Он встал у камина, который был центром дома и где горел скромный огонек, потому как вечера стояли холодные. Он сказал:

— Послушай, Лора, ты ведь девушка разумная, и мы должны принять в отношении этого ребенка соответствующее решение.

Лора не ответила. Она похолодела, сплела пальцы и смотрела, как корчится пламя за каминной решеткой.

— Ты должна понимать, что данное положение недопустимо, как бы тебе ни хотелось оставить себе чужого ребенка!

— Это противоестественно, что ты так упорствуешь в своей привязанности. Ты ведь юная девушка! — вздохнула миссис Боннер.

— Будь я замужем, — ответила Лора Тревельян, — вряд ли бы что-нибудь изменилось.

Жалкий огонек разгорался острыми, тонкими, отчаявшимися языками пламени.

Миссис Боннер фыркнула.

— Но ведь у ребенка нет фамилии! — заметила она. — Меня, мягко говоря, удивляет, что ты не считаешь нужным поразмыслить хотя бы об этом.

— Я помню про мой долг и попытаюсь вам отплатить, — ответила Лора, — только, пожалуйста, выберите какой-нибудь другой способ. Если уж у Мерси нет фамилии и вас это оскорбляет, то я могу дать ей свою. Надо было подумать об этом раньше. Ну конечно!

— Подумай о своем будущем, ведь подобный шаг может его разрушить, — сказал дядюшка.

— Мое будущее, — вскричала племянница, — в руках Господа!

Она гордо подняла голову. Дым от камина сделался невыносим, навевая мучительные мысли о далеких краях. Лора чуть подалась вперед и пообещала:

— Я вынесу все, чему вы меня подвергните. Быть стойкой я умею!

У миссис Боннер забегали глаза.

— Ах, да у нее истерика! — воскликнула она, потянув невинную ниточку, следовавшую за иголкой в ее рукоделии. — Мы всего лишь хотим тебе помочь, дорогая Лора. Мы ведь тебя любим!

Они действительно ее любили. В этом и заключалось самое страшное.

К счастью, с террасы в комнату вбежала Белла. Она ездила к Принглам на ужин и вернулась в экипаже сестер Анвин, которые тоже проживали в Поттс-Пойнте.

— Я прервала какую-нибудь важную беседу? — поинтересовалась Белла между делом.

Мистер Боннер нахмурился.

— Юные леди, которые вот-вот выйдут замуж, в комнату заходят, — назидательно проговорила ее мать, — а не вбегают.

И тут же по привычке спросила, боясь пропустить что-нибудь важное:

— Есть новости?

— Еще бы! Уна наконец-то решилась взяться за Уобурна Макалистера!

— Что за манера выражаться! — возмутился отец, который в лоне семьи старался поддерживать высокие стандарты этики.

— Деньги к деньгам. Так и надо! — одобрила миссис Боннер. — Впрочем, беднягу Макалистера жаль, слишком уж он увяз в скотоводстве. Придется теперь ему добавить к своим стадам еще одну глупую курчавую овцу!

Ее супруг не преминул заметить, что Уна Прингл — их подруга.

— Конечно, подруга, — откликнулась миссис Боннер, откусывая нитку. — Никто и не отрицает. Именно потому, что она наша подруга, я и знаю, какова эта девица на самом деле.

— Думаю, мне пора в постель, — объявила Белла, пощипывая без всякого аппетита печеньице, которое взяла с серебряного подноса. — Я так устала!

Веки у нее смыкались. Она напоминала золотистое животное, которое мгновенно засыпает, стоит ему свернуться клубком.

Затем все разошлись. Пока жертве удалось уцелеть.

В последующие недели подобные темы не поднимались, и Лора была бы счастлива, если бы ее не пугало молчание. Еще ей снились сны, которые она пыталась вспомнить и не могла, разве что в памяти мелькали какие-то неистовые приключения огромной важности за пределами ее разумения, и еще у нее постоянно мерзли руки и ноги. Если ночи ее пугали, то дни протекали вяло, потому что все были заняты свадебными приготовлениями.

— Я выйду замуж в белом, — заявила Белла, — только пусть это будет муслин. Виданное ли дело, чтобы невеста отправлялась трапезничать в буш в атласном платье!

— Конечно, муслин практичнее, — вздохнула миссис Боннер, которой хотелось блеснуть.

Отец тоже расстроился: уж он-то мог позволить своей дочери атласное платье.

Примерка свадебного наряда стала самым важным событием со времени отъезда экспедиции. Приехала мисс Лэсситер. Всевозможные ткани, ленты и кружева раскладывались повсюду в огромных количествах, подружки невесты непрестанно хихикали, Чэтти Уилсон укололась булавкой. Все эти женщины, будь то расплывшиеся скромные швеи, преклонившие колена среди лоскутов, или увлеченные примеркой девы, застывшие с завороженным видом, — все они помогали создать невесту, вдохнуть жизнь в легенду о Белле Боннер, чтобы те немногие, кто ее увидит, запомнили эту свадьбу навсегда. За работой женщины совершенно позабыли про первоначальный смысл ритуала. Воздвигая башни из священного белого, они спорили и потели. Они разматывали кружева ярдами, словно те были простыми веревками. Они навивали драгоценную материю слой за слоем, пока Белла, которая хохотала, послушно подчинялась и ничуть не уставала, поскольку отличалась крепким здоровьем, не превратилась в чистый, белый, небесный символ, трепещущий в предчувствии осознания собственной важности.

В результате дух исследователя — пугало, угнетавшее дом своим присутствием и еще долго царившее в нем после своего отъезда, — был безжалостно изгнан сверкающей невестой. Да и кто вспомнил бы о нем теперь, кроме, пожалуй, Роуз Поршен, по простоте душевной, если бы та была жива, коммерсанта, терзавшегося по причине неудачного вложения денег, и Лоры Тревельян? Невеста уж точно позабыла неотесанного немца, однако кузину она любила и потому переживала, глядя, как вокруг нее сгущается дымка и проступают созвездия маленьких жемчужин.

У обеих в предчувствии разлуки сжималось горло. Две кошки, свернувшиеся в клубок на солнышке, вряд ли могут быть ближе, и хотя девушек объединяло совсем немногое, в свете скорого отъезда Белле захотелось придумать какую-нибудь маленькую услугу, лучше всего тайную, чтобы кузина убедилась в истинности ее любви.

— Лолли, — сказала она наконец, — мы не подумали, что я буду держать в руках! Вокруг все будет в цветах, поэтому не знаю, что и выбрать. Только ты можешь мне помочь!

Лора ответила без колебаний:

— Я бы выбрала цветы груши.

— А как же палки? — заспорила невеста. — Их будет трудно держать в руках столько времени, да и выглядят они уродливо.

Лишь Лора с ее непреклонностью могла предложить нечто столь эксцентричное.

— Неужели ты серьезно? — спросила Белла.

— Да, — ответила Лора и посмотрела на свою кузину, будучи более чем уверена, что ее пронзительно-чистая поэзия способна преодолеть довольно вялые сомнения Беллы. Бутоны так и расцветали на кончиках пальцев Лоры и росли из веток ее рук.

И тогда Белла поняла, что должна сделать именно так, как решила Лора.

— Пожалуй, — задумчиво прошептала она. — Если только ветер не высушит их до дня свадьбы.

Все эти, по сути, мелочи обсуждались поверх голов окруживших невесту женщин. Важность произошедшего осознали лишь они двое и сразу заперли тайну в своих сердцах.

Миссис Боннер была довольна как никогда, однако натура ее требовала, чтобы благополучие наступило для всех членов семейства. Она решилась на последнюю попытку. Как-то раз она подошла к племяннице, стоявшей с ребенком на руках, и объявила:

— Ты должна спуститься, дорогая моя, и познакомиться с Эсболдами.

— С Эсболдами? Кто они такие?

— Хорошие люди, у которых есть небольшой домик в Пенрите, — ответила тетушка Эмми.

Лора попыталась уклониться от встречи, сославшись на домашний вид.

— Я не хочу переодеваться, — заявила она, — и отправлять Мерси на кухню тоже не хочу.

— Ну, так иди в чем есть, — засмеялась тетушка, пребывавшая в хорошем настроении. — И Мерси бери с собой. Они люди очень простые.

— Эти Эсболды, — спросила племянница на ходу, — наши давние знакомые?

— Не совсем, — сказала миссис Боннер, — хотя я знаю их вполне достаточно.

Что было правдой. Все это время мудрое дитя Лоры пристально смотрело на старшую женщину.

Они вошли в маленькую, редко использовавшуюся гостиную, где ожидали гости, как и подобает очень простым людям из Пенрита.

Миссис Эсболд, поднявшаяся с почтительным жестом, была уютной толстухой с розовыми, еще не успевшими обгореть на солнце щеками. Ее муж, жизнь которого протекала исключительно на свежем воздухе обеих стран, напротив, так загорел и задубел, что кожа его покраснела и начала усыхать. На лицах этой супружеской пары настолько отчетливо читалась неприкрытая честность, что подвергать их расспросам казалось излишним.

Впрочем, когда все расселись и застенчивость стала проходить, началась приятная беседа, во время которой миссис Эсболд воскликнула:

— Так вот она какая, эта малютка! До чего же милая и крепенькая!

Девочку начали одевать в платьица, и благодаря цветущему виду и спокойному характеру она действительно была образцовым ребенком.

— Пойдешь ко мне, моя дорогая? — спросила миссис Эсболд, протягивая чуть дрожащие руки в серых перчатках.

Мерси не возражала и вскоре сидела на коленях гостьи.

— Ты такая же христианка, как и твое имя? — спросил ее муж, трогая щечку ребенка и приветливо улыбаясь до зияющих прогалов в задних зубах. — С такой малюткой мы бы справились, верно?

— О да! — воскликнула женщина, будто она много лет голодала.

Как и мистер Эсболд, Лора тоже улыбалась, только с очень глупым видом. Ее замутило.

— Вы, несомненно, окружите ее чрезмерной заботой и добротой, — сказала миссис Боннер, теребя ленточку на капоре.

Тетушка Эмми вспомнила виденную некогда пьесу, где всех актеров расставили полукругом в ожидании сцены, подготовленной драматургом с необычайным мастерством, и понадеялась, что ей удастся контролировать свою сценку не хуже, чем ему. Однако бедняга позабыла, что она вовсе не драматург, а просто актриса в великой пьесе жизни.

— Эсболды, — проговорила тетушка Эмми, глядя на Лору из-под опущенных век и трепеща ресницами, словно свет был чересчур ярок, — Эсболды, — повторила она, — держат лучшее стадо молочных коров в Пенрите. И домик у них прелестный. Свинки тоже есть. А больше всего тебе бы понравился домик, Лора, ведь весной он просто весь в цвету! Фруктовые деревья прелестно цветут по весне, мистер Эсболд, не правда ли?

— Деревья там хорошие, — кивнул мужчина.

— В таком здоровом, красивом местечке маленькая девочка не может не вырасти счастливой! — предположила миссис Боннер.

Миссис Эсболд облизнула губы.

— Разве у вас нет своих детей? — спросила Лора, не чувствуя собственного тела.

— Увы, — коротко ответила женщина, опустив глаза.

Она принялась с виноватым видом оправлять юбочку на ребенке.

— Должно быть, вас это очень печалит, — проговорила Лора.

Ее сострадание тронуло бесплодную женщину, и та ответила благодарным взглядом.

У миссис Боннер сложилось впечатление, что происходит нечто, чего она не понимает. И тогда она воскликнула почти игриво:

— Лора, разве ты не готова отдать Мерси миссис Эсболд? — Потом, с надлежащей случаю серьезностью, добавила: — Я убеждена, что несчастная мать бедного ребенка была бы весьма благодарна, если бы узнала, что судьба ее крошки устроилась так удачно.

Лора не смогла ответить. Она чувствовала, что настал момент принятия решения, вот только зависело оно вовсе не от нее, а от некой высшей силы. И разум ее был не в состоянии с ней тягаться.

— Ты взяла бы ее, Лиз? — с сомнением спросил мистер Эсболд.

Его жена задумчиво ерошила волосики ребенка, словно готовилась совершить поступок крайне бесчеловечный.

Дитя не поморщилось.

— Да, — ответила женщина, вглядываясь в невозмутимое лицо малышки. — Она знает, что я ее не обижу. Я не обижу вообще никого!

— Но возьмешь ли ты ее? — спросила мужчина, которому хотелось поскорее вернуться к тому, в чем он понимает.

— Нет, — ответила женщина. — Она никогда не станет нашей.

Губы на ее приятном, деревенском лице искривились, потому что она действительно совершила поступок бесчеловечный, только по отношению к самой себе.

— Нет-нет, — повторила она. — Я ее не возьму.

Поднявшись, женщина быстро и осторожно усадила ребенка на колени юной леди.

— Тогда у нее было бы слишком много матерей!

Все позабыли про миссис Боннер, роль которой свелась к тому, чтобы проводить Эсболдов до дверей. После этого она тут же ушла наверх.

Поскольку Лора Тревельян тоже ощущала свое бессилие, она продолжала сидеть, где сидела, и поначалу едва ли заметила неуемную Мерси. Несмотря на важность того факта, что ребенок остается, эта немалая победа вовсе не была окончательной. Ни одну победу нельзя считать окончательной, поняла несчастная Лора, и перед ее взором замелькали видения дальних пустынь. Она с безудержной нежностью трогала его лицо там, где кончается кожа и начинается жесткая борода, пока девочка не испугалась — сперва взгляда матери, потом ее всепоглощающей страсти, и взмолилась, чтобы ее отпустили.

Из-за собственного вероломства миссис Боннер теперь немного побаивалась племянницы, хотя они и разговаривали друг с другом веселыми голосами, если только не избегали общения, ведь это было несложно, учитывая предсвадебную суматоху.

За два дня до церемонии Принглы дали бал в честь Беллы Боннер, которую любили все. Провести его решили в бальном зале Академии танца мистера Брайта на Элизабет-стрит, поскольку он был гораздо удобнее для тех гостей, кому пришлось добираться морем с Северного берега до центральной части города. Судя по аренде столь фешенебельного заведения и слухам о приготовлениях к мероприятию, Принглы собирались потратить значительную сумму, в результате чего в городе вскоре только и говорили что об их бале — и те, кого позвали, и особенно те, кого не позвали. Иные даже высказывали мнение, будто появляться на публике в положении хозяйки просто неприлично, на что ее сторонники замечали: в таком случае бедняжке вообще следовало бы провести почти всю жизнь взаперти.

Утром назначенного дня миссис Прингл, уже тяготившаяся своим состоянием, тем не менее приступила в сопровождении своих дочерей Уны и Флоренс к украшению зала, точнее, наблюдала за тем, как пара могучих садовников художественно расставляет многочисленные горшки с цинерариями; сами же леди в это время стояли, склонив головы набок, или втыкали веточки аспарагуса везде, где только можно. Господин Брайт, учитель танцев, имевший богатый опыт проведения торжественных мероприятий, внес множество практичных предложений и был поистине неоценим в их воплощении. К примеру, он нанял оркестр, предварительно посоветовавшись с мистером Топпом. Также он порекомендовал свою знакомую, избавившую миссис Прингл от утомительнейшей обязанности приготовления ужина на столько персон, хотя подробности вроде степени близости к распорядительнице банкета и его личной выгоды так и остались неизвестны. В глазах миссис Прингл он был человеком всеведущим и надежной опорой, в то время как два его молодых племянника проявили похвальную прыть в натирании полов, бегая по свечным стружкам до тех пор, пока паркет буквально не загорелся под их сапогами, а один из младших помощников не упал крайне неудачно.

С наступлением вечера включили газовое освещение, в туалетных комнатах и буфетах закипела жизнь, повсюду засновали почтенные женщины в черном, расставляя предметы первой необходимости, кои могут понадобиться леди: одеколон, пастилки от кашля, безопасные булавки, иголки и нитки; для угощения гостей обоего пола подготовили самые разнообразные виды мяса от местных торговцев, в избытке, но без излишеств, всевозможные овощи, нарезанные самым замысловатым образом, бисквиты с кремом и желе, колышущиеся под шапками взбитых сливок.

И только комната комнат, бальный зал, оставалась пустой, пребывая в мистическом оцепенении, нарушаемом лишь шипением газа, пока из галереи не донеслись первые хрупкие ноты незримого оркестра. Тишина и ожидание давили на стены с такой силой, что едва не разорвали их изнутри, разбив вдребезги волшебные зеркала, развеяв золотую дымку и синие газовые глубины, разбросав повсюду драгоценные листья цинерарий.

Гости Принглов начали понемногу просачиваться внутрь, затем ручеек постепенно расширился и хлынул нескончаемой рекой. Явились все, кого звали, и даже те, кого, откровенно говоря, и позвать не могли. К примеру, с улицы забрело несколько пьяниц. Их бледные, одутловатые физиономии замаячили на берегах лиловых цветов, приведя в ужас или в ярость тех, кому давно удалось выдворить уродство из своей жизни. Порядок восстановили быстро. Слуги положили безобразию конец, выставив непрошеных гостей в ночь, из которой те пришли, и вскоре память о них померкла в блеске мундиров галантных морских офицеров и в дымке юных дев, обретавшихся по краям зала или скопившихся в прохладных уголках.

Заиграла музыка. Гости приготовились исполнить первые, продуманные фигуры танца.

Миссис Прингл, принимавшая гостей посреди искусно оформленных зарослей, выступила вперед, чтобы обнять своих дражайших друзей, Боннеров. Раздался внушительный лязг оникса о сердолик.

— Дорогая моя, — проговорила миссис Боннер, распутав сцепившиеся украшения, — должна поздравить вас, так сказать, с триумфом вкуса и праздничности!

В кои-то веки миссис Прингл расхотелось упрекать свою подругу в непунктуальности.

— Как-нибудь, при более подходящем случае, я вам поведаю, что именно нас задержало, — прошептала миссис Боннер, подмигнула и улыбнулась. Затем, повысив голос и придав ему довольно радостный тон, добавила: — Впрочем, судя по восторженным взглядам, задержка ничуть не сказалась на нашем прекрасном настроении!

Позже никто и не подумал напомнить ей о данном обещании — вероятно, леди порой уважают маленькие хитрости друг друга. Дело в том, что миссис Боннер, будучи уверена, что на фоне увядших цветов свежие бутоны привлекают больше внимания, всегда являлась на балы с опозданием.

— Белла так и сияет, — похвалила миссис Прингл, принимая свою роль.

— Белла сегодня хороша, — проговорила ее мать так, словно только что заметила.

— Ну разве она не самая прелестная девушка в Сиднее? — спросила миссис Прингл, умевшая быть щедрой.

— Бедный Сидней! — воскликнула Белла.

Временами она гримасничала как негодный мальчишка, и даже это ей прощалось. Впрочем, учитывая торжественность момента, она быстро вернулась на свое высокое белое облако.

— И Лора тоже, — любезно добавила миссис Прингл.

Потому что Лора Тревельян также была там.

Белла Боннер сразу же отправилась танцевать с мистером Принглом — уродливым мужчиной, пропахшим табаком, но весьма уважаемым за влиятельность и капитал. В тот вечер Белла нарядилась в атласное платье, которое было гармоничнее музыки и белее молчания, ибо при ее появлении умолкло большинство мужчин и даже несколько миловидных девиц. Поглощенные удивительным зрелищем, те, кто знал ее близко, не решались выставлять сей факт напоказ. Они думали лишь о том, как бы удержаться на своих прозаических ногах, и смотрели, как Белла движется в танце мимо них.

Еще там была Лора Тревельян.

Лора надела платье, которое потом никто не смог бы описать, даже если бы его очень попросили. Только после долгих размышлений и настойчивых расспросов, не вполне доверяя самим себе и своим неверным губам, некоторые отвечали, что платье, вероятно, было цвета золы или коры какого-нибудь туземного дерева. Разумеется, наряд ее ничуть не соответствовал ни одному из этих описаний. Мрачность впечатления создавалась благодаря серьезности лица обладательницы платья и несколько надменной посадке головы. Хотя отвечала она с приятной прямотой и простотой всем, кто осмеливался к ней обратиться, таковых было немного по причине зыбкой неизвестности, которую они чувствовали, но не могли в нее проникнуть, или хуже того — начинали подозревать, что темнота есть и в их собственных душах. И тогда они принимались оглаживать свои лица, взбивать розовые или голубые наряды перед зеркалом, прежде чем снова ринуться в сумасшедший вихрь незримой музыки. Эти мелкие цветочки смотрелись лишь в общем букете.

К Лоре подошла Чэтти Уилсон — девица упитанная и довольно навязчивая, которая всегда раздавала всем добрые советы, знала все, бывала везде — вечная подружка невесты, неизменно обойденная вниманием в силу того, что слишком уж лезла в глаза.

И вот Чэтти спросила:

— Ну, разве тебе не весело, Лора?

— Не особо, — ответила Лора. — Если быть до конца откровенной.

Чэтти хихикнула. Признание в том, что тебе не весело, было для нее страшным грехом, на который она никогда бы не осмелилась, поэтому девушка притворилась, что не поверила.

— Может, тебе нездоровится? В туалетной комнате есть вполне приличный диванчик. Очень чистый. Можешь ненадолго дать отдых ногам. Я пойду и посижу с тобой, если хочешь.

Чэтти чрезвычайно хотелось услужить подруге, потому как, несмотря на неустанную погоню за удовольствиями, иногда она подозревала, что в отказе от них есть особое наслаждение.

И тогда Лора ответила:

— Неужели ты действительно можешь прилечь на диванчик и исцелиться от любого недуга? Ах, Чэтти, как я тебе завидую!

Именно за это Лору многие не любили, и Чэтти хихикнула, смущенно утерев носовым платком испарину над верхней губой.

— Ну и ладно! — Чэтти снова хихикнула, чтобы заполнить неловкую паузу.

Впрочем, Лора была благодарна своей тучной подруге.

— Пойдем, — сказала она, прикоснувшись к Чэтти лишь потому, что это давалось ей нелегко. — Давай постоим вон там, возле колонны, и посмотрим, а нас видно не будет.

— Ни в коем случае! — воскликнула Чэтти, считая своим наипервейшим долгом постоянно находиться на виду, и потащила подругу на небольшой помост, предназначенный для вручения призов за танцы после окончания семестра, где среди цветов поставили стулья. — Разве можно прийти на бал и прятаться за колонной!

— Что за прок выставлять себя на публичное обозрение? — спросила Лора. — Мы будем торчать тут как мишени.

Чэтти знала, что мишени предназначены для стрел, однако промолчала.

— Если проку и не будет, то вреда от этого тоже никакого не выйдет, — осторожно заметила она, и девушки присели.

То был вечер Беллы. Она мелькала повсюду, в белом платье и почти всегда в объятиях Тома Рэдклифа. Остальные танцующие уступали дорогу, радуясь ее присутствию, словно она какой-нибудь талисман, и касались волшебного платья. Иногда в танце Белла прикрывала глаза, отдаваясь музыке, хотя по большей части держала их широко распахнутыми, выражая свою любовь таким сияющим взглядом, что иные матери сочли это нескромным, и Лора, перехватив трогательную откровенность небесно-голубых глаз, испугалась за безопасность своей кузины и захотела защитить ее.

Или же себя. Она содрогнулась, осознав, что любовь скрыть невозможно, и нервно заозиралась. У Лоры дух занялся — она почувствовала себя пугающе уязвимой. Шея у нее пошла пятнами.

И когда к помосту тихо подошел и учтиво поклонился мужчина, она едва не закричала, чтобы не подпустить единственного, кто в силу своей скромности и рассудительности мог бы ее понять.

— Вы очень любезны, — проговорила она низким, неприятным голосом. — Благодарю, но я не танцую.

— Я вас не виню, — ответил он. — Меня ничуть не удивляют люди, которым не хочется танцевать. Уже хотя бы потому, что танцы отнюдь не способствуют общению. Невозможно приплясывать и одновременно выражать свои мысли ясно.

— Правда? — удивилась Лора. — А вот мне всегда давали понять, что выражать свои мысли ясно и есть верх необщительности.

Чэтти Уилсон рассмеялась с горечью. Все и вся вдруг сделались ей ненавистны.

И тогда Лора Тревельян представила доктора Бэджери, корабельного врача «Наутилуса», мисс Чэтти Уилсон и почувствовала свой долг исполненным.

Однако выражение лица доктора не давало ей покоя. Хотя он обращался к Чэтти Уилсон, вопросы его адресовались совсем другой.

— Скажите, мисс Уилсон, — спрашивал он, — хорошо ли вам знакома эта местность?

— Ни в коем случае! В буше я почти не бывала. Другое дело, конечно, люди женатые, им приходится ездить туда часто.

Мисс Уилсон не собиралась тратить время на доктора Бэджери, который не был ни молод, ни красив, ни богат, как подозревала она, к тому же не вполне джентльмен. Если сочувствия она не признавала, то лишь потому, что еще не в достаточной степени отчаялась.

— Я отдал бы все, только бы удовлетворить свое любопытство! — признался он.

— Тогда примкните к любой экспедиции, — посоветовала Чэтти, изо всех сил пытаясь обратить на себя внимание кого-нибудь получше. — К примеру, вроде той, что отправилась в глубь континента в прошлом году, — добавила она, потому что была прекрасно вышколена, — под предводительством одного немца, мистера Фосса.

Похоже, на помощь к Чэтти Уилсон не спешила ни одна экспедиция.

— А, я про нее слышал, — сказал доктор Бэджери. — Расскажите мне о Фоссе.

Он пристально смотрел на Чэтти, но Лора знала: в любой момент доктор готов обернуться и уловить ее душевное смятение.

— Мне самой не довелось с ним познакомиться, — ответила Чэтти и вдруг вспомнила: — Зато Лоре повезло!

И тогда доктор Бэджери повернулся, немного напрягшись, как делают все упитанные сорокалетние мужчины, и посмотрел на Лору с нескрываемой надеждой. Он ничуть не удивился бы любым откровениям из уст этой темноволосой молодой женщины.

Лора, глядевшая в сторону, краем глаза заметила его довольно густые брови.

— В самом деле? — спросил он.

Повисла пауза.

— Да, — помолчав, кивнула Лора. — Точнее сказать, мой дядя был одним из тех, кто поддержал экспедицию мистера Фосса.

— И что за человек этот немец?

— Не знаю, — ответила Лора. — Не могу судить о человеке по внешним признакам. Иногда, — добавила она, чувствуя себя изрядно пожившей, — любые признаки кажутся поверхностными.

— Лично я слышал о мистере Фоссе, — заметил корабельный врач, — вещи поистине невероятные.

— Несомненно, вы осведомлены лучше меня, — проговорила молодая женщина.

И тогда доктор Бэджери понял, что придется пригласить мисс Уилсон потанцевать, и она, за неимением других предложений, милостиво согласилась. Они спустились с помоста. Корабельного врача, мужчину славного, который писал нежные письма юным девушкам, чьи матери давно махнули на него рукой, закрутило в надрывном веселье польки — реки страданий ринулись на поверхность из глубин, где оставались до сих пор незамеченными, либо же о них не знал он один.

Потом к нему вернулось чувство долга.

— Вы знаете Уэверли? — спросил скачущий корабельный врач.

— О боже, конечно! Уэверли, — вздохнула мисс Чэтти Уилсон, приплясывая. — Я тут знаю все. Хотя есть места, куда можно не всем.

— Я был на днях в Уэверли, в саду судьи де Курси. Вы с ним знакомы? — осведомился корабельный врач, уже наслышанный о местных обычаях.

— Его жена — троюродная сестра моей тетушки.

— Неужели здесь все друг с другом в родстве?

— Почти. — Чэтти вздохнула. — Конечно, породниться можно не всем.

— Я был в Уэверли с Принглами. В этой компании оказалась и мисс Боннер с матерью.

— Белла, — сказала Чэтти, — прелестное создание. И такая милая. Она как никто заслужила свое счастье. Ей можно только позавидовать.

— И мисс Тревельян, — предположил корабельный врач.

— Лора тоже милая, — вздохнула Чэтти. — Но необычная. Лора умна.

Они продолжили танцевать.

И корабельный хирург снова лавировал в лабиринте подстриженных кустов в Уэверли. Он с первого дня понял, что предназначен для Лоры Тревельян, какова бы ни была причина ее тайных печалей. Они плыли по темным водам, и она отворачивала лицо, или же брели по зеленому лабиринту, в котором, как он знал из опыта, им не встретиться никогда.

Оставаясь на своем месте, Лора Тревельян наблюдала за ужимками толстого корабельного врача, размышляя о том, что вполне могла бы его полюбить, если бы их не разделяли моря опыта и музыки.

Танец закончился, и все зааплодировали первоклассной музыке, стуча горячими перчатками.

Находясь в шумной зале, Лора была сама по себе, но, поскольку уже перешагнула возраст боязни общества, она не пыталась его избегать. По залу с потерянным видом бродил всклокоченный Вилли Прингл, и наконец он прибился к ней.

— Не люблю я эти балы, а ты, Лора? — спросил молодой человек, забавно шевеля безвольным ртом.

— Сегодня ты выступаешь в роли хозяина, — добродушно ответила Лора.

— Господи, ну какой из меня хозяин? Не знаю, зачем я здесь.

Не осознавая, что так часто бывает перед тем, как тесто начнет подходить, мать Вилли имела привычку объяснять никчемность сына тем, что он слишком быстро вырос в ущерб своему здоровью.

— Возможно, со временем ты это поймешь и совершишь что-нибудь выдающееся, — предположила Лора.

— В конторе стряпчего?!

Совершить что-нибудь выдающееся Вилли боялся больше всего. В то же время компания старших девочек ему нравилась. Он предпочитал не столько говорить, сколько смотреть. Их присутствие порождало мистицизм, воплощавшийся в секретах и в молчании, в музыке платьев. В шатре их радужных жизней, будь то по углам бальной залы или на природе, под деревьями, сугубо формальная красота барышень сводила его с ума. Часто Вилли отворачивался от зеркал, которые не могли сохранить эти образы навсегда.

— Только не в конторе стряпчего, — согласилась Лора. — Если нас окружают стены, это ужасно.

Услышав это «нас», Вилли обрадовался, хотя и наморщил лоб ввиду торжественности момента.

— Потанцуем, Лора? — спросил он немного неуверенно.

Лору Тревельян его предложение удивило и привело в восторг.

— Почему бы и нет, Вилли! — воскликнула она и рассмеялась в предвкушении немудреного удовольствия. — Будет весело!

Танцевать с Вилли, с которым знакома с детства, вполне позволительно.

И они взялись за руки. Двигаясь по солнечным аллеям приятной музыки, молодая женщина настолько прониклась чувством невинного счастья, что едва не расплакалась. Она бросила взгляд в зеркало и увидела, что веки у нее красные, лицо бледное, нос распух. Сегодня она выглядела невзрачно, зато испытывала тихую радость.

Итак, необычная пара мягко кружилась в танце. Сперва на нее никто не обратил внимания, кроме корабельного хирурга, к тому времени оставшегося наедине со своими мучительными мыслями. Потом ее увидела Белла и окликнула через несколько волн танцующих, разделявших двух кузин, как бывает на всех балах.

— Лора! — вскричала Белла. — Я обязательно приду к тебе!

Она со смехом поплыла по морю тюли, восставая из пены в белом сияющем платье. Кожа Беллы золотилась загаром, в то время как остальные девушки тщательно прятали от солнца белые или розовые лица. При ближайшем рассмотрении, превратившись из богини обратно в животное, Белла оказалась покрыта тонкими, золотистыми волосками. Некоторые матери осмеливались утверждать, что из-за чрезмерного пребывания на солнце Белла Боннер непременно утратит свою свежесть. Она пахла юностью и теплой галькой, солнечным лучам было в пору задремать на ее лице, и она милостиво дозволяла осыпать себя самыми несуразными комплиментами. Впрочем, комплиментам Белла не верила. Она не принимала их всерьез.

Кузины воссоединились в середине потока. Толпа теснила их, они кружились вместе, держась за руки, вглядывались друг другу в глаза и отдыхали. И все, что они видели, касалось только их самих. Потом Белла не выдержала и принялась болтать.

— Напомни мне рассказать тебе, — проговорила она слишком громко, — про волосы миссис де Курси! Ты не дуешься?

— С чего мне дуться? — спросила Лора, чья мрачная грудь начала шелестеть от переливчатых синих красок, которые обычно ей очень шли.

Вскоре Беллу увел танцевать чинный судья.

Вилли побрел прочь, как делал едва ли не на всех мероприятиях, особенно на балах, и Лора осталась одна со своей собственной музыкой, из которой даже осмелилась напеть пару коротких, лихорадочных фраз. Бахрома металлических бусин на корсаже ее тусклого платья угрожающе сверкала и позвякивала, из запавших глаз, полуприкрытых настороженными веками, вырывались молнии.

Вследствие этого Том Рэдклиф приблизился к будущей кузине не без опаски.

— Полагаю, вы не танцуете, — начал он.

— Если вам так будет угодно, — улыбнулась Лора, — я готова пощадить ваши чувства.

Она догадывалась, что Белла, обладавшая врожденным инстинктом доброты, пришла с Томом к некоему соглашению.

— Вы ведь знаете, что вопрос не в этом! — выпалил он. — Я думал, танцу вы предпочтете разговор.

— Это было бы гораздо хуже, не находите? — засмеялась Лора.

Он хотел и вовсе ее проигнорировать, однако соизволил нахмуриться.

— В таком случае, — сказал он и покраснел, — давайте лучше потанцуем.

Если бы не выдающиеся физические данные, можно было бы заподозрить, что Том Рэдклиф изрядно напуган. Учитывая его карьеру военного, подобное предположение и вовсе выглядело абсурдно.

Коснувшись его плеча, Лора сказала:

— Никак не могу привыкнуть к вашему новому костюму.

— А я никак не могу привыкнуть к себе, — довольно мрачно заметил он.

Том подал в отставку и теперь стал обычным человеком. Пожалуй, этим и объяснялось его дурное настроение. Он еще не смирился со своей уязвимостью.

Танцуя друг с другом, мужчина и женщина напоминали два перекрещенных меча.

— Вы будете добры к Белле? — спросила Лора. — Если нет, то я вам этого никогда не прощу!

При определенном освещении улыбки всех танцующих казались горькими. Тяжелая металлическая бахрома ее бесщадного платья неприятно холодила его руку.

— Но ведь мы с Беллой любим друг друга!

Порой мужчины ведут себя как маленькие дети.

— Тот, кто не любил, не знает боли, — сказала Лора.

— Будем благоразумны, — заявил он, вновь обретая мужественность. — Если вам причинили боль, то остальных вовсе не обязательно постигнет та же участь. Даже если вам этого хочется.

— Вы меня неправильно поняли, — проговорила Лора.

Поскольку она произнесла это, глядя через его плечо, слова ее прозвучали довольно смиренно, и противник, не так давно лишившийся самообладания, не преминул этим воспользоваться.

— Вы знаете, я человек простой, — сказал он, умело пользуясь своей простотой. — Ум мой — практического толка. Что же касается воображения, то вы наверняка считаете мое недостаточно развитым, чтобы им восхищаться. — Он так спешил, что не стал дожидаться, пока ему воздадут должное. — Или даже его нет вовсе. И я этому чертовски рад! Видите ли, жить за счет воображения, как делают некоторые, — великое искушение. — Голос его поднялся слишком высоко, и он задохнулся, однако вовсе не был намерен останавливаться — он бросился вперед, прямо в пропасть. — Чего вы ждете от Фосса?

Его мужественные губы кривились от собственной дерзости.

И тогда Лора Тревельян впервые столкнулась с этим призраком, и более всего ее угнетало, кто именно осмелился его призвать. Глупая, невидимая музыка внезапно дополнилась оглушительным биением ее собственного сердца. В деревянно-гипсовой зале грянули трубы.

— От Фосса? — совершенно растерялась она, и металлические бусины расплавились под его пальцами. — Чего я жду? Я ни от кого и ничего не жду, я довольствуюсь малым.

Хотя Том Рэдклиф этого не постиг, он продолжал натянуто усмехаться.

Двое все танцевали и танцевали.

Снова став хозяином положения, мужчина предложил:

— Лора, если я могу вам хоть как-то помочь, ради Беллы…

— Вы ничем не можете мне помочь, — ответила Лора, — ни ради Беллы, ни ради кого другого. Вы не сможете мне помочь даже по собственному желанию, Том, потому что мистер Фосс пропал без вести!

Тома Рэдклифа неожиданно потрясла неприятная музыка и нетвердые движения партнерши. Правда, которую он выпустил наружу, заставила его прекословить и хорохориться.

— Если у вас открылся дар ясновидения, то все мы в опасности.

То ли от волнения, то ли от напряжения он делал ударение на каждом втором слове. Однако Лора не стала защищаться. Почти сразу она покинула своего партнера по танцу и пошла прямиком в туалетную комнату. Чэтти Уилсон, заметив это, задумалась, не следует ли ей сопроводить подругу, чье лицо так ссохлось, что напоминало желтый череп.

Неунывающие танцоры продолжали кружиться по залу под оглушительную музыку, пока не настало время ужинать.

Триумф миссис Прингл достиг апогея, когда двери распахнулись и гости ворвались в банкетный зал. Если «ворвались» и звучит слишком грубо, этого слова, увы, тут не избежать. Ибо на тех гостей, которые были хорошо воспитаны и предусмотрительно поджидали неподалеку, налегла бездумная толпа, продолжавшая танцевать, и болтать, и влюбляться. Внезапно две партии соединились одним помыслом, только выраженным разными способами, и хотя воспитанные гости пытались протестовать и даже подались назад, чтобы сдержать напор бездумных гуляк, их общий помысел взял верх, и шквал неумолимо понес сбившиеся в кучу тела прямо к длинным столам, угрожая нежной розовой ветчине и жирным говяжьим отбивным.

— Какой позор, — смеялась миссис Боннер, — что люди из приличных семей ведут себя как скоты!

Впрочем, на самом деле она одобряла все проявления здорового животного начала и была бы встревожена, если бы гости вели себя как человеческие существа.

Ее подруга и хозяйка вечера, миссис Прингл, которая сперва испугалась, учитывая свое положение, и нашла убежище за пальмой, вышла из-за дерева и прогуливалась среди гостей, раздавая советы вроде:

— Позвольте предложить вам немного заливного из рыбы!

Или:

— Могу порекомендовать Salad à la Roosse[36], мисс Хезерингтон.

Благодаря своему гостеприимству миссис Прингл, обидевшая многих друзей во имя дружбы, подвергла себя самым варварским нападкам. Некоторые, возможно, никогда не знали ее в полной мере, в то время как, судя по выражениям лиц других, те поняли, что им еще предстоит вынести.

Из всех этих друзей, пожалуй, по-настоящему благодарной была лишь миссис Боннер, и ей вдруг очень захотелось услужить подруге.

— Позвольте принести вам немного желе, моя дорогая, — уговаривала она. — Даже если, как вы говорите, аппетита нет, в вашем состоянии пара ложечек желе только подкрепит силы.

Ведь миссис Боннер, с ее любовью к цифрам и добродетельным начинаниям — мало кто знал, что она помогала супругу с бухгалтерией, — имела привычку подсчитывать расходы и неизменно прельщаться широтой размаха. Миссис Прингл смиренно расхаживала, исполняя обязанности хозяйки, а гости хмурились, глядя на нее поверх гофрированных усов из листьев салата и измазанных майонезом губ.

Поскольку все были слишком заняты, Лора смогла вернуться незаметно и присоединилась к компании. Ей более-менее удалось восстановить самообладание, и его вполне хватило бы до конца вечера, если бы по случайному стечению обстоятельств она не оказалась рядом с доктором Бэджери. Корабельному врачу вовсе не хотелось быть укушенным дважды, к тому же оторваться от порции мяса не представлялось возможным, поэтому он так бы и стоял, игнорируя истинный предмет своего интереса, если бы в один несчастливый момент руки их не встретились у корзинки с хлебом.

— Значит, вам все-таки нравится танцевать, мисс Тревельян? — наконец спросил корабельный врач, намекая, что ответ ее уже не важен.

— Нет! — ответила она. — Нет-нет-нет!

И он узнал крики людей, чьи раны открылись.

— Неужели обязательно мне об этом напоминать?

Доктор Бэджери поедал свою говядину, понимая: он начал чувствовать слишком глубоко, чтобы доверяться ходулям слов. С другой стороны, курьезный хруст, с которым он всегда жевал, придавал молчанию удручающую несуразность.

— Я и в самом деле приняла приглашения двух партнеров, — признала Лора, — потому что с первым мы были счастливы вместе, в детстве, второго же мне избежать не удалось, по крайней мере, в силу нынешних обстоятельств.

— Все это очень хорошо, — заметил врач, — трогательно и героично. Прошлое желанно, как правило, потому что не может выдвигать никаких требований, а настоящее видится нам грубым и жестоким. Когда же дело доходит до будущего, не думаете ли вы, что шансы равны?

Зубы у него были довольно крупные и белые, сидевшие в курчавой бороде, словно в капкане.

— Я думаю, — медленно проговорила она и тут же устрашилась своего признания, — что жизнь, которую я проживу, совершенно мне неподвластна.

В этом море ее не смог бы спасти даже благонадежный доктор Бэджери, как бы ей того ни хотелось. Отдавая должное ее способности разумно мыслить, отметим, что Лоре Тревельян действительно этого хотелось, поскольку она увидела в докторе истинное достоинство. Впрочем, человек способен мыслить разумно далеко не всегда, и достоинства порой оказывается недостаточно или, наоборот, слишком много…

Итак, врач вскоре отбыл на корабль и вернулся к размеренной жизни, не считая тех моментов, когда темные воды просачивались между шпангоутами. Тогда он звал ее, тонул с нею вместе, и прозрачные страхи вспыхивали в их глазницах, высвечивая длинные плавники сходных цветов.

И еще долго после того, как доктор Бэджери уснул в своей опрятной каюте в ночь последней встречи с Лорой Тревельян во плоти, бал в Академии Брайта на Элизабет-стрит, тот самый широко обсуждаемый и легендарный бал, который Принглы дали в честь Беллы, продолжал бушевать и греметь. О, моря музыки, высокие синие романтичные валы и маленькие розовые фривольные волны! Они смыли всех и вся, перевернули все вверх дном. Что могло быть естественнее, чем плыть по течению, хотя глаза уже саднило, в то время как скрипки продолжали извергать золотистые брызги, и в преддверии рассвета любые вопросы и ответы были вне пределов досягаемости.

— Дорогая миссис Прингл, вы и так уже сделали все, что могли, — сказала миссис Боннер. — Позвольте мне распорядиться насчет лошадей. Разве вы не можете просто ускользнуть? Либо давайте я пройдусь промеж танцующих и намекну нескольким сознательным девушкам, что пора бы и честь знать. Уверена, они прислушаются к голосу рассудка.

О, голос рассудка, о, миссис Боннер, поговорите же с розами и резедой! Их растопчут, или, скорее, они будут колыхаться на волнах в серебристых морях утра, вместе с программками и смятыми салфетками.

— Ах, миссис Прингл, это был такой прелестный-прелестный бал! — воскликнула Белла, очнувшись от танцев. Щеки ее пылали.

— Благодарю вас, миссис Прингл, — улыбнулась Лора Тревельян, по-мужски протягивая руку. И добавила: — Я получила огромное удовольствие.

Будучи женщиной, она умела солгать, если это действительно необходимо.

Танцующие расходились. Некоторые девушки, близко знакомые с Боннерами, подобрали юбки и старательно обошли Лору, которая всю ночь наблюдала за ними запавшими глазами, словно стоя на вершине холма.

Вернувшись в то утро домой, Боннеры поцеловались, вздохнули и разошлись по комнатам. Лора бросилась к своему столику, словно испытывала непреодолимое желание, судорожно порылась в ящике с письменными принадлежностями и незамедлительно принялась писать:

«Мой дорогой Иоганн Ульрих Фосс!

Мы только что вернулись с бала, на котором я так страдала из-за тебя, и теперь пишу, не зная, каким образом мне послать тебе это письмо. Если не произойдет чуда, то мое занятие — просто верх глупости!

И все равно я должна его написать! Если тебе, дорогой мой, от этого письма никакой пользы, то мне оно просто необходимо! Положа руку на сердце, я сознаю, что жалость к себе — мой величайший грех, который прежде мне не был свойственен. Какими сильными мы были, как слабы мы сейчас! Разве некогда твердый, справедливый, надежный характер — всего лишь миф?..»

В спящий дом начал проникать красноватый утренний свет. Нежные комнаты уподобились прозрачным яйцам, с которых сняли защитную скорлупу.

Молодая женщина, чьи веки превратились в коленкор, писала в своей красной комнате. Она вывела:

«…Казалось бы, людские добродетели — за исключением личностей обособленных, свободных от греха, безумцев или невежд — мифичны. Значит, и ты, мой дорогой, тоже миф?..»

Молодая женщина, чьи одеревенелые веки в невыносимо ярком утреннем свете стали красными и прозрачными, начала царапать бумагу пером, расчерчивая ее быстрыми взмахами.

«О, Господи, — подумала она, — оказывается, вера у меня есть, пусть и не всегда!»

Во рту набухали куски молитв. Лора судорожно металась по своей опрятной комнате, которая в красном свете выглядела жутко. Она рвала плотную писчую бумагу или пыталась порвать, потому что качества та была превосходного — дядюшка заботился об этом лично. В конце концов, Лора ее просто смяла. Дыхание рвалось из горла хрипами.

К счастью, вскоре она упала на кровать и забылась сном, в котором к ней вернулась красота, так редко проявлявшаяся на публике, так мало знакомая посторонним.

В самом непродолжительном времени Белла Боннер вышла замуж за Тома Рэдклифа, в церкви Сент-Джеймс, в ветреный день. Миссис Боннер раздулась от гордости за столь удачный брак, а недоверчивый отец, казалось, весь усох, ведя дочь к алтарю. Почти никто не задумывался о том, что чувствовала Белла, ведь разве невеста не была символом всех их чаяний? Вполне вероятно, что сама Белла не столько чувствовала, сколько трепетала внутри дрожащего белого кокона, из которого выйдет уже женщиной. Ее обычное человеческое лицо скрылось за вуалью тайного, покорного восторга. Для Лоры Тревельян, подружки невесты, так отличавшейся от других, не осталось ни малейшей возможности достучаться до своей кузины. Она бы негодовала и страшилась, что их прежняя близость ушла безвозвратно, если бы и сама временно не превратилась вместе с прочими в бездвижное насекомое.

Атлас вздыхал, пастилки потихоньку таяли во рту, звуки надушенного органа неторопливо плыли в мелодичных цветочных зарослях.

И вдруг грянули колокола.

Все признавали, что свадьба Беллы Боннер стала самой прелестной и изысканной за всю историю колонии. Разумеется, после церемонии, на ступенях церкви, произошел бурный всплеск чувств и цветов: ветер взметнул фату, волосы и шали, молодых осыпали рисом, кареты столкнулись, перегруженные и возбужденные лошади обильно облегчились посреди улицы. Еще случился скандальный эпизод с розовой атласной туфелькой, которую пылкий молодой унтер-офицер, троюродный кузен Чэтти Уилсон, унес, как передавали шепотом, из гримерки итальянской певицы. Многие женщины краснели оттого, что узнали, другие плакали, словно недавно приняли участие в театральной постановке трагедии, кое-кто осуждал невесту за букет из цветов груши, мягко говоря, весьма эксцентричный.

Стоя на ступенях церкви, на сильном ветру, Лора Тревельян смотрела на свою кузину, рассеянно державшую в руках сноп черных палок, с которых так и рвались цветочки, норовившие унести с собой нежный, белый, незримый миф о счастье…

Хотя прошедшая зима оказалась необычайно дождливой почти везде, разумеется, хуже всего пришлось тем местам, где была вынуждена встать лагерем экспедиция Иоганна Ульриха Фосса, ведь люди всегда уверены, что бесчинства природы происходят исключительно ради их личного неудобства. Пережившие испытание убеждают себя, что все время знали о существовании некоего высшего замысла, будь то благодаря интуиции или здравому смыслу; впрочем, вероятно, подобное справедливо лишь для самых мудрых и самых невинных.

Теперь, когда зима сменилась весной, члены экспедиции начали выползать из пещеры и безучастно наблюдать, как серая вода превращается в желтую липкую грязь. Они больше не считали свои грехи причиной всех невзгод. Несмотря на физическую слабость и отвратительный запах, человеческое достоинство возвращалось к ним не по дням, а по часам. Слабые глаза их вполне выдерживали крепнущее солнце. Просохшие участки земли уже зазеленели, предвещая хороший сезон. Поэтому люди разминали мышцы и тешились надеждой, что выживанием обязаны исключительно себе самим, и земля источает милости исключительно ради их пользы, более того, они даже уверились, что ее дары — это плод их страданий, пока в один прекрасный день маленькая серая птичка не застучала клювом по ветке дерева возле входа в пещеру, бросив тень сомнения на их возродившуюся было уверенность.

Очевидно, бесстрашная птаха не могла постичь, что к людям следует относиться с почтением, даже когда Тернер ее пристрелил.

Пэлфримен принялся упрекать удачливого охотника, на что тот жизнерадостно ответил:

— Какая разница? Не я, так кто другой.

Солнце грянуло золотом, и в его теплых лучах Тернер запамятовал, какой серой вшой он был на протяжении долгих недель в затхлой пещере. Он прочистил горло и добавил:

— И вам, ученым джентльменам, следует знать, что птица — всего лишь птица.

Его почти рудиментарные глаза сверкали. Никогда прежде ему не доводилось чувствовать себя равным всем людям.

Пэлфримен крайне огорчился.

— Бедняжка… — сказал он, коснувшись мертвой птицы носком сапога.

— Только не говорите, что не убили ни одной птицы! — вскричал Тернер. Сочувствие к другому существу заставило его почуять слабость. Пожалуй, теперь он стал на голову выше джентльмена.

— Насколько мне известно, я убивал много, — ответил Пэлфримен, — и вполне могу быть повинен в смертях, о которых даже не догадываюсь.

Он говорил так, словно отказывается от участия в экспедиции.

Тернер разозлился. Он пнул мертвую птицу, и та кувырком полетела в грязь. Сам же он сполз со скалы в поисках новой жертвы, однако ему помешала разлившаяся повсюду вода.

Пэлфримен пожалел, что не может заняться каким-нибудь легким физическим трудом и в нем обрести смысл. В иные моменты человек чересчур порядочный, чтобы искать прибежища в старой доброй иллюзии собственной значимости, мучительно корчится меж плоским небом и плоской землей, и молитва — не более чем колебание его мягкого неба.

В промежуток времени между наводнением и засухой благодаря какой-то оптической иллюзии земля действительно казалась плоской, особенно рано утром, когда глава экспедиции, мистер Фосс, выходил проверить почву. Он закатывал брюки до середины голени, надевал бушлат, потому что в такую рань было еще довольно холодно, и бродил по грязи, пока не увязнет. Затем он тряс поочередно ногами, чтобы сбросить налипшие «носки». При иных обстоятельствах немец выглядел бы весьма комично в глазах наблюдателей, собравшихся на галечной площадке перед пещерой. Теперь же они не решались смеяться, ибо страшились звуков, которые могли исторгнуть их уста. И разговаривали они уже не так свободно, как прежде. Слова больше им не принадлежали и норовили вырваться наружу — красноречивые, истинные, обнаженные.

Пройдясь немного, глава экспедиции видел, что дальше двигаться бесполезно, и неподвижно стоял на ходулях ног, отражаясь в грязной воде или водянистой грязи. Значит, я должен вернуться к этим людям, понимал он, и мысль эта была невыносима. Ничто не могло быть ужаснее того факта, что они — люди.

В конце концов поверхность земли покрылась коркой, и экспедиция продолжила путь.

Более того, земля праздновала их присутствие зеленой травой, гладившей лошадей по животам или стелившейся зелеными полосами. Лошади хватали траву, пока не насытятся или не раздуются и из них не хлынет зеленый понос. Точно так же глаза людей постепенно насыщались этой зеленью, хотя они продолжали распевать в дороге как влюбленные или как дети. Они пели песни про зверей, которые помнили с детства, или трепетные песни своей юности, которые напевали себе под нос, поджидая в сумерках у перелаза. Последние песни вспоминались с трудом, ведь они никогда не пелись ради слов. Звуки струились, начинаясь спазмами и трепетом тел певцов.

Так любовь и предвкушение вдохновляли кавалькаду, едущую по зеленым равнинам, все еще похожим на болота. В небе разносились дивные крики влюбленных птиц. Навстречу всадникам приближались крепкие гладкие стволы деревьев цвета плоти. И все же сами люди, несмотря на свободу и радостные песни, лишь отдаленно напоминали существ из плоти и крови. Разумеется, к тому времени запасы провизии почти иссякли, зато дичи стало предостаточно. И люди этим пользовались, чтобы добывать еду, но уже довольствовались малым, поскольку лишения и протяженность пути ослабили тягу к пище. Для их помудревших желудков она сделалась чуждой. Люди предпочитали питаться снами, однако от снов не толстеют, скорее наоборот.

В этот сезон травы, добычи и песен врывались и другие признаки ликующей жизни. В зарослях кустарника стоял абориген, распевая, притопывая и размахивая копьем, чье зазубренное острие напоминало морду крокодила. Вокруг певца собралось трое или четверо товарищей, но они были слишком застенчивы или же не имели дара выражать свою радость.

— Он, несомненно, поэт! — взволнованно воскликнул Фосс. — О чем он поет, Джеки?

Джеки не смог или не захотел отвечать. Он отвернулся, и горло у него защемило то ли от смущения, то ли от тоски.

При виде восторга главы экспедиции настроение у некоторых белых упало.

— Мальчик вовсе не обязан понимать их диалект, — сказал Ральф Ангус и удивился, что дошел до этого сам.

Фосс, впрочем, продолжал улыбаться и радовался как ребенок.

— Разумеется, — ответил он, ничуть не обидевшись. — Я хочу подъехать и поговорить с этим поэтом.

Каменные фигуры его спутников подчинились.

Фосс поехал к зарослям, придерживаясь убеждения, что должен общаться со своими черными подданными по наитию и привести их к взаимному пониманию, которое выше слов. Пребывая в столь ясном умонастроении, он не сомневался, что смысл песни раскроется и станет ключом к дальнейшим переговорам. Однако черные убежали, оставив после себя неприятный запах.

Когда отвергнутый властитель вернулся, все еще великодушно улыбаясь, и сказал: «Любопытно, что первобытный человек не чувствует дружелюбия, исходящего от расслабленных мышц и любящего сердца», его последователи не рассмеялись.

Молчание было гораздо хуже смеха. В их запавших ноздрях отчетливо виднелся каждый волосок.

В последующие дни экспедицию сопровождали целые толпы черных. Хотя аборигены никогда не показывались все разом, черные тела время от времени мелькали в бледной траве или оживали среди мертвых деревьев. Ночью часто раздавались смех, хруст веток, пение и глухие удары об общую землю.

Фосс продолжал расспрашивать Джеки.

— Неужели они никак не выражают своих намерений? — восклицал он в сердцах. — Черный не говорить зачем приходить, зачем он петь?

— Они радоваться, — ответил мальчик.

На закате это казалось вполне очевидным. Вечерами немец наблюдал, как в небе над желтеющей травой возникают широкие мазки красной и желтой охры. Каждый вечер был торжеством божественной щедрости. Принимая дань уважения, само Божественное присутствие пламенело в небе, однако улыбалось довольно криво.

Хотя чернокожий мальчик был менее восприимчив к глобальным явлениям, чем его хозяин, он с удовольствием продлил бы закат. Джеки и в лучшие времена предпочитал держаться поближе к немцу, сейчас же, когда опускалась ночь, он стал сворачиваться клубком у откидного полога маленькой палатки, в том месте, где раньше лежал терьер.

Собаку, напоминавшую терьера, а на самом деле просто отважную дворнягу, еще в начале экспедиции Фоссу подарил поселенец из Новой Англии. И вдруг она пропала.

— Должно быть, напоролась на сучок или кенгуру порвал, — предположил Фосс.

Он бродил, зовя пропавшую Шельму, однако вскоре оставил попытки ее найти. Подобные пустяки не занимали его надолго.

— Уж ты-то знаешь, что случилось с бедной дворнягой, — шепнул Тернер Джадду, которому теперь доверял.

Джадд не стал его слушать, он был погружен в свои мысли.

Спустя некоторое время плодородные равнины, по которым они ехали, сменились зарослями плотного кустарника, потом серыми солончаками, явно не видевшими дождей. Даже редкие вкрапления кварца больше не могли украсить мрачного лона этих земель.

Поутру Тернер принялся вопить:

— Я не могу! Не могу!

Против возвращения в пустыню восставали самые ядра его подживших фурункулов. От избытка чувств десны у него кровоточили.

Если остальные едва заметили выходку Тернера или испытали легкую неприязнь, то лишь потому, что и сами ни о чем другом не думали.

Не получив должного внимания, Тернер успокоился и поехал дальше.

— По крайней мере, мы избавимся от наших черных друзей, — заметил Ральф Ангус. — Никто в здравом уме не покинет раздолья лугов ради пустыни.

— Вам-то этого не понять, Ральф, — ухмыльнулся Фосс.

— Я имею право на собственное мнение, — пробормотал молодой человек. — Но впредь буду держать его при себе.

Фосс продолжал скалиться. Плоть его иссохла до такой степени, что улыбаться он больше не мог.

Так экспедиция вступила в преддверие ада, сопровождаемая лишь стуком копыт и шелестом соляных кустов.

Этот дьявольский край сперва был совершенно плоским, потом распался на извилистые овраги — не особо глубокие, зато достаточно крутые, чтобы рвать спины животных, вынужденных перебираться через них, и выматывать тела и нервы людей в неистовой качке. Обходного пути не существовало. Овраги следовало пересечь, и они все никак не кончались. Казалось, будто весь окружающий ландшафт обратился в земляные укрепления, стремясь воспрепятствовать их дальнейшему продвижению.

В ходе штурма лица путешественников приняли отсутствующее выражение. В лиричных лугах, через которые они недавно проезжали, люди отпели остатки своей юности. Теперь, в тишине, они даже перестали подсчитывать язвы. Они почти отреклись от своих старых, плетенных из прутьев тел. К закату все очень устали. Лишь дух мерцал в глазницах. Взметнется ли он ввысь во вспышке откровения, еще только предстояло узнать.

Вечером, когда они карабкались на красный утес, одна из лошадей, точнее, худой как скелет мерин, чьи глаза стали молочно-белыми от болезни, а единственными признаками жизни были багровые язвы, споткнулся и с жалобным воплем рухнул в овраг, где так и остался лежать, брыкаясь и продолжая кричать.

И тут же все, кроме главы экспедиции, принялись ругаться, командовать или раздавать советы. Все хором. Чего они намеревались таким образом достичь, люди и сами вряд ли бы объяснили, поскольку не могли не присоединиться к несчастной лошади в этом вопле всеобщей агонии.

И тогда Фосс сказал:

— Полагаю, животное следует пристрелить, мистер Джадд.

Джадд спешился, снял со спины ружье и спустился по склону, после чего быстро покончил с бедной лошадью. Этот гуманный поступок представлялся единственным выходом, и все же, когда каторжник снял вьючное седло с трупа, дернув за кожаные ремни из последних сил, и едва не повалился назад под весом своего прежде столь мощного тела, он принялся засыпать мертвую кобылу камнями. Джадд бросал их медленно и злобно, повернувшись к товарищам широкой спиной, и камни гулко стучали по шкуре.

Пока Фосс не позвал:

— Пойдемте, мистер Джадд. Глупо тратить силы подобным образом.

Это действительно казалось глупым. И ужасным. Гарри Робартс, который успел зауважать и даже полюбить своего товарища, пришел в ужас. Впрочем, он, бедняга, был простая душа.

Едва Джадд вновь обрел привычное равновесие и вернулся к своей лошади, отряд продвинулся немного дальше и достиг довольно широкого плоскогорья, пусть и засушливого, зато ровного.

— Думаю, здесь мы и остановимся, — решил Фосс, подъехав к группе скрюченных деревьев.

Больше он не сказал ничего. Бывали случаи, когда в порыве некоего чувственного своенравия он действительно щадил чужие чувства.

В сумерках все сидели, смакуя чуть прохладную воду, отдававшую парусиной или грустью по покинутой цивилизации. Лишь Гарри Робартс бродил по пустыне, пьяно спотыкаясь, и когда взошла луна, слезы в глубоких бороздах на постаревшем лице мальчика были холодны как лед. Бессвязно бормоча и хныча, он принялся пересчитывать выпавшие на его долю благодеяния и понял, как много раз был к нему добр его товарищ, каторжник. Вероятно, от воспоминаний об этом у него особенно щемило сердце, ведь все человеческие узы неизбежно оборвутся.

И вдруг, в смешении сумерек и лунного света, мальчик понял, что смотрит в глаза зверя. На несколько секунд, пока не пришел испуг, оба застыли на месте. Потом ситуация прояснилась. Мальчик понял, что глаза принадлежат черному, сидящему на корточках в ложбине с двумя женщинами, такими же голыми и удивленными, как и он, которые пытались разжечь костер с помощью палочки для добывания огня и кучки хвороста. Позиции всех четверых были слишком уязвимы, чтобы оставаться в них и далее. Белый мальчик попятился, бормоча под нос недавно усвоенные ругательства, черный как сама ночь мужчина быстрее света метнулся в ближайший овраг, женщины со свободно болтающимися грудями последовали за ним.

Мальчик долго проклинал свое смятение и отсутствие храбрости, появления которой все ждал вдобавок к изрядной физической силе, когда раздались вопль удравших аборигенов и ответные крики вдали. Позже, рассказывая историю в лагере, он вспомнил и об отблесках второго костра немного в отдалении, тут же потушенного.

— Значит, от проклятых черных оторваться не удалось, — тяжело дыша, сообщил Гарри Робартс своим товарищам.

Из всего отряда не унывал один Фосс.

— Нет причин полагать, что эти аборигены не из здешних мест, — заявил он, — вполне может быть, что мы добрались до лучших земель.

Подобное рассуждение убедило лишь тех, кто хотел в него верить.

— До чего неразумно, — смеялся Фосс, — ударяться в панику, точно слабонервные женщины, ведь раньше мы почти не обращали на аборигенов никакого внимания!

— Тогда мы были сильны, — с жаром воскликнул Джадд, — и полны надежд!

— Уж вам-то как никому другому следует знать, насколько неразумно отказываться от надежды, — заметил глава экспедиции.

Пытаясь утешить его человеческими заповедями в этой превышающей людские возможности ситуации, утешитель укрепил лишь собственный дух.

Фосс поднял полог своей палатки и зашел внутрь, и Джадд-каторжник прошептал сквозь зубы:

— Прежде я знал, на что способен. Знал, куда меня ведут. Теперь же не знаю ничего…

После этого все ушли спать с ружьями наготове, но уснули глубоко, потому что были измотаны.

Утром мир окропила сверкающая холодная роса, и путешественники, глядя на суровое плоскогорье, почувствовали прилив сил, пусть даже и вызванный сном.

Фосс поднялся раньше всех и расхаживал с губкой, собирая росу в котелок, чтобы использовать всю возможную влагу для собственных нужд. Вскоре к нему присоединился Пэлфримен.

— Мы могли бы быть счастливы, — заметил орнитолог, — если бы не поднимали глаз и смотрели лишь на эти драгоценные камни.

— Насколько я понимаю, именно так некоторые и обретают веру, — ответил немец.

Пэлфримен, чья вера в последнее время изрядно пострадала, воспринял эту шпильку как своего рода наказание.

— Некоторые — да, — согласился он.

— Эх, Пэлфримен, до чего же вы безответный! — воскликнул Фосс. — Смирение оскорбляет человеческую природу. Мне за вас стыдно!

Поскольку Пэлфримен промолчал, немец добавил, больше обращаясь к самому себе:

— Полагаю, скоро мы узнаем, кто из нас прав.

В этом металлическом свете он мог бы еще долго унижать своего покорного друга и превозносить сам себя, потому что по утрам бывало безжалостно студено, что весьма располагало к резкой отчужденности, если бы из лагеря не раздался рев голосов. Вернувшись туда, Фосс и Пэлфримен узнали от товарищей, что исчезли топор, уздечка и последний компас — прямо из палатки, ночью.

— Это все черные, сэр! — возмущался Джадд. — Позвольте, я пойду их поищу.

— Мы не можем обвинять аборигенов без веских доказательств, — ответил Фосс.

— Доказательства я найду быстро! — заявил Джадд.

— Если наше имущество стащили не они, — желчно брызгая слюной вскричал Тернер, — а им-то это удалось бы без особых усилий — поднимай полог да бери, то кто тогда взял наши вещи?

Тернер с Джаддом вспомнили Джилдру и готовы были сказать больше, однако не осмелились. Или же побоялись Фосса? При виде крупного, дрожащего Джадда сила немца возросла.

— По крайней мере, искать аборигенов нет нужды, — нарушил неловкое молчание Пэлфримен.

Все оглянулись и увидели группу из нескольких черных, столпившихся неподалеку. Из-за света и стелющегося понизу тумана казалось, будто они стоят на облаке. Их вытянутые тела цвета гари придавали сцене первобытную чистоту, заставившую умолкнуть большинство белых и необычайно привлекшую Фосса.

— Отлично! — воскликнул он. — Вот прекрасная возможность удовлетворить вечную тягу мистера Джадда к доказательствам.

— Ничего не понимаю! — в отчаянии вскричал Джадд. — Я им сейчас покажу доказательства! Пальну пару раз прямо в гадов!

— Погоди, Альберт! Я с тобой. Грязные черномазые! — добавил безукоризненно чистый Тернер. — Только сперва ружье найду.

— Ни в коем случае! — резко оборвал Фосс. — Никаких глупостей! Пойду я, а вы ждите здесь. Na, mach[37], Джеки! — крикнул он мальчику-аборигену.

— Много чего выйдет из вашего панибратства с черными! Все как всегда! — выпалил Джадд. — Не могу я больше мечты мечтать! Мистер Фосс, неужели вы не видите, что благодаря этим бредням мы превратились в скелеты?

— Если вы бредите, то это следствие нашего неизбежного физического истощения, — чопорно ответил немец.

— А-а-а! — простонал Джадд.

Все умолкли, даже сам Джадд, пока аборигены с видом божественного превосходства взирали со своего облака, словно готовились вынести судьбоносное решение.

— Наш друг Джадд завидует моим попыткам установить взаимопонимание и доверительные отношения с аборигенами, — наконец проговорил Фосс. — Я попрошу мистера Пэлфримена пойти к ним и расследовать дело о нашей украденной собственности. Он, по крайней мере, лишен предрассудков и будет действовать благоразумно.

Кто-то вздохнул. Быть может, сам Пэлфримен, который испугался столь внезапного разоблачения. Кожа его пожелтела.

— Я, конечно, буду беспристрастен, — проговорил он и чуть улыбнулся. — Я пойду. Надеюсь только, что смогу держаться достойно, — добавил он.

Тут Пэлфримен умолк. Все поняли, что сей образованный джентльмен больше не властен над своими словами.

— Превосходно! — захлопал в ладоши Фосс.

Учитывая обстоятельства, он не решился облизнуть губы. Впрочем, он пребывал в уверенности, что по счастливой случайности нашел способ узнать истинное состояние чужой души.

— Вот, — сказал Джадд, протягивая Пэлфримену свое оружие.

— Разве вы пойдете вооруженным? — спросил Фосс, опуская взгляд.

— Нет, — ответил Пэлфримен, — конечно же нет.

— Может, хотя бы аборигена с собой возьмете?

— Сомневаюсь, что они его поймут.

— Вряд ли, — кивнул Фосс. — Если только его присутствие.

— Нет. Я пойду так. Буду полагаться на свою веру.

Прозвучало это весьма неубедительно. Фосс обрадовался и тайком оглядел лица других участников экспедиции. Однако они слишком исхудали, чтобы по ним можно было хоть что-нибудь прочесть.

Пэлфримен, такой маленький и такой нелепый в своей потрепанной касторовой шляпе, направился к облаку с черными, двигаясь медленно, неторопливо, широкими шагами, словно вымеряя длину земельного участка. Выйдя вперед, он совершенно обособился от своего окружения и принялся размышлять о многих несвязанных между собой эпизодах, как радостных, так и несчастливых: о любви, в которой отказывал сестре, о ничем не примечательном утре, когда стоял с лошадью в поводу и разговаривал с мисс Тревельян, даже об удовольствии, разделенном с Тернером, после того, как он своими руками побрил его загноившееся лицо. Собственное безбрачие теперь показалось Пэлфримену вполне естественным, поскольку стало ясно: ему предназначен совершенно определенный удел. Он шел по сухой земле пружинистым, размашистым шагом и во время этой странной прогулки в душе его царили мир и любовь к товарищам. Обе стороны наблюдали. Аборигены уподобились деревьям, а членов экспедиции настолько коробило от дурного предчувствия, тоски, любви и отвращения, что они снова стали людьми. Всем вспомнился лик Христа, виденный либо в церкви, либо во снах, прежде чем они отступились от того, чего не понимали: парадокс человека в Христе и Христа в человеке. Они только и думали о том, что для некоторых из них могло стать финальной сценой. Дальше им было не продвинуться…

Фосс постукивал по ноге черной палкой.

Пэлфримен шел вперед.

Гарри Робартс окликнул бы его, если бы язык не прилип к небу.

Значит, мы действительно прокляты, понял Фрэнк Лемезурье, ведь сны его принимали реальную форму.

Пэлфримен приближался.

Будь вера его достаточно сильна, он знал бы, что делать, но, поскольку он боялся и не мог думать ни о чем ином, кроме как о любви ко всем людям, в чем готов был честно признаться, Пэлфримен показал аборигенам свои ладони. Понятное дело, те были пусты, не считая начертанной на них судьбы.

Черные люди завороженно уставились на белые ладони, на глаза с необычными веками. Все они, включая чужака, сошлись вместе, объединенные общей тайной. Черные вскоре начали прозревать сквозь кожу белого человека, которая менялась в утреннем свете и становилась прозрачной, словно чистая вода.

И тогда один черный отринул белые тайны с убийственным достоинством и резко метнул копье. Оно застряло в боку белого человека и повисло, подрагивая. Все движения сделались несуразны. Несуразный белый человек замер, поставив ноги носками внутрь. Второй черный, довольно крепкого сложения, подбежал, взволнованно размахивая коротким копьем или ножом, и воткнул его между ребер белого человека. Это оказалось так легко!

— Аххххх! — засмеялся Пэлфримен, все еще не представляя, что ему делать.

Носки сапог все так же смотрели внутрь. Он цеплялся за жизнь изо всех сил. Белые круги на синем фоне завертелись, завращались все быстрей и быстрей.

— О господи, — сказал Пэлфримен, опускаясь на колени, — если бы только я был сильнее…

Голос забулькал. Кровь ринулась из раны, которую уже учуяли мухи.

О господи, господи, крутилось у него в голове, пока огромное давление не заставило его сдаться окончательно. Он рухнул на землю.

И тогда Гарри Робартс закричал.

И тогда Джадд выстрелил, особо не прицеливаясь, однако коренастый черный схватился за живот и перекувыркнулся.

Фосс крикнул резким и громким голосом:

— Я запрещаю стрелять, не смейте убивать этих людей!

Потому что они принадлежали ему.

Все черные помчались прочь, кроме второго убийцы, который заковылял, попытался залезть на скалу и рухнул головой вниз, исчезнув в ближайшей расщелине.

Когда члены экспедиции подбежали к Пэлфримену, тот был уже мертв. Оставшиеся в живых почувствовали себя так, словно с ним умерла и частичка их души…

Всю первую половину дня они копали могилу в чрезвычайно твердой земле. Тем временем веки мертвеца застыли, в ранах запеклась черная кровь. Смерть превратила его плоть в воск.

Подобным чучелам поклонялись благочестивые крестьяне, с отвращением вспомнилось Фоссу. Во время этой оргии смерти, которой они предались, лицо Лоры Тревельян, таявшее среди восковых свечей, смотрело на него с укором, но он отмахнулся и от нее, и от мух и заговорил очень сердито, ибо плоть, как и свечи, на то и рассчитана, чтобы таять.

— Чем скорее засыплем его землей, тем лучше, — сказал Фосс, — при такой-то жаре.

— Мы должны прочесть заупокойную молитву, — пробормотал Джадд.

— Обойдемся без нее, — ответил Фосс.

— Я не могу, — сказал Джадд.

Фрэнк Лемезурье, чье истощенное лицо сочилось желтым потом, отказался читать.

— Я не могу, — все повторял Джадд, стоя на коленях возле траншеи, в которую собирался положить мертвеца, — я прочел бы, если б умел.

Признаться в этом для него было ужасно.

Наконец молитву прочел Ральф Ангус, поправляя себя вновь и вновь, потому что значение слов было слишком велико, и он не улавливал их смысла; ведь он воспитывался как джентльмен.

В случае Гарри Робартса, впрочем, истина снизошла на невежество ослепительным светом. Он постиг смысл слов и видел, как из дыры в боку мистера Пэлфримена вылетела белая птица, когда они опустили тело в землю.

Что касается Джадда, то он оплакивал страдания человека, которые с ним делил, пусть и не в полной мере.

Во второй половине дня глава экспедиции отправился на поиски тела аборигена, которого также требовалось закопать, но черные, по-видимому, успели его забрать. Фосс вернулся, разъяренный на мух и преданность Лоры Тревельян, которая не позволяла ей оставить его без присмотра. Она таскалась за ним по камням. И этот лик Христа! Немцу хотелось закричать.

Когда Фосс приблизился к лагерю, его внимание привлек какой-то блеск. При ближайшем рассмотрении это оказалось стекло, в котором торчала стрелка украденного компаса.

— Мистер Джадд! — торжествующе вскричал он. Когда Джадд подошел, немец указал ему на землю. — Это избавляет нас от необходимости решать, кому достанется компас.

Фосс рассмеялся. Джадд, на долю которого и без того выпало тяжелое испытание, стоял молча, глядя на маленькую стрелку, что все указывала на голую землю.

Поскольку день был в разгаре и людей ломало так, словно они проехали многие мили по самой труднопроходимой местности, решили не торопиться и продолжить путь утром. После обеда Джадд отправился по следам стада, бродившего где-то к югу от лагеря, и обнаружил его у берегов реки, чье русло пересохло, хотя там и оставалось несколько луж, привлекших скот. Тощие лошади расслабленно стояли, довольно подергивая губами. Одна или две из уцелевших коз смотрели на человека неподвижно, принимая его на временной основе в свою компанию.

Человек-животное к ним присоединился и посидел на раскаленном берегу. Возможно, единение со зверями наконец пробудило потрясенный человеческий ум, потому что в их компании он почуял угрозу ножа, неуклонно занесенного над горлом.

— Я не умру! Я не умру! — прокричал он, дрожа всем изнуренным телом.

Поскольку удел простого человека — собственные пастбища, а вовсе не мистические пустыни, не Преображение Господне, он истосковался по крупным грудям своей жены, которые пахли свежеиспеченным хлебом даже после того, как она снимала рубашку.

Тем вечером, наполнив бурдюки свежей водой, что- бы выехать рано утром, люди вяло жевали лепешки и сушеное мясо. Джадд подошел к главе экспедиции и сказал:

— Мистер Фосс, я не думаю, что готов идти дальше. Я все обмыслил и поворачиваю назад.

Некоторые затаили дыхание, услышав, как он про- износит вслух их собственные мысли. Они подались вперед.

— Вы понимаете, что находитесь под моим началом? — совершенно спокойно спросил Фосс, так долго этого страшившийся.

— Теперь уже нет, сэр, — ответил Джадд.

— Вы переутомились, — проговорил глава экспедиции.

Худшие страхи подтвердились и сделали его решительным, бодрым, почти веселым.

— Идите спать! — велел немец. — Я не могу себе позволить заподозрить храброго человека в трусости.

— Это не трусость, если ад и впереди и позади, а иного выбора нет, — возразил Джадд. — Я пойду домой. Даже если меня ждет неудача, я все равно иду домой!

— Что ж, я ожидал от вас большего, — сказал Фосс. — Ничтожные умы робеют перед великими свершениями. Будем надеяться, что ничтожный ум выдержит тяготы обратного пути, к тому же в одиночестве.

— Я — человек простой, — проговорил Джадд, — и многого не понимаю, но себе-то доверять могу.

Фосс рассмеялся. Он сидел и вытаскивал камешки из маленькой кучки.

— Так вот, я иду назад, — закончил Джадд. — И поведу за собой всех, кто думает так же.

Значит, вот она, проверка. Фосс швырнул ненавистный камень в темноту.

Тернер тут же вскочил и напрягся, пытаясь выговорить нужные слова. Он был похож на хрящеватую курицу, вырвавшуюся из клетки.

— Можешь на меня рассчитывать! — поспешно крикнул он. — И Ральф тоже пойдет!

— Говори за себя! — рявкнул Ангус, устыдившись, что его выдала такая дрянь, к тому же бывшая ему другом.

— Несомненно, к утру примут решение и остальные, — сказал Фосс. — Джентльмены, желаю вам доброй ночи. У вас есть несколько часов. Ночи все еще холодные, что весьма способствует размышлениям.

Потом он уполз в свою палатку, причем проделал это не лишенным достоинства образом.

Под звездами ситуация прояснилась, хотя и не без потерь, и к утру каждый знал, в чем должен признаться. В некоторых случаях решение было слишком очевидно, чтобы облекать его в слова. К примеру, для Фрэнка Лемезурье надежды не было ни на одном пути, кроме как с Фоссом, и тот, прочтя написанное, даже не мечтал об иных доказательствах его преданности. Фрэнк занимался поклажей и седлал лошадь. Где-то он спрятал свою книжку, которой по-прежнему дорожил, хотя больше и не писал в ней, словно все уже было сказано.

Тернер что-то бормотал. Перспектива возвращения к нормальной жизни высвободила в нем некую жилку безумия, прячущуюся в каждом человеке.

— Альберт, есть я не стану, — говорил он с хитрым видом, — и нам придется везти гораздо меньше провизии! Удивительно, как мало человеку надо. Я сделаюсь одной сплошной головой, вот увидишь! Еда, дескать, только притупляет мозг.

Тут к ним подошел немец и настоял на справедливом дележе припасов. При бледном утреннем свете они с Джаддом решили эти вопросы вполне легко и по-дружески. Хотя оба дрожали и зубы их клацали, причиной тому был только холод.

— Жаль, нет компаса! — рассмеялся Фосс, ставший мелким, благородным и рассудительным существом.

— Ни к чему нам никакой компас! — захохотал крупный, веселый Джадд.

К ним подошел Ральф Ангус, ужасно неуверенный в своем решении и отчаянно нуждавшийся в макассаровом масле[38], которое обеспечивает, по меньшей мере, половину уверенности молодым, приятным во всех отношениях джентльменам.

— Я принял решение, — сказал тот, кто потратил на это всю ночь.

— И что же? — спросил Фосс, который знал ответ и готов был отпустить Ангуса.

— Я принял решение, — повторил Ангус, потея на холоде, — присоединиться к Джадду. Вряд ли стоит и дальше лезть в эту глушь. Земли у меня хватает, — коротко добавил он, не уточняя количество акров, потому как это было бы не совсем уместно.

— Значит, вы богаты, — заметил Фосс со всей серьезностью.

— Я имею в виду, — с запинкой проговорил несчастный молодой человек, — что земли на побережье столько, что хватит всем!

И тут его новый предводитель, то есть Джадд-каторжник, положил сильную руку на плечо молодого помещика и попросил что-то сделать.

— Ладно! — резко ответил Ральф Ангус, впрочем, с твердым намерением подчиняться.

Он ушел выполнять поручение и тем самым передал свою жизнь в руки Джадда. Поскольку руки у того были умелые, возможно, он и не прогадал, хотя сам молодой человек чувствовал, что предал свой класс — раз и навсегда.

Все собрались в кратчайшие сроки, причем на удивление слаженно и дружелюбно, однако, когда момент расставания наступил, движения их сделались резкими и неестественными. Разъезжаясь в разные стороны, люди вспомнили, насколько близко узнали друг друга за время путешествия, и ни у кого не возникло желания оглядываться назад.

Только Гарри Робартс окликнул своего приятеля:

— Прощайте, мистер Джадд.

Они забыли про Гарри, который, конечно, был всего лишь мальчишкой и дурачком. О нем позабыл даже Джадд, чуявший привязанность мальчика и всегда знавший, что ему придется его потерять.

— А, Гарри, прощай, — ответил каторжник, чувствуя себя уличенным. Прочистив горло, он ворчливо добавил: — Ты меня покидаешь. Я-то думал, ты пойдешь со мной. — Хотя это была неправда.

— Я пошел бы с вами… — начал мальчик и заколебался.

Тогда почему бы Гарри не пойти? Причин у него не имелось, разве что так было задумано.

— Я пошел бы с вами, если бы захотел! — крикнул он в лицо своему другу и вонзил пятки в бока лошади. — Но я не хочу! — завопил он. — Вот и езжайте себе! Езжайте-езжайте, не то все ребра вам переломаю!

Два отряда разъехались в противоположные стороны. За исключением Гарри Робартса, участь которого угнетала его самого, все значительно воспрянули духом. Черный Джеки, все так же ехавший по правую руку от Фосса, усмехался, покачиваясь на едва волочившей ноги и тощей как скелет лошади. Многое превышало разумение юного аборигена, зато он был жив. Невидимая веревка, связывавшая кавалькаду, медленно порвалась, и вскоре на равнине не осталось никаких следов экспедиции, не считая небольшой груды камней, обозначающих могилу мистера Пэлфримена.

Хотя заработанных денег вполне бы хватило, чтобы искупить его невысокое происхождение, мистер Боннер никогда и не претендовал на принадлежность к высшему классу. Подобную роскошь он оставил своей супруге, которая получала огромное удовольствие и от привилегий, и от тягот, к нему прилагающихся. Торговец же получал удовольствие от денег, поскольку в свое время успел побыть и мальчиком на побегушках, и вечно виноватым работником, и личным секретарем у нескольких суровых дельцов. Он действительно любил свое состояние, обеспечившее защиту, как считал он сам, от жизненных невзгод, и постепенно мистер Боннер позабыл, что устрица без раковины ничуть не более уязвима, чем человек. Торговец любил думать, что спасение при жизни означает также спасение после смерти. Вследствие этого он часто пытался подсчитать, сколько и от кого именно может выторговать себе небесных благ, дабы убедиться, что войдет в Царство Божие через нужные врата, и даже начал тайно отписывать щедрые суммы всем конфессиям, включая и те, которые одобрял.

Однако изыскания интеллектуальные, не говоря уже об изысканиях духовных, — занятие для мужчины не вполне серьезное, кое мистер Боннер оставлял женщинам или чудаковатым знатокам. Если он и испытывал томление духа, то предпочитал утолять его на свежем воздухе, прореживая бутоны на камелиях — в тех прекрасных, глянцевых, аккуратных, непролазных зарослях кустов, которые посадил своими руками и которые росли вместе с его собственным богатством. Хотя в конечном итоге цветы камелий страдали от излишнего совершенства, а благонадежная вечнозеленая прелесть к лету наскучивала, именно это он и любил: неизменный ответ своим ожиданиям. Взять, к примеру, Бога. Если бы его Бог не был скучен, мистер Боннер, чего доброго, заподозрил бы Его. На самом деле уважение торговца тканями к воле Божьей приблизительно сравнялось с уважением к своей собственной воле. Занимаясь законной торговлей много лет, он только теперь начал подозревать, что жизнь готовит ему жестокий сюрприз.

Материальный мир мистера Боннера пошатнулся благодаря его племяннице, Лоре Тревельян.

— Мы надеемся убедить мисс Тревельян попробовать морские купания.

Для такого случая мистер Боннер обошел стеклянную перегородку и подождал, пока Пэйлторп, его правая рука, закроет гроссбух, по которому водил пальцем.

— А каково ваше мнение о морских купаниях, Пэйлторп? — осведомился коммерсант, что было весьма любезно с его стороны.

Пэйлторп, давно решивший, что иметь собственное мнение опасно, ответил довольно осторожно:

— Все зависит, так сказать, от конституции человека.

— Вполне может быть, — опечалился его работодатель.

— Без учета конституции ничего нельзя сказать наверняка.

Пэйлторп понадеялся, что теперь он спасен.

Мистер Боннер позвякал мелочью в кармане брюк, своими денежками, из которых платил жалованье Пэйлторпу, надо сказать, весьма приличное. Коммерсант был достаточно щедр, поскольку терпеть не мог разногласий и всякого рода неудобств. И, естественно, теперь счел себя обманутым в своих правах.

— Вы ведь знаете мою племянницу! — воскликнул он, багровея от нетерпения.

— И правда, сэр, — признал Пэйлторп, — с юной леди я знаком, однако вовсе не с научной точки зрения.

Исключений для Пэйлторпа не существовало, и в результате он никогда не заходил слишком далеко. Он был выше честолюбия, и воздух колонии отнюдь не разрушил его готовности служить хозяину. Вместе со своей рассудительной женой Пэйлторп принадлежал к классу половичков, хотя и превосходного качества, предназначенных для вытирания ног власть предержащих. Иногда супружеская чета обсуждала ноги, которые ими пользовались, или же, скорее, супруги представляли друг другу доказательства своей услужливости, потому как обсуждение подразумевает критику, а Пэйлторпы не критиковали никогда и никого.

К примеру, миссис Пэйлторп начинала:

— По-видимому, шаль с набивным рисунком идет мне куда больше, чем я думала. Как вы полагаете, мистер Пэйлторп, эта шаль мне к лицу?

— Да-да, конечно-конечно, — уверенно отвечал ее супруг.

При этом они, как водится, потягивали чай. В компании друг друга Пэйлторпы всегда были одновременно близки и далеки.

— Рисунок мне идет. Я вполне могу носить эту шаль. Ведь я довольно стройная. Не хочу критиковать полных леди, поскольку вовсе не имею такого обыкновения, однако для миссис Боннер рисунок несколько крупноват.

— Миссис Боннер — женщина широкой, можно даже сказать чересчур широкой натуры! С ее стороны это чрезвычайно щедрый подарок.

— О, конечно же, мистер Пэйлторп, я очень ей благодарна. Миссис Боннер принадлежит к тем натурам, которые не могут не делать щедрых подарков.

— Вдобавок шаль почти совсем новая! Она пришла с июльской партией товаров. Я прекрасно это помню. Некоторые леди сочли, что узор слишком вычурен.

— О вкусах не спорят.

— Даже если мы говорим про безупречный вкус. Мы не можем отрицать, Эдит, что у миссис Боннер — безупречный вкус.

— О, мистер Пэйлторп, перестаньте! Разве могла бы я подумать иначе! Конечно же, у нее безупречный вкус!

— И у мисс Беллы тоже.

— Мы не должны забывать и про бедняжку мисс Тревельян!

— Конечно.

— Хотя она и весьма начитанная молодая леди, к тому же иногда довольно тихая.

Пэйлторпы отпили чаю.

— Малышка растет хорошенькой. Только, пожалуй, чересчур серьезной.

— Как и мисс Тревельян, позвольте заметить. Разумеется, это чистой воды совпадение, ведь малютка не ее.

Пэйлторпы потели, распивая чай в жарком климате колонии. Потом миссис Пэйлторп спросила:

— Как вы думаете, много ли времени прошло с отъезда экспедиции?

— Я записал точную дату, как делаю в случае всех важных событий, однако не могу сказать точно, не сверившись с дневником.

— Мне не хотелось бы причинять вам неудобства, — заметила миссис Пэйлторп, помешивая чай. — Кстати, насчет мистера Фосса. Не хочу быть бестактной, но я давно хотела спросить, не показался ли он вам, по меньшей мере, довольно чудным?

— Он — немец.

И тогда миссис Пэйлторп спросила с беспримерной смелостью:

— Неужели вы полагаете, что для мистера Боннера приемлемо знаться с подобными особами?

Ее супруг сменил позу.

— Не знаю и спрашивать его самого считаю крайне неуместным. — Супруга мистера Пэйлторпа почувствовала себя совершенно раздавленной, и он добавил: — Впрочем, насколько я могу судить по долгому общению с моим работодателем, мистер Боннер никогда не видит того, чего не хочет видеть, и весь Сидней ждет не дождется, когда же он наконец снимет шоры.

Мистер Пэйлторп издал высокий тонкий смешок, исполненный совершенно несвойственных ему чувств.

— Весь Сидней! Вам не кажется, что вы несколько преувеличиваете?

— Моя дорогая Эдит, — проговорил мистер Пэйлторп, — разве человеку нельзя иной раз дать себе небольшое послабление?

Супруга его согласно вздохнула. Она соглашалась с ним всегда, потому как неизменно бывала им довольна.

Пэйлторпы продолжили потягивать чай. Они и сами были того же молочно-белого цвета, что и привезенные из Англии фарфоровые чашки. Супруги сидели, прислушиваясь к меланхоличному аккомпанементу своих желудков, и вскоре перенеслись мыслями в родной Фулхэм, свою духовную родину, где принялись чинно прогуливаться под дождем.

Исключений для Пэйлторпов не существовало, что делало их особенно невыносимыми, ведь мистеру Боннеру как раз требовался дельный совет. Пэйлторп, как всегда, это почувствовал и поспешил утешить своего патрона.

Пэйлторп сказал:

— Полагаю, краткий курс морских ванн пойдет на пользу здоровью юной леди.

— Речь вовсе не о здоровье, Пэйлторп, — ответил коммерсант. — Дело и в нем, и в то же время не только в нем.

— Да неужели? — проговорил его подчиненный с тем видом, который проистекает от чрезмерной осведомленности.

— В общем и целом, я не знаю, что и думать.

Разочарованный коммерсант ушел, оставив после себя все то же разочарование.

Мистер Боннер сел в экипаж, как всегда поджидавший его в этот час. Едва устроив ноги поудобнее, он передумал и велел остановиться у Тодмана, где разорился на три груши, красиво уложенные в гнездышко из собственных листьев. Он сидел в полумраке закрытого экипажа, держа коробочку с баснословно дорогими грушами, окруженный их щедрым ароматом и даже золотистым светом, и надеялся, что материальное подношение поможет выразить ту привязанность, которой могло не хватать его голосу и взгляду. В экипаже ему было довольно одиноко.

Въехав в каменные ворота особняка на Поттс-Пойнт, уже не столь милого его сердцу, мистер Боннер решил остановить экипаж и прогуляться пешком, чтобы отсрочить свое возвращение, однако попытки привлечь внимание возницы успехом не увенчались. Голос приглушала обивка салона, а кричать громче не хотелось, как и поднимать маленькую дверцу, через которую он мог бы отдать распоряжение. С несчастным видом мистер Боннер ехал все дальше, пока копыта лошадей не зацокали под портиком.

Дверь уже была распахнута.

— Ах, сэр, — воскликнула Бетти, которую наняли вместо умершей Роуз, — мисс Лора ужасно больна!

Коммерсант, которому усилия по извлечению себя из двуколки придали скорбный вид, так и стоял с грушами в руках. День был серый и пыльный.

Мистер Боннер не счел нужным снисходить до разговора с этой девушкой, слишком тощей для унаследованного от Роуз платья, и потому выдавил из себя несколько звуков, ничуть не напоминающих человеческую речь.

— Ах, мистер Боннер, — воскликнула его супруга, стоя на лестнице, — я уж хотела за вами посылать! Лора совсем расхворалась. Я вызвала доктора Басса. Он только что уехал, и я им крайне недовольна, о чем не премину сообщить всем нашим знакомым! Представляете, этот молодой человек листал в моем присутствии книгу, чтобы поставить диагноз! В то время как любой мало-мальски сведущий… Да что там, даже я вижу, что это мозговая горячка! Мистер Боннер, признаюсь, я в полном смятении!

В самом деле, кольца супруги неприятно оцарапали мистера Боннера. Он стал подниматься по пружинящим под его весом ступеням. Несмотря на все свое чувственное совершенство, спелые фрукты безжалостно запрыгали внутри коробочки, точно незрелые грошовые плоды. Торговцу больше не было дела до этого дома, с тех пор как его покинула Белла, его золотая девочка, от которой пахло спелыми грушами — или он ошибается? — в те беззаботные дни между ненавистным летом и гнусной зимой.

— Что ж, тогда пошлем за доктором Килвиннингом, — проговорил мистер Боннер не своим голосом.

— Боже мой, вы так добры, так добры! — Супруга утерла глаза скомканным батистовым платочком, держа его в унизанной кольцами руке.

В окружении миссис Боннер все были прекрасно осведомлены, как дорого просит за свои услуги доктор Килвиннинг, посему считавшийся лучшим врачом в городе.

Вряд ли супруги Боннеры были способны хоть сколько-нибудь поддержать друг друга, пока шли к комнате своей племянницы. Жизнь преподнесла им испытание, значительно превышающие их скромные возможности.

Лора лежала на красивой кровати, глядя в никуда. Во время кризиса, причин коего озадаченному коммерсанту никто не удосужился объяснить внятно, тетушка расплела косы племянницы. Копна темных влажных волос показалась неуместной дядюшке, любившему во всем порядок. Также он никак не мог вспомнить, когда в последний раз заходил в комнату племянницы, поразившую его изобилием хрупких тайн, и теперь ступал осторожно, словно извиняясь за каждый шаг, что придавало его тучному, мясистому телу вид крайне нелепый.

Лора с усилием повернула голову и сказала:

— Простите, что доставляю вам столько неудобств.

Говорить ей было трудно, и все же тонкие губы сумели произнести эту нелепую фразу.

Мистер Боннер втянул воздух ртом и удвоил осторожность движений, чтобы искупить свою неповоротливость.

— Пожалуйста, лежи спокойно, — прошептал он, повторяя чужие слова, некогда услышанные у постели больного.

— Ничего страшного, — сказала Лора. — Всего лишь дурацкое недомогание. Не знаю, чем его объяснить.

С каким трудом она выговаривала слова! Ее застывшее, охваченное лихорадкой тело, внутри которого она чувствовала себя такой подвижной, больше ничего не значило. И все же между приступами болезни ей было до несуразности удобно, и она даже радовалась неуклюжей заботе дядюшки и тетушки.

— Ах, дорогая-дорогая-дорогая Лора! — рыдала тетушка Эмми. — За что нам это? Мне невыносимо не знать, что с тобой, но твой дядюшка пригласит хорошего доктора, который нам все объяснит!

В трудные времена миссис Боннер переносила свою недалекость на окружающих и обращалась к ним как к малым детям.

— Вот увидишь! — прибавила она.

Она все трогала и трогала свою племянницу. Чтобы защитить ее. Или обнаружить причину страданий.

Глядя на этих взрослых детей с высоты своего недуга, Лора Тревельян почувствовала себя невыносимо старой. Если бы только она могла сделать для них хоть что-нибудь! Увы, даже будучи в полном здравии, вряд ли ей удалось бы чем-то помочь своим дяде и тете.

Мистер Боннер прочистил горло. Обретя спасение в словах супруги, он проговорил бодрым голосом:

— Да! Доктор! Я пошлю за ним Джима. Он обернется в два счета. Да! Я напишу записку.

— А вдруг доктор обедает? — опомнилась его супруга.

— Я заплачу ему столько, что он отложит обед, — пообещал торговец.

При благоприятных обстоятельствах мистер Боннер был человеком властным и твердым. Он вышел отдать распоряжение, оставив на пристенном столике несчастные груши. Эти нежные, невинные фрукты словно свидетельствовали о слабости, которую ему хотелось сохранить в тайне.

Однако ни Лора Тревельян, ни мисс Боннер их не заметили. Тетушка продолжала лихорадочно хлопотать вокруг племянницы, поочередно принося ей немного воды со вкусом гренок, хорошего крепкого бульона, который слегка расплескался по дороге с кухни, и аппетитного молочного желе. Когда все эти подношения были отвергнуты, тетушка в отчаянии вскричала:

— Что же еще я могу для тебя сделать? — Словно между ними залегла обида. — Дорогая моя, только скажи!

— Мне ничего не нужно, — ответила Лора Тревельян, закрывая глаза.

На губах ее блуждала улыбка, которую миссис Боннер очень хотелось бы понять, но девушка настолько ослабела от лихорадки, что вряд ли могла таить против тети хотя бы даже и воображаемую обиду. Несмотря на это, беззащитные веки племянницы подвергли миссис Боннер новым приступам раскаяния.

— Тем, кто болен, — посетовала она, — гораздо легче. Лежат себе, а нам страдай! Ведь это мы чувствуем себя слабыми и беспомощными.

В последнем порыве этой беспомощности она положила на лоб племянницы платок, чересчур щедро смоченный одеколоном, продолжая перебирать свои давно позабытые прегрешения.

Вечер прошел в суете и огорчениях. Прибыл доктор Килвиннинг, вернулся доктор Басс. По лестнице застучали мужские шаги, исполненные собственной важности. Если молодого доктора Басса еще можно было обвинить в невежестве, знания и опыт доктора Килвиннинга покамест не проявили себя никак, не считая нескольких намеков, которые выдающийся врач скупо обронил вместе с бесчисленными любезными улыбками, предназначенными для утешения знатных леди. Вдобавок миссис Боннер черпала большую уверенность в его красивых манжетах, заколотых запонками из чистого золота с рубинами, впрочем, весьма изящного размера.

— И самая легкая диета, — проговорил важный доктор. — Супы.

Он улыбнулся, и слово стало тайной, чуть дымящейся на языке. Миссис Боннер пришлось улыбнуться в ответ.

— Супы весьма питательны, — вздохнула она, и сама напитавшись надеждой.

Однако супруг ее к подобному лечению остался равнодушен. Он принялся хитро поглядывать. Он прищурился. Как впоследствии рассказывал по секрету своей знакомой леди доктор Килвиннинг, торговец говорил с прямотой, свойственной человеку весьма заурядному. Мистер Боннер сказал:

— Да, доктор. Так чем же все-таки больна моя племянница?

От этих слов его супруга испугалась, что доктора подобная неделикатность оскорбит.

— Еще слишком рано, мистер Боннер, — заявил доктор, — ставить окончательный диагноз. Это может быть одна из разновидностей лихорадки. Нам остается только наблюдать. И заботиться о больной. — Он снова улыбнулся миссис Боннер, которая преданно улыбнулась ему в ответ.

— Гм, — сказал торговец.

— Я все еще считаю, что это мозговая лихорадка, — осмелилась заявить миссис Боннер.

— Вполне возможно, — вздохнул доктор.

— Хотелось бы мне знать, что ее вызвало, — заметил торговец. — У всего должна быть причина.

И тогда доктор издал веселый снисходительный смешок, похлопал мистера Боннера по плечу и вышел вон, сопровождаемый доктором Басом, о чьем постыдно-честном невежестве миссис Боннер уже успела позабыть.

В ту ночь Лора Тревельян металась в лихорадке и постоянно кричала, что волосы режут ей руки. Волосы ее и правда стали горячими и тяжелыми. Миссис Боннер несколько раз пыталась разместить их так, чтобы облегчить страдания больной.

— Ох, мэм, это ужасно, — причитала Бетти, новенькая горничная, — будет просто ужасно, если их придется остричь! До чего прелестные волосы! Мисс Ханрахан пришлось лишиться всех волос, когда она заболела скарлатиной. Зато их удалось продать одной леди, которая хотела сделать из них шиньон. Так что волосы не пропали понапрасну. А у мисс Ханрахан отросли снова…

— Иди спать, Бетти, — велела миссис Боннер.

— Я посижу с мисс Тревельян, мэм, если можно, — предложила девушка.

Однако миссис Боннер была полна решимости нести свой крест.

— Если с моей племянницей что-нибудь случится, — вскричала она, — я никогда себе не прощу!

Горничная ушла, и миссис Боннер словно приготовилась к дальнему путешествию: обложилась шалями и пледами, взяла книгу проповедей, за которую всегда хваталась при чрезвычайных обстоятельствах, и тут в комнату вернулся мистер Боннер. Он не мог усидеть один в превратившемся в пустыню доме. Не то чтобы это произошло внезапно или именно в ту ночь или только с мистером Боннером. Двое супругов поглядывали друг на друга в надежде на спасение и начали осознавать, что вся их жизнь — сплошная череда потерь. Оазисы привязанностей на время сделали эту пустыню вполне приемлемой, пока нестерпимый жар неразумия яростно не накинулся на их прибежища.

Боннеры сокрушенно вздыхали, думая о своем светлом ребенке, так безжалостно отнятом, и об этом темном, бледном создании, которое по-настоящему никогда им не принадлежало.

Ночью Лора Тревельян, отчаянно метавшаяся в постели, села, подалась вперед и наклонилась так близко, что лошадь ударила ее в лицо, резко подняв голову. Боль была поистине невыносимая.

— Наперсник! — вскричала она, стараясь не морщиться. — Мы оставили наперсник на месте прошлой стоянки…

Кое-как совладав с собой, она тихо проговорила:

— Не бойся. Я не подведу! Даже если иногда тебе этого хочется, я не подведу.

И снова, с неприкрытой радостью:

— Это твоя собака! Она лижет тебе руки! Какая сухая кожа… О, благословенная влага!

После чего блаженно заворочалась.

Подобные компрометирующие свидетельства привели бы в восторг Пэйлторпов и немало озадачили бы Боннеров, однако первых здесь не было, а вторые сникли, забывшись сном в креслах из красного дерева.

Отряд съехал по чудовищным базальтовым ступеням опустевшего дома Боннеров и отправился в путь. Иногда копыта лошадей высекали из зубчатых скал искры.

С тех пор как экспедиция распалась на две части, отряд Фосса, казалось, обрел невиданную легкость. Очевидно, так и должно было случиться. Те, кто остался под командованием немца, включая мальчика-аборигена, поражались исходившему от него свету. Они просто обожали его изможденную бородатую голову и ничуть не отдавали себе отчета в том, что это не более чем череп с догорающей внутри свечой.

В гармонии душ позабылось все, что могло умалить человеческое достоинство, — к примеру, эпизод с плотом или с пропавшим компасом. Все члены отряда, даже бедняга Гарри Робартс, постоянно разрывавшийся на части, были эманациями одного человека, своего предводителя. Черный мальчишка, впрочем, вызывал некоторые сомнения у всех, кроме Фосса. Более того, остальные не чаяли от него избавиться, чтобы наслаждаться своей тройственностью.

А вот мулы и уцелевшие лошади вполне заслуживали жалости, поскольку иллюзий не имели. Они смирились со своей судьбой, первые — мрачно, вторые — с терпеливым спокойствием, уже не ища несуществующей растительности. Если бы им позволили умереть, они бы так и сделали. Однако время от времени им перепадала пригоршня-другая надежды: то полоска серой травы на дюне из красного песка, то кровля со старых хижин аборигенов, которую они поглощали со стонами, потом долго стояли неподвижно, и на иссохших губах дрожали длинные, неестественные волоски. Животы их наполнялись, однако дни были все так же пусты.

Ночи же были, напротив, короткими и восхитительными и для животных, и для людей, поскольку дневные желания и устремления никого более не тревожили — люди отказывались от них ради дружбы, грез и астрономии, лошади — ради чистой радости бытия. Кроме Фосса никого не волновало, поднимутся ли из земли его кости, когда зеленая плоть, окропленная росой, выстрелит в ночь небесными побегами.

Отказавшись от палаток, ставить которые им было уже не по силам, трое белых жались друг к другу у костра. Похожие на ходячие скелеты лошади тоже искали утешения в близости и лежали, повернувшись к темноте обнажившимися хребтами, невдалеке от своих безрассудных хозяев. Все они в запахе пота и робкого тепла тел чувствовали некое единение.

Однажды Фосс поинтересовался:

— Ты не жалеешь, Гарри, что не отправился домой со своим другом?

— С каким другом? — мечтательно спросил парнишка.

— С Джаддом, конечно.

— Разве он мне друг?

— Откуда мне знать, если ты сам не знаешь?

Немец был отчасти зол, отчасти доволен.

Вскоре парнишка сказал, глядя в огонь:

— Нет уж, сэр. Если бы я ушел, то не знал бы что делать, когда вернусь…

— Ты бы снова научился, и быстро.

— Если б вы были там, сэр, я научился бы, чистить ваши сапоги ваксой. Только вас бы там уже не было. Значит, оно того не стоит. Ведь вы меня столькому научили!

— И чему же? — тихо спросил Фосс, и разум его зашелся криком.

Мальчик умолк и застеснялся.

— Не знаю, — наконец робко проговорил он. — Не могу сказать. Но знаю… Ну как же, сэр, вы научили меня жить!

Парнишка залился краской, смутившись от нескладности своих слов. В том слабом, лихорадочном состоянии он мерцал и дрожал, как и любая звезда, в данном случае — живая звезда.

— Жить?! — рассмеялся немец, пытаясь скрыть радость. — Значит, мне есть чего стыдиться! Представляю, в чем меня могли бы обвинить!

— Я счастлив, — признался Гарри Робартс.

Немец дрожал от холода, исходившего из необъятной темноты, в которой пульсировали маленькие точки света. И так, в свете собственного свершения, он стал расширяться, пока не объял весь небосвод. И тогда сомнения его рассеялись.

— Как насчет тебя, Фрэнк? — спросил или, точнее, воскликнул он столь беззаботно, что старая лошадь навострила уши. — Научил ли я чему-нибудь тебя?

— Ожидать адских мук, — ответил Лемезурье, особо не раздумывая.

В непреклонной пустыне, где они сидели, ответ прозвучал вполне логично, точно так же, как и то, что предметы материальные стали квинтэссенцией самих себя, и немногие вещи исследователей составляли все, что было им нужно в той жизни.

Ответы рациональные часто приводили Фосса в ярость. Вот и теперь жилы на его тощей шее вздулись.

— Так может говорить лишь человек! — вскричал он. — Люди метят слишком низко. И добиваются, чего ожидают. Разве в этом твоя величайшая мечта?

Лемезурье то ли не расслышал, то ли одна из его личностей забыла о своем долге.

— Я съел бы тарелку жареных ребрышек, — признался Гарри. — И свежего инжира, лилового. Хотя яблоки бы тоже сгодились. Яблоки я люблю, ими бы и обошелся.

— Вот вам и ответ! — сказал Лемезурье Фоссу. — От человека, идущего на казнь.

— Ну, если бы меня спросили, чего я хочу, то я попросил бы последний ужин, — проговорил парнишка. — Да и кто бы отказался? Что взяли бы вы?

— Ничего, — ответил Лемезурье. — Я не стал бы есть из страха пропустить что-нибудь из того, что со мной происходит. Я хотел бы прочувствовать последнюю муху, ползущую по моей коже, и прислушиваться к совести на случай, если она выдаст тайну. Из этого опыта я смог бы, пожалуй, даже что-нибудь сотворить.

— Толку-то, — заметил Гарри Робартс. — Ведь вы бы умерли!

— Смерть есть творение. Тело создает плоть, душа вдохновляется тем, как покидает тело, и сливается с другими душами.

— Даже с душами проклятых? — уточнил Фосс.

— В процессе горения чернота расстается с золотом.

— Значит, вот он отдаст лучшее, что в нем есть, — заявил Фосс.

Фосс указал на тело мальчика-аборигена, о котором они совсем позабыли. Он свернулся у костра как зверек.

Из трех преданных ему душ Фосс любил черного мальчишку больше всех. Столь непорочная невинность обещает самую глубокую преданность. И в то же время простота Гарри Робартса не внушала подлинного доверия — временами она предвидела гибель, — а изощренные софизмы Фрэнка Лемезурье могли оказаться пугающими отголосками мыслей его хозяина. Поэтому Фосс смотрел на черно-золотое тело мальчика-аборигена столь благосклонно.

— Он станет моей опорой, — проговорил немец и уснул, одухотворенный смирением безупречной преданности черного мальчика и контрастом небесного совершенства. Сон увенчал его взмокшую голову короной из звезд.

Утром же выяснилось, что Джеки нигде нет.

— Наверное, пошел искать удравшую лошадь, — сперва решил Фосс, восприняв его исчезновение как должное.

— Лошадь! — вскричал Гарри Робартс. — Да наши лошади едва ноги переставляют!

— Или воду ищет, — упорствовал Фосс.

— В аду нет воды, — заметил Лемезурье.

— Джеки вернется, — сказал Фосс. — Рано или поздно.

В бурдюках еще плескалась бурая жижа, и люди бережно держали ее во рту. Они немного подождали, хотя всем было ясно, что уже не важно, вернется абориген или нет.

Одна из лошадей не смогла подняться. Грива ее расстелилась по земле, кости едва поддерживали жалкую шкуру, и когда экспедиция двинулась вперед, в животе ее в знак последнего протеста забурлили газы.

Солнце взобралось на небо, и в жилах людей закипел огонь. Головы их были точными копиями все того же золотистого зеркала. Они не могли смотреть друг на друга, страшась осознания собственных мук.

Под воздействием безжалостного жара голова Гарри Робартса наконец стала совсем непроницаемой для света. Он принял форму и суть огромного грохочущего бронзового гонга.

— Я не хочу жаловаться, — пробормотал он и содрогнулся, — только оно все никак не кончается…

И тогда последовал удар.

— Да кто такое выдержит! — вскричал он, и бронзовая обреченность эхом разбежалась по кругам тишины.

— Послушай, — сказал Фосс. — Разве ты не слышишь там, вдали?

Губы его едва двигались.

— Это мои собственные мысли, — заявил Лемезурье. — Я слышу их уже давно.

Он не стал поднимать глаз от пустынной земли, к которой они так привыкли. О большем он теперь не просил.

— Это черные дьяволы! — вскричал Гарри Робартс, гарцуя на скакуне из чистого огня.

Нередко именно недалекий мальчик видел первым, будь то вещи материальные или нет. Теперь и немец заметил в мареве сперва сгустившуюся дымку, потом и черные фигуры. Пока на значительном расстоянии. И в вечном движении. Словно обретшие плоть тени.

Фосс отважился на улыбку.

По мере продвижения экспедицию по обеим сторонам сопровождали колонны черных.

— Если побежим, — сказал Лемезурье, заметив аборигенов, — то попадем между двух огней.

Однако вроде бы ничего не свидетельствовало о том, что три колонны намерены слиться.

Пока белые с горсткой уцелевших вьючных животных и изнуренных старых лошадей устало брели по дневной жаре, черные ступали мягко и упруго. Иногда тела последних казались твердыми как дерево, иногда рассыпались в черную пыль, однако в обеих ипостасях они выражали неумолимую уверенность. Вскоре оба отряда друг к другу привыкли. Женщины подошли ближе, маяча позади мужчин. Среди них бегали собаки с длинными яркими языками, с которых сыпались бриллианты.

Лошадь задрожала, Фосс опустил взгляд на тощую холку и увидел, как из-под луки седла выползает язва. И тогда он заколебался и наконец открыл собственные язвы, которые прежде скрывал. Его пожирали черви. Над ним глумились сморщенные черви его внутренностей. И так он ехал через ад, пока не почувствовал ее прикосновения.

— Я не подведу, — заверила Лора Тревельян. — Даже если иногда тебе этого хочется, я не подведу.

Она возлагала на его язвы целебную мазь слов.

Он на нее не смотрел, потому что еще не был готов.

Невзирая на его сопротивление, во время совместной езды стремена их переплелись. На израненную холку лошади падали соленые капли жгучего пота, заставляя ослабевшее животное корчиться от боли.

Они ехали через ад, в котором пахло рождественской елкой или метавшимися на ветру волосами. Во рту у него было полно зеленовато-черных кончиков волос и изысканной горечи.

— Ты уже не владеешь собой, — сказал он ей наконец.

— Что значит владеть собой? — спросила она.

И они сблизились. Они пребывали в едином аду их общей плоти, которую он так часто пытался отвергнуть. Она облекала его нежно-белыми ножнами.

— Теперь видишь? Человек — это обезглавленный Бог, — проговорила Лора. — Вот почему ты кровоточишь.

Кровь падала на их руки горячими, густыми каплями. Но он так и не посмотрел ей в лицо…

Они подъехали к широкой равнине из маленьких круглых камешков, многие из которых явно были кварцем, ибо клинки солнечных лучей пронзали кожу камня, и из-под нее вырывался ослепительный свет. Вспышки эти, хотя и редкие, заставляли белых вскрикивать. Свет сделался невыносимо ярок. Лора Тревельян, которая пережила удары кинжалов и поострее этих, умолкла. Она отъехала в сторону и ждала.

Оправившись от удивления, люди увидели, что две колонны черных в сосредоточенном молчании собрались позади и построились полукругом. Фосс спешился и ждал. Долгое время все так и стояли и казалось, что кроме общего молчания не произойдет ничего. Вдруг в рядах черных возникла суматоха, и одного из них вытолкнули вперед. Он подошел, глядя на землю в поисках вдохновения, и Фосс сказал:

— Что ж, Джеки, я тебя не виню. Я это предвидел. Что дальше?

Джеки не поднял головы. Хитростные мысли, которые он научился думать, мысли, принадлежащие другим, сделали ее слишком тяжелой. Тело его, напротив, сияло обновленной невинностью.

Потом он сказал:

— Не я. Джеки ничего не делать. Эти черные хотеть Джеки. Я идти. Черному нехорошо среди белых. Вот мои люди! — Предатель сердито махнул рукой в сторону строя. — Джеки место здесь!

Фосс слушал, трогая бороду. Он улыбался, или лицо его приняло такое выражение.

— Где же тогда мое место, как не здесь? — спросил он. — Скажи своим людям, что мы нужны друг другу. Черный и белый человек — друг.

— Друг? — повторил Джеки.

Слово прозвенело в воздухе. Мальчик не помнил его смысл. Племя аборигенов заволновалось. Было неясно, то ли они чего-то требуют, то ли торопят, то ли советуются.

Джеки помрачнел. В горле у него стояли комья.

— Белый человек убить черный, — наконец выговорил он.

— И теперь они хотят убить меня? — спросил Фосс.

Джеки стоял молча.

— Они не смогут убить меня, — сказал Фосс. — Это невозможно!

Хотя щека его дернулась как у обычного человека.

— Скажи им, что я не умру. Взамен я предлагаю свою дружбу. Я друг черный человек! Понимаешь? Это знак дружбы.

Белый человек взял горячую, черную правую ладонь мальчика обеими руками и пожал. Волна грустной, теплой магии и тоски по ушедшему захватила черного, однако из-за того, что иссохшим рукам белого человека не хватало физической силы, несмотря на теплоту и силу духовную, мальчик отдернул ладонь.

Он начал что-то лопотать. Двое мужчин постарше и могучий абориген помоложе вышли вперед и заговорили с Джеки, а там, где слов не хватало, помогали себе жестами. Видимо, то, что они обсуждали, имело огромную важность и должно было произойти, несмотря ни на какие трудности.

Потом Джеки, чье положение явно его тяготило, поднял взгляд и сказал:

— Не хорошо, мистер Фосс… Эти черные говорить, вы идти с нами, — добавил он, все еще одержимый магией белого человека.

Фосс низко опустил голову. Не будучи знаком с проявлениями смирения, он пытался представить, как действовал бы при подобных обстоятельствах Пэлфримен, однако каменная равнина и ослепительный свет не давали ему укрыться в воспоминаниях.

Черные не сводили с него глаз. Как четко выделялись на их телах жилы и соски! Как они смотрели!

Белый человек качнулся, словно сноп сухой травы. Он снова садился в седло.

В своей слабости или же в грезе, которой жил, немец почувствовал, как носок сапога соскользнул со стремени. Подбородок обожгло острой вспышкой боли что-то железное, наверняка пряжка, и он снова очутился на земле. В прошлом подобный инцидент заставил бы его выглядеть крайне комично.

Однако черные не засмеялись.

Фосс собрался и наконец сел в седло, раскачиваясь и улыбаясь. На жаре текущая по подбородку кровь быстро высыхала, ранку тут же облепили мухи.

К нему подъехала женщина, собираясь промыть рану.

— Lass mich los[39], — резко, даже грубо бросил он, сердясь скорее на себя, чем на нее.

Отряд двинулся по равнине из кварца, через которую вела расчищенная тропа, судя по сдвинутым в стороны валунам. Перемещаться по бледной пыльной тропе было вполне сносно. Несколько черных пошли впереди, основная часть держалась сзади. Теперь не существовало различий между черными и белыми, между людьми и лошадьми. Расстояние сглаживало мелкие детали.

— Боже правый, сэр, что с нами будет? — спросил Гарри Робартс, поднимаясь со дна на поверхность своих глаз.

— Полагаю, это известно только им, — ответил немец.

— Господи, сэр, неужели вы им позволите? — вскричал испуганный парнишка. — Господи, неужели вы нас не спасете?

— Я больше тебе не Господь, Гарри, — сказал Фосс.

— Другого мне и не нужно! — воскликнул мальчик.

И снова мужчина проникся к мальчику благодарностью за преданность. Разве мог он, дойдя до подобного состояния, позволить себе роскошь ее принять?

Пока он над этим размышлял, Лора Тревельян ехала рядом, хотя на узкой тропе едва ли хватало места для двух лошадей.

— Значит, теперь ты меня покинешь? — спросил он.

— Ни на минуту, — сказала она. — Никогда-никогда!

— Если твое учение принудило меня отказаться от силы, то вскоре наверняка наступит такой момент, что мы больше не сможем быть вместе.

— Вероятно, нам придется ненадолго расстаться. Но это мы уже проходили.

Они ехали рядом.

— Я подумаю, как тебя убедить, — проговорила она через некоторое время, — как убедить тебя, что возможно все. Если только я смогу принести жертву…

И тогда он посмотрел на нее и увидел, что они остригли ей волосы, а ниже щетины, оставшейся на их месте, срезали плоть с лица. Теперь она была совсем голая. И красивая. Ее глаза наполняли его влагой.

Так они ехали над пылью, в которой писали свою собственную легенду.

В тот вечер, когда по распоряжению доктора Килвиннинга состригли волосы мисс Тревельян, горничная Бетти была вся в слезах.

— До чего же красивые! — воскликнула она. — Я их обязательно сохраню, набью себе маленькую подушечку.

— Бетти, это отвратительно, — сказала миссис Боннер.

Однако волосы оставить позволила, потому что была тронута и потому что больше не чувствовала себя вправе запрещать другим людям удовлетворять свои желания.

Когда убрали портновские ножницы, оскверненная голова Лоры Тревельян откинулась на подушки. Она лежала с закрытыми глазами, как часто делала теперь, и доктор Килвиннинг мерил ей пульс, тем самым заполняя неловкую паузу и не давая болтать невеждам.

Из наблюдавших за стрижкой больше всех был потрясен мистер Боннер, которому никогда не доводилось видеть женщин без волос. Вскоре он тихонечко вышел из комнаты племянницы, справедливо заключив, что его отсутствия все равно никто не заметит.

Когда наконец его супруга спустилась с доктором Килвиннингом, он околачивался у подножия лестницы, точнее, возле чулана, словно был незваным гостем в собственном доме. Доктор устремился к выходу с предельной скоростью, которую могли развить его лакированные ботинки.

Однако эти упитанные старики, помудревшие за последние несколько дней, так от него зависели! Довольно заурядная пожилая женщина чуть ли не хватала его за руки. Увы, статус модного доктора не мог защитить от множества неприятных несуразностей. Во всяком случае, высокие гонорары сподвигали отдельных личностей к излишней навязчивости.

— Скажите, доктор, ведь это не заразно? — спрашивала миссис Боннер.

— Выступая в суде, миссис Боннер, я бы в этом не поклялся, однако почему бы не принять меры для защиты от инфекции?

Доктор Килвиннинг, чьи упругие икры милосердно донесли его до подножия лестницы, столкнулся с мистером Боннером, и они кивнули друг другу, словно только что встретились.

Мистер Боннер доктора Килвиннинга терпеть не мог. Он готов был разбить ему нос.

— О боже, если это заразно, — запричитала миссис Боннер, — тогда и малышка в опасности!

— Я такого не говорил. В самом деле, навряд ли. — Доктор Килвиннинг рассмеялся. — Однако воля Божья, знаете ли, не имеет привычки считаться с мнениями докторов.

— Значит, — проговорил мистер Боннер, не в силах более сдерживаться, — дело нечисто! Если один доктор получает гонорар, который другим и не снился, то должен составить мнение, кое обязан уважать сам Всевышний. Если это кощунство, доктор Килвиннинг, то я не виноват. Вы меня просто вынудили!

Миссис Боннер пришла в ужас. Доктор Килвиннинг облизнул довольно полные губы, так восхищавшие женщин, и показал ровные белые зубы.

Он отчеканил:

— Не стоит винить в своих грехах меня, мистер Боннер.

Парадная дверь стукнула.

— По крайней мере, он ушел, — заметил торговец.

— И вряд ли теперь вернется. О боже, мистер Боннер, посмотрите, что вы натворили! Да еще малышка может расхвораться… И все же я до сих пор считаю, что это обычная мозговая лихорадка, если можно назвать обычным недуг, от которого умирают. И часто!

Миссис Боннер оставалась безутешной.

Она постоянно мыла руки, но никак не могла очиститься от всех своих грехов. Она заставила Бетти расхаживать по дому с раскаленным совком, на котором чадила смесь селитры и купороса — якобы самое действенное средство от инфекций, рекомендованное кем-то из знакомых миссис Боннер. От совка поднимался таинственный вонючий дымок, и домочадцы чувствовали себя еще более несчастными.

Кроме, пожалуй, малышки Мерси. Ее мир оставался материальным, когда не таял во снах. Особенно ей нравилась игра Бетти с дымом, который девочка пыталась ловить. Она любила голубей. Она любила шарики для игры в солитер. Если она и любила свою мать меньше, чем все это, то лишь потому, что в последнее время совсем ее не видела.

Вместо матери стала приходить бабушка.

Поначалу миссис Боннер возложила на себя заботы о ребенке Лоры, вероятно, в качестве искупления, однако вскоре преисполнилась энтузиазма. Разумеется, прежде чем приступать к своим обязанностям, она как следует дезинфицировалась. Она снимала кольца, дрожа в предвкушении, пока ее нетерпеливые юбки шуршали по коридорам, и с упоением вдыхала сладкий запах чистоты, прижимаясь носом к затылку ребенка. Пожилая женщина буквально пьянела от поцелуев, хотя этот тайный порок навевал на нее смешанные чувства, потому что заставлял вспоминать о собственном ребенке, живом, но таком далеком в своем замужестве, и о нескольких других, умерших в младенчестве.

— Кто же я? И кто же я? — спрашивала она, щекоча девочке животик и оглядываясь через плечо, дабы убедиться, что никто их не слышит и не видит. — Я твоя бабушка. Ба-буш-ка!

Дитя это знало.

И миссис Боннер понемногу успокоилась.

На первых стадиях болезни Лора Тревельян вроде бы позабыла про Мерси, однако в тот вечер, когда ей остригли волосы, она очнулась и сказала:

— Я хочу увидеть ее.

— Кого?

— Мою малышку.

— Дорогая, это неразумно, — заметила тетушка, — мы должны учитывать возможность инфекции. Доктор Килвиннинг был бы со мной согласен.

Больная женщина о чем-то задумалась. На лице ее отразилась мука.

— Вдруг мы больше не увидимся? — спросила она.

— Что за мрачные мысли! — воскликнула тетушка Эмми. — А ведь доктор Килвиннинг так доволен твоими успехами!

И тогда Лора Тревельян начала смеяться, хотя смех давался ей с большим трудом.

— Я не умру, — едва выговорила она. — И хоронить меня вам не придется!

— Лора, Лора! — вскричала тетушка, ужаснувшись словам, которые сорвались с запекшихся губ.

— Потому что из нас всех, знаете ли, выживу только я.

— Хочешь глоточек холодного бульона? — поспешила сменить тему миссис Боннер.

Племянница не ответила, но она все равно принесла суп и расстроилась отказу меньше обычного, словно это имело для нее второстепенное значение.

Вскоре Лора сказала:

— Давайте вернемся к вопросу о Мерси. Вы помните Эсболдов?

— Я и думать о них забыла, — призналась тетушка Эмми и хрипло покашляла.

Лора надолго умолкла, пока миссис Боннер не начала предчувствовать нечто ужасное. Кроме того, внезапно в комнате повис тяжелый приторный запах непонятного происхождения, раздражавший ее не меньше, чем молчание племянницы.

Лора открыла глаза. Тетушка никогда не видела у нее взгляда столь ясного и откровенного. Миссис Боннер отвернулась, не в силах этого вынести, и принялась суетливо перебирать щетки для волос.

— Если мне нужно принести большую жертву, — заговорила Лора, — что, конечно, невозможно, то я должна выбрать что-нибудь очень личное, и тогда это успокоит мятущийся разум. Лишь человеческая жертва убедит мужчину в том, что он не Бог.

Она закашлялась. Миссис Боннер стало страшно.

— О боже, мое горло! Он изображает из себя жгучее солнце. Вот во что я должна верить… Это просто игра! Все остальное уже кощунство.

Когда тетушка поднесла к ее губам воду, Лора широко распахнула глаза и сказала:

— Значит, мы должны приносить эту жертву снова и снова, пока не начнем кровоточить. Когда она сможет уехать?

— Кто?

Миссис Боннер задрожала.

— Мерси.

Лора Тревельян облизнула губы.

— К Эсболдам, как и договаривались. Она так добра! И щеки у нее славные. И сливовые деревья, верно? Видите, я хочу отдать столь многое, чтобы доказать: людская правда тоже божественна. В этом и заключается истинная суть Христа! Миссис Эсболд вам все расскажет. У нас с ней общая тайна, она на меня и не взглянула, и я поняла: вопрос лишь в том, кто именно должен принести жертву.

Миссис Боннер пришла в смятение.

— Когда она уедет? — спросила Лора.

— Поговорим об этом в другой раз, — с трудом выдавила из себя миссис Боннер.

— Самое позднее — завтра! — настаивала Лора. — Я обязательно соберусь с силами, я буду делать это всю ночь.

— Да-да, поспи.

— И тогда у меня хватит сил!

Миссис Боннер едва не задохнулась от горя и загадочного запаха плесени.

Лора, видимо, уснула. Лишь раз она открыла глаза и полным муки голосом вскричала:

— О, моя дорогая малышка!

Войдя в комнату чуть позже, мистер Боннер обнаружил супругу в состоянии весьма возбужденном.

— Что за сцена! — прошептала миссис Боннер. — По какой-то причине она решила, что должна расстаться с Мерси, в качестве жертвы, и все-таки отправить ее к Эсболдам.

— Разве нам не следует исполнить ее желание? — спросил несчастный торговец. — Тем более что оно совпадает с вашим.

— О, она же сейчас совершенно не в себе! — воскликнула миссис Боннер. — Это было бы неправильно.

Мистер Боннер редко пытался постичь моральные принципы своей супруги.

— Кроме того… — добавила она, но так и не закончила фразу. Напротив, миссис Боннер приняла таинственный вид, чтобы скрыть ту тайную жизнь, которая началась у нее с ребенком Лоры.

Мистер Боннер предпочел бы и дальше хранить молчание.

— О, что за невозможный запах! Вы чувствуете? — воскликнула в сердцах эта добрая женщина.

— Да, — ответил мистер Боннер. — Думаю, это груши.

— Какие груши?

— Я принес их Лоре в тот вечер… в первый вечер ее болезни, и оставил здесь. Да, вот они, моя дорогая. В суматохе вы их не заметили.

— Я не заметила?! — вскричала миссис Боннер.

В самом деле, немного липкие и почерневшие груши так и лежали в гнездышке увядших листьев.

— Отвратительно! Пожалуйста, унесите их отсюда, мистер Боннер!

Что он и сделал с большим облегчением, этот сильный мужчина, утративший свою силу.

Избавившись от противных груш и оставшись наедине со спящей племянницей, миссис Боннер, казалось бы, могла как следует поразмыслить. Я подумаю, всегда говорила она, но за всю свою жизнь так и не удосужилась раскрыть тайну сего процесса. И это очень ее расстраивало, о чем мало кто догадывался.

И вот всю ночь, во время приступов бодрствования, она ждала мыслей, которые никак не приходили. «Значит, такая уж я пустоголовая», — удрученно признала она. Да, миссис Боннер так и осталась в душе маленькой девочкой.

К пепельно-серому утру пожилую женщину, казалось, покинула вся радость утешения, кроме ребенка, которому тоже суждено было ее оставить.

Дождавшись рассвета, она поспешно поднялась и побрела, закатывая пышные рукава, в комнату Мерси. Малышка уже не спала — ее разбудили голуби.

— Ну вот, — проговорила женщина. — Теперь мы вместе!

Мерси, по-видимому, была с нею согласна. Понемногу малышка приспосабливалась к своему телу. За окном ворковали голуби, прохладный сад заливали солнечные лучи, и миссис Боннер благополучно позабыла инциденты из прошлого, которые решила не вспоминать, и прижимала к себе ребенка, защищаясь от настоящего. От всего темного и ужасного, чего сама она не понимала, можно было отмахнуться, если бы только ребенок остался с ней.

— Какая же ты слюнявая, — проговорила она почти одобрительно. — Ах ты, маленькая грязнуля!

Так она обращалась к своему тайному ребенку.

И Мерси ясно видела сквозь морщинистую кожу недостатки гораздо более серьезные, которые в ее присутствии совсем не нужно было скрывать.

В то утро, вновь укрывшись под чистым чепцом, миссис Боннер отправилась к племяннице и была очень бодра.

— Сегодня ты спала прекрасно, Лора, — объявила она, поправляя подушки умелыми руками.

Лора покорилась и спорить не стала, потому что внутри она оставалась неприкосновенна.

И вскоре тетушка дрогнула.

— Позволишь мне расчесать твои волосы? — спросила она.

— У меня их больше нет, — ответила Лора.

Иногда у миссис Боннер случалось учащенное сердцебиение, о чем она непременно сообщала мужу, если на то имелась необходимость. Сегодня он уже успел уехать, и в ее распоряжении оказалось все утро, чем она и решила воспользоваться.

Лора перевела на тетушку взгляд, от которого теперь было не укрыться, потому что волосы остригли, и сказала:

— Проследите, чтобы вещи сложили аккуратно, тетя, потому как я не хочу произвести неблагоприятное впечатление. Почти все вы найдете в кедровом сундучке. Кроме шести ночных рубашек (как вы помните, у нас их слишком много) и гофрированного чепчика, подаренного Уной Прингл. Они лежат на верхней полке большого комода на лестничной площадке.

Лицо миссис Боннер, некогда весьма миловидное, выглядело явно опухшим.

— Даже не знаю, — ответила она. — Ты должна поговорить со своим дядей. Вряд ли он позволит. Нельзя распоряжаться живой душой будто посылкой!

В середине дня Лора снова заговорила:

— Полагаю, Эсболды наймут карету или еще что-нибудь на рессорах. Нельзя же везти маленького ребенка на телеге до самого Пенрита.

Миссис Боннер занялась рукоделием. Ближе к вечеру Лора приподнялась на подушках и спросила:

— Неужели вы не видите, как я страдаю? Для меня это смерти подобно! Но я должна! Тогда он поймет.

— Кто? — вскричала миссис Боннер, задыхаясь от собственных страданий. — Кто?

Отложив кружева в сторону, она посмотрела в запавшие глаза племянницы.

Лора Тревельян металась в бреду, переживая самый разгар своей болезни.

— О, Господи Иисусе, смилуйся! — причитала она. — Спаси нас, а если спастись нам не суждено, то дай нам умереть! Моя любовь слишком тяжела! Я этого не вынесу, ведь я слишком слаба…

Тем вечером, с опаской войдя в комнату, мистер Боннер спросил:

— Есть ли перемены к лучшему?

Супруга его лишь махнула рукой:

— И не спрашивайте.

Некоторое утешение принесло неожиданное возвращение доктора Килвиннинга. Хотя от него пахло портвейном, которым он угостился в доме предыдущего пациента, обрадованные Боннеры простили ему это маленькое прегрешение.

Стараясь сдерживать свое ароматное дыхание, доктор Килвиннинг предложил на следующий день пустить мисс Тревельян кровь. Он двинулся к выходу, и плохо подогнанная дверца шкафа задребезжала, нарушая тишину. Несмотря на то что мебель была неважнецкая, миссис Боннер действительно любила племянницу, чью комнату обставляла сама.

Весь вечер супруги трепетали, как листья пальмы на ветру.

Больная временами вела себя настолько разумно, что ее галлюцинации казались ужасными вдвойне, когда она решала ими поделиться.

— Думаю, будет лучше, — объявила Лора, — если я больше не увижу Мерси. Напоследок. То есть утром, перед тем как она уедет. Приглядите, чтобы завтрак подали легкий, тетя, чтобы ее не растрясло в дороге. И оденьте ее потеплее, во что-нибудь такое, что можно снять, когда станет жарко.

Потом:

— Вы приглядите за этим, тетя? Не забудете?

— Нет-нет, — заверила миссис Боннер, вступив в самую ожесточенную схватку с собственной совестью.

Желая глотнуть воздуха или просто развлечься, она подошла к окну и отдернула шторы. Обычно ее занимали дела сугубо житейские, и она редко обращала внимание на небо, но тут небо предстало прямо перед ней — в высшей степени внушительное, сочного темно-синего цвета. Или даже черного. Оно было черным как вода в колодце, и тело миссис Боннер не вынесло подобного зрелища. Однако восхитительная россыпь звезд порадовала ее как ребенка. Еще она заметила любопытный феномен. Проследив взглядом за широкой полосой света, миссис Боннер почти отважилась поверить, что она выведет ее из состояния мучительного смятения.

— Взгляни-ка, Лора! — позвала она, придерживая шторы, и глаза ее увлажнились. — Что за удивительное зрелище!

Она стояла, услужливо прижавшись к оконной раме в надежде, что больная увидит, всего лишь повернув голову.

— Неужели ты не хочешь взглянуть, Лора? — взмолилась она.

Лора Тревельян снова лежала с закрытыми глазами.

— Я уже видела, — ответила она.

— Глупышка, я ведь только что раздвинула шторы!

— Там комета, — проговорила Лора. — Она нас не спасет. Разве что даст передышку. В этом и заключается самое ужасное: ничто нельзя остановить, если оно пришло в движение…

Когда мистер Боннер вернулся, его супруга все еще держалась за беззащитную штору.

— Ах, — вздохнул он, и в глазах его тоже мелькнула надежда спастись, последовав за небесным светом, — вы уже видели комету, о которой все только и говорят. Вроде бы ее можно будет наблюдать несколько дней.

— Я как раз пыталась показать ее Лоре, — заметила миссис Боннер.

— В отсутствие официального астронома наблюдения за ней записывает мистер Уинслоу, — сообщил торговец, — и он отправит их в Англию первым же пакетботом.

Пожилые супруги смиренно стояли и наблюдали за историческим событием. В сиянии кометы они уменьшились до двух черных точек, а свет все лился, делался ярче и наполнил всю комнату, так что даже Лора Тревельян, укрывшаяся за сухой скорлупой своих век, купалась в прохладном потоке звезд.

Ближе к концу дня, когда край горизонта снова стал отчетливо виден и из пыли проступили очертания высоких скал, они достигли дальнего конца равнины. Отряд медленно приблизился к складкам серой земли, и его поглотила расщелина с растущими неподалеку тремя или четырьмя серыми, чахлыми, но живыми деревцами, и тогда им открылось самое приятное зрелище из всех возможных — лужайка, похожая на неровный кусок выцветшего зеленого плюша.

Животные тотчас оживились. Сухие ноздри лошадей, с трудом передвигавших ноги, увлажнились, тусклые глаза обрели естественный блеск. Из горла стали вырываться бархатные звуки.

Здесь, о чудо, была вода!

Последовала свалка: животные со стонами устремились вперед, и всадникам едва удалось удержаться в седлах, то ли благодаря удаче, то ли по наитию. Черные громко хохотали и сновали между лошадьми, пытаясь их усмирить, однако вскоре сдались и просто смеялись или почесывались. После тягот пути и волнения из-за встречи с белыми им уже не было особого дела до происходящего.

Продолжение жизни взяли на себя их женщины-муравьи, которые засновали по пыли, вплетая в нее нити тропинок, занялись ритуалами огня и воды, принялись вытряхивать змей и ящериц из своих отвратительных ридикюлей, повесили жадно сосущих детей на свои длинные и пыльные груди. По крайней мере, на тот момент создалось впечатление, что черные мужчины созданы лишь для ночи.

Что касается белых мужчин, пораженных подобной суматохой, то они позволили отвести себя в сторонку и смотрели, как руки или же проворные черные птицы плетут над ними крышу из мелких веток. Вскоре они оказались в клетке, за которой стрекотали голоса. Судя по всему, там шел некий спор. Одни черные были за, другие возражали, одни просто устали, другие сияли от воодушевления и ожидания.

Пришел Джеки и сел с белыми людьми, чьи порядки успел хорошо изучить. Вскоре по его понурому виду стало ясно: он просто выполняет приказ.

— Что они с нами сделают, Джеки? — спросил Лемезурье. — Мне все равно, лишь бы поскорей.

Джеки притворился, будто не понимает.

Лемезурье продолжал сидеть, равнодушно уставившись на хрупкие желтые кости своих рук.

Черные сновали туда-сюда. Позади Джеки уселась юная девушка с красивыми, едва созревшими грудями и уродливая старуха, по-видимому, его недавние знакомые. Юноша держался с ними по-хозяйски и вел себя нагло. Женщины, в свою очередь, робели.

Пришли мужчины, раскрасившие тела, и заполнили шалаш запахом высыхающей глины. Вдобавок они принесли с собой пьянящий запах черных тел и муравьев. Чуть в отдалении, в той расщелине, где встали лагерем черные, вокруг утоптанной грязи водоема, под угасшей синевой неба, раздалось пение, и женщины в клетке из веток принялись нервно теребить длинные волосы под мышками, глаза их засверкали в полумраке.

Пение, монотонное как серая земля, как серое дерево, взмывало внезапными вспышками страсти, потом угасало как угли костра. Пыльные голоса замирали. Снова оживали. Один голос вплетал в песню веселые нотки, расцвечивая напев яркими попугайскими перышками. Большие, неуклюжие пеликаньи голоса расправляли медленные крылья. Еще раздавались смех юных голосов и хихиканье черных женщин.

— По крайней мере, я намерен понаблюдать за этой церемонией, — объявил немец, вспомнив о научной цели экспедиции.

Он начал расплетать свои длинные ноги.

— Нет! — воскликнул Джеки неожиданно высоким, уверенным голосом. — Нет-нет. Не сейчас.

И они продолжили сидеть. Через просветы в черных ветках синее сливалось с синим, пока глубина не потеряла всякий смысл. Летали искры. Пахло горячей золой и холодными звездами.

Пока не настал конец.

Определенно, пение кончилось.

— Слышите, эти черные язычники уже не поют? — спросил Гарри Робартс, нескладный белый парнишка.

Джеки ушел, сопровождаемый своими двумя женщинами, теперь такими же холодными, как мертвые ящерицы.

Казалось, тишина подарила белой троице свободу, и тогда Фосс подошел к двери и выглянул наружу.

— Фрэнк, Гарри, посмотрите-ка на это небесное явление! Что бы ни случилось, оно слишком прекрасно, чтобы его пропустить.

Голос немца дрожал, пытаясь порвать узы чужого языка. Постепенно одеревенение спадало с него, и он возносился в глубины света.

— Господи, сэр, что же там такое? — спросил Гарри Робартс.

— Очевидно, комета, — ответил Лемезурье.

Настаивать на дальнейших объяснениях Гарри постеснялся, оставшись в благоговейном невежестве. Она была красивая. Она захватила его целиком.

Темнота наполнилась сомнениями и приглушенными голосами. Ветви деревьев или черные руки подрагивали, а Фосс все смотрел на стремительную блуждающую звезду, зачарованный необъятностью неба. Его иссохшийся рот жадно пил темную синеву.

— Да, конечно, комета! — никак не мог успокоиться он.

Молча вошел Джеки.

— Почему ты боишься? — спросил Фосс.

Черный застыл на месте, потом с помощью жестов и нескольких слов стал разыгрывать историю Великого Змея, предка всех людей, который в ярости спустился с севера.

— И чего же нам ждать? — шутливо поинтересовался Фосс. — Что нам сделает этот злой змей?

— Змей съесть, съесть! — вскричал черный мальчик, щелкая в темноте белыми зубами.

Фосс взвыл от удовольствия.

— Значит, черные нас не убьют? — спросил Гарри Робартс. — Мы спасены?

— Если нас не сожрут черные, — ответил Фосс, — или Великий Змей, то рано или поздно нас все равно кто-нибудь съест. Возможно, друг. Человек — лакомый кусочек.

Гарри, который ничего не понял, утешился по крайней мере тем, что в ближайшем будущем ему ничто не грозит.

Фосс обратился к аборигену:

— Вы хотите, чтобы белый человек спас черный от змея? — Исследователь, впрочем, все еще смеялся. Ему сделалось очень легко.

— Змей слишком много магия, мистер Фосс не годиться, — ответил Джеки.

— Значит, вы в меня не верите, — заключил немец, вмиг посерьезнев, и в то же время надеясь, что его бросятся переубеждать.

Ночь выдалась тихая, черные лежали у костров под кольцами золотистого змея. Иногда они поглядывали наверх, однако предпочитали слушать толкования стариков, которые были не менее несчастны от своего знания. Всю жизнь их преследовали духи — бесцветные, невидимые и сравнительно дружелюбные. Даже причудливые обитатели тьмы держались в разумных пределах. И вот явился огромный огненный дух и принялся угрожать маленьким душам людей или же мучительно извиваться в животах наиболее сознательных из них.

Ночью, после того как Фосс прополз вперед, чтобы подбросить веток в костер у входа в шалаш, Лемезурье тихо спросил:

— И какой же у вас план?

— Никакого плана нет, — ответил Фосс, — я доверюсь Господу.

Он проговорил это с сухой усмешкой, потому что слова принадлежали не ему. Лемезурье поразился признанию своего предводителя, хотя в глубине души всегда знал, что так оно и будет. О том же были его сны и довольно убогие, кровоточащие стихи, кои он вырвал из себя и запечатлел на бумаге.

Теперь он сидел, глядя на человека, который не был Богом, и в связи с этим обдумывал собственные виды на будущее.

— Вот вы хорошо все устроили! — сбивчиво выпалил жалкий адепт.

— Да, я виноват, — сказал Фосс, — если мое признание вас утешит.

Он сидел, со смиренным видом держа в руках листик.

— Если вы отрекаетесь… — начал Лемезурье.

— Я не отрекаюсь, — ответил Фосс. — Это от меня отреклись.

— И вы не можете дать нам надежду?

— Почему бы вам не поискать ее самому, ведь в конечном итоге человеку ничего другого и не остается?

И он смял в руке сухой лист, судя по раздавшемуся хрусту.

Лемезурье ждал слишком многого от рук, которые, по сути, были всего лишь костями. Когда рассвело, он так и сидел, разглядывая свои прозрачные ладони.

Что же тем временем сталось с огненным змеем? Пока аборигены занимались различными дневными делами вроде охоты, поисков клубней ямса, починки сетей и визитов, общее мнение успокоившегося племени свелось к тому, что на первых этапах своего путешествия к земле Великий зарылся в мягкое небо и отсыпается. На белых особого внимания не обращали, сочтя их сравнительно маловажными. По сути, те уподобились вкусным личинкам жуков в детских руках. Так что часть племени пребывала в предвкушении. Голоса их стали нежнее пыли, плечи опустились к земле под весом круглого тяжелого солнца, и они продолжали ждать.

У белых людей, сидевших в шалаше из веток, иного выбора не было. Они молчали и слушали, как земля трескается под жаром солнца, подобно их собственным черепам.

Фрэнк Лемезурье принялся рыться в своих вещах, перебирая кремень и трут, иголку и нитку, пуговицу, обрывки вонючих рубах, осколки, крошки, пыль, все время ища кое-что, и наконец нашел.

Заглядывать в книжку он давно перестал, хотя в ее страницах заключалась вся его жизнь: в прелестных, переливчатых гравюрах, в ведрах рвоты, в вереницах мраморных скульптур, в людях и огнях верований и намерений. Был там и коронованный Король, которому он поклонялся до своего отречения. Был там и Человек, развенчанный в самом начале. Золото, золото, золото распадалось и переходило в низшие металлы.

После полудня этот старик неопределенного возраста проковылял по палящей жаре через лагерь, словно побуждаемый необходимостью отправить естественные надобности. Вдали он увидел остов дерева — голый, выбеленный стихиями ствол. Он различал каждую песчинку у себя под ногами. Немного посидев у подножия, он принялся рвать на куски сухую-сухую плоть книжки. Его обветренные губы тихо шелестели. Кровь высохнет очень быстро, думал он.

Так и вышло.

Прислонившись к дереву, Фрэнк Лемезурье начал вскрывать себе горло ножом. Сперва кровь словно позабыла, что должна течь, ведь в изнуренном теле ее и так оставалось слишком мало. То была его финальная проба пера. Потом, собрав последние силы, он принялся расширять отверстие, пока не смог выбраться в необъятные поля безмолвия.

Тело Лемезурье еще немного подергалось и побулькало, потом успокоилось. И даже тогда одна нога продолжала подрагивать, выскользнув из большого сапога. Все, что не усохло, сделалось слишком большим…

Таким его и нашел Гарри Робартс, которого привлекли летающие клочья бумаги. Мальчик растерялся и бросился прочь, спотыкаясь и крича:

— Говорил же! Говорил же вам!

Он носился повсюду, однако каким-то чудом все же вернулся к своему предводителю.

Когда Гарри залез в шалаш, Фосс сказал, не поднимая взгляда:

— Бедняга Фрэнк.

Парнишка дрожал как лист бумаги.

— А кровь течет и течет! — кричал он. — Ох, сэр, он перерезал себе горло!

Ему и в голову не приходило, что джентльмен может лежать как зверь в луже настоящей крови.

— Нужно обязательно его похоронить, — сказал Фосс.

Однако оба знали, что им не хватит сил. Поэтому больше этот вопрос не поднимался. Они прижались друг к другу и черпали некоторое утешение во взаимной близости.

В ту ночь мальчик дополз до двери и объявил, что комета немного продвинулась по небу.

— Я рад, что увидел ее, — признался он. — Это было прекрасное зрелище! И еще она мягкая, как одуванчики.

Фосс предложил вернуться в глубь шалаша, ведь предрассветный воздух мог быть для него опасен.

— Я ничего не почувствую, — сказал Гарри. — Накроюсь до подбородка. К тому же, лежа здесь, я смогу лучше защитить вас.

Фосс засмеялся.

— Эх, Гарри, было бы кого защищать! Сомневаюсь, что я теперь хоть кому-то интересен.

— Я рассказывал, что у меня был тритон в банке? — спросил Гарри Робартс. — И птица в клетке. Она не пела, но я все равно ее полюбил. Пока они не открыли дверцу… Сэр, скажите, эта штука в небе надолго?

— Нет, — ответил Фосс. — Она улетит.

— Жаль, — сказал мальчик. — Я мог бы к ней привыкнуть.

— Спи, Гарри, — пробормотал Фосс, раздражаясь.

— Не могу. Бывают ночи, когда в голове у меня крутится все-все, что я видел. Помните тот ваш сундук, что я занес на борт, там, у лондонской реки?

Мужчина промолчал.

— Помните летучих рыб?

— Да!

Мужчина наконец разъярился:

— Ты что, спать не собираешься?

— У нас будет время выспаться. Сон никуда не уйдет. Если только собаки не выкопают. И даже тогда они всего лишь разбросают кости.

— Ты сам как собака! — воскликнул мужчина.

— Вы и правда так думаете? — сонно вздохнул мальчик.

— К тому же бешеная!

— Которая лижет руки…

— Нет. Которая рвет мысли на части!

Оба уснули или, точнее, впали в оцепенение, подобное сну, и Фосс понял, что любит этого мальчишку и вместе с ним всех людей, даже тех, кого раньше ненавидел, и такая любовь — труднее всех прочих, потому что основана на осознании собственной вины.

Затем сон восторжествовал, и изредка слышалось ворчание черных, все еще уповавших на милость огненного змея, и треск земных огней, у которых они лежали, и хруст ветвей, ломавшихся в темноте сами по себе, похоже, под весом времени.

Пока они спали, в шалаш вошел старик, переступил через тело Гарри Робартса, сел и стал смотреть на Фосса или же сторожить его. Всякий раз, когда тот просыпался и замечал присутствие черного, он ничуть не удивлялся, словно ожидал увидеть кого угодно. В неверном свете костров худой старик был единственным ровным черным штрихом, а к утру обесцветился до серой золы и превратился в терпеливое пятно.

Фосс то дремал, то просыпался. Серый свет, в котором он плыл, отличался чудесной мягкостью и падал хлопьями как зола, в результате чего немец преисполнился благодарности ко всем присутствующим и даже поднял взгляд, пытаясь выразить свои чувства словами, когда над ним склонился то ли старик, то ли женщина. В сером свете стало ясно, что это женщина, и груди ее висели над его лицом словно пустые мешки из кожи.

Осознав свою ошибку, пленник пробормотал извинения, и пепельная фигура возобновила бдение. Впрочем, в том не было необходимости, поскольку их взаимопонимание стало расти. Женщина сидела, глядя на свои колени, и сероватая кожа постепенно оживала, пока ее полное, белое, безупречное тело не превратилось в сияющий светоч.

Благодаря сиянию он наконец узнал ее лицо и подошел бы к ней, но уже не смог найти в себе сил, ведь тело его износилось.

Вместо этого она пришла к нему, и его тут же затопили свет и воспоминания. Лежа с ней рядом, он утратил свое отрочество, ускользнувшее от него в плеске воды и шуршании грубого полотенца. Ими овладело непрерывное лето. Он жадно кусал листья, которые росли у нее на губах, и полные, шелковистые, молочные бутоны ее грудей. Они держали в ладонях головы друг друга и вглядывались в глаза с безжалостностью детей, читающих чужие тайны, и видели все слишком ясно. Однако в отличие от детей они были вынуждены признать собственные ошибки.

Так они и росли вместе, любя друг друга. На теле его не было такой загноившейся язвы, которой она побрезговала бы коснуться с нежностью. Он целовал ее раны, даже самые глубокие, причиненные им самим и оставленные гнить.

Будь у них время, мужчина и женщина могли бы исцелить друг друга. В том-то и печаль, что времени у них не было. Время само по себе есть рана, коей не дано затянуться.

— Что это, Лора? — спросил он, касаясь корней ее волос на висках. — Кровь еще течет…

Однако ответа уже не услышал. Он вывалился из сна в утро.

Худой черный старик, сидевший на полу шалаша из веток и наблюдавший за белым человеком, прихлопнул первых мух, затем с трудом поднялся на ноги. Перешагнув через тело мальчика, неподвижно распростертого поперек входа, он вышел.

После страшной ночи миссис Боннер настояла на том, чтобы Джим Прентис съездил за доктором Килвиннингом.

— На всякий случай.

Ее супруг заметил:

— Лучше бы мы и дальше полагались на того молодого доктора, чем транжирить деньги на это ничтожество в манжетах!

Каждый из них задумался, кто же во всем виноват, однако в столь ранний час выяснять это не стоило.

— О нем отзываются весьма лестно, — вздохнула миссис Боннер, надевшая все кольца, как делают леди в случае кораблекрушения или пожара, потому что переживала сейчас катастрофу всей своей упорядоченной и небогатой событиями жизни.

— Глупые женщины отзываются о докторе весьма лестно, если им нравится фасон его сюртука! — воскликнул торговец. — Для некоторых нет ничего лучше, чем крепкий черный бычий зад!

— Мистер Боннер! — возмутилась его супруга, хотя порой ей нравились крепкие выражения.

При утреннем свете голени его выглядели очень белыми и тонкими, однако икры по-прежнему казались могучими, а фестоны ночной рубашки из превосходной материи, болтавшиеся у него между ног, рассвет окрашивал в жемчужно-серые тона.

Поскольку он был ее мужем, пожилая женщина испытала грустное умиление.

— Временами, — заметила она, — вы говорите ужасные вещи!

С ее словами к мистеру Боннеру отчасти вернулась утраченная сила, он прочистил толстое горло и объявил:

— Я велю Джиму съездить за доктором в одноконном экипаже, чтобы не поднимать суеты с лошадями в столь ранний час. Умеют же некоторые создавать неудобства! Слугу доктора тоже брать не стоит. Если не нужна ни лишняя лошадь, ни человек, то совсем другое дело.

Миссис Боннер высморкалась, и поры ее носа выглядели несколько расширенными из-за раннего часа и волнений ночи. Она бросила взгляд на постель племянницы. Если она и делала это не слишком часто, то лишь потому, что ей не хватало смелости. Ее пугали тайны, наполнившие дом…

К тому времени, как кучер съездил за доктором Килвиннингом, провез его вдоль глянцевых кустов и высадил под массивной галереей из песчаника, хозяин и хозяйка уже были опрятно одеты и вроде бы полностью владели собой.

Сам доктор также выглядел чрезвычайно опрятным, особенно что касается той части тела, обтянутой черным, хорошо скроенным костюмом, на которую миссис Боннер постаралась не обращать внимания.

В руках он держал картонный ящичек.

— Предлагаю пустить больной кровь, — пояснил он. — Прямо сейчас. Хотя сначала я думал подождать до вечера.

Пожилые супруги затаили дыхание. Миссис Боннер ни за что не согласилась бы взглянуть на гладких пиявок, развалившихся на влажной траве в своем ящичке.

День обещал невыносимую жару, и шторы уже задернули, чтобы защитить комнату от палящих лучей. Лицо молодой женщины оттенял полумрак, как, впрочем, и страдания. Если не считать прерывистого дыхания, ее присутствие в зеленоватой плоти почти не ощущалось, поскольку она вроде бы никак не реагировала на происходящее. Больная позволила доктору приложить пиявок, словно это было обычным делом, и лишь когда тот закончил, она забеспокоилась из-за золы, которую ветер понес им прямо в лицо из почти погасших костров.

Однажды она привстала и спросила:

— Скажите, доктор, от потери крови я ослабею?

Доктор поджал губы и шутливо ответил:

— Напротив, сил у вас прибавится.

— Если только это правда, — сказала она. — Потому что мне потребуется вся моя сила. Однако у некоторых есть привычка подстраивать правду под обстоятельства.

Потом она добавила:

— Думаю, правду я люблю больше всего. — Пауза. — Знаете, это не совсем правда. Нельзя быть правдивым до конца.

Все это время пиявки наполнялись кровью, пока не перестали дергать хвостами. Миссис Боннер буквально остолбенела и от слов, которых не понимала, и от вида головы медузы, которая их изрекала.

Лора Тревельян воскликнула:

— О, Иисусе, только теперь я понимаю твои страдания!

Доктор нахмурился не из-за того, что вывод пациентки граничил с богохульством, а потому, что был человеком сугубо мирским. Хотя он и посещал церковь, как в силу профессионального долга, так и в угоду своей довольно светской жене, выражение веры вне рамок упорядоченного служения шокировало и даже пугало этого состоявшегося мужчину.

— Видите, — шепнул он миссис Боннер, — как раздулись пиявки?

— Я предпочитаю не смотреть, — ответила она и содрогнулась.

Голова Лоры — казалось, все, что от нее осталось, теперь сосредоточено в голове, — боролась с простотой великой идеи.

Открыв глаза, она проговорила:

— До чего важно понимать три стадии! Из Бога — в человека. Потом человек. И возвращение человека к Богу. Не думаете ли вы, доктор, что иные верования священник объясняет вам в детстве, и вы их понимаете лишь в теории, пока внезапно, почти вопреки разуму, они не становятся вам ясны? Здесь, в этой комнате, где мне знакомы все углы, я все поняла!

Доктор приготовился ответить твердо, но с облегчением увидел, что ответа не требуется.

— О господи! — вскричала она, задыхаясь. — Это так просто!

За шторами палило солнце, и постель молодой женщины горела схожим светом.

— Вот только, — проговорила она, кривя губы с иронией, которая усиливала ее сострадание и заставляла выговориться до конца, — вот только человек слишком скверен, слишком низок, жаден, завистлив, упрям, невежественен. Кто полюбит его, когда я уйду? Я могу лишь молиться, чтобы его полюбил Бог. О господи, да! — взмолилась она. — Ведь теперь он познал смирение…

Пиявки столь жадно присосались к голубым венам больной женщины, что доктору Килвиннингу пришлось буквально отдирать их своими пухлыми, сильными руками.

— Вам ясно, доктор? — спросила она.

— Чего? — пробормотал он.

В данной ситуации он чувствовал себя крайне нелепо.

— Когда человек обрел истинное смирение, когда понял, что он не Бог, вот тогда человек ближе всего к тому, чтобы стать таковым! В конце он может вознестись на небеса.

К этому времени манжеты доктора Килвиннинга приняли помятый вид, сюртук пошел складками. Перед уходом он сказал вполне искренне:

— В данном случае медицина практически бессильна. Полагаю, мисс Тревельян не помешает поговорить со священником.

Однако стоило поднять этот вопрос, как Лора Тревельян рассмеялась.

— Дорогая тетя, — воскликнула она, — вы все время предлагаете мне суп, а теперь еще и священника!

— Мы всего лишь подумали… — смутилась тетушка Эмили, — мы желаем тебе только добра!

Это было совершенно несправедливо. Вечно все на нее набрасывались, даже если идеи принадлежали вовсе не ей.

На некоторое время Лора Тревельян утешилась то ли благодаря какой-то своей иллюзии, то ли пиявкам, как надеялся ее дядюшка вопреки свойственному ему скептицизму. Так или иначе, днем она отдыхала, и когда подул бриз, как бывало всегда ближе к четырем часам, и соленый воздух смешался с ароматом остывающих роз, она заметила слабым голосом:

— Мерси уже приехала. Они вынимают ее из экипажа. Надеюсь, там нет ос и она сможет вволю играть под деревьями. Как бы мне хотелось полежать, хотя бы недолго, в той длинной прохладной траве!

Внезапно Лора обратила на тетушку пронзительный взгляд.

— Мерси уехала?

— Таково было твое желание, — ответила тетушка Эмми, облизывая губы и сминая носовой платок.

— Я рада, — сказала Лора. — Теперь я спокойна.

Миссис Боннер всерьез задумалась, не сильнее ли она своей племянницы.

Фосс пытался считать дни, но даже самые простые подсчеты разбухали до вселенских масштабов, столь огромных, что забивали ему рот подобно рассыпчатой картофелине, разумеется, холодной и которую к тому же невозможно ни прожевать, ни проглотить.

— Гарри? Wie lang sind wir schon hier?[40] Сколько дней? Нужно поймать лошадей, иначе сгнием прямо тут.

Словно гниения можно было избежать, если станешь двигаться.

— Мы гнием при жизни, — вздохнул Фосс.

Милость Божья заключается лишь в скорости, с которой происходит процесс распада, и в прелестных цветах разложения, дозволенных иным душам. Ибо в конечном итоге все имеет плоть, а душа имеет форму эллипса.

В те дни много кто входил в шалаш. Черные переступали через тело белого мальчика и стояли, глядя на мужчину. Однажды, в присутствии других членов племени, черный старик — сторож или близкий друг — положил в рот белого человека личинку жука. Он сделал это с необычайной торжественностью.

Белый человек ощутил легкое прикосновение мягкой белой плоти и яркий вкус, напоминающий миндаль, форма которого тоже эллипс. Он помял подношение языком, готовясь проглотить, и вдруг мягкая плоть превратилась в облатку из его отрочества, впитавшую в горячем рту всю юношескую испорченность, и никак не желала быть проглоченной. Как и тогда, он испугался, что преступную облатку обнаружат, заметят подле него на полу, оскверненную и недожеванную.

Впрочем, со временем ему все-таки удалось проглотить личинку.

Суровые черные привыкли к присутствию белого человека. Того, кто появился вместе со Змеем и сам мог иметь сверхъестественное происхождение, следовало уважать и даже любить. Любовью можно откупиться от опасности, хотя бы ненадолго. Они водили своих детей посмотреть на белого человека, который лежал с закрытыми глазами, и чьи веки были бледно-золотистого цвета, словно кожа на брюхе небесного змея.

В приятном готическом мраке, где временами бродил белый человек, с трудом пробираясь по холодным плиткам под небесами из золотой фольги и сизой плесени, поднимались ароматы густых благовоний и благоговейных лилий. Еще там наверняка лежали кости святых, рассуждал он, которые источали аромат святости. Впрочем, один из ароматов принадлежал вонючей лилии или же сомнительному святому. И вскоре начал перекрывать все другие запахи.

В жаркий день черные вытащили тело белого мальчика наружу. Они принялись кричать и пинать окаянный труп. Он распух. Он превратился в зеленую женщину, которую они взяли и бросили в овраг вместе с телом другого белого человека, который сам выпустил свой дух. Раздувшееся тело и высохшее лежали в овраге рядом. Там пусть и кормят червей, белых червей, вскричал один черный, который был поэтом.

Все засмеялись.

И тогда они запели тихими, почтительными голосами, потому что не прошло еще время Змея, который мог их поглотить. Они пели:

«Белые черви сохнут, Белые черви сохнут…»

Фосс их слышал. Посмотрев на ладонь своей желтой руки, он увидел, что она все еще ослепительно белая.

— Гарри! — окликнул он из глубин своего одиночества. — Ein guter Junge[41].

Фосс все смотрел в изумлении на свою руку и вдруг вспомнил:

— Ах да, Гарри же мертв.

Остался лишь он, лишь он смог вынести путь до конца, и все потому, что под конец он действительно обрел смирение. Так святые и обретают святость, когда превращаются в кости.

Он рассмеялся.

Это было одновременно легко и трудно. Ибо он все еще был человеком, связанным нитями своей судьбы. Целым клубком нитей.

Ночью он лежал и смотрел сквозь тонкие ветви на звезды, но больше на комету, которая, похоже, прошла почти до конца намеченного курса. Она тускнела или же его подводили глаза.

— Вон там, Гарри, к югу от грот-мачты, кажется, Южный крест. Вне сомнения, именно там змей и исчезнет, и больше мы его не увидим… Тебе страшно?

Он понял, что ему самому всегда было чудовищно страшно, даже с высоты его божественной силы — хрупкому богу на шатающемся троне, страшно открывать письма, принимать решения, страшно видеть безотчетное осознание в глазах мулов, в невинных глазах добрых людей, в гибкой природе страстей, даже в преданности некоторых мужчин, одной женщины и собак.

По крайней мере, теперь, исхудав до костей и став человеком, он мог признаться во всем этом себе и слушать, как зубы его стучат в темноте.

— Господи Иисусе, — вскричал он, — rette mich nur! Du lieber![42]

И от этого тоже, смертельно напуганного, от рук или от палок, тянущихся из древа жизни, и от кровавых слез, и от воска свечей. От великой легенды, которая становится явью.

Ближе к вечеру старик, сидевший рядом с исследователем, надрезал ему руку, чтобы посмотреть, потечет ли кровь. Она потекла, хотя и слабо. Старик потер пальцем темную, дурную кровь. И понюхал. Затем плюнул на палец и стер пятно.

Следующий день, который вполне мог стать последним, выдался жарким. Черные всю ночь смотрели на небо, ожидая исчезновения Великого Змея, и днем были особенно угрюмы. Похоже, они чувствовали себя обманутыми. Женщины, напротив, сохраняли безучастность. Поднявшись из пыли и нужд своих мужей, они снова занялись поисками клубней ямса. Все, кроме одной молодой женщины, истощенной небесными видениями. Она бредила желтыми падающими звездами и бархатной, золотистой плотью, преисполненной доброты, и касалась ее руками.

И поэтому в глазах прочих эта юная особа, которой открылась тайна, выросла и сравнялась со стариками. Соплеменники не осмеливались с ней заговорить. Обступив юную посвященную, они обращались друг к другу, ведь до недавнего времени она была просто девчонкой, которую они отдали Джеки, мальчишке из племени с востока.

В тот день мужчины вернулись с охоты раньше обычного и принялись расспрашивать несчастного Джеки, мучившегося с чужим языком. Из его молчания им никак не удавалось вырубить нужных ответов. Он так и остался несчастным, неуклюжим юнцом.

И тогда в круг вошел старик, который пустил белому человеку кровь, и показал им свой палец. Хотя крови на нем больше не было, палец внимательно осмотрел каждый взрослый член племени. К закату все осерчали и насупились.

Исследователь ждал. Он не боялся пыток телесных, потому что от тела его мало что осталось. Его страшило последнее испытание духа, перенести которое ему могло не хватить силы. Долгое время той ночью он не осмеливался поднять глаза к небу. Когда же наконец это сделал, то увидел на нем гвозди Креста, но комета уже исчезла.

Земля почти непрерывно гудела от топота ног. Черным стало ясно, что они спасены, и наверняка они выразили бы по этому поводу простодушную радость, если бы в последние несколько дней их не предали и Змей, и белый человек. Поэтому черные весьма разозлились, хотя и утешали себя тем, что у них остался один из двух виновников обмана.

Фосс слушал.

Ноги топали по пыли. Мужчины раскрасили тела теплыми цветами земли, которую познали тотем за тотемом и которая наконец одержала победу над холодной, туманной страной звезд. Плясали дружественные духи, победившие ужасных духов тьмы. Вернулись звери в мягких шкурах и перьях. Они отплясывали, внося свой вклад в жизнь. Пыль под ногами была горяча.

Фосс их слышал. Он уже не мог поворачивать голову больше чем на дюйм или на два, поэтому ничего не видел, зато чуял исходившее от подмышек зловоние. Черные тела сочились по́том из каждой поры.

Затем он услышал первый крик, услышал бряцанье цепей и понял.

В ночи черные принялись убивать лошадей и мулов белых людей, ведь теперь это было их право. Изможденные животные не могли подняться и тщетно перебирали охромевшими передними ногами. Некоторые нелепо заваливались на бок. В свете костров глаза их сверкали от страха. Ноздри их замерли. Лилась кровь. Те животные, что почуяли кровь и пока не пострадали, вопили куда страшнее тех, кто уже умирал. Языки вываливались наружу. Хотя мулы кричали меньше, отчаяние их было глубже, как у больших пойманных рыб, скачущих и корчащихся на берегу реки. Под конец и их глаза остекленели.

Фосс ничего этого не видел, однако в определенный момент ему показалось, что копье проткнуло его собственную шкуру, и он закричал, издав вопль ссохшимся горлом и узкой кожистой лентой языка. Он кричал за всех страдающих.

О, Господи, дай ему сил это вынести!

Вскоре ночь заполнили потроха умирающих животных, хлынувшие из вскрытых глянцево-зеленоватых пещер их животов. Опьяневшие от зловонных запахов черные носились между туш, вырывая красную блестящую печень и отрубая шершавые языки.

Не успела кровь высохнуть на руках, как черные принялись обжираться и в самом скором времени уже обсасывали обуглившиеся кости, откашливали куски обгорелых шкур, которые встали им поперек горла. В общем-то, пир выдался скудным, зато животы у всех буквально лопались. Если прощения они не заслуживали, то проклятием для них была сама их убогая жизнь.

Фосс слышал, как черные облизывают пальцы, погружаясь в тишину — все глубже и глубже, все ближе к кострам, едва не валясь в угли, рискуя опалить собственные шкуры.

Что касается его самого, то примерно в это время в лицо ему подул прохладный ветер грез, и казалось, что он сможет вырваться из чистилища, в которое угодил. Щеки над поредевшей бородой стали мягкими и незнакомыми. Холеный славный мерин стоял рядом и терся носом о переднюю ногу, тихонько звякая сбруей, которая смолкла, стоило Фоссу взобраться в седло. Он поскакал прочь, не оглядываясь на прошлое, столь велика была его уверенность в будущем.

Поэтому вовсе неудивительно, что она должна была ехать с ним рядом, и вскоре он услышал, как фыркает вторая лошадь, и звук получился столь пронзительным, что он догадался о наступлении утра, даже не видя еще одного верного признака — разлившегося по небу перламутра. На пути их расстилались ошеломительные долины в звучных красных тонах, зубчатые края скал вздымались призрачными Рейнскими башнями невероятной легкости и красоты. Однажды, на берегу прозрачной реки, воды которой и пить было не нужно, настолько насытился благодатной влагой воздух, струившийся в их тела, они спешились, чтобы нарвать растущих там лилий. По ее словам, это были молитвы, которые она обронила во время поездки на его коронацию и которые после отмены церемонии проросли, чтобы питать их на протяжении долгого обратного путешествия в поисках человеческого статуса. Она посоветовала ему попробовать эти цветы. Вкус у лилий был мучнистый, но приятный. Более того, он догадался, что из соков в стеблях растений вполне получился бы студенистый питательный суп. Однако гораздо важнее стали слова любви, которые он наконец смог вложить ей в уста. И вера ее была так велика, что она приняла эти белые облатки без малейшего удивления.

Еще немного попредававшись своим открытиям, эти двое, ничуть не обескураженные бесконечностью путешествия, снова сели на крепких лошадей и поехали дальше. Они постоянно изучали разные диковины: раны на стволе пальмы бригалоу, некогда виденной ими прежде, камни, источавшие дикий мед; как-то раз им попалась разновидность души в форме эллипса из субстанции, весьма напоминающей человеческую плоть, из которой вместо сорванных ножей вырастали свежие.

Все эти предметы научного интереса муж постоянно объяснял жене, и было очень трогательно наблюдать, как она выказывает к ним живейшее участие, особенно когда скучала больше всего.

Из этого радужного состояния Фосс ненадолго вернулся рано утром. Получив поддержку, он понял, что в силах пройти величайшее испытание и отречься.

Ночью черные, хотя и оцепенели от обжорства, ворочались во сне у своих костров, словно им все было мало. В серый предутренний час старейшины и воины поднялись. Почти сразу тела их обрели целеустремленность, к ним присоединился сторож белого человека, который отправился и разбудил юношу Джеки.

Неизвестно, спал Джеки или нет, но он тут же изобразил пробуждение и целеустремленность, хотя и дрожал как черная вода. Он все еще был ужасно податлив и юн. На левой щеке отпечаталась рукоятка складного ножа, на котором он лежал и который подарил ему мистер Фосс. Глядя на печальный этот подарок, пусть и самый ценный, Джеки сделался очень мрачен. Впрочем, расстаться с невинностью он был готов.

Все стремительно двинулись к шалашу из веток, в том свете возвышавшемуся зловещим горбом. Джеки зашел внутрь в окружении нескольких членов своего приемного племени, которые все еще сомневались в его лояльности. Местные духи были добры к Джеки: они придержали его за подмышки и помогли опуститься на колени рядом с мистером Фоссом.

Он увидел, что глаза белого человека смотрят на него, однако не стал выяснять, видит ли тот его или нет, и быстро вонзил свой нож и свое дыхание между трахеей и мышцами шеи.

Зрители зашипели.

Мальчик втыкал нож, пилил, резал, кромсал со все возрастающим, хотя и растерянным мужеством, и рвал. Он должен был порвать ужасные магические узы, безжалостно, на веки вечные связавшие его с белыми людьми.

Когда Джеки оторвал голову, он выскочил наружу в окружении свидетелей и бросил ее к ногам старейшин, которым хватило ума, чтобы не мараться самим.

Мальчик постоял под светом утренней звезды. Воздух так и дрожал на его коже. Что же касается головы, то она стукнулась о камни и осталась лежать, как любая дыня. Сколько в ней сохранилось от человека, которому она больше не принадлежала? Мечты его растаяли в воздухе, кровь мгновенно впиталась в сухую землю. Смерть никогда не расскажет, плодятся ли сны и откликается ли земля на пинту крови.

Рано утром миссис Боннер вскочила с кресла в комнате племянницы, где она не то чтобы спала, скорее боролась с ужасными и вполне осязаемыми мыслями. Она подпрыгнула, вынырнув из темных глубин, и поняла, что спасением обязана Лоре. Молодая женщина слабо ворочалась на постели и вскрикивала из последних сил, которые еще оставались у нее после недавних кровопусканий.

Тетушка смотрела на племянницу, уповая, что все сделает правильно.

— В чем дело, моя дорогая? — воскликнула испуганная женщина. — Знаю, я глупа, и все же молю Бога, чтобы он позволил мне подняться над моей глупостью хотя бы на сей раз! Только не молчи!

Миссис Боннер осознала, что есть шкафы, навести порядок в которых ей не суждено, и на добром лице ее застыла растерянность, даже обида. Она стояла и смотрела на племянницу, вне всякого сомнения пытавшуюся освободиться от бремени: жилы на шее вздулись, кожа покрылась испариной и посерела. Безусловно, последнее было вызвано неверным утренним светом, сочившимся в окно и отраженным панелями, зеркалами и различными безделушками из стекла.

— О господи! — наконец вскричала девушка, исторгнув это из себя. — Все кончено! Все кончено!

Лора содрогнулась и заблестела.

Тетушка коснулась кожи племянницы. Та была совершенно мокрой.

— Все позади, — сказала тетушка Эмми. — Лихорадка миновала!

От облегчения она и сама покрылась испариной.

Лора Тревельян залилась слезами. Она не могла остановиться. Миссис Боннер не доводилось слышать столь животных и судорожных звуков, однако она больше не боялась и не испытала ни малейшего потрясения.

— О моя дорогая, — всхлипнула с облегчением бедная старушка, — лихорадка миновала! Мы должны благодарить Господа! Вечно, — добавила она, поразившись тому, как мрачно это прозвучало.

Лора Тревельян все плакала. Немного успокоившись, она проговорила:

— По крайней мере, в скором времени я смогу увидеть мою дорогую малышку.

— Выходит, ты знаешь, что я тебя ослушалась? — нервно сглотнула тетушка Эмми.

— Я знаю, что воля моя дрогнула, и надеюсь на прощение, — ответила ее племянница. — Он меня простит, ведь с такого расстояния неудачи воспринимаются в свете намерений.

— Кто простит, кто осудит — не знаю, но никто и никогда не учитывает мое право принимать решения, — вздохнула миссис Боннер. — Нет, я не бестолковщина, и даже моя семья не разубедит меня в том, что порой от моего вмешательства может быть толк!

Лора слишком устала, чтобы уступать еще больше, и погрузилась в сон, который, по крайней мере, выглядел мирным.

С облегчением утерев потное лицо льняным носовым платком, похожим на кухонное полотенце, миссис Боннер первым делом хотела разбудить супруга и рассказать ему, что, скорее всего, их племянница теперь оправится от своей ужасной болезни. Она даже прошлась по коридору, а потом передумала. Мистер Боннер, человек весьма сдержанный в минуты волнения, этого бы не оценил. Поэтому тем тихим утром в сером доме она эгоистично придержала радостную новость и позволила мужу спать дальше.

Три маленькие девочки, три подруги, качали аккуратно заплетенными косичками в укромном уголке посреди зарослей лавровых кустов, где всегда делились секретами и заключали пакты, подкрепляя их глазированными булочками, которые младшая мисс Линси раздавала детям в одиннадцать часов.

— Я люблю картошку, — сказала Мэри Хебден.

— М-мм? — недоверчиво протянула Мэри Кокс.

— А мне больше нравится тыква, — призналась Мэри Хейли.

— Скажешь тоже! — возмутилась Мэри Хебден. — Кто тут говорит про больше?

Все трое прыгали и скакали, слизывая с блестящих булочек крупинки сахара. У них вошло в привычку делать несколько дел одновременно, ведь свобода, к сожалению, бывает слишком коротка.

— А мне больше нравится клубника! — подпрыгнула и выпалила Мэри Хебден.

— Клубника! — взвизгнула Мэри Кокс. — И кто же тут получит клубнику?

— Я, — заявила Мэри Хебден. — Хотя мне велели никому не говорить.

— Думаешь, мы тебе поверим, — заметила Мэри Хейли, — будто мы такие дурочки!

— У простушки — конопушки! — пропела Мэри Кокс.

— По складам — белибердам! — вторила ей чистым голоском Мэри Хейли.

— Ладно-ладно, — проговорила Мэри Хебден. — Я уже начала рассказывать, но теперь не буду. Из-за вас я сдержу обещание и не проболтаюсь.

Мэри Хебден перестала прыгать. Она с таинственным видом тряхнула косичками и принялась сосать измазанные чернилами пальцы.

— Ха, чернила проглотила! — уличила ее Мэри Кокс.

— Зато вечером я буду глотать шербет, — похвасталась Мэри Хебден.

Она подняла кверху облизанный палец, и чернила ярко блеснули.

— Уж конечно, — сказала Мэри Хейли. — Между шитьем и молитвами.

— Что ж! — вскричала Мэри Хебден, не в силах этого вынести. — Я вам расскажу!

Все косички замерли.

— Я поеду на прием в Уэверли, для взрослых, домой к миссис де Курси, которая вроде как кузина моего отца!

— Прием во время учебы? — усомнилась Мэри Кокс.

— Если он для взрослых, почему туда позвали ребенка? — удивилась Мэри Хейли. — Не верю!

— А это особый случай. Говорю же, все так и есть!

— Ты много чего говоришь, — заметила Мэри Кокс.

— Но это правда! Честное-пречестное слово! Прием в честь моего дяди. Он вернулся с поисков того исследователя, который потерялся. Того немца.

— Фу-у! — воскликнула Мэри Хейли. — Немцы!

— И много ты их знаешь? — спросила Мэри Кокс.

— Ни одного! — ответила Мэри Хейли. — Не знаю и знать не хочу! Мне они точно не понравятся.

— Ну ты и глупышка, — рассудила Мэри Хебден.

— Мой отец говорит, что если не можешь быть англичанином — будь шотландцем. А вот ирландцы и прочие — просто жуть! — заявила Мэри Хейли. — Хотя голландцы — чистюли.

— Мы ведь сами не англичане, точнее, уже не англичане!

— Ну, мы — совсем другое дело, — сказала Мэри Хейли. — Нас это точно не касается!

— В любом случае, — вмешалась Мэри Хебден, — если бы тот немец не потерялся, мой дядя не отправился бы на поиски и никакого приема бы не было!

— Но ведь немца твой дядя не нашел, — напомнила недоверчивая Мэри Кокс.

— Ну и что, все равно он поступил храбро, — ответила Мэри Хебден.

— Мой отец говорит, — заметила Мэри Хейли, — что немца съели черные, и это хорошо, ведь он мог привести за собой кучу других немцев!

— Послушай, Мэри, — сказала Мэри Кокс, — ты могла бы набрать для нас всяких там пирожных или еще чего-нибудь? Если уж ты действительно едешь.

— Воровать нехорошо, — ответила Мэри Хебден.

— Взять у кузины вовсе не значит украсть, — заявила Мэри Хейли. — Всего парочку пирожных! Ведь мы кроме вареной баранины ничего тут не видим!

— Посмотрим.

— Как поедешь? — поинтересовалась Мэри Кокс.

— В наемном экипаже, с мисс Тревельян.

— О-оооххх! — простонали менее удачливые девочки.

— Везет же некоторым! — вскричала Мэри Кокс.

— Я вам тоже скажу одну вещь, — заметила Мэри Хейли.

— Какую?

— Мисс Тревельян позволила мне расчесать ей волосы!

— Ни за что не поверю! Когда?

— В ту ночь, когда меня рвало желчью, потому что я перенервничала, потому что мама уехала в Англию.

— Это было от ирисок из патоки, которые сварила Мод Синклер.

— Не важно, — продолжила Мэри Хейли, — главное, что мисс Тревельян отвела меня к себе в комнату и позволила расчесать ей волосы! Какие они красивые! Когда-то их отрезали, потом они отросли снова и стали еще лучше.

— Я слышала разговор моих теток, они рассказывали про мисс Тревельян что-то чудно́е.

— Ерунда! Так вот, я подумала: вот бы срезать у нее локон. Конечно, она сидела ко мне спиной, но я не решилась.

— Смотрите, вон она! — указала Мэри Хебден.

— Где?

Девочки завертелись в кустах лавра. Потом стряхнули крошки с будничных передников и помчались наперегонки.

— Я первая! — взвизгнула Мэри Хейли.

— Де-воч-ки! — прокричала старшая мисс Линси, растирая замерзшие руки на жаркой веранде. — Учиться владеть собой никогда не поздно.

Старшие и преуспевшие в этой науке юные леди прохаживались и беседовали, хмурясь на поднятую тремя Мэри пыль. Создания более грациозные, чем старшие девочки, непременно переломились бы — об этом уж точно позаботились бы законы природы. Их фарфоровые шеи были совершенны, их длинные прохладные ладони всегда пахли мылом. Они ловко держали в полусогнутых руках большие, чистые книги, к хрупким талиям они прижимали альбомы с нотами для фортепьяно и арфы, историю Англии, ботанику, пачки пористой бумаги для рисования. По пятницам они брали уроки хороших манер.

— Кто обуздает Мэри Хейли? — нахмурилась Лиззи Эбсворт.

— У меня создалось впечатление, — начала Нелли Хукхэм, понизив голос в связи с важностью того, что собиралась сообщить, — что эти Хейли — приверженцы римско-католической церкви.

И она бросила взгляд из-за плеча.

— О боже, конечно же нет! — воскликнула Мод Синклер, девушка простая и добрая. — Моя тетя с ними знакома. Хейли — люди порядочные.

— Этой Мэри, разумеется, потворствует мисс Тревельян, — заявила Нелли Хукхэм.

— Да, — кивнула Лиззи. — Вот и она сама.

Три девушки стояли, красиво выгнув шеи.

— Бедняжка, — вздохнула Мод Синклер.

— Почему?

— Ну, вы же знаете, — проговорила Нелли Хукхэм.

— В самом деле? — усомнилась Лиззи Эбсворт.

— Ей пришлось нелегко, — сказала Мод Синклер.

— Она гадкая! — заявила Лиззи. — Она язвит на математике!

— В самом деле, она довольно своеобразна, — вздохнула Нелли.

— Она — просто прелесть! — воскликнула Мод.

— Ни за что не стала бы обсуждать с ней ничего важного, — сказала Нелли. — Честно говоря, я пришла бы в ужас, заговори она со мной вне урока.

— Конечно, иногда мисс Тревельян бывает сурова, — признала Мод. — Бедняжка, ведь она испытала такое разочарование!

Лиззи Эбсворт смутилась и хихикнула.

— Сколько же ей лет, как вы думаете?

— Двадцать шесть.

— Не меньше.

Наступило молчание.

— Знаете, — сказала Лиззи, — я получила письмо от старшего брата Мэри Хебден, с которым познакомилась у Принглов прошлой зимой.

— Лиззи, и ты нам не рассказала!

— Какого он цвета?

Лиззи аккуратно переломила веточку.

— Не думаю, что можно сказать наверняка, — ответила она, поразмыслив.

— Мне нравятся рыжие мужчины, — поспешно призналась Нелли Хукхэм и покраснела.

— О нет!

— Ну, то есть не рыжие, — поправилась она, — скорее шатены.

И она покраснела еще сильнее.

— Я знаю, что имеет в виду Нелли, — задумчиво проговорила Мод. — Мне приходит на ум несколько таких. К примеру, бедняга Ральф Ангус.

— Он был моим кузеном, — сказала Нелли, перекладывая книги.

Подруги ее сочувственно охнули.

— Такая трагедия! — вздохнула Лиззи, имевшая обыкновение сопровождать свою мать во время утренних визитов. — И такое крупное поместье.

— Мой отец придерживается мнения, что в глубине континента они обнаружили райские земли и не хотят возвращаться. Но это всего лишь теория, конечно, — заметила Мод.

— Не думаю, что Ральфу настолько чужды человеческие инстинкты! — выпалила Нелли.

— Не забывайте про немца.

Листья лавров заколыхались. Кусты разошлись, и оттуда вылезла маленькая девочка, одетая в практичное платье цвета листвы. Довольно странный выбор для ребенка.

— Это же Мерси! — воскликнули девочки.

Мод положила книги на землю и сделала вид, что собирается ее съесть. Мерси взвизгнула.

— Где мои поцелуйчики? — спросила Мод.

— Нету! — завизжала Мерси.

— Тогда что ты мне дашь?

— Ничего! — засмеялась Мерси.

— Если ты такая злюка, я возьму вот это, — поддразнила Мод, дотронувшись до шарика в руках девочки, тоже зеленого.

— Нет!

Мерси готова была защищать то, чем владеет.

— Ну, тогда хотя бы поговори с нами вежливо, — принялась уговаривать Нелли.

— Кто твоя мама? — спросила Лиззи.

Большие девочки ждали. Это была их любимая игра.

— Лора.

— Лора? Кто такая Лора?

— Мисс Тревельян.

— Мисс?! — удивилась Лиззи.

— Ах, Лиззи! — воскликнула Мод.

Мерси засмеялась.

— А кто твой отец? — спросила Нелли.

— У меня нет отца, — сказала Мерси.

— О боже!

Большие девочки захихикали. От удовольствия и стыда их белые шеи пошли клубничными пятнами.

— Что это у тебя? — спросила Мод.

— Шарик, который дала бабуля.

На самом деле это был шарик от настольной игры миссис Боннер.

— Значит, у тебя есть бабуля, — сказала Мод.

— Видите, у нее почти полный комплект! — хихикнула Лиззи.

Это была полная умора. Иное дело, если бы они не любили малышку. Впрочем, дальнейшие изъявления любви пресекла мисс Тревельян, которая стала звонить в колокольчик, созывая на урок.

Старшие девочки собрали свои безупречно чистые книги, поправили гладкие блестящие волосы, оглядели безукоризненные платья и устремились обратно в школу, продолжать репетицию жизни. Сколько важности было в их бедрах, в длинных шеях и бледных запястьях! Мисс Тревельян поставила колокольчик на место.

В принадлежавшей двум мисс Линси Академии юных леди, где она учительствовала и проживала уже почти два года, мисс Тревельян пользовалась всеобщим уважением. Если она и была слишком застенчива, чтобы обильно расточать свою привязанность, главным образом среди особ холодных и надменных, теплые чувства у нее все же имелись и постоянно изливались на особ невинных и простодушных. В определенных кругах ее обожали. Если же ее не любили, то почти всегда лишь те, кому справедливость казалась несправедливой, или те, кто боялся и ненавидел все, чего не понимал.

Меньше всех Лору понимала миссис Боннер, и решение племянницы стать школьной учительницей, принятое после чудесного выздоровления от непонятного недуга, могло бы вызвать у тетушки массу волнений и даже горькую обиду, если бы она как следует задумалась, однако миссис Боннер имела счастливую способность выкидывать из головы почти все мысли.

Надо признать, когда Лора впервые объявила о своем решении, та испытала настоящий шок.

— Люди станут над нами смеяться! — вскричала тетушка.

Для знатных особ нет перспективы ужаснее, но, разузнав подробности о предприятии двух мисс Линси и обнаружив, что его цель — предоставить нескольким избранным девочкам из лучших землевладельческих семей прекрасное воспитание в академических условиях, миссис Боннер капитулировала, а если еще и продолжала ворчать, то скорее из принципа.

— Подобный шаг способна предпринять лишь бедствующая леди, — сочла нужным сказать она, — или бедная девушка-иммигрантка без связей в колонии.

— Меня весьма удивляет, — проговорил торговец, сразу взяв высокую ноту, потому что иногда в беседах с племянницей ему не хватало дыхания, — что ты никогда не задумывалась о браке, Лора. В нашей стране сколько угодно молодых людей, которые с радостью ухватятся за шанс заключить союз со столь уважаемой конторой.

— Ничуть не сомневаюсь, — ответила Лора, — однако не хотелось бы стать причиной брака с магазином.

— Это была бы двойная инвестиция, — галантно отозвался дядюшка.

— Мистер Боннер, — возмутилась его супруга, — я готова поверить, что в торговле прямота — добродетель, но ведь в кругу семейном это нехорошо!

Лора рассмеялась и сказала:

— Если прямотой движет доброта, то это уже добродетель! Мой дорогой, добрый дядюшка, я непременно буду вспоминать сию добродетель всякий раз, когда запутаюсь в арифметике с дюжиной перепачканных чернилами девочек!

— Арифметика! — воскликнула миссис Боннер. — Хотя лично мне арифметика давалась легко, я всегда считала, что леди не способны ее преподавать. Это мужской предмет, и мисс Линси лучше бы пригласить какого-нибудь джентльмена. В арифметике главное — основательная подготовка.

— Мисс Линси сообщила, что это лишь один из предметов, которому я буду учить, — сказала Лора и добавила: — Почему бы мне не воспользоваться своим умом? Ведь кроме него у меня не было ничего, когда я приехала в эту страну бедной иммигранткой. Да, дядюшка, если не принимать во внимание вашу доброту, так оно и есть. Теперь же я надеюсь дать этой стране что-нибудь взамен.

— Дорогая моя, — рассмеялась миссис Боннер как девочка, — ты всегда была такой серьезной!

— Страна… — начал мистер Боннер, — когда речь заходит о долге перед страной, я исполняю его первым!

— В самом деле, — кивнула миссис Боннер, — все мы жертвуем многим, начиная с мучений с прислугой и заканчивая ужасным климатом, от которого так портится цвет лица.

— Лично у меня цвет лица от природы желтушный, — признала Лора, вставая.

— А как же долг по отношению к твоей семье? — спросил мистер Боннер.

— Я никогда не была вашей, — высказала Лора несчастливую правду, — разве что иногда или случайно.

— Порой я задаюсь вопросом, что в нашей жизни бывает не иногда и не случайно, — со вздохом проговорила миссис Боннер.

— Давайте только не будем обсуждать материи, нам не подвластные! — взмолилась Лора и вышла в сад, где по ее чувствам хлестнул столь яростный порыв песчаного ветра, что они почти онемели.

И все же случались и счастливые дни, включая те, в которые она покинула дядюшкин дом, взяв с собой несколько книг и немного одежды, поместившейся в два дорожных сундука. Если имущество ее и было скудным, то лишь потому, что так решила она сама.

— Как какая-нибудь глупая монахиня! — бросила миссис Боннер ей вслед.

Однако Лору это вполне устраивало. Она наложила на себя самые строгие обязательства, начисто исключавшие личную жизнь как таковую, в том числе интроспекцию, как бы ей ни хотелось предаться этому адскому наслаждению. Худощавый исследователь, ее муж, больше не искушал Лору. Он владел ею во снах, даря свою силу, однако те, кто получал выгоду от этих плодов страсти, включая саму Лору, не знали ее источника.

Как-то раз мисс Линси встревожилась и сказала своей младшей сестре, Эстер:

— Я вполне отдаю себе отчет в том, что энтузиазм этой молодой женщины вдохнул в нашу школу жизнь, и благодарна ей за преданность, которая питает ее усилия, однако не кажется ли тебе неправильным, что она выделяет некоторых девочек и читает с ними поэзию у себя в комнате?

— Не знаю, Элис, — ответила мисс Эстер, которая всегда полагалась на мнение и практичность сестры. — Как думаешь, каких поэтов они читают?

— Непременно спрошу, — заявила мисс Линси.

Однако так и не спросила.

Посвятив свою жизнь образованию, этот сухоцвет испытывал к поэзии отвращение, словно та была грубым розыгрышем, который мог внезапно выйти из повиновения и ударить ее прямо в увядшую душу. Привычная проза устраивала мисс Линси куда больше, но, поскольку обучать изящным искусствам все-таки приходилось, хотя бы для того, чтобы придать женщине загадочности в глазах никудышных колониальных мужчин, предпочтение отдавалось музыке, менее нескромной, чем слово изреченное, рисованию карандашом и акварелью, если ограничиваться цветами, фруктами или милыми пейзажиками, а также полезному ремеслу — изготовлению изделий из кожи, для обучения которому прибегали к услугам джентльмена преклонных лет.

Таковы были ее стандарты и идеалы, несмотря на которые девочки и юные леди из высшего сословия начали буквально дышать поэзией. Они даже писали стихи, сидя под лозами, на душистых клочках бумаги или внутри книжных обложек.

Как-то раз мисс Линси вызвала мисс Тревельян к себе в кабинет, что делала довольно часто, и вовсе не для того, чтобы спросить совета, потому как проговорила:

— Мисс Тревельян, Мод Синклер должна помнить, что не следует оставлять свои вещи в холле. Вот, к примеру, ее ботаника, со стихами на форзаце. Насколько я понимаю, оригинальное произведение.

Мисс Тревельян прочла.

— Любовное стихотворение, — вынесла она вердикт.

— Не находите ли вы тревожным, что юные девушки пишут любовные стихи на форзацах учебников?

— В таком возрасте это обычное дело, — заметила мисс Тревельян. — Особенно среди читающих девушек. Они влюбляются в то, что пережили другие. Пока то же самое не произойдет с ними самими, лучшее, что они могут сделать, — написать стихотворение. Разве вам не приходилось сочинять посредственных любовных стишков в возрасте Мод Синклер?

— Ничего подобного я за собой не помню! — ответила мисс Линси, из желтой сделавшись пунцовой. Она едва не хихикнула и все же взяла себя в руки, сочтя необходимым выразить негодование. — Разве вы не находите сие проявление крайне нездоровым?

— Я назвала бы это счастливым недомоганием, — предложила мисс Тревельян. — Вероятно, бедняжка Мод будет страдать от превосходного здоровья всю оставшуюся жизнь.

Мисс Тревельян и правда была довольно эксцентричной особой, и все же мисс Линси не могла порой ею не восхищаться.

Поэтому поскорее сменила тему.

— Я получила письмо, — которое она и предъявила в качестве доказательства, — от миссис де Курси, как выяснилось, знакомой с вашей тетей. Малютку Мэри Хебден в четверг зовут в гости. Как вы знаете, я не одобряю праздников посреди учебного семестра, но тут дело особое: прием в честь дяди Мэри, полковника Хебдена, вернувшегося из экспедиции в буш, поэтому предлагаю принять приглашение.

— Ах, — сказала мисс Тревельян. — Конечно.

— Так вот, сопровождать Мэри будете вы, — продолжила мисс Линси.

— Я?!

— Полковник Хебден выразил желание с вами познакомиться, ведь вы были подругой мистера Фосса, пропавшего исследователя, которого он разыскивал.

— Я? — повторила Лора Тревельян. — Понятия не имею, какой от меня может быть толк. Все кончено. Я знала человека, о котором идет речь, весьма поверхностно. Однажды он обедал в доме моего дядюшки.

— Таково желание полковника, — сказала мисс Линси. — И я не могу расстроить миссис де Курси, которая, кстати, вдова судьи.

— Я… — проговорила мисс Тревельян, — я в полном недоумении!

Возвращаясь в свою комнату, чтобы привести себя в порядок с помощью размышлений и холодной воды перед утренними занятиями, она напугала маленьких девочек шуршанием юбок и удивила их своим странным видом, потому что лицо ее сделалось темно-коричневым. Оставшись одна, учительница поняла, как плохо себя знает, ведь ей и в самом деле захотелось ответить на вопросы полковника, хотя она и страшилась возможных последствий.

Назначенный день настал очень быстро. Ожидая в холле мисс Тревельян и нанятый экипаж, Мэри Хебден в прелестной гофрированной шляпке подумала, что ее вот-вот вырвет прямо на мокрые плитки. Впрочем, она сидела весьма прилично, ведь хотя лучшая ее накрахмаленная юбочка безжалостно впивалась в колени, подобная жертва вполне стоила того, чтобы попасть на прием к миссис де Курси.

Миссис де Курси, ведшая вольготное и безбедное существование, и сама была в предвкушении, хотя будоражил ее вовсе не предстоящий прием, поскольку развлекалась она предостаточно. Скорее ее волновало присутствие кузена, полковника Хебдена — высокого загорелого джентльмена с чертами лица типичного англосакса, который совершил храброе дело, отправившись в буш по следам пропавшего исследователя, — на ее взгляд, человека недостойного, к тому же иностранца.

— Ты на редкость немногословен насчет своей экспедиции, — попеняла она полковнику, которому велела прийти пораньше, чтобы как следует его рассмотреть и услышать то, чего не услышат другие. — Неужели вы ничего не нашли?

— Пуговицу под деревом, — ответил полковник, не имевший обыкновения воспринимать очаровательных женщин всерьез.

Более того, некогда он позволил себя убедить, что его кузина — самая очаровательная из всех женщин.

— Пуговицу?! Будто я такая уж дурочка! — возмутилась миссис де Курси. — Хьюго, ты просто невыносим! Ладно, раз уж я не из тех, кому можно доверить важные сведения, я перестану тебе докучать.

— Нельзя ожидать от мужчины, едва вернувшегося из буша, что он будет одержим важными сведениями больше, чем взбитыми сливками, — заметил полковник Хебден, желая польстить хозяйке.

— Нет, все же ты одержим, — проговорила миссис де Курси.

Будучи женщиной весьма неглупой, она с ранних лет принялась скрывать свой ум из уважения к требованиям Света и из любви к мужскому обществу. Подобная безжалостность к себе отчасти оправдывалась успехами в качестве хозяйки, карьерными достижениями ее покойного супруга, которым она способствовала без устали, и неизменным восхищением всех джентльменов. Если большинство леди держались с миссис де Курси холодно, ее это вполне устраивало, поскольку для них в ее планах отводилось строго определенное место, не выходившее за рамки обмена банальными любезностями.

— Ты одержим, — повторила она, поглаживая бант на платье, которое, как чувствовала она сама, больше ей не идет.

— Я утратил навыки цивилизованной жизни, — пояснил полковник.

— Ты влюблен в эту страну! — вскричала миссис де Курси нарочито пронзительно, уподобляясь попугаю, затвердившему новую фразу.

Однако сегодня ее искусность его не радовала.

— Родись ты мужчиной, Эффи, могла бы стать исследователем. Упорства тебе не занимать. Твоя жажда завоеваний с лихвою пересилила бы самую неистовую жажду.

— Может быть, характер у меня и правда не сахар, но исследователем я стала бы скорее от скуки, — заявила миссис де Курси.

— По-видимому, Фосс был по-настоящему увлечен своим делом.

— Ах, Фосс-Фосс-Фосс! А как же ты? Только не говори, что к тебе это не относится!

— Я лишь попробовал себя в роли исследователя, — скромно признал полковник, не желая присваивать себе незаслуженные лавры, — или даже менее того: я прошел по чужим следам, не столько для того, что найти его живым, сколько для удовлетворения собственного любопытства.

— Ты — честен, — вскричала его собеседница, — и потому я люблю тебя!

«Только ты больше не любишь меня, мне же не хватает честности это признать», — подумала, однако так и не сказала вслух она. Миссис де Курси изо всех сил напрягла связки и прощебетала юным голоском:

— У меня для тебя сюрприз!

Полковник преисполнился благодарности, хотя и не чаял удивиться по настоящему.

— Клубника? — с готовностью предположил он.

— Конечно, клубника. Но есть кое-что и погорше. По крайней мере, так меня заверили. Молодая женщина, которая была знакома с твоим немцем. Насколько близко — неизвестно. Все знают, что они состояли в переписке.

— Эффи, это просто грандиозно! — вскричал полковник, наконец позабыв про игры с кузиной.

— О да, — кивнула Эффи. — Грандиозно. Тогда мне причитается награда! — не преминула заявить она и тут же ее получила.

Вскоре вошла старая горничная, служившая у миссис де Курси много лет, и объявила о прибытии первых гостей. Хозяйка ничуть не смутилась, ведь Марджери, хоть и справлялась со своими обязанностями прекрасно, давно была почти глуха и слепа, к тому же умела ничему не удивляться.

— Тогда пойдем в сад, — предложила хозяйка полковнику Хебдену, не забыв бросить страстный взгляд в зеркало, — и пусть почтенные гости уничтожат все, что еще от него осталось. Между прочим, — добавила она, — у этой молодой женщины создалось впечатление, что за ней послал именно ты.

— Будь это действительно так, она попала бы в неловкую ситуацию.

— Не сомневаюсь, что ей и так несладко.

Следуя за кузиной, полковник Хебден аккуратно пригнулся, чтобы не удариться о дверной проем, и потому не попытался продолжить разговор.

Гости все прибывали. Более солидные из них стояли между клумбами на пружинистых лужайках и с преувеличенным интересом рассматривали великолепные кустарники, которыми славился сад миссис де Курси, в то время как другие делали вид, что вовсе не глядят на накрытые столы, расставленные под сенью плакучего вяза. Не считая огромного серебряного кофейника, украшенного ракушками, венками и мифологическими фигурками в разно- образнейших позах, угощение надежно укрыли от мух и от глаз сетки, унизанные гирляндами из мелких хрустальных бусинок так щедро, что складки-долины позеленели от таинственности, снежные их пики восхитительно обнажились. Пока одни гости предавались восторгам, которые обычно пробуждает в душе подобный сад, а другие переживали, правильно ли застегнуты у них пуговицы и следует ли им здороваться с Джонсами, миссис де Курси относилась ко всему с неизбежным юмором, расхаживая между гостями в дорогом платье и отказываясь мириться с разделением полов, будь то леди, занятые беседой о шляпках и домашних заготовках, или джентльмены, желавшие обсудить шерсть и погоду. Таково было мастерство хозяйки, что вскоре все перемешались, самых же немногословных она мигом настроила поиграть в крокет.

— Я не переживу, если нам не хватит молотков! Может быть, мистер Рэнкин поищет в маленькой беседке позади чайных кустов? Я вижу, что он человек толковый.

Юные девушки заржали как лошадки.

Со всем своим опытом за плечами и прохладным южным бризом ей в помощь, хозяйка не могла не преуспеть. Людям простым, вроде достойных торговцев с супругами и деревенских джентльменов-скотоводов, их простота не давала задуматься над тем, не слишком ли миссис де Курси аморальна, в то время как люди ее круга всегда были чересчур заняты собой, чтобы это заметить. Таким образом, ее принимали по неведению и по сговору, что ее вполне устраивало. И все же порой она замирала в рамках условностей подобно надменной лилии и, ловя на себе восхищенные взгляды любителей бисера и блесток, знала, что скорее предпочла бы летний coup de grace.

— Сегодня меня почти никто не разочаровал. — Она нахмурилась, поглядев на полковника.

— Моя дорогая Эффи, — рассмеялся он, — если я тебя разочаровал, то виной тому мое несовершенство. Учись мириться с людскими недостатками!

— Во всяком случае, вот и обещанный сюрприз! — указала его кузина, придав обычным словам восхитительно трагический пафос.

— Ба! Мэри! — проревел полковник и бросился обнимать свою племянницу.

Та успела позабыть приятный запах, свойственный ее дядюшкам, отцу и всем приличным мужчинам, и потому смутилась, однако не забыла предупредить, чтобы он не помял ее нарядную шляпку.

— Да ну! Неужели ты так выросла? — воскликнул полковник Хебден.

— И мисс Тревельян, которая любезно согласилась сопровождать Мэри из школы.

Теперь он заметил женщину в сером платье, которую миссис де Курси поняла с первого взгляда, причем неверно. Полковник, привыкший ступать осторожно, подходя к гнездам и водопоям, чтобы не хрустнуть веткой и не спугнуть добычу, продолжал мастерски расспрашивать племянницу об успехах в учебе. Покамест он полностью игнорировал ее школьную учительницу.

В том окружении, к которому она уже не принадлежала, Лора Тревельян чувствовала себя как дома. Мало кто ее узнавал. Вновь прибывшие в колонию, коих здесь было большинство, ничего о ней не знали, те же, чье положение давно упрочилось, думали только о своих достижениях и не обращали внимания на жалкую неудачницу. Это суждение света Лора приняла без малейшего стыда. В самом деле, в своем положении она нашла массу преимуществ, ведь теперь, совершенно утратив все связи, она смогла видеть более глубоко и беспристрастно, и часто ей нравилось то, что она видит, будь то предметы неодушевленные, вроде тарелки с искусно приготовленными розовыми меренгами, или, в случае с человеческими существами, молодая женщина, пытающаяся с лихорадочной элегантностью скрыть свою беременность.

Поправив палантин, перчатки и маленький зонтик с бахромой, та с вызывающим видом подошла к школьной учительнице и заметила:

— Ну и встреча, Лора! Маменька со слов миссис Боннер решила, что ты отреклась от мирской жизни.

— Ну и встреча, Уна, — кивнула Лора, — если миссис Прингл вообразила, что я ушла в монастырь, она крупно ошибается.

Затем две подруги посмеялись вместе. Если миссис Макалистер смеялась чересчур долго, то лишь потому, что Лора ей никогда не нравилась, а теперь еще и проиграла в игре под названием жизнь. Наступил момент предъявить супруга, что Уна и проделала в качестве доказательства своего триумфа; и в нем Лора признала того самого подающего большие надежды молодого скотовода с пикника на мысе Пайпер. Чего же более могла желать Уна? Разве только того, чтобы жизнь шла своим чередом.

— Представляю, как счастливо тебе живется в Кэмдене, — сказала Лора.

— О да, — вынуждена была признать Уна. — Хотя нам предстоит еще многое переделать. Ох уж этот дом! Вдобавок термиты, чуть ли не в каждой щелке сидят.

Загорелый гигант, супруг Уны, стоял, уперев кулаки в бедра, и ухмылялся. Зубы у него были крупные и редкие, и Лора на них загляделась.

— И одиноко, — продолжила Уна Макалистер, внимательно глядя на Лору Тревельян. — Ты не поверишь, но и в Кэмдене может быть одиноко!

Супруг Уны едва не порвал по швам свой превосходный сюртук.

— Скоро у вас родится ребенок, — утешила Лора.

Уна вспыхнула и упомянула клубнику. Супруг последовал за ней с терпением человека, привыкшего уговаривать стадо овец пройти в ворота.

После этого Лора Тревельян в сером платье осталась стоять посреди гостей, и могло бы показаться, что на сей раз миссис де Курси не преуспела в своем начинании, однако вскоре к одинокой женщине пружинистым шагом подошел полковник Хебден и объявил без всяких предисловий:

— Мисс Тревельян, мне было бы очень интересно поговорить с вами на одну тему, если вы уделите мне десять минут.

Зная, что он и есть ее мучитель, Лора Тревельян до сего времени даже не смотрела на полковника Хебдена. Лицо у него было доброе, хотя останется ли оно таковым в дальнейшем, зависело от того, добьется ли полковник своей цели.

— Сомневаюсь, что смогу удовлетворить ваше любопытство, — тотчас ответила мисс Тревельян и сложила руки в замок. — Я слышала, вы желаете меня расспросить. Я бы с удовольствием, но…

Они скорее шли строевым шагом, чем прогуливались, и во рту у нее теснились строго регламентированные слова.

— Я не желаю ни бередить старые раны, ни вторгаться в вашу личную жизнь, — так же высокопарно проговорил полковник.

Несмотря на свою деревянность, он продолжал твердо шагать к маленькой беседке за чайными кустами, которую приметил заранее. Школьная учительница, подчиняясь необходимости, пыталась за ним поспевать и шла почти наравне, как мужчина. Она была довольно смуглой, но приятной наружности.

— Благодарю за заботу, — сказала она. — Однако уверяю, ваша деликатность в данном случае неуместна. С мистером Фоссом я была знакома всего пару дней, даже часов, если быть точной.

— На самом деле, мисс Тревельян, — кивнул полковник, кладя руку ей на поясницу, чтобы проводить в беседку, — составить впечатление о человеке можно и за пару часов. Впрочем, если вы не хотите делиться со мной впечатлениями, разве я смогу вас принудить?

Они продолжали стоять, хотя там было несколько скамеек и маленький неотесанный столик, заходившие ходуном, когда мужчина и женщина вошли в беседку.

— Мне не известно почти ничего! — заверила Лора.

Или же ей известно почти все, подумал полковник.

Они присели. Они положили руки на столик перед собой.

— Кроме того, — проговорила она, — учитывая, что мои воспоминания не вполне приятны, мне не хотелось бы рассказывать плохого о том, кто уже мертв или может быть мертв. Однако я точно знаю, что мистер Фосс обладал некоторыми нежелательными, я бы даже сказала ужасными качествами.

— Это чрезвычайно интересно! — оживился полковник.

— Иначе, — добавила она, — я не поверила бы в то, что он всего лишь человек.

Если бы такое сказала миссис де Курси, полковник бы понял, что здесь следует отпустить шутку.

Учительница облизнула губы.

— Качества столь ужасные, — добавила она, — заставляют задуматься, не склонны ли мы воспринимать их в соответствии с тем, что знаем о себе. Ах нет, я имела в виду немного другое! Я хотела сказать — предполагаем.

Женщина разволновалась. Она была очень молода и красива, однако заметно постарела, причем недавно. В полумраке беседки ее темные глаза поблескивали. В них стояли слезы.

— Считаете ли вы, что упоминаемые вами злополучные качества могли подействовать на людей под его командованием раздражающе и ослабить влияние главы экспедиции?

Взгляд ее заметался. Вот теперь она попалась. Маленькая беседка была сооружена весьма искусно из тесно сплетенных прутьев. Запах в ней стоял нежилой.

Она не смогла ни ответить ему, ни поднять глаз. Пауза затягивалась. Тишина становилась гнетущей, и вдруг женщина не выдержала и воскликнула:

— Вы с готовностью отрезали бы мне голову, если бы от моей крови был толк!

— Я делаю это не ради себя. Это ради мистера Фосса.

— Мистер Фосс уже стал историей!

— История неприемлема, пока не просеешь ее в поисках истины. Иногда добиться этого почти невозможно.

Женщина опустила голову. Вид у нее стал совсем несчастный.

— Да, невозможно, — согласилась она. — Все ложь! Там, где есть люди, всегда будет ложь. Я не знаю правды о самой себе, хотя порой она приходит ко мне во снах.

— Хотите расскажу, что я знаю? — с интересом спросил полковник. — Про Фосса. Или же вам безразлична судьба человека малознакомого?

— При всей вашей доброте вы чрезвычайно жестоки, — проговорила Лора, глядя на столик.

— Во время странствий я провел несколько дней в Джилдре, поместье в Дарлинг-Даунс, откуда экспедиция начала свой путь. Мистер Бойл, владелец, был весьма любезен, хотя и ненадежен из-за чрезмерной склонности к рому. Фосса сопровождали на запад двое черных. Один, старик, вернулся вскоре после отъезда экспедиции. Другой тоже приходил в Джилдру, но вот насколько позже — неизвестно, потому как свидетельства Бойла доверия не заслуживают. Старик, Дугалд, разговаривал с мальчишкой, который пребывал в состоянии психического расстройства, даже помешательства. Бойл расспросил Дугалда, и тот заявил со слов парнишки, что случился мятеж. Потом мальчишка — кажется, его звали Джеки…

— Джеки, — кивнула Лора Тревельян.

Полковник нахмурился из-за того, что его перебили, и продолжил:

— Джеки ушел из Джилдры. Он то возвращается, то снова уходит, его передвижения и поведение предсказать невозможно. Я допросил бы Дугалда лично, однако за несколько недель до моего прибытия старик умер.

Полковник Хебден, привыкший к женским слезам, почувствовал рядом с собой сухое жгучее отчаяние. Впрочем, на мисс Тревельян он старался не смотреть.

— Еще один интересный факт. Через некоторое время после исчезновения экспедиции в Джилдру пришло племя аборигенов, спасавшихся от засухи на востоке. Местные аборигены их приняли, хозяин поместья помог с едой. Как-то раз гости исполнили корробори[43], в котором изобразили массовое убийство лошадей. И снова от Бойла, пьющего без просыпу, мне не удалось добиться никаких вразумительных подробностей.

В полном молчании двое сидели и слушали, как потрескивают стены чайной беседки.

— Интересно, что сказал бы на это Джеки… — проговорила Лора Тревельян.

Она не спрашивала, интонация ее была скорее утвердительной.

— Знаете, вот тут-то я и потерпел неудачу, — признался полковник. — Я должен вернуться! Вы меня убедили, мисс Тревельян. Благодарю!

— О нет! — воскликнула она. — Не нужно возвращаться! Они мертвы. Оставьте их в покое. Мы и так достаточно настрадались, все мы…

— Кто-нибудь из них мог выжить. Джеки ведь удалось. К тому же не следует забывать про мятежников. Каким бы предосудительным ни было их поведение, мы не можем бросить этих чертяк несчастных!

Мисс Тревельян прикусила губу.

— Фосс и сам мог быть чертом, — вспомнила она, — если бы в то же время не напоминал самого несчастного в мире человека.

Как грустно, подумал полковник, что теперь ее гордость обратилась уродливым состраданием. Среди мужчин подобный интерес к женщинам встречается чрезвычайно редко. В подавляющем большинстве женщины вызывали у полковника именно интерес, не считая случая с его супругой, любовь к которой представляла собой дань условностям с примесью заботливого уважения.

Он не мог и дальше смотреть на школьную учительницу, ожидая, пока она опять скроется в своей раковине, да и слова утешения тут были бы неуместны, поэтому он лишь сказал:

— Простите. Пожалуй, мне лучше уйти.

Однако она отклонила его предложение, заметив:

— Желание прятаться по углам следует подавлять.

Мисс Тревельян поднялась и разгладила свое подходящее случаю серое платье.

Пока они шли по саду к другим гостям, она продолжала дрожать, и ожидавшая их возвращения миссис де Курси вышла им навстречу с встревоженным лицом.

— Могу ли я для вас хоть что-нибудь сделать? — спросила она с сочувствием, внимательно разглядывая ее лицо в поисках разгадки.

— Нет, ничего не нужно, — ответила Лора с благодарностью.

Разве можно быть неблагодарной к столь красивой и благодетельной женщине, как миссис де Курси?

Оставаться на приеме и дальше не имело смысла. Роскошные столы опустели, вспотевшая и перепачкавшаяся сладостями малютка Мэри Хебден носилась туда-сюда между гостями и стала для них досадной помехой.

Одному старому джентльмену, который развлекал ее, завязывая носовой платок разными хитроумными способами, девочка прокричала прямо в лицо:

— Если захочу, собью тебя с ног! Я — сильнее!

Поэтому воспитательница поспешила ее увести. Уходя, мисс Тревельян поблагодарила миссис де Курси за гостеприимство и предусмотрительно уклонилась от прощания с полковником Хебденом.

— Вам понравился мой дядя? — спросила Мэри, едва села в экипаж.

— Да, — ответила мисс Тревельян. — Он был в высшей степени мил. И добр.

Мэри Хебден вздохнула, скучая по всем своим знакомым мужчинам, или же она просто объелась. Спутницы прижались друг к другу в духоте экипажа, пропахшего овсом и мякиной, как и все наемные кареты.

— И каковы же твои планы? — спросила миссис де Курси у полковника Хебдена, сидя под плакучим вязом.

— Завтра я возвращаюсь в Батерст, — с готовностью ответил полковник.

— Приятно слышать, что Амелия с детьми смогут насладиться твоим вниманием, — сказала миссис де Курси.

— Скоро снова отправлюсь в Брисбен и Джилдру. Я понял, что не выполнил своих обязательств в тех краях.

— Ты понял это сегодня. Благодаря мисс Тревельян. Я ревную!

— Не стоит. Не сомневаюсь, что мисс Тревельян — женщина исключительных достоинств. К тому же очень красивая. Однако красота эта скорее интеллектуального толка.

— Больше о ней ни слова! — воскликнула миссис де Курси с притворным гневом.

Из опыта она знала, что яркие чувства следует изображать. Если ее отношениям с полковником суждено было сохраниться, то лишь благодаря тонкой ниточке иронии.

— Ты — просто черт! — добавила она.

— Мне уже доводилось слышать сегодня это слово! — рассмеялся он, обращая к ней свое довольное грубое лицо. — Только в данном случае его использование вряд ли оправданно.

Чтобы испортить ему настроение, потребовалось бы обвинение куда более серьезное. Попытки школьной учительницы отговорить полковника от повторного путешествия возымели обратное действие, и с тех пор он пребывал в приподнятом настроении. Человек менее тщеславный мог бы проникнуться страхами мисс Тревельян. Однако полковник Хебден попросту не обратил на них внимания. Ему было свойственно тут же забывать о тех, кто больше не представлял для него никакой пользы.

Будучи вынужден прожить несколько месяцев в своем поместье в Батерсте в компании дражайшей супруги, чье бескорыстие делало ее скучной, и детей, которые его не замечали вовсе, полковник Хебден проводил время не без раздражения, занимаясь своими делами и рассылая письма знакомым, разделявшим его пагубное пристрастие к вечному движению по самым малоприятным территориям Австралии. Наконец, когда все приготовления были завершены, полковник двинулся на север, собирая по пути участников новой экспедиции. Последних он захватил уже в Джилдре.

Брендан Бойл, узнав из письма Хебдена о продолжении поисков Фосса, откликнулся с типичной для него чрезмерной щедростью, пообещав стадо овец, двух пастухов-аборигенов и всевозможное снаряжение, без которого лично он в путешествии бы никак не обошелся. Бойл ожидал на веранде, подтягивая спадающие штаны и запахивая рубаху на волосатом животе. Глава экспедиции и хозяин едва обменялись приветствиями, члены поискового отряда еще только разминали затекшие конечности, а местные черные не успели приступить к изучению чужих пожитков, как Хебден с тревогой спросил:

— Скажите, Бойл, вам улыбнулась удача?

Вопрос относился к фрагменту письма, в котором несколькими месяцами ранее полковник написал:

«Что касается Джеки, в случае появления последнего в Джилдре до моего прибытия настоятельно прошу взять его под стражу. Если станет известно о местонахождении мальчишки от других аборигенов, дайте ему знать, что мне нужна помощь в обнаружении останков Фосса и его отряда, как и мятежников или, если Бог даст кому-нибудь из этих несчастных выжить, их самих во плоти».

Теперь полковнику не терпелось услышать ответ.

Бойл расхохотался. Из уважения к своей грязной бороде он сложил полные губы в трубочку и аккуратно плюнул.

— Джеки, — ответил богатый скотовод, — прошел через Джилдру пару недель назад.

— И вы его не схватили?! — напружинился полковник.

— Схватить Джеки?! — воскликнул Бойл. — С тем же успехом можно пытаться сунуть в мешок вилли-вилли[44].

— Вы его хотя бы допросили?

— Бесполезно, — вздохнул Бойл.

Полковник охотно посадил бы под арест этого подчиненного, который не справился со своими обязанностями, однако, учитывая обстоятельства, решил довольствоваться показной сердечностью.

— Дорогой мой, — воскликнул он, — знаете ли вы, что наделали? Вы бросили иголку обратно в стог сена!

Бойл махнул отекшей рукой.

— Джеки, — сказал он, — безумен.

— Иногда и безумие имеет смысл, — прозорливо заметил полковник.

— Не сомневаюсь, что вы вырвали бы у него все зубы. Да и любой другой на вашем месте поступил бы так же, только не я. — Бойл все еще пребывал в радостном настроении. — Пойдемте в дом, Хебден, выпьем по-дружески. Могу предложить вам настоящий ямайский ром. Не то что это местное пойло!

Таким образом, Джеки остался на свободе.

Что же сталось с Джеки?

В самый судьбоносный день своей жизни этот мальчик, которому довелось пережить слишком многое слишком рано, убежал из лагеря приютившего его племени. Сперва он мчался со всех ног, пока по пустому утреннему небу взбирался красный шар, потом на смену ему пришло желтое солнце, и беглец пошел шагом, иногда срываясь на бег, судя по мелькавшим серым подошвам.

Мальчик, чей ужас одиночества посреди бесцветного пейзажа ничуть не скрашивался чернотой его кожи, ушел с пустыми руками. Бедра его прикрывала повязка, на шее болтался шнурок, некогда выпрошенный у мистера Джадда, и на нем складной нож с костяной рукояткой, подарок их предводителя. Так что он был не только одинок, но и почти гол. При обычных обстоятельствах одиночество постепенно сошло бы на нет благодаря множеству мелких мер, делающих жизнь приятной и вполне сносной: выслеживанию зверей, поиску дров, воды или дикого меда — поиску, вечному поиску. На какое-то время взгляд его затуманился, и от теснившихся в голове мыслей одиночество возросло. В него впивались ужасные ножи мыслей, заточенные солнечными ножами. По ночам мысли путались и мешались с духами, населявшими те места, которые он выбирал для сна.

И Джеки продолжал путь. Даже если ему удавалось добыть огонь, это все равно не спасало его от темноты. При необходимости он выкапывал клубни ямса, убивал камнем ящерицу, высасывал жидкость из корней определенных деревьев или даже пил росу с листьев, потому как утолять жажду и голод давно вошло у него в привычку. Как-то раз он выследил птенцов эму, схватил одного и потянулся за ножом, внезапно передумал и свернул ему шею.

Где и как он потерял нож, Джеки не знал. Несмотря на ощутимость потери, он с радостью сорвал с себя грязную веревку. Впрочем, избавление от веса ножа вовсе не облегчило душу мальчика. Не имея уже никаких обязательств и удалившись от чужих глаз, временами Джеки играл с самим собой, но эти недолговечные детские игры его не особо интересовали, потому как детям положен целый ряд обязанностей с самых ранних лет.

Единственное утешение он находил в постоянном движении. Он все время путешествовал. Однажды в сумерках, возле скал, он наткнулся на бедренную кость лошади с остатками серой шкуры и на трензельное кольцо, покрытое ржавчиной. Мальчик не мог не вспомнить безупречное нечеловеческое совершенство, о котором свидетельствовало великолепие подобной упряжи. В его сознании кольцо сверкало первозданным блеском. Джеки прикоснулся к нему смело, но к видневшимся неподалеку останкам человека приблизился осторожно, даже с опаской. Потом пнул кучу тряпья, порылся в ней. Это было все, что осталось от того, кого звали Тернером, которого он старался избегать из-за запаха — типичной вони, исходившей от всех грязных белых людей.

Мальчик бродил по темнеющей пустыне сломанных ветряных мельниц и старых зонтов. За скалами с острыми как стекло краями он отыскал копну волос. Он потянул за них, словно те были травой — по крайней мере, они росли из песка, — отряхнул и содрогнулся: вот уже второй раз он касался волос белого человека. В сумерках прекрасные вьющиеся пряди отсвечивали рыжим. Значит, понял черный, то волосы мистера Ангуса. Он вспомнил, как молодой человек крепко сжимал бедрами бока лошади, как его розовая кожа сияла сквозь мокрую рубашку… Сумерки все сгущались.

Джеки понял, что времени на дальнейший осмотр у него не остается. И убежал прочь от мертвецов. Когда пала тьма, он был уже на расстоянии мили, забился в кусты бригалоу и прилег.

Взошедшая луна принесла больше вреда, чем пользы: теперь с ним были все ночные духи мертвых. Тощая душа Тернера свисала с дерева на хвосте словно опоссум. Мистер Ангус захрустел ветками, защелкал кнутом и поднялся совсем рядом столбом белого резкого кошмарного света. Мальчик решил, что ему не вынести этого зрелища, и принялся сыпать на голову песок. Рассвет он встретил словно в припадке — с закатившимися под лоб глазами и вывернутыми наружу ресницами. Впрочем, вскоре он вполне оправился на солнышке и продолжил путь на восток, разговаривая сам с собой о том, что увидел.

Покинув край мертвых, он так и не обнаружил останков мистера Джадда. Сквозь солнечный жар и дымку памяти с ним рядом ехал большой белый человек, то удаляясь, то возвращаясь, и жилы на тыльной стороне его широкой ладони были подобны ветвям деревьев, лицо светилось медью, точно второе солнце. Связь эта между плотью и зловещей сутью природы сама по себе свидетельствовала о торжестве жизни, и мальчик опустил голову с облегчением и стыдом.

Джеки предвкушал встречу со стариком Дугалдом. Подходя к Джилдре, он даже принялся напевать. Увы, Дугалд стал таким старым, что впал в детство, а он, Джеки, теперь был отягощен мудростью старости. Поэтому он не стал рассказывать Дугалду ничего, кроме малоинтересных фактов, касающихся мятежа белых людей. Все остальное он скрыл.

Решительно невозможно говорить с людьми после общения с духами и после того, как мех белых душ ласкал влажную кожу мальчика-аборигена, дрожавшего в кустах бригалоу. Постепенно Джеки овладевал тайнами страны и познал даже тайны духов на землях дальних племен. Детишки в Джилдре убегали от него с криками и прятались в хижинах, а когда он покинул поселение, целые племена аборигенов при его появлении принимались стучать по деревьям или сидели в пепельном молчании вокруг своих костров, слушая истории из жизни духов.

Однако о своем собственном, великом духе, которым был одержим, который иногда смотрел на мир его глазами, но чаще извивался внутри него как гаснущая жизнь или пульсировал как кровь, — об этом духе он не рассказывал никогда, потому что знание предназначалось исключительно ему самому.

Джеки бродил повсюду. Среди племен аборигенов он сделался легендой. Для великой страны, по которой он постоянно путешествовал, мальчик был переменчивым и беспокойным духом. Голос его вырывался из легких и боролся со скалами, пока те не отбрасывали его обратно. Джеки всегда разговаривал с душами тех, кто умер на этой земле, и с готовностью переводил бы желания их на местные диалекты. Если никто из черных не узнал, чего же духи желают, то лишь по причине страха, мешавшего им обратиться к пророку.

Хотя полковник Хебден разминулся с Джеки на неделю или две, это ничуть не повлияло на первоначальный замысел искать Фосса в горах и вдоль пересохшей реки на западе. Если будут попадаться следы экспедиции, то силы воли и припасов хватит, чтобы проникнуть в любые пустыни, лежащие в центре континента. Руководствуясь этими соображениями, он вывел свой отряд из-под знаменитых эвкалиптов Джилдры в благостную осень. Солнце приятно согрело веки полковника, когда он обернулся в седле и посмотрел напоследок на крыши и дым.

Сопровождаемый четырьмя друзьями, опытными путешественниками по австралийским пустынным землям, двумя пастухами-аборигенами и целой вереницей вьючных животных, предводитель отряда вначале посмел надеяться на успех, однако с течением времени и расстоянием, по мере того как все усилия разбивались об обычные лишения и досадные тяготы пути, будь то густые заросли, песок или не желавшие общаться дикие черные, уродливое лицо исследователя мрачнело все больше. Иногда на закате полковник не мог заставить себя написать в путевом журнале ни строчки, хотя прежде имел привычку составлять каждый день подробный отчет. Он сидел и думал об Амелии и о детях, растягивал побелевшие от жажды соленые губы и зевал как лошадь.

В этих совершенно иррациональных землях даже полковник Хебден потерял былое величие: сопротивление его человеческого достоинства оказалось сломлено. Разумеется, он не стал делиться переживаниями ни с кем из товарищей, напротив, постоянно подбадривал их ценными и забавными предложениями, даже самые мудрые из которых порой вызывали у всех раздражение. Если этого не видел сам полковник, то лишь благодаря многолетнему укреплению чувства собственного достоинства.

Потом, однажды вечером, совершенно неожиданно он решился заблаговременно признать свое поражение и отчаянно надеялся получить схожие признания от других. Стоя лагерем у жалкого водоема на краю испещренной рытвинами равнины, он уже пересек маршрут экспедиции Фосса на пути к западу — по крайней мере, дважды, только сам об этом не догадывался, — и лужица коричневой жижи, вокруг которой сидели на корточках спасатели, в свое время могла бы отсрочить кончину мятежников в последнее утро их жизни. Останки, обнаруженные Джеки, почти в том же виде все еще лежали буквально в двух шагах от обессилевшего полковника. Впрочем, иронией данной ситуации ему так и не суждено было насладиться.

Полковника словно окружала плотная завеса, и в ту ночь, когда он наконец уснул, души мертвых страны, которой он столь неразумно позволил собой овладеть, мучили его как никогда прежде. Возможно, терзания, испытанные погибшими в утро их смерти, все еще наполняли окружающий воздух, однако каково бы ни было объяснение, а рационального объяснения этому просто не существовало, полковник продолжал ворочаться, всадники же продолжали скакать…

Трое всадников продолжали свой бесконечный путь сквозь висевшую в воздухе мелкую желтую пыль. Она набилась предчувствием беды в их рты, налипла на израненные губы. Лошади тоже ощущали вкус желтой пыли, но черпали утешение в налипшей на удила мутной слизи.

В бледном и в то же время жгучем свете дрожащие ноги всадников сжимали бока лошадей, при этом не управляя ими, просто по привычке. Разумеется, Джадд ехал чуть впереди, как и подобает узурпатору, хотя и он уже не был настоящим предводителем. Отряд продолжал следовать за ним по пятам, потому что люди боялись останавливаться.

Джадд время от времени что-то бормотал и смотрел из-под запорошенных пылью бровей как старый обманутый пес. Если бы он только мог отбросить тело, навлекшее на него столько испытаний, будь то дробление камней, удары «кошки», побег сквозь леса тропических трав, тяжесть цепей, пересечение пустынь!.. Однако терпеть надлежало до последнего часа. В пустыне земного существования ему приходилось видеть, как тают надежды, прошлое и будущее, плоть и память, собственная неуклюжая надежная рука, маленькие клецки с салом, что кладет на тарелку жена, невинная жилка на ухе лошади, двойной фонтан любви жены бьет высоко в порыве доверчивости. Сон ворочался на пыльной постели, и когда Джадд прикусил сосок на ее левой груди, она вскрикнула от боли, ведь годы ее предали. Зато он рассмеялся. В конце, смеялся он, кусают всех нас! Подобные шутки он любил.

Снова постарев и обрюзгнув, он ехал вперед по привычке. В уголках покрасневших глаз собирались мухи. Сквозь пыль будущее виделось смутно.

— Альберт! — окликнул Тернер, самый слабый из них и именно по этой причине до сих пор тешивший себя иллюзией сильного, находчивого друга. — Ты видишь?

— Вижу что?

— Воду.

— Вижу ли я воду!

— Мы должны ее найти…

Они ехали в молчании, прислушиваясь к сопению друг друга из-за забившей носы пыли и слизи.

Теперь Ангус ненавидел Тернера. Хотя он всегда был приличным, невозмутимым молодым человеком, бесконечность научила его ненависти. И он возненавидел Тернера. Джадда он тоже ненавидел, но выражалось это иначе. Обстоятельства вынудили Ангуса отдать себя в руки каторжника, однако открытая неприязнь поставила бы под сомнение его собственную разумность. Тем не менее, он продолжал бы ненавидеть Джадда независимо от того, где они находятся, будь то глубины преисподней или Джордж-стрит, по которой он проезжал в своем фаэтоне после обеда и случайно увидел каторжника в окошко.

— О господи! — вскричал Тернер. — Я больше не могу! Не могу!

— Хватит ныть, — оборвал его Ангус. — Мы все в одинаковом положении.

Тернер всхлипнул. Он раскашлялся, но отхаркивать было нечего, и у него началась сухая рвота.

Джадд больше не обращал особого внимания на своих спутников, поскольку ему посчастливилось ехать впереди.

Молчание и одиночество разъедали Ральфа Ангуса до тех пор, пока он не начал задаваться вопросом, как бы ему снискать расположение своего ненавистного предводителя, Джадда. То, что последний достоин восхищения, делало их отношения еще более невыносимыми. Уже в детстве, понял молодой человек, он отвергал то, что нравилось ему больше всего. Ангус вспомнил, как однажды играл в оранжерее своей крестной. В воздухе сгущалась легкая дымка, по щекам ласково задевали нежные листья, и тут он споткнулся о смятые сапоги садовника и упал. Тот сразу наклонился и поднял малыша, прямо в мир живых цветов. Как он испугался, как заворожили его яркие краски мохнатых зевов! Он ощутил удушливые ароматы цветов и другой запах — садовника. Руки у того были особенные, они могли творить всякие чудеса. И тогда он вонзил свои бледные слабые ногти в темную кожу, борясь со смехом садовника. Головки пятнистых цветов закачались.

Тем не менее, превосходство слуги в силе и в выдержке ничуть не пострадало, и когда ребенок коснулся земли и бросился удирать со всех ног, то думал лишь о том, какие из своих сокровищ принести и положить в руки мужчины.

Вот и теперь молодой скотовод знал, что должен снискать расположение ненавистного, бесчувственного и, хуже всего, превосходящего его Джадда, в чью спину он смотрел.

— Джадд! — окликнул он, поднимая свой голос из самых глубин. — Джадд, у меня есть предложение.

Джадд не ответил и даже не обернулся, хотя явно слышал.

Ангус подъехал, точнее, заставил лошадь почти поравняться с человеком, который стал его предводителем.

— Давайте отворим вены одной из лошадей, все равно они все на последнем издыхании. Смочим губы. Как вам такая идея?

Джадд не ответил.

Ангус почувствовал облегчение, что не нагнал каторжника, и запрокинулся назад, ударившись о седло, хотя раньше был прекрасным наездником. Во рту у него стоял отвратительный привкус.

Снова оставшись один, молодой человек едва не завопил от отчаяния, не в силах преодолеть пропасть, отделявшую его от Джадда.

Приблизившись к скалам, которые теперь встречались этим жалким останкам человеческих жизней весьма редко, замыкавший шествие Тернер почувствовал, как на него наваливается огромная тяжесть. Глядя на величественные, безжалостные, острые как стекло выступы, он понял, что ему их не достичь. И он выставил тонкие как палки руки и падал, падал… Ничто не смогло бы его удержать, кроме, разве что, моратория на личную судьбу. И все же, коснувшись земли — он упал легко, как перышко, — Тернер издал дикий назойливый вопль.

— Спасите меня, гады! — кричал он. — Вы же не оставите меня умирать?!

Кишечник его бурно возмутился против последней несправедливости, которой его подвергло человечество. Потом он распростерся на земле — кучка гниющей падали и подживших нарывов. Кожа его ухмылялась шрамами.

Для двух оставшихся в живых мятежников скалы стали самой желанной целью, хотя и не было понятно, к чему она им. Лошади двигались ужасающе медленно. Дыхание всадников превратилось в зловоние почти мистической силы. Разумеется, существовала возможность, что Джадд откроет в скале дверцу, войдет внутрь и наконец отыщет себя. Ральфа Ангуса же преследовала одна мысль: он боялся, что не будет знать, когда настанет момент, как следует умирать истинному джентльмену.

Конечно, в данном вопросе он мог рассчитывать только на себя — ждать совета или поддержки от каторжника не приходилось. Более того, они уже подступили к внешним укреплениям цитадели, и тут лошадь молодого помещика споткнулась, и он наполовину выскочил, наполовину вылетел из седла и соскользнул вниз по проклятому склону первой оплавленной пирамиды. Достигнув ее основания, он остался лежать, пока не оправился немного, что было ему дозволено, и вдруг начал биться головой об утешительный камень. В ушах его прозвенел огромный гонг, и Ральф Ангус умер, а юные светские леди наперебой принялись предлагать ему чай в чашках вустерского фарфора. Их нежные розово-сиреневые пальчики вплели его в свои ненасытные волосы целиком. Они окутывали и лелеяли его до тех пор, пока он не превратился в спеленатого младенца. Некоторые сомнения вызывала борода, но с ней он расстался: теперь она произрастала из песка, совершенно самостоятельно, как трава.

Отныне пустыня принадлежала одному Джадду.

Если каторжнику и требовалось больше времени, чтобы умереть, причина крылась в его выносливости и в том, что он твердо намеревался отыскать тень.

Соскользнув со спины лошади, он порвал свои бумажные руки об упряжь и заковылял по камням. На этом непредсказуемом пути, который он проделывал на манер удивленного орангутанга, оглядываясь по сторонам и раскачиваясь, ослепленный усталостью и слюдой, Джадд постоянно бормотал:

— Кусочек тени. Кусочек тени.

Споткнулся.

— О господи! — вздохнул он.

Джадд не задумывался, мертвы ли его товарищи, не говоря уже о том, чтобы размышлять, как именно они умерли, ведь смерть — явление всепоглощающее, и разум его занимала лишь собственная участь. Хотя он твердо знал, что умирает, перспектива его не пугала. Справедливый конец для столь простой, прозаической жизни.

Если бы только Господь поскорее принял его в свои каменные объятья… Джадд искренне молился об этом, потому что ему доводилось видеть, как корчатся в муках и животные, и люди.

Каким-то чудом ему удалось отыскать кусочек тени, очень узкий, возле памятника самому себе. Джадд прилег под сенью камня, устроился поудобнее и осмелился воззвать:

— Если такова воля Твоя, Господи, позволь мне умереть сейчас!

Две лошади все еще стояли, понурившись на солнце, и человек прикрыл веки, думая о том, что лошади держатся долго, а потом умирают без лишней суеты.

Копыта лошадей стучали всю ночь. Рано утром, когда луна все еще отражалась на мутной поверхности водоема, полковник Хебден проснулся, вырвавшись из особенно неприятного кошмара, подробностей которого не помнил. Поскольку он решил отказаться от своей миссии, то ждал рассвета с понятным нетерпением, дабы поскорее поставить в известность товарищей. Наконец утро наступило, и члены экспедиции с облегчением и радостью выяснили, что намерения их схожи. Никому и в голову не приходило, что и другие питают те же самые тайные мысли. Так что стадный инстинкт возобладал, и прежде одинокие индивиды объединились со смехом и шутками, строя планы на полное надежд будущее, и принялись поглощать свой обычный завтрак из мутного чая, пыльных лепешек и осколков сушеной говядины.

Двое аборигенов привели стреноженных лошадей, за ночь как всегда забредших туда, откуда они приехали, и сборы не заняли много времени. Один лишь полковник Хебден бросил последний взгляд на запад — на негостеприимные скалы невдалеке. Наверное, самым ужасным в них было то, что они — единственная приметная часть пейзажа.

Экспедиция повернула обратно.

Разумеется, полковник Хебден понимал, что потерпел поражение, и все же себя он не винил. Он винил мальчишку Джеки, который благодаря своей неуловимости стал ключом к разгадке всех тайн. Двинувшись с отрядом в направлении Джилдры, полковник Хебден решил во что бы то ни стало отыскать Джеки или, точнее, «схватить», как записал он в тот вечер в своем дневнике.

Однако его ждало разочарование. Он так и не узнал — полковник Хебден не узнал многого, будто против него существовал целый заговор, — он так и не узнал, что Смерть только что схватила Джеки, когда тот перебирался через болото во время грозы, в сумерках… Мальчик и не пытался сопротивляться. Он лег и наконец растворился в податливой земле, поглотившей все, кроме его улыбки, которую белые крепкие зубы увековечили навсегда.

В отсутствие нынешних хозяев, семейства Пэрбери, отправившихся путешествовать по Европе, Рэдклифы заняли старый дом, по крайней мере, на полгода, чтобы дети могли подышать морским воздухом, а их мать — насладиться развлечениями, которые мог предложить Сидней. Поэтому семейство переехало всем домом, включая горничных, нянек, гувернанток, кучеров, канареек, нуждавшихся в постоянном уходе, и любимого мопса миссис Рэдклиф. Сам мистер Рэдклиф с годами покраснел и потучнел, однако отчасти сохранил былую привлекательность и не настолько погряз в управлении поместьем в Меривейле, чтобы иногда не навещать свою семью. Он получал огромное удовольствие от пребывания в Поттс-Пойнте и развлекал детей комическими, если не сказать сатирическими историями о жизни там во времена их бабушки и дедушки, двадцатью годами ранее. Что касается миссис Рэдклиф, то она испытывала смешанные чувства.

Конечно, Белла всегда отличалась изрядной сентиментальностью. Теперь она лелеяла прошлое и разукрашивала некоторые его аспекты с эксцентричностью, которую ей приходилось скрывать. Если бы она в то же время не была женщиной практичной, преданной женой и любящей матерью, то могла бы сделать из прошлого религию, но религию красивую, приятную, шафранового цвета — на манер буддизма. Белла Рэдклиф никогда не была сторонницей воинствующих праведников, да и попасть на небеса посредством укрощения плоти тоже не стремилась. Уступай, уважай, давай жить другим — этих принципов ей вполне хватало. Собственная красота и доброта неоднократно служили ей подтверждением того, что и вокруг все красивы и добры. Вернувшись в старый дом, она бросилась собирать цветы в количествах столь непомерных, что муж стал сетовать на беспорядок и пыльцу, даже чихнул пару раз, чтобы подтвердить свои слова. И тогда Белле пришлось обуздать себя, как и во многих других случаях, и она сделала упор на воспоминания. Она принялась перебирать в памяти цветы и ветви, некогда сорванные ею, и вновь ударилась в сумасбродство: вспоминала запахи, сопровождавшие те или иные события, вспоминала домашних питомцев, которые у нее были, и глаза детей, которым улыбнулась на улице.

— Белла все еще само совершенство! — вздохнула старая миссис Прингл, вынырнув однажды из бронхита и безика[45].

— Рад сообщить вам, что это вовсе не так, — с самым серьезным видом ответил мистер Рэдклиф.

Действительно, если хорошенько подумать, он мог бы составить длинный список недостатков жены, не прибегая к помощи пера и бумаги: она редко прислушивалась к тому, что он говорит, она поощряла участие детей в шумных играх, знания обо всем на свете у нее были лишь поверхностные, и спала она слишком чутко — словом, сии прискорбные недостатки сразу приходили ему на ум. Благодаря потворству жены, сам он сделался совершенно невыносимым, однако в отношении этого, пожалуй, ее величайшего греха, он оставался в блаженном неведении.

Белла стала бы куда менее счастливой, будь у нее время задуматься, и все же в тот год в бывшем доме своих родителей ей жилось особенно счастливо.

По весне в дальнем конце сада, посреди запустения, расцвело капустное дерево[46], ставшее поводом для экспедиций столь малопривлекательных, что никто не желал в них участвовать. Для миссис Рэдклиф в этом крылась их особая ценность. Она часто навещала дерево в одиночестве, лучше всего поутру, после раздачи указаний слугам и до того, как муж, прочтя газету, начнет раздавать свои. Белла терялась в саду быстро. Она напевала песенки, давно позабытые и теперь вернувшиеся к ней в звенящем, полном воспоминаний воздухе. Она даже насвистывала, и очень громко, хотя данный талант никогда не встречал одобрения ее матери. И еще она нагибалась, чтобы освободить или поправить какое-нибудь растение, скорее в шутку, ведь что можно сделать для растений в чужом саду? Накрахмаленные юбки стремительно шуршали по ступеням, сглаженным временем, мимо неудавшегося грота, на котором высох весь мох, мимо уголка, где ее отец собственноручно заквашивал жидкий навоз для удобрения, дальше, дальше сквозь вечнозеленые аллеи памяти, пока в конце сада, в кругу света не вырастало капустное дерево. С течением дней дивные стрелки сперва покоились в трансе своей восковой белизны, потом подрагивали в предвкушении свободы и, наконец, повисли драгоценными метелочками невинного и звенящего хрусталя. Наблюдая за цветением дерева, женщина переносилась в свое девичество, откуда возвращалась заметно посвежевшей.

Отбросить завесу иллюзий мог бы лишь последний злодей, и все же, очень редко, тому способствовала бессонная ночь или душное утро, и взгляд Беллы туманился, словно ей угрожала опасность отличить желаемое от действительного. И тогда она отворачивалась, комкая платок, как делала во время болезни детей, и шла обратно через душный, взятый в аренду сад, придерживала юбки, взбиралась по крутым склизким ступеням, больше всего переживая за улиток, на которых жалко было наступать.

Итак, Белла возвращалась к своей упорядоченной и счастливой жизни. Ей очень повезло, уверяла она себя, во всем, в частности в том, что их пребывание в Сиднее позволило ей снова наслаждаться обществом кузины, которая могла приходить по воскресеньям на обед, а в редких случаях даже брала экипаж, чтобы провести вечер за чаем и музыкой.

Несмотря на то что жизни столь несхожие лишь усугубляли разницу их характеров, обе женщины все еще жаждали любви друг друга. Белла славилась щедрой и покладистой добротой. Она соглашалась даже на самые неприятные предложения, если думала, что вреда от них не будет и это обеспечит ей всеобщую любовь. В глубине души ее весьма волновало, что о ней думают другие. Лора, напротив, славилась бесприветностью. Ей скорее нравилось, что ее не любят. Понимаете, всему причиной ее образ жизни, извинялась перед друзьями миссис Рэдклиф, ведь директриса должна держаться совершенно по-особому. Дело в том, что после смерти обеих мисс Линси Лора Тревельян унаследовала Академию юных леди на краю Суррей-Хиллз.

Умерли очень многие, внезапно осознала Белла Рэдклиф, стоя тревожным утром посреди рощи камелий своего отца. Думать о смерти она дозволяла себе редко, будучи постоянно занята утренними визитами или вечерними приемами, заботой о детях или о себе самой в ожидании очередного младенца. И вот теперь, в обсаженной кустами аллее, разум ее задыхался от заброшенных мыслей, как неухоженный сад страдает от палой листвы. Белле пришлось вспомнить морщинистое лицо матери и ее советы, хотя мать покоилась в могиле уже много лет, а советы ее оказались ошибочны. После продажи дома мистер Боннер снял жилье на Бент-стрит, где о нем заботилась одна порядочная женщина. Выживший из ума старик радостно выбегал на улицу и вцеплялся в прохожих, чтобы обсудить с ними погоду, при этом очень обижался, если его предсказаний не ценили. В принципе, Белла Рэдклиф любила отца, однако ей пришлось признать, что он сделался чрезвычайно утомителен.

В ужасе от собственных недобрых мыслей миссис Рэдклиф с облегчением встретила натиск младших детей, ринувшихся по дорожке ей навстречу после уроков латыни, французского или исполнения музыкальных гамм, чтобы зарыться в ее роскошное тело своими жесткими, перепачканными чернилами тельцами.

До чего же она любила свое потомство! Миссис Рэдклиф обожала своих детей до такой степени, что порой ей приходилось себе напоминать, что ее муж — их отец и имеет право на долю любви. И вот теперь вокруг нее радостно вопили и толкались сразу несколько детишек.

— Мы пробовали молочный пунш! — кричали они.

— Можно мне не ложиться спать сегодня?

— Я тоже не лягу!

— Кто сказал?

— Я!

— Если не перестанешь пинаться, Том…

— Хватит! — велела миссис Рэдклиф.

Одна лишь Лора, самая старшая, которая сопровождала детей не в качестве сестры, а скорее как сошедшая с небес богиня, хранила величественное молчание. Под локонами взрослой прически тайной становилось практически все.

— Спать не ляжет никто, — объявила миссис Рэдклиф тоном справедливой и мудрой матери. — Конечно, кроме малышей, и некоторые из вас смогут остаться подольше, в зависимости от возраста. Согласитесь, это вполне справедливо.

Разделяли они на сей раз ее мнение или нет, но все признавали, что у их матери — самые прекрасные идеи, и это могла быть одна из них.

Миссис Рэдклиф решила устроить прием, на который пригласит только тех, кого хочет. Поскольку она всегда стремилась видеть в людях лишь лучшие стороны, компания ожидалась разношерстная: богатые с бедными, что уже само по себе достаточно рискованно, прошлые с настоящими, что могло быть еще неприятнее, старые с молодыми, на почве чего могли взойти семена горечи и жестокости. И все же миссис Рэдклиф настроилась твердо. Никаких особых развлечений она не намечала, решив вновь довериться своему мягкому и доверчивому нраву и предоставить гостям развлекать себя самим — просвещать друг друга беседой, тешить слух музыкой, отвечать на вопросы на листочках бумаги, есть и пить в свое удовольствие, флиртовать или бродить в одиночестве по прохладному саду, что для некоторых является единственным времяпрепровождением на приеме.

Из всей этой пантомимы миссис Рэдклиф больше всего нравилось волшебное превращение, которое происходило не только с миром, но и с ней самой. Когда пала ночь и из-за деревьев выплыла луна, руки женщины стали горячими и детскими, не считая звяканья холодных колец.

— Белла! — позвал муж. — Белла! — крикнул он на весь замерший в ожидании приема дом. — Твой песик облегчился прямо на мой ботинок.

— Ох, Том! Должно быть, там просто грязь. Или ты видел собственными глазами, как он это делает?

— Виноват твой мопс, — решил мистер Рэдклиф. — Я в этом убежден.

Как и всегда.

— О боже! — воскликнула его жена, озабоченная совсем иными делами.

— Я не собираюсь отвечать за катастрофу, которую ты тут затеваешь, — проговорил Том Рэдклиф, стоя в ожидании гостей при голубом газовом свете.

— От тебя этого никто и не требует, — ответила Белла, чуть вздернув подбородок.

Не то чтобы она была чересчур уверена в своих силах, просто надеялась, что все наладится само собой.

Мистер Рэдклиф не смог сдержать улыбки, одновременно радуясь своему превосходству и ослепительно красивому лицу жены. Он был весьма доволен ею, а еще больше собственной прозорливостью при выборе невесты.

Белла, которая всю жизнь отражала солнце, в этот раз излучала лунный свет. Благодаря всевозможным ухищрениям искусной портнихи, включая разумное использование перламутра, она мерцала, как голубая вода. Словно сама луна пролилась ей на волосы ливнем одобрения, и когда женщина проплыла по изменившейся комнате, пышная белая роза покорно уронила к ее ногам подношение из лепестков.

Ночь вступала в свои права. В открытые окна врывались мощные запахи жасмина и питтоспорума, и младшие дети настолько опьянели от этих ароматов, что сонно хватались за фижмы материного платья, лишь бы не упасть.

— Вам пора, — ласково сказала она, разжимая детские пальчики.

Потом поцеловала каждого, и их унесли. Иначе малыши, решила Белла, улягутся вповалку и рискуют угодить кому-нибудь под ноги.

Вскоре начали прибывать гости.

Общество собралось весьма выдающееся, и все громогласно восхищались откровенной красотой миссис Рэдклиф, в то же время поспешно подмечая ее недостатки. К примеру, шея Беллы, которой чужие матери всегда предрекали самое худшее, явно погрузнела. Если высший свет обошел вниманием благородство ее взгляда, то лишь потому, что подобные достоинства смущают и даже уничтожают иллюзию его могущества. Белла в своей простоте душевной искренне восхищалась беспечными и ничтожными созданиями, воображая, будто они нашли ключ к определенной свободе, испытать которую ей не довелось и уже не доведется, потому что не хватит смелости. Эта робость, ничуть не умалявшая красоты Беллы, напротив, увеличивала ее в глазах щеголих, возвращая им утраченную было силу. Они восклицали:

— Дорогая моя, никого нет прелестнее Беллы Боннер, хотя она уже и не та, какой была в невестах. Помните?

За этим следовали звуки, наводящие на мысль о серьезных коликах.

— И все же в некотором роде можно сказать, что она изменилась к лучшему. Такая одухотворенность!

Снова звуки, на сей раз менее физиологичные и более таинственные.

— Многие суровые натуры могли бы смягчиться, будь у их обладателей хотя бы половина очарования Беллы.

Тут раздались чьи-то возражения.

— Разве можно назвать миссис Рэдклиф интересной собеседницей?

— Интересной? Смотря что подразумевать под этим словом. Я знаю несколько леди, которых можно назвать более интересными, чем миссис Рэдклиф. Разумеется, ни одна женщина не может вмещать всех достоинств. А Белла так мила…

— И одевается красиво. Пусть даже не по последней моде.

— Зато у нее есть собственный стиль.

— Должна признать, требуется определенное мужество, чтобы появиться с подобным украшением в волосах.

— Лунный камень.

— Лунный камень?! Эффи! Луна!

— Ш-шш!

— Эффи, неужели Белла Рэдклиф нарядилась в луну?!

Раздался пронзительный смешок.

Гости двигались по кругу и гадали, кого им следует избегать. Перемешивались друг с другом лишь радужные платья. Одетые в черное мужчины предусмотрительно держались вместе.

— Миссис де Курси, как мило, что вы пришли, — проговорила миссис Рэдклиф, подходя ближе.

Переняв фразы у светских львиц, она не выучила их в достаточной степени и произносила с заминкой, которая моментально очаровывала даже самых жестоких женщин.

— Вы ведь знаете, милая Белла, ради вас я готова умереть! Все ради вас, — говорила старушка Эффи де Курси, поправляя шиньон и оглядываясь по сторонам.

Сложно сказать, кому из джентльменов предназначались холодные останки ее красоты, однако старые привычки отмирают с трудом.

Ни с того ни с сего стали появляться невзрачные фигуры личностей бедных или несуразных, знакомые большинству гостей. К примеру, доктор Басс. Никто и не подозревал, что у видного врача могут быть иные занятия помимо назначения пилюль. Или Топп, учитель музыки, долгие годы ходивший с уроками по всем домам, к отчаянию всех девиц. Конечно же, ему всегда предлагали лимонный кекс, пропитанный мадерой, и бокал портвейна, но, разумеется, за стол не звали никогда. Еще явилась старая мисс Холлиер, мымра в розовой кисее, без конца надоедавшая всем экскурсами в генеалогию, спастись от которой можно было, лишь купив у нее жидкость для выведения веснушек. Присутствие подобных личностей недвусмысленно свидетельствовало: что-то здесь не так. Член Законодательного собрания хмурился, леди разглядывали и пощипывали длинные лайковые перчатки. Потом гости заметили, что среди них обретаются дети — и отпрыски хозяев, и приглашенная молодежь — нескладные девицы и прыщавые юнцы. Самое странное, пришел даже Вилли Прингл. Конечно, Вилли успел вырасти, чего не ожидал никто. Он так и остался посмешищем, что никого не удивляло. Вернувшись из Франции, где прожил несколько лет в сомнительных развлечениях и научился писать маслом, он все еще писал, хотя ни у кого язык не повернулся бы назвать его мазню картинами; к счастью, «шедевры» радовали глаз золотыми рамками, которыми можно было вежливо любоваться. Едва войдя в гостиную Рэдклифов, Вилли Прингл расцеловал хозяйку, потому что любил ее. Гости в ужасе ахнули.

— Интересно, что за развлечение подготовила для нас миссис Рэдклиф? — поинтересовался член Законодательного собрания у своего ближайшего окружения.

Мистер Рэдклиф упрекнул бы Прингла за вольность, если бы не презирал его до глубины души. Также ему стало крайне тревожно из-за чувства собственной уязвимости, которое он всегда испытывал в присутствии кузины своей жены. Он все еще ненавидел Лору Тревельян.

Белла Рэдклиф расхаживала между гостями, и вдруг ей вздумалось пояснить для тех, у кого это вызывало особую досаду:

— Сегодня я пригласила вас всех потому, что ценю каждого за некое особенное качество. Разве не приятно обнаружить и оценить его в других гостях, благодаря чему мы сможем быть так счастливы вместе в этом прелестном доме?!

Весьма странное заявление.

Двери и окна стояли распахнутыми настежь, и внутрь лилась синяя ночь. Два малыша с довольными личиками уснули на диване с прямой спинкой, и сны их, очевидно, наполняло особое блаженство. Несколько гостей подобрее отозвались на речь хозяйки, бормоча, как мило и весело все задумано, однако большинство тут же вернулось к своим разговорам и перемыванию косточек ближнему.

Среди джентльменов беседы велись главным образом о спасении одичавшего белого человека, единственного выжившего из экспедиции, которую возглавил тот сумасбродный немец двадцать лет назад. Человек якобы прожил все эти годы в племени аборигенов, и недавно его привезли в Сидней, где он присутствовал на церемонии открытия памятника в самый день приема у миссис Рэдклиф.

Теперь все пытались пробиться к мистеру Сандерсону из Рейн-Тауэрс и полковнику Хебдену, которые оба посетили церемонию.

— Он самозванец? — спрашивали одни.

— Все это выдумки, некоторым лишь бы дискредитировать правительство за медлительность в освоении новых земель! — утверждали другие.

Мистер Сандерсон лишь улыбался и повторял, что человек действительно побывал в той экспедиции и он знаком с ним лично. Заверения старого скотовода, смущенного собственным великодушием и размахом приема, вызывали у гостей раздражение. Полковник Хебден выглядел настолько отстраненным и, соответственно, неприступным, что уподобился статуе из камня или металла, и люди вполне могли бы излить свою злобу на мистера Сандерсона, если бы кое-что не произошло.

Прибыла мисс Тревельян, директор школы, изрядно припозднившаяся в связи с кое-какими административными делами. Простое черное платье ничуть не отвлекало внимания от выражения ее лица, и мнения гостей тут же разделились. Когда она вошла в комнату, некоторые леди, сверкая и бряцая драгоценными камнями, прервали витиеватые беседы и приветствовали ее с преувеличенной умильностью. Затем, раздосадованные своими проступками, которых за жизнь накопилось немало, и желая хоть как-нибудь самоутвердиться, они принялись обсуждать ее внешность, едва женщина отошла.

— Разве она не чересчур проста? Бедная Лора далеко не красавица. Да еще такое учудила! Мало того что ей вздумалось стать школьной учительницей, она посмела заявиться на прием к Белле в столь ужасном платье!

Мисс Тревельян обменивалась приветствиями с теми, кого узнала. Лицо ее было совсем белым. Склонив голову набок, она бормотала с легкой дрожащей улыбкой, которая могла скрывать как мигрень, так и силу духа:

— Уна, Чэтти, Лиззи. Рада видеть в добром здравии, Элинор.

— Кто эта дама, перед которой все приседают? — спросил мистер Ладлоу, английский гость, рекомендованный Рэдклифам их другом.

— Это мисс Тревельян. Сейчас я вам все про нее расскажу, — вызвался спутник англичанина.

То был сам доктор Килвиннинг, и ему пришлось поспешно отвернуться, потому что предмет их интереса как раз проходил мимо.

Знаменитый доктор, разряженный еще более роскошно, чем прежде, затаил обиду на мисс Тревельян, ведь благодаря ей некогда угодил в затруднительное положение, в его чрезвычайно успешной практике случавшиеся крайне редко.

— Я вам больше того скажу, — громко зашептал он, стоя лицом к стене. — Она была как-то связана с немецким исследователем, о котором только что говорили.

— Какая скука! — прогоготал мистер Ладлоу, презиравший любые проявления колониальной жизни. — А девица с ней рядом?

— Ее дочь, — прошептал доктор Килвиннинг, все еще в стену.

— Отлично! — расхохотался англичанин, успевший угоститься в банкетном зале. — Миловидная и пухленькая. Не то что мать.

Люди, узнававшие Лору Тревельян благодаря ее связям и заслугам дядюшки-торговца, вовсе не считали нужным принимать Мерси. Они встречали ее равнодушными улыбками, отводя взгляды. Привыкнув к этому, девушка шла, низко опустив голову, с выражением некоторого смирения на лице. Мерси неотрывно смотрела в ту точку на спине матери, куда враги могли нанести удар.

Потом Лора увидела Беллу, и они обрадовались друг другу как сестры, сразу воздвигнув посреди пустыни спасительный зонтик.

— Дорогая моя Лора, я приняла бы тебя, как полагается, но мне пришлось подняться к Арчи — кажется, у него начинается простуда.

— Думаешь, я позволила бы принимать себя в нашем собственном доме?

— Тебе нравится газовое освещение? Я обожала наши старые лампы!

— Как здорово было сидеть под ними и читать!

— После того как принесут чай! Лора, вид у тебя очень уставший.

— Я и в самом деле устала, — призналась директриса.

Днем Лоре пришлось посетить церемонию открытия памятника, ведь мистер Сандерсон был столь любезен, что прислал ей приглашение.

— Тебе тоже следовало прийти, Белла.

— Я не смогла, — ответила Белла и вспыхнула.

Лгать по мелочи бывает труднее всего.

Кузины подошли к жесткому и уродливому креслу, уцелевшему от прошлой размеренной жизни, словно жалкий обломок кораблекрушения, выброшенный на неизвестный и, вероятно, опасный берег званого приема.

— Я посижу здесь, — сказала Лора.

Кроме нее никто бы и не осмелился, ведь гости чувствовали, что кресло принадлежит отсутствующим владельцам дома.

— Ну, вот видите! — говорили люди.

— Разве она не похожа на ворону?

— Скорее на пугало!

— Никого ко мне не приводи, — велела Лора. — Не хочу доставлять тебе неудобств. К тому же я так и не выучилась вести светские беседы. Буду сидеть и смотреть, как они расхаживают в своих нарядах.

Теперь в комнате властвовала эта таинственная женщина средних лет в черном платье, которая почти не обращала внимания на окружающих. Проходившая мимо юная мечтательная девушка в одеянии из белого тарлатана имела неосторожность посмотреть женщине прямо в глаза и в тот же миг резко изменила свой курс и вышла в сад. Сокровенное движение листвы и звезд, ветра и теней, бального платья вскружило ей голову. Тело уже не повиновалось девушке. Ей хотелось танцевать, но пятки прочно укоренились, руки чуть подрагивали, словно ветви деревьев. Юное создание попыталось вспомнить послание в глазах женщины и не смогло — казалось, ей суждено остаться жертвой собственного несовершенства.

Лора Тревельян продолжала сидеть в обществе Мерси, вовсе не собиравшейся покидать свою мать. Ни бронза, ни мрамор не могли бы принять форм столь же неизменных, как суть их взаимоотношений. Любовь, которую Мерси получала от матери наряду с отчуждением со стороны остальных человеческих существ, взрастила в ней уважительную привязанность ко всем простым вещам, чью тайну она неизменно пыталась постичь. В конце концов, это великое увлечение нашло бы себе вполне достойное применение. Чтобы это понять, хватало одного взгляда на ее аккуратные каштановые волосы, сильные руки и славное квадратное личико.

Тем временем, сидя на маленьком табурете у ног матери, Мерси обсуждала с ней войну между горничными-католичками и протестантками, нарушавшую в целом спокойный уклад школьной жизни.

— Я не говорила, что Бриджет поставила Гертруде синяк под глазом и заявила, что по цвету тот сравнялся с цветом ее души?!

— Как легко она определила цвет истины! Мне бы ее уверенность.

Две женщины радовались этой скромной версии вечного противостояния. Лора улыбалась Мерси. Они словно сидели в своей комнате или у обочины дороги, часть которой прошли вместе.

Конечно, мимо них постоянно проходили гости. Молодые люди, движимые любопытством. Англичанин, слегка навеселе, пожелал поближе рассмотреть директрису и ее внебрачную дочь. Молодой человек с легкой склонностью к позерству присел за фортепьяно и принялся наигрывать мечтательные вальсы, чем не преминула воспользоваться миссис де Курси и повела члена Законодательного собрания танцевать, а несколько молодых людей отважились покружиться с затаившими дыхание девушками.

Директриса помассировала переносицу. Эпизод в Сиднейском парке ее и в самом деле очень утомил.

Помост ломился от официальных лиц и их жен, не говоря уже о видных гражданах вроде старика Сандерсона, который в значительной мере подогрел общественный интерес и соответственно ускорил сбор средств на прекрасную статую, полковника Хебдена, директрисы, некогда дружной с покойным исследователем, и, конечно же, недавно спасенного последнего члена экспедиции. Все они сидели в приятной густой тени и слушали речи.

Судя по всему, Иоганн Ульрих Фосс стал теперь совершенно безопасен. Его увешали гирляндами превосходной газетной прозы. О нем собирались написать в учебниках. Складки на твердых, бронзовых брюках были неподвластны ходу времени. Даже мисс Тревельян признала: мертвым быть приятно и безопасно. Сиденья на помосте расположили таким образом, чтобы они слегка отклонялись назад, и все сидящие вид имели торжественный: руки сами складывались на животах, подбородки погружались в телеса, словно их обладатели собрались прикорнуть. Директриса охотно приняла эту помощь в создании иллюзии самодовольства. Жажда ее не мучила, плоть не усыхала, пока она брела по пустыням своей совести. Ни одному официальному лицу не довелось испытать пекла любви.

Так что она тоже смирилась с мифом к тому времени, когда премьер-министр, еще не оправившись от разглагольствований по случаю исторического события, дернул за веревку и открыл бронзовую статую. Женщина на платформе опустила глаза. Она и сама не знала, видела ли что-нибудь или нет, однако по раздавшимся аплодисментам заключила, что перед нею — образчик безупречного гражданского искусства.

Вскоре все вновь обрели почву под ногами, оправили одежду и обменялись любезностями. Мисс Тревельян с улыбкой наблюдала, как к ней приближается полковник Хебден.

— Значит, вы довольны? — спросил он, отведя ее немного в сторону.

— О да, довольна — вздохнула она, поправляя пару шелковых желудей, свисавших с ручки зонтика от солнца. — Хотя лучше бы вы меня об этом не спрашивали.

— Наши отношения навсегда испорчены вопросами! — рассмеялся полковник, любуясь своей велеречивостью.

Оба вспомнили разговор в беседке миссис де Курси.

— Много лет назад меня впечатлило ваше преклонение перед правдивостью, — не удержался полковник, хотя и подбирал слова весьма осторожно.

— Если теперь я стала менее правдива, виной тому мой возраст и положение! — воскликнула она с неожиданным цинизмом, осклабившись в широкой улыбке. — Нет. — Она взяла себя в руки. — Надеюсь, я вовсе не кривлю душой, если не считать того, что я человек.

Неужели он заставил ее дрожать?

Чтобы скрыть эту вероятность, она поспешно заговорила ровным, приветливым голосом, имея в виду не столько данный случай, сколько ситуацию в целом.

— Давайте не будет выносить суда.

— Разве что человек, вернувшийся из могилы, имеет право судить. Вы еще с ним не разговаривали? — Поняв по ее виду, что мисс Тревельян ничего не знает, полковник добавил: — Похоже, он разделяет мнение, которым вы поделились при нашей первой встрече: Фосс действительно был самим чертом.

Мисс Тревельян так и не встретилась с выжившим участником экспедиции, хотя старик Сандерсон, преисполнившись смутного благодушия с тех пор, как время представило это несчастливое предприятие в более мягком свете, обещал их познакомить. Сидя на помосте и слушая официальные речи, она даже видела впереди затылок того человека, однако вовсе не спешила отстаивать свое право.

— Я не хочу с ним встречаться, — сказала она и поправила шаль, чтобы защититься от ветра.

— Нет, вы должны! — вскричал Хебден, крепко беря ее за локоть.

Он возвышался над ней грозной статуей, спутанные седые волосы метались на ветру, взгляд горел жгучим стремлением к правде. Во рту у нее пересохло. Значит, вот он, ангел мщения? По-видимому, да. Женщина пыталась вырваться, и сцена наверняка вышла безобразная, ведь он был гораздо сильнее.

— Пустите! — процедила она побелевшими губами. — Прошу вас, полковник Хебден!

И тут из толпы, окружавшей памятник, вышел старик Сандерсон, обидеть которого ни у кого рука бы не поднялась, и с ним какой-то человек.

— Мисс Тревельян, — объявил скотовод, улыбаясь с неподдельным удовольствием, — мне кажется, я так и не представил вас друг другу, а ведь вы здесь самая главная!

Все-таки это должно было случиться.

Мистер Сандерсон улыбнулся и продолжил:

— Познакомьтесь с моим другом Джаддом!

Листья на деревьях зааплодировали.

Перед ней стоял пожилой или рано постаревший мужчина, некогда мощного телосложения, в одежде, в которую его нарядили уже здесь — вещи были хорошие, даже модные, но совершенно для него непривычные. Крупные руки, утратившие прежнюю силу, двигались почти непрестанно в поисках предмета или положения, которое придало бы им уверенности; лицо его тоже постоянно меняло выражение, словно вода или песок, губы изгибались в улыбке, пытались ее удержать и не справлялись.

— Значит, вы и есть Джадд-каторжник, — проговорила мисс Тревельян, не столь резко, как если бы констатировала факт, ведь ей следовало предстать перед судом с ним вместе.

Джадд кивнул.

— Я заслужил свое досрочное освобождение за два, нет, за четыре года до начала экспедиции.

Старые раны затянулись. Теперь он мог об этом говорить. Он мог говорить о чем угодно.

Полковник Хебден жадно смотрел, приоткрыв рот. Старик Сандерсон купался в золотистом свечении лет. Он не испытывал подобного со времен своей любимой жены.

— Да-да, — подтвердил он. — В сороковых Джадд был моим соседом. Он присоединился к экспедиции, когда она проходила через Рейн-Тауэрс. По правде говоря, это я ему предложил.

Мисс Тревельян, чье внимание было занято наконечником зонтика, поняла, что от нее ждут каких-то слов. Джадд стоял, опустив не знающие покоя руки. После возвращения он привык к расспросам леди.

— Удалось ли вам вернуть свою собственность? — сдавленно спросила мисс Тревельян.

Кое-чего ей хотелось избежать. Во что бы то ни стало. Поэтому она степенно рассматривала наконечник зонта и продолжала задавать вопросы человеку, который много выстрадал.

— Вернуть? — спросить Джадд, с трудом ворочая языком, круглым, как у попугая. — Нет. Я все потерял. Меня ведь сочли мертвым, знаете ли.

— А как же ваша семья? — спросила добрая женщина.

— Все умерли. Сначала жена. Мне сказали, сердце. Старший мальчик умер от укуса змеи. Младший заболел, чем не помню. — Он покачал головой, лысой и скромной над бахромой седых волос. — В общем, он тоже умер.

Спутники уцелевшего выразили надлежащее сочувствие. Однако Джадд давно пережил свое горе. Его скорее потрясла неимоверная обыденность произошедшего.

Потом вмешался полковник Хебден, словно все еще держал леди за локоть. Он сказал:

— Знаете, Джадд, мисс Тревельян была дружна с мистером Фоссом.

— А, — улыбнулся постаревший, беззубый человек. — Фосс.

Он посмотрел в землю и наконец заговорил:

— Фосс оставил свой след в этой стране.

— Каким образом? — сдержанно поинтересовалась мисс Тревельян.

— На деревьях, конечно. Он вырезал на них свои инициалы. Он был странным человеком, этот Фосс. Черные говорят о нем и по сей день. Он все еще там — многие черные в это верят, — он все еще там и останется там навсегда.

— Каким образом? — повторила мисс Тревельян.

Голос ее звучал отнюдь не по-женски. Она бросала вызов всем.

Джадд водил руками, словно пробирался ощупью.

— Понимаете, если живешь на одном месте и страдаешь достаточно долго, то уже не покинешь его никогда. Твой дух там и останется.

— По сути, то же самое и с Богом, — заметил полковник Хебден и скептично засмеялся.

Джадд поднял взгляд, и в глазах его была неизмеримая даль.

— Фосс? Нет. Он не был Богом, хотя ему и нравилось считать себя таковым. Иногда, забываясь, он становился человеком.

Он замешкался, подыскивая слова.

— Фосс был больше, чем человеком, — продолжил Джадд с воодушевлением того, кто нашел нечто, что так долго искал. — Насколько я понимаю, он был истинным христианином!

Мисс Тревельян держала у губ платок, будто изо рта у нее могла хлынуть кровь.

— Вряд ли это слово применимо к Фоссу, — безжалостно перебил полковник, — я слышал о нем совсем другое!

— Бедняга, — вздохнул старик Сандерсон, снова опечалившись. — Фосс был немного чокнутый. Но ведь он давно умер…

Джадд уже разошелся и не собирался сдавать своих шатких позиций.

— Он омывал наши язвы! Он сидел у постелей больных ночи напролет и убирал за ними сам. Говорю вам, я плакал, когда он умер! В это не смог поверить никто из нас, даже увидев, как подрагивает копье в его боку…

— Копье?!

Полковник Хебден взвился так, словно сам был смертельно ранен.

— Джадд, это что-то новенькое, — заспорил старик Сандерсон, тоже взволновавшись. — Про копье ты раньше не говорил. И никогда не упоминал, что присутствовал при гибели Фосса, ведь ты взбунтовался и ушел с теми, кто выбрал тебя. Если мы поняли все правильно…

— Глаза ему закрыл я! — заявил Джадд.

Полковник и мистер Сандерсон переглянулись, а мисс Тревельян наконец удалось завернуться в шаль. Старый скотовод обнял каторжника за плечи и сказал:

— Думаю, ты просто устал, Джадд. Давай-ка провожу тебя до дому.

— Я устал, — отозвался Джадд.

Мистер Сандерсон с радостью повел его прочь, к ожидавшему неподалеку экипажу.

Полковник Хебден вдруг понял, что женщина все еще стоит рядом. Он неловко повернулся к ней и проговорил:

— Ваш святой канонизирован.

— Я довольна.

— Вы верите свидетельству несчастного безумца?

— Я довольна.

— Теперь даже не говорите мне, что предпочитаете правду!

Мисс Тревельян ковыряла зонтиком в жесткой траве.

— Правда, в отличие от истины, бывает разная. И вовсе не обязательно только черная или белая.

— Это ваш Фосс был черно-белый! Тут вы правы. Настоящая сорока!

Глядя на огромных муравьев у корней трав, мисс Тревельян ответила:

— Неважно, кто этот Джадд — самозванец, безумец или просто бедняга, который слишком много выстрадал… Я убеждена, что в Фоссе была частичка Христа, как и в других людях. Если в нем зло сочеталось с добром, то со злом в себе он боролся. И потерпел неудачу.

Женщина пошла прочь, тяжело ступая по траве.

Теперь, в людной комнате, наполненной обманчивыми звуками музыки и бурными вспышками разговоров, одна Мерси Тревельян понимала, насколько ее мать переживает впечатления этого дня. Если дочь не стала расспрашивать о причине ее душевного смятения, то лишь потому, что знала: рациональные ответы мало что проясняют. Более того, она и сама была неясного происхождения.

Учитывая обстоятельства, Мерси склонилась к матери, чувствуя, как ее юное горло буквально распухает от любви, которую ей так хотелось выразить, и прошептала:

— Может быть, пойдем в другую комнату? Или отправимся домой. Никто и не заметит, что нас нет.

Лора Тревельян перестала тереть переносицу, побелевшую от таких усилий.

— Нет, — ответила она с улыбкой. — Я не уйду. Я уже здесь. Я останусь.

Мысль о бегстве она подавила в зародыше.

Некоторые гости, натуры страстные, но не очень смелые, заподозрили, что знание и сила директрисы могут сделаться доступны и им тоже, и начали понемногу приближаться. Даже ее красота стала теперь им понятна. Ночь лилась в окна и в распахнутые двери, и глаза женщины переполняла любовь, которая могла бы показаться сверхъестественной, если бы не проявления земной природы тела: чуть обветренная на шее кожа и маленькая дырочка на перчатке, не замеченная в спешке и смятении.

Среди первых, кто присоединился к мисс Тревельян, был безвольный Вилли Прингл, который, как выяснилось, стал гением. Потом подошел Топп, учитель музыки. Ненависть к кислой колониальной почве, куда он высадился много лет назад, переросла в странную любовь, которую ему никогда не удавалось выразить и о которой, по этой самой причине, никто даже не догадывался. Он стал ворчливым старикашкой, неудачником, чье сердце продолжало биться, хотя политическое тело игнорировало его нужды. К этим двум добавилось несколько робких особ, той ночью вырвавшихся из лабиринта юности и теперь не чаявших узнать, как лучше воспользоваться своей свободой.

К примеру, юная особа в платье из белого тарлатана подошла поближе и расправила юбки на краешке кресла. Она опустила подбородок на руку и залилась краской. Хотя ее не знал никто, имени у нее не спросили, потому что важно было лишь ее намерение.

Беседа превратилась в деревянный плот, на котором вся компания надеялась рано или поздно достичь обещанного берега.

— Мне неприятно сознавать, как мало я видела и испытала — и в общем, и применительно к нашей стране, — призналась мисс Тревельян, — однако меня утешает, что видела я куда меньше, чем знаю. Ведь знание вовсе не сводится к географии. Напротив, оно выливается за пределы любых существующих карт. Наверное, истинное знание приходит лишь от смерти под пытками в стране души.

Она рассмеялась не без горечи.

— Вы это поймете. По крайней мере, некоторые из вас — первооткрыватели, — проговорила она и посмотрела на них.

Как ни странно, иные ее действительно поняли.

— Некоторые из вас, — продолжила она, — выразят то, что мы прожили. Некоторые научатся раскрывать идеи, выраженные в менее сообщительных формах материи, вроде камня, дерева, металла и воды. Я не могла не назвать воду, ведь она особенно музыкальна.

Да-да! Топп, ершистый, неприятный недомерок, встрепенулся. В деревянных словах директрисы ему послышалась упрямая музыка, которая рвется на волю. Музыка скал и кустарника. Музыка ветров, незримо вьющихся в утробах воздуха. Музыка тонких рек, стремящихся к морям вечности. Все течет и объединяется. Над руслом из обращенных вверх лиц.

Жалкого Топпа увлекла возможность стольких гармоний. Он принялся ерзать и дергать себя за штанину. Он сказал:

— Если только мы не потерпим неудачу из-за собственной заурядности как нации. Если только мы не замкнемся навсегда в наших телах. Вдобавок существует вероятность того, что наша ненависть и хищность приведут к логическому завершению: мы уничтожим друг друга.

Топп вспотел. Под шарами голубоватого газа лицо его разбилось на мелкие точки серого света.

Вилли Прингл пришел в восторг.

— Серая заурядность, голубая безысходность, — проговорил он не столько для окружающих, сколько для того, чтобы запомнить. Он тут же поспешил добавить, громче и бодрее, чем прежде: — Топп осмелился затронуть тему, которая часто меня занимает: нашу прирожденную заурядность как нации. Я убежден, что эта самая заурядность вовсе не является нашим окончательным и неизменным состоянием, скорее она — довольно продуктивный источник бесконечного разнообразия форм и оттенков. Мясная муха на ложе из отбросов — всего лишь один из вариантов радуги! Обычные формы часто распадаются на потрясающие очертания. Если только мы готовы их изучать…

Так они беседовали, и сквозь дверной проем виднелся лунный свет, ронявший мелкие семена на жадную, влажную почву.

Привлеченные собственными нуждами, к собранию в дальнем конце залы присоединилось и несколько джентльменов. Старик Сандерсон, добравшийся до самого финиша своей простой жизни, все еще занимался поисками истинного величия души. Полковник Хебден, после случая на открытии памятника не осмеливавшийся показываться директрисе на глаза, тоже подошел, все так же алкая правды, и заявил:

— Я не отступлюсь, так и знайте!

— Я и не жду от вас этого, — проговорила мисс Тревельян, пожимая ему руку, поскольку они сошлись на том, что алмазы, которыми их огранили, не уступают друг другу ни по остроте, ни по стоимости.

— У вашей кузины, оказывается, столько почитателей, — заметила миссис де Курси, утешаясь клубничным мороженым.

— Почитателей?! Скорее, учеников! — со смехом воскликнула Белла Боннер. Зная, что она никогда не будет принадлежать к этому кругу, Белла считала, будто имеет право на толику презрения.

Уступив уговорам, миссис Рэдклиф нарушила данное обещание и привела к директрисе мистера Ладлоу. Хотя тот изрядно перебрал пунша с бренди, он так и остался англичанином и, как шептались леди в платьях из заграничного poult-de-soie[47], младшим братом баронета.

Мистер Ладлоу сказал:

— Прошу прощения за навязчивость, мадам, но я столько о вас наслышан, что желаю познакомиться лично и составить собственное мнение.

Приезжий рассмеялся над собственным остроумием, однако мисс Тревельян опечалилась.

— Я путешествую по вашей стране, чтобы составить мнение обо всем великом и малом, — признался мистер Ладлоу, — и с прискорбием замечаю, что преобладают именно досадные мелочи.

— Что поделаешь, — вздохнула мисс Тревельян, — однако мы непременно попытаемся вырасти в ваших глазах, если вы останетесь среди нас подольше.

— Подольше? Я не смогу тут оставаться! — заспорил мистер Ладлоу.

— Для тех, кто стремится к совершенству — глядя на вас, я понимаю, что на меньшее вы не согласны, — вечность — срок не слишком долгий.

— О-о-о, боже! — прыснул мистер Ладлоу. — Местная кухня меня доконает! Представляете, в одной хижине меня едва не накормили тушеной вороной!

— А печеного ирландца вам не предлагали?

— Ирландца?! О-о-о боже!

— Как видите, у нас тут предусмотрено буквально все, будь то Божьи милости или дары природы, соответственно, мы должны выжить.

— Ну да, у этой страны все впереди. Только когда же будущее станет настоящим? Вот в чем вопрос!

— Прямо сейчас.

— Что значит — прямо сейчас? — не понял мистер Ладлоу.

— В каждый миг, когда мы живем и дышим, и любим, и страдаем, и умираем.

— Кстати, я хотел спросить у вас про этого — как бы его получше назвать? — про этого духа-покровителя, чье имя у всех на устах, про немца, который умер.

— Фосс не умер, — ответила мисс Тревельян. — Говорят, он все еще здесь, в этой стране, и останется здесь навсегда. Когда-нибудь его легенду напишут те, кому она не дает покоя.

— Да будет вам! Если мы не уверены в фактах, откуда же взяться ответам?

— Из воздуха, — сказала мисс Тревельян.

К тому времени она совершенно охрипла и поинтересовалась вслух, захватила ли с собой пастилки от кашля.

Спасибо (нем.). — Здесь и далее прим. пер.

Увы. Неужели?

Джадд — английский вариант имени Иуда.

Время не стоит на месте (лат.).

Надлежащий (искаж. фр.).

Г. Гейне. Сумерки.

Бюргер, Готфрид Август (1747–1794) — немецкий поэт, создатель жанра серьезной баллады в немецкой поэзии, автор баллады «Ленора», «Дикий охотник» и др.

Ну, конечно (нем.).

Муслин, конечно (нем.).

Сoup de grace — последний удар, которым добивают поверженного противника (фр.).

Вот, мальчик (нем.).

Жилище аборигенов из кусков коры и листьев.

И так далее (нем.).

Ни-ни-ни-никогда. Нет (нем.).

Вместе (нем.)

Нагая душа на коне

Едет верхом в си-не-ву… (Нем.)

Фрак ее черный летит.

Конь с облаками спо-о-орит,

Кто же из них белее… (Нем.)

Только прекрасный фрак

Гибель свою на-ашел,

Кло-очья упали с неба дож-дем (нем.).

Да, Дугалд, слова не имеют никакого значения. Без смысла! (Нем.)

Бесполезно! (Нем.)

Рождественская елка (нем.).

Естественно (нем.).

Послушай меня… Понимаешь? (Нем.)

Погоди-ка (нем.).

Так чего же ты стоишь? Пошел! (Нем.)

Дикорастущий сладкий корнеплод, клубни которого могут достигать в длину до двух метров, а вес может составлять до пятидесяти килограммов.

Дитя (англ.).

Пощада, милосердие (англ.)

Plump по-английски означает «полный», «пухлый».

Вечнозеленый кустарник или дерево, напоминающее хвощ.

Проклятые языки! (Нем.)

Да. Понятно (нем.).

Теперь мы должны возвращаться (нем.).

Бред какой-то! (Нем.)

Топиар — искусство фигурной стрижки деревьев и кустарников.

Салат по-русски, то есть салат оливье (искаж. фр.)

Давай (нем.).

Популярное в Викторианскую эпоху средство для роста и укладки волос, использовалось исключительно мужчинами.

Оставь меня в покое (нем.).

Сколько мы уже здесь? (Нем.)

Хороший мальчик (нем.).

Только спаси меня! (Нем.)

Церемониальный танец австралийских аборигенов, исполняемый традиционно мужчинами.

Пыльная буря, ураган (австр. сл.).

Карточная игра.

Кордилина южная — растение из семейства спаржевых, похожее на пальму, поэтому Джеймс Кук назвал ее «капустным деревом».

Тонкий рубчатый шелк (фр.).