Книга создана на основе архивных и старинных печатных материалов. Она охватывает очень любопытную эпоху — со времен Ивана Грозного до вступления на престол Петра Второго и крушения светлейшего князя Александра Меншикова.
Образным сочным языком, с достоверностью и точностью бытовых деталей описаны смертельные схватки возле трона, любовные интриги могущественных правителей, секреты исчезнувших сокровищ, авантюризм и отчаянная храбрость гвардейцев.
1.0 — создание
Посвящаю моим очаровательным, горячо любимым дочуркам Катюше и Олечке
Государю Иоанну Васильевичу всегда было тяжело, а с некоторых пор и вовсе сделалось невыносимо. Попущением Божьим стали ему голоса бесовские по ночам слышаться.
Едва он смеживал очи, как откуда-то из дальнего угла явственно неслось:
— Очнись, блядин сын! Ты-де вовсе не государь, а антихрист сущий. Яко козел скачешь, вот и накудесил много. Собачий кал, близок день, когда тебя, Ирод мерзкий, перепластают!
Иоанн Васильевич дико вскрикивал и пробуждался.
Звал он стражу. Те обыскивали опочивальню, в каминах сажей до пят мазались, под широченной кроватью пыль кафтанами собирали, но злодеев не обнаруживали.
А тут, словно из могильных холмов вылезая, покойники самолично стали в опочивальню являться. Первым пожаловал князь Александр Борисович Шуйский. Опираясь изъеденной червями рукой на шахматный столик, печально качал головой и выкатывал покрытые плесенью зенки:
— За что сгубил моего Петрушу?
Он лез за пазуху и доставал окровавленную голову сына, швырял ее государю:
— Будь ты во веки веков проклят!
Потом стали являться и другие злодеи, Грозным умерщвленные: князь Ванька Кашин, князь Дмитрий Шевырев, князья Дмитрий Немой и Куракин Иван, двое Ховриных и разные прочие.
Все они были вида отвратного: безносые, с темными глазницами, выкрикивающие угрозы и обиды.
Митрополит Московский Макарий наставлял:
— Это тебя, государь, зело жестоко бес мучит! Нам, православие блюдущим, во всяко время покаяние искати потребно. Кознование нечистого расточай молитвами усердными. Каждодневно твори молитву запретительную Василия Великого. А теперь давай хоромы твои освящу…
Митрополит кропил святой водой, воскурял ладан, усердно обращался к Всевышнему с чинопоследованием об освобождении хором от духов злых.
Но облегчения не последовало.
И все больше прилеплялся Иоанн Васильевич к пьянству беспробудному и блуду поганому.
Тут как раз подоспели события, о которых рассказать хотим.
На 25 июля государь назначил потеху замечательную — казнь трех сотен человек. Малюта Скуратов, угадывавший желания своего повелителя, поспешил открыть грандиозный «заговор», во главе которого якобы стоял архиепископ Пимен. Заговора, понятно, не было, а обреченные на лютую смерть несчастные ни в чем не провинились.
Еще накануне, взгромоздившись на седло, Иоанн Васильевич объезжал Красную площадь. Сюда стащили целые штабеля досок, бревен, несколько больших котлов, груду крюков и цепей. Триста обреченных ждали своего жуткого конца — подобного избиения Москва еще не видела.
Государь отдал несколько важных и толковых распоряжений по устройству виселиц и других сосудов смертных, а затем, устало зевнув, произнес:
— А не пора ли нам откушать?
Он задумчивым взором обвел приближенных, и взгляд его остановился на виночерпии Корягине:
— Князь, нашей братией не погребуешь, накормишь? Хозяйку твою помню, собой красна. А по хозяйству расторопная?
С полгода назад государь оказал великую милость. Когда виночерпий играл свадьбу с первейшей красавицей в Москве сиротинушкой княжной Натальей Прозоровской, Иоанн Васильевич стал ее посаженым отцом.
Виночерпий низко поклонился:
— За честь сочту, милости прошу!
С гиканьем и свистом, полоща нагайками зазевавшихся прохожих, кавалькада понеслась к Ильинским воротам — в хоромы богатого виночерпия.
Ясноглазая княгиня Наталья встретила царя с приветливой улыбкой на устах и золотым кубком на подносе:
— Выкушай вина, государь! Осчастливь!
— Здоровья хозяйке и хозяину! — Царь осушил кубок, утер ладонью жидкие усы и, притянув к себе, в уста поцеловал Наталью.
…Пир шумел уже пять часов, а слуги тащили и тащили подносы. Вот на стол водрузили шесть жареных лебедей, затем появились глухари с шафраном, рябчики в сметане, утки с огурцами, зайцы с лапшой и мозги лосиные. Рекой лилось вино ренское, романея, мускатное белое и розовое, белое французское, аликанте, ковшами разносили медовуху.
Царь сидел, зело осоловевший от выпитого. Устало зевнул:
— То ли есть хочется, то ли еще чего…
Малюта Скуратов без слов понимал своего властелина. Он живо вскочил на ноги, забухал сапогами. Уже через мгновение верхом скакал в Кремлевский дворец. Вторая жена Грозного — Мария Темрюковна, черкешенка, — отличалась крайним беспутством. Но и для своего царственного супруга завела целый гарем молодаек, который постоянно обновляла.
Не успели гости лебедей доесть, как целая ватага красавиц, предводительствуемая Скуратовым, ввалилась в хоромы виночерпия. Возле государя оказалась бойкая Сонька Воронцова — рода захудалого. Девица она была гладкая, темноокая, гибкая в талии. Словно присосалась к царю — не оторвешь.
По мере приближения ночи сердце государя, как все последние времена, начинало сжиматься от страха: он с ужасом думал о тех, кого казнил и чьи тени бесплотные обязательно посетят его нынче. Вот и старался упиться до бесчувствия. Но успел приказать Соньке:
— В опочивальню мою пойдешь! — Про себя подумал: «Вдвоем в нощи не столь жутко будет! Пусть рядом лежит — будто для блудного дела». Усмехнулся, довольный собственной хитростью. Вдруг изломил бровь, вонзил взор в лицо виночерпия: — Князь, а почему твоя хозяйка с нами брашно не разделяет? Гребует гостями?
Виночерпий потупил глаза:
— Бабье ли дело с государем за одним столом сидеть?
— Ничего, я позволяю!
Появилась Наталья, блиставшая не нарядами, а удивительной добротой лица, сияющим взором, белозубой улыбкой. В ушах ее горели рубинами, алмазами, жемчугами старинные серьги. Во времена незапамятные сам Михаил VIII Палеолог за какие-то заслуги подарил их пращурам Натальи и клятвой связал, приказал беречь их, как свою душу. Вот и переходили серьги из рода в род и стали фамильной святыней.
Сонька так и впилась взглядом в серьги, даже завистливо губами зачмокала. Государь изволил золотой кубок поднять, возгласил:
— За красоту дочери моей посаженой!
Возле полуночи государя в бесчувственном хмельном положении со всем бережением погрузили в карету, и шесть лошадей повезли его во дворец Кремлевский. Приказ памятуя, тело сопровождала Сонька. Скуратов, соблазненный смачными Сонькиными губами, тут же в карете шанса своего не упустил.
И уж после этого девице было позволено возлечь под страусовый балдахин государевой опочивальни.
Спозаранку царские покои вновь огласились истошным воплем Иоанна Васильевича. Это к нему явился Шуйский. Он тряс за власы безглазую голову сыночка своего Петруши, лаялся:
— Доколе, поганец, бесстыдство свое длить будешь? Вот выдавлю из тебя сок! Грязь худая!
Иоанн Васильевич окончательно пробудился. За слюдяными окошками занимался новый день — небывалый! Зеленовато светились лампадки, освещая аскетичные лики древних образов. В литом серебряном подсвечнике догорала оплавленная свеча.
Сбросив жаркое шелковое одеяло, на широченной постели разметалась, раздвоив крепкие нагие груди с темными сосцами, Сонька. Государь остервенело лягнул ее костлявой ногой:
— Будя дрыхнуть! Сосуд бесовский, изыди!
Сонька резво села на кровати, протирая очи. Соскочила на ковер, повернулась к государю спиной. Наклонилась, подбирая раскиданную тяжелую одежду.
Иоанн Васильевич с неожиданным любопытством разглядывал девку. Хохотнул:
— Красота, ты чего в меня афедроном нацелилась? Прямо как фузеей. Смотри, дробью не пальни! — Довольный собственной шуткой, потеплевшим голосом добавил: — Так и быть, лезь ко мне. Замерзла, поди! Погрею.
…Утешившись, водил узловатым пальцем по Сонькиному лицу, что являлось признаком высшей нежности. Выдохнул:
— Сладкая, ишь ты! Знай: государь милостив. Чем тебя наградить?
Сонька выкатила агатовые глазищи, влазчивым голоском прошептала:
— Хочу, государь-батюшка, подарок — Наташки Корягиной сережки с лалами!
Государь вытянул губы:
— Да ты, дева, зело умом скудна, совсем дура! Я так мыслил, что просить деревеньку будешь, зане родитель твой вельми обнищал. Ну, будь по-твоему!
В опочивальню был призван виночерпий Корягин. Освежившись мальвазией, государь приказал:
— Скажи моей дочке посаженой, а твоей супружнице Наталье, что хочу оказать ей честь и взять на память сережки, что в ушах ее.
Сонька злорадно улыбалась. Виночерпий все понял, полоснул девицу ненавидящим взглядом.
В одиннадцать часов пополудни за стенами Кремля раздались погребальные звуки бубен и труб. Медленно, со скрипом растворились Спасские ворота. Первым выехал на белом коне государь. Голову его украшал шлем с золотой насечкой, у пояса болталась сабля, а правая рука судорожно сжимала копье. На узких плечах свободно висел парчовый кафтан.
За Иоанном Васильевичем потянулась страшная процессия. Изможденные, увечные люди в рваной, окровавленной одежде с трудом тащились к месту казни.
Посреди площади возвышались восемнадцать широких виселиц. Под шестью громадными котлами весело трещал огонь. Наступала последняя сцена трагедии, которую устроил государь едино ради собственной потехи.
Опричники ударами бердышей подгоняли несчастных. Среди них москвичи узнавали любимцев царя — князя Вяземского, Висковатого, Басманова и других, еще недавно бывших во власти и силе.
Грозный усмехнулся, обнажив желтые порченые зубы:
— Ну, боярин-стольник Висковатый! Сделай, друг любезный, почин.
В толпе зевак зашушукались:
— Ой, давно ли ближайшим к государю был Висковатый-то! Государь казнит его за ослушание. Он свою дочку, коей шестнадцать годков, в блудный гарем царский не дал.
Народ говорил истинную правду.
Стольника подвесили за ноги, облили голову кипятком. Дикий вопль метнулся над площадью. Царь, весьма довольный, осклабился:
— Еще горяченького! Плесни, не жалей! Во, яко с угря копченого, кожа со стольника полезла.
Оглянулся, зорким оком заметил стоявшего поодаль виночерпия Корягина. Ласково поманил:
— Ты, князь, чего морду воротишь? Стольника жалко? Я ведь знаю, что ты с ним хороводился, дружбу водил. — Вдруг вспомнил: — Привез сережки? Давай… — протянул узкую сухую ладонь.
Корягин упал на колени:
— Государь, Наталье мать перед кончиною сережки передала, приказала как семейную святыню беречь. Наталья клятву принесла нерушимую, что будет хранить пуще собственного глаза. Возьми все мое состояние. Оставь серьги. Ведь пойдут они непотребной девке Соньке Воронцовой.
Вокруг стихло. Все враз отодвинулись от виночерпия. Налилось лицо государя багровой кровью, глаза запылали ненавистью. Сквозь зубы процедил:
— Клусишь, князь! Слова твои развратные и противные сердцу моему. — Кивнул опричникам: — Казнить продерзателя!
Как коршуны на жертву бросились опричники на виночерпия, вмиг сноровистыми руками сорвали одежды, обнажили. Головою вниз подвесили. Сам Малюта Скуратов отрезал ему уши и нос.
— Усеки уд, он ему теперь без нужды! — рассмеялся государь, и все вокруг зареготали.
Скуратов ловко обрубил член.
Другие тем временем неспешно кромсали руки, отрубали ноги.
Насладившись зрелищем, Грозный кивнул князю Воротынскому, благообразному мужу с густой русой бородой и светлыми глазами:
— А что ты, Воротынский, не тешишься? Сострадаешь, что ль? Ну-ка, покажи удаль молодецкую!
Воротынский прервал муки виночерпия, перерубив его пополам.
В этот момент на Кремлевской стене раздался злорадный смех. Все невольно повернули головы.
Среди кремлевских бойниц золотились богатым шитьем кокошники. Это царица Мария Темрюковна притащила гаремных девиц полюбопытствовать забавным зрелищем. Даже в толпе зароптали, а государь недовольно сплюнул:
— Такого на Руси не бывало, чтоб бабы казнью любовались.
Несколько часов Красную площадь оглашали истошные вопли мучеников. Земля пропиталась густой кровью, которую жадно лизали псы. Трупы не успевали убирать.
Царь медленно ехал вдоль Кремлевской стены, растягивая синие губы в улыбке. Вернувшись к Лобному месту, сказал Скуратову:
— Ну, Малюта, змеиное гнездо разорили! Теперь самое время навестить вдов и сирот, уменьшить их. А заодно сережки заберем у Наташки Корягиной. Ишь, клятву дала… Едем!
В обширных хоромах Корягина царило глубокое уныние. Дом погрузился в траур.
Наталья не выходила из опочивальни. В ушах ее висели злополучные серьги.
Вдруг во дворе раздались дикие крики, на лестнице послышался топот многочисленных ног.
Наталья прильнула к окну: с белого коня слезал сам царь. Она поняла, зачем он пожаловал, торопливо сняла серьги, заметалась по опочивальне, желая спрятать их.
Никем не встреченный, зловеще нахмурясь, царь вошел в хоромы. Опричники уже тащили Наталью. Иоанн Васильевич коротко спросил:
— Где серьги? Ах, спрятала! Ну, мне и не такие во всем признавались. А ты, сосуд скудельный, сейчас быстро покажешь, куда укрыла их.
Наталья шагнула к государю. Все затихли.
Она с размаху вмазала ему звонкую пощечину.
Государь ошеломленно замер, схватился за лицо. Но вдруг нашелся, хрипло рассмеялся:
— Ты, девка, совсем от радости рехнулась! Еще бы, сам царь к тебе пожаловал! Ну, в долгу, красота, не останусь. Ты теперь у нас вдовая. Кто твою плоть побалует? А я, государь, об тебе и позабочусь. — Повернулся к опричникам: — Эй, други, разоблачите хозяюшку дорогую!
Слуги царевы сорвали одежды с Натальи, протиснули меж ног толстую веревку, начали, словно пилой, перетирать тело белое.
Охнула Наталья, но кулаки крепче стиснула, губы прикусила — ни звука не издала. Лишь слезы потоком обильным прекрасное лицо оросили. Веревка густо окрасилась кровью. Иоанн Васильевич брызнул слюной:
— Отдай, говорю, сережки! Куда запрятала, где утаила?
Опричники уже успели весь дом перерыть, жестоко домашних допросили, но так ничего не обнаружили.
Лик государев от гнева весь перекосило, сапогами в бессильной ярости топал:
— Где схоронила? Ну, говори! — Хитро сощурил глаз. — Отпущу тогда тебя на все четыре стороны, поверь, вот тебе истинный крест. — Он перекрестился.
В ответ — молчание. Рассвирепел окончательно Иоанн Васильевич:
— Перси ее отрежьте!
Малюта Скуратов, ухмыляясь в бороду, вытащил из-за пояса кривой турецкий нож, оттянул за сосок грудь и нарочито медленно — дабы мучение продлить! — отрезал. Затем деловито принялся за другую…
Так Наталью замучили до смерти.
Да и сенных девок не пощадили, над всеми опричники надругались.
Однако царь покидал хоромы виночерпия посрамленным: «сосуд скудельный» превозмог его жестокость.
В те дни к князю Воротынскому из дальней деревеньки приехал его племянник — Борис Ромодановский, юноша красоты необычайной и сердца отважного. Презрев опасность, они приказали своим людям собрать останки Корягина. Виночерпия похоронили рядом с его замечательной супругой в приделах церкви Владимирской Божией Матери, освященной еще в 1397 году, в Сретенском монастыре.
Ромодановский, знавший с детских лет Наталью и тайно влюбленный в нее, обнаружил серьги. Они были смертной хваткой зажаты… в ладони Натальи. С благословения священника, отпевавшего покойную, их там и оставили.
Слава о молодой мученице прокатилась по всей земле Русской.
Многие приходили поклониться праху ее, и у могилы нередко случались чудеса исцеления. Могилка Натальи сохранялась еще во времена Карамзина.
Что касается Бориса Ромодановского и князя Воротынского, то они задумали проказу небывалую, отчаянную. Но об этом — следующий рассказ.
Солнце, розовато освещая край неба, ушло за горизонт. С реки Неглинной пахло тиной и сыростью. Князь Воротынский, могучий старик, много испытавший на своем бурном веку, тяжело ступая по мягким коврам, расхаживал по обширным своим хоромам. То и дело он подходил к узкому оконцу, с нетерпением поглядывая на дорогу.
Но вот загремели цепями, злобно заворчали псы. Слуга, карауливший гостя, спешно приоткрыл ворота. Во двор въехал всадник. Воротынский облегченно перекрестился на древние образа. Легкий на ногу, в хоромы влетел юноша лет девятнадцати. Он был необычайно красив. Пухлые, почти девичьи губы, крупные сияющие глаза, длинные, спадающие на плечи льняные волосы — все в нем дышало порывом и отвагой.
— Что, дядюшка, у тебя стряслось? Надо же, прислал ко мне в рязанскую деревушку своего слугу да приказал срочно к тебе скакать!
— Эх, дорогой племянник Ромодановский, князь Борис, житье мое сделалось самым скорбным. Ребра наши ломают, кнутьем мучают — и все это без вины. Соньку Воронцову помнишь, каприза которой ради государь виночерпия Корягина и супругу его Наталью перевел? С этой блудницей вавилонской еще прежде у меня по вдовецкому моему положению амурный грех был. Два года почти с той поры минуло. А тут вдруг объявилась, тайком из царицына терема отлучилась, требует: отдай, дескать, мне все драгоценности твоей покойной супруги да отпиши деревеньку. А то, мол, скажу государю, как ты, лежа со мной в спальне, его «собакой» лаял. И пужает: «Я про тебя подруге теремной сказала. Коли убьешь меня, она о тебе государю покажет». И точно покажет, если не откуплюсь. А потом, как пить дать, будет вновь стращать, с меня тянуть.
— Так беги, дядюшка, из Москвы! Затаись хоть в моей вотчине.
— А добро мое пропадай? А две дочери мои должны по гроб жизни в болотах прятаться? Нет, удумал я иное. Помню я, как ты, князь Борис, на святках девкой рядился, и даже никто не умел тебя отличить. Сделай милость, нарядись опять, а я тебя в царицын терем определю, который есть дьяволово капище и государя гарем постыдный. Сам потешишься да мне пользу сделаешь, век не забуду. Ax, заговорился я, давай к столу сядем, винца пригубим да потолкуем.
Выпили водки. По обычаю, для начала хлебцем заели, а уж потом за остальное взялись. Воротынский свою линию гнет:
— Ты, князь Борис, в женском наряде — истинная девица! Я у дочерей взял необходимое. — Он встал, подошел к сундуку, поднял тяжелую, обитую серебряной полосой крышку. — Гляди, башмачки красные, золотом расшитые, ноговицы сафьяновые. А вот опашень — загляденье! Перламутровые пуговки сверху донизу — одна к другой.
— И что дальше?
— Да вызнаешь, с кем она дружится, кто у Соньки подруга ближняя. А я уж остальное сам сделаю. Мой грех будет, не твой.
— А коли государь меня на ложе потянет?
— Вас, девок, много таких! — Рассмеялся. — Прежде чем до тебя, племянничек дорогой, очередь дойдет, ты все выведаешь и сбежишь. Меня спросят? Скажу: не знаю, не ведаю, куда девица та делась.
Князь Борис, зарумянившись от выпитого, куражно произнес:
— И то, пожить среди юных прелестниц — ax, прекрасно!
Тут же окрестили новым именем «барышню» — Бориса теперь звали Ириной. Дело осталось за главным — ввести юного князя в кремлевский гарем.
Случай вскоре представился. Иоанн Васильевич позвал на трапезу князя Воротынского.
Тот перекрестился перед образами:
— Господи, пронеси! Никогда не знаешь, вернешься ли в свои хоромы от этого гнусного изувера.
Молитва сердечная, видать, дошла до Создателя.
Разгрызая жареного жаворонка (эту птицу царь всегда велел подавать на стол — знал толк в еде), Иоанн Васильевич, утирая ладонью жирные уста, повернулся к Воротынскому:
— Как, князь, жизнь твоя течет?
Тот перекрестился:
— Слава нашему государю, все благоуспешно. Только заявилась нынче ко мне некая девица Ирина, дальняя родственница. Нищая совсем, сиротинушка горькая, первый раз ее вижу. Но, государь, доложу — красоты необычайной, как парсуна нарисованная.
Иоанн Васильевич втянул ноздрями воздух:
— На кой ляд она тебе? Отправь в царицын терем. Пусть поживет, а там суженого ей найдем — по красоте и достоинствам.
Воротынский низко поклонился:
— Слово твое, государь, золотое! Нынче и пришлю.
Царица Анна открыто предавалась блудному греху. Ее любовниками чаще всего были слуги, те, кому всегда был доступ к государыне. Иоанн Васильевич знал о похотливых проделках супруги, но, как нередко бывает между сластолюбивыми парами, он закрывал глаза на ее похождения.
Царица, словно в благодарность, стремилась обрести для гарема самых соблазнительных девушек. Вот и теперь она с удовольствием рассматривала вновь прибывшую «девицу Ирину». Та была стройна, с удивительно красивым лицом, на котором выделялись крупные, скромно потупленные очи. Под роскошным опашнем алого сукна угадывалась ладная, налитая фигура.
— Ты, Ирина, чья дочь? Где жила? — вопрошала с искренним любопытством царица. — Песни играть умеешь? Государь-батюшка к нам наведывается частенько, любит песни послушать, пляски посмотреть. А жемчугами и гладью хорошо вышиваешь? Без дела сидеть девушке негоже…
За «девицей Ириной» сразу же установилась слава замечательной рассказчицы. Часами можно было слушать ее повествования про Бову-королевича или Хозая-прозорливца. Но настоящий восторг объял всех девиц, а особенно царицу, когда «Ирина» стала сказывать истории весьма смелые: о знакомстве жениха с невестой, о том, как баба попа в погреб спрятала, как мужик на яйцах сидел и прочее забавное.
Однажды поутру царская любимица Сонька Воронцова томно потянулась:
— Ах, какой сон мне нынче был страхованный! Иду будто себе по лесу темному, да вдруг на меня обезьян выскакивает, из себя большой и все соответственное. Как повалил он меня на сырую землю да как стал катать…
Царица хмыкнула:
— Пробудилась когда, ведь небось огорчилась? Обезьян, поди, сла-адкий!
Сонька как ни в чем не бывало продолжала:
— Я вот мыслю: к чему-де такой сон? «Ирина» уверенно рекла:
— Сие означает преизбыток в любви!
Все с ехидством захохотали: Соньку не любили за злой язык и за то, что она государю наушничала. Рассмеялась и царица:
— Вот государь задаст тебе, Сонька, «преизбыток»! А скажи-ка, Ирина, к чему во сне рыбу есть?
— Если рыба лещ — то к любовному наслаждению, — вдохновенно врал Борис.
Девицы заволновались, засыпали вопросами:
— А коли пригрезилось сено? Али сундук пустой? Ежели во сне будто иглой укололась — к чему такое?
Напрягая фантазию, Борис всем дал ответы вразумительные и обнадеживающие.
Барышни вздыхали:
— Все точно Ирина говорит, прямо как по написанному!
Приходил иногда по утрам государь. Узнал он про «Иринин» дар сны толковать. Спросил про свое ночное видение. «Девица» все складно ответила. Приказал Иоанн Васильевич «Ирину» доставить к себе в опочивальню, предварительно (по обычаю) в мыльне грушовой водой помыв. Но та, стыдливо опустив голову, призналась:
— Месячный конфуз у меня! Жалость прямо…
Свидание было отложено. Зато царица посетовала:
— Всем ты, Иринушка, хороша, да только вышиваешь, словно медведь нитку в иголку заправляет. — Окликнула очаровательную девицу, первую в гареме красавицу: — Аксинья, пусть к тебе в светлицу перейдет Ирина! Ты у нас искусная вышивальщица, вот и обучай со всем старанием.
Другие девицы даже позавидовали:
— Ирина сказки занятные сказывает, с ней в светлице не заскучаешь. Любая из нас согласилась бы…
Борис был и счастлив, и смущен. Когда в первый день он узрел Аксинью, то сердце его сладко защемило: «Ах, девица, дух мой тобою восхищен!» Вечером, сидя друг возле друга в светлице на скамеечке, они вели беседу.
Ничего не подозревая, готовясь ко сну, Аксинья сняла телогрею и исподнее, обнажила с крепкими, как орешек, сосцами торчащие груди.
Она доверчиво говорила:
— Вот все говорят: красивая, красивая! А я свою красоту проклинаю, ибо царский стремянный Никита Мелентьев набрел единожды ко мне, сиротинушке боярской, и потребовал, чтоб я вина на подносе ему дала. Увидал, подхватился: «Нельзя, говорит, такую принцессу прятать! Пусть в царицыном тереме поживет!» Да и государю про меня рассказал. Пришлось стонать, а идти в сие непотребное место. Коли когда по любви замуж выйду, как же я, испорченная, мужу законному в глаза посмотрю?
И, уткнувшись в плечо Бориса, Аксинья тихо заплакала. Борис, пламенея от страсти, нежно погладил ее по руке…
На другое утро, согласно заведенному обычаю, гаремные девушки отправились в церковь. Сонька вела себя вельми странно: хихикала в кулак, вертелась возле царицы. Улучив момент, затараторила ей в ухо:
— Матушка-государыня! Нынче по нужде встала я да проходила мимо Аксюшкиной светлицы. Вдруг слышу — ушам не верю: несутся срамные звуки!
— Какие еще звуки? — Царица выпучила глаза.
— Какие при любви бывают! Аксюшка вскрикивала: «Еще-де, милый, еще!» Бесстыдство какое! А с кем она блудила — ума не приложу!
Смелая догадка мелькнула в голове государыни. Она строго погрозила пальчиком:
— Ты, Сонька, на ночь много, видать, фряжского лакала! Свар не затевай, язык прижми!
День прошел как обычно, а после обеда, отправляясь в опочивальню, государыня поманила «девицу Ирину»:
— Принеси мне твои вышивания, хочу успехи наблюдать.
Борис незамедлительно явился с вышивкой. Государыня работу смотреть не стала, а приказала:
— Что-то, Иринушка, сарафан на тебе в этом месте, ниже пояса, будто топорщится? Дай-ка поправлю! О, да у тебя, душа моя, игрушка тут занятная!
Повалился на колени Борис:
— Свет державный, государыня! Прослышал я про красоту твою, в самое сердце она меня уязвляху! Вот и приперся сюда тайно. Не гони, дай стопы поцеловать!
Раскатилась царица довольным смехом:
— Чего там — стопы. Целуй выше!
«Девица Ирина» покинула царицыну опочивальню часа через два. Сказывали, что дубовая кровать, стоявшая лет двести, в тот день развалилась.
Царица удивлялась:
— До чего ж сны верно сбываются! Не зря, видать, пригрезилась мне рыба лещ…
Царицыно счастье продолжалось, однако, не шибко долго. Сонька по глупости проболталась про «срамные звуки» Иоанну Васильевичу. Тот обыкновенно еще накануне объявлял о желании видеть в своей опочивальне ту или иную наложницу. Борис Ромодановский, собственно, на это обстоятельство и рассчитывал. Он полагал, что ему удастся вовремя бежать.
Теперь же государь появился в тереме мрачнее тучи. Ткнул перстом в грудь Бориса:
— Наслышан я, что ты мастерица сказки сказывать? Зело занятно сие. Иди, голубушка, ко мне в опочивальню! Застелишь постель. И сказку расскажешь.
Царица не смогла сдержать слез, Аксинья лишилась чувств. В Сонькиных глазах светилось злорадство. Гаремные девушки — а их до полусотни! — хотя и не понимали сути происходящего, но испытали необыкновенное волнение.
Далее… Впрочем, предоставим слово историку, писавшему: «Около полуночи Кремлевский дворец огласился исступленными криками Иоанна. Царь бесновался. Размахивая окровавленным посохом, он в одной сорочке бегал по палатам и грозил убить всякого, кто попадется ему на глаза. Не встречая ни одного человека, на котором он мог бы сорвать злость, Иоанн бросился на половину Анны, где царило полное смятение. Он распахнул дверь, но на пороге упал и забился в припадке. Только это спасло царицу от смерти. Как всегда, за припадком последовало состояние полной апатии. Его перенесли в опочивальню».
И далее: на полу якобы лежал труп — в луже крови. Труп был во многих местах прободен царским посохом. (Тем самым, которым Иоанну Васильевичу суждено было пронзить собственного сына.) Но опричники, выносившие убитого, шептались: это-де не Ромодановский, а слуга царев, которого, видимо, государь прикончил в гневе: «Не попадайся под горячую руку!»
Тут же после кровавой расправы в Кремле какой-то всадник, бешено погоняя коня, подлетел к дому князя Воротынского. Пробыл у него не более минуты и помчался дальше. Некоторые утверждали, что на всаднике было надето… женское платье.
Как бы то ни было, но совершенно очевидно, что всадник предупредил князя о беде. Тот на скорую руку собирался, возки уже выезжали из ворот, когда их окружили конные опричники. Во главе их был Малюта Скуратов, лихо гарцевавший на вороном жеребце.
Воротынского отправили в застенок. Иоанн Васильевич требовал:
— Повинись! Нарочно, мне в унижение, прислал мужика в терем моей супруги законной? Кто сей наглец?
Подвешенный на дыбу, с вывороченными суставами, старый князь хрипел:
— Знать ничего не знаю! — Он еще надеялся спасти своих ближних.
Покончив с князем, государь кивнул Скуратову:
— Едем к дочкам Воротынского, поминки устроим!
На глазах Иоанна Васильевича опричники обесчестили девушек.
Справедливо полагая, что родственники Воротынского, зная о пристрастии государя переводить «изменников» под корень, постараются бежать, Иоанн Васильевич отрядил своего стремянного Никиту Мелентьева изловить оных.
Мелентьев, служивший не за страх, а за совесть, приказ выполнил. На другой день на дворцовой площади состоялась кровавая забава: голодные медведи растерзали несчастных людей.
Но накануне в царицыном тереме вновь произошло нечто необычное: светлица Аксиньи… оказалась пустой. Девица бежала. Сказывали, что побег устроил юноша, лицом поразительно похожий на Бориса Ромодановского. Влюбленных никто никогда более не видел: они словно растворились на безбрежных российских просторах.
Царица Анна успела свести счеты со своей обидчицей Сонькой Воронцовой. По приказу государыни верные ей опричники привязали девицу к деревянным козлам и двое суток насиловали ее. Затем Соньку вместе с козлами еще живой сбросили в Москву-реку.
Иоанн Васильевич был разъярен. То ли за этот грех, то ли еще за что, но царица Анна была насильно пострижена в монашенки под именем Дарья. Случилось это в Тихвинском монастыре 15 апреля 1572 года. Но четвертая жена Грозного прожила еще пятьдесят четыре года! Скончалась она в августе 1626 года, уже после воцарения Романовых.
В Кремлевском дворце вновь шумел пир.
Бояре, разодетые в тяжелые кафтаны золотой парчи с горностаевой опушкой, утробно рыгали:
— И то, последние разы гуляем! В Филиппов пост станешь тощим, яко овечий хвост.
Вот и отъедались, обжирались до бесчувствия, до несварения желудка.
Государь ел мало, но пил, как всегда, за троих. Внесли перемену кушанья. Восемь слуг водрузили на столы подносы с жареными журавлями. От каждого по кусочку отведал сам повар — таков порядок! Кравчий нарезал журавлей. Государь принял из его рук оковалок, обвел тяжелым взглядом сотрапезников: кому оказать почет, кого угостить?
Все замерли, а поп Никита, бывший некогда головорезом-опричником, потный, заросший волосом громадный мужчина, пробасил в ухо Скуратову:
— Тебе, Малюта, государь даст брашно…
Но царь обнес своего любимца, а кивнул стремянному:
— Сие от щедрот наших Никите Мелентьеву!
Мелентьев поднялся, поклонился столь низко, что смолянистые волосы свалились в лохань с солеными огурцами.
— Спаси Господь тебя, государь-батюшка! Мы все пьем за твое здравие — до дна!
— До дна, до дна! — загалдели за столом, жестами и поклонами выказывая свою преданность и любовь.
А далее случилось нечто вроде бы безобидное. Но как это бывает, имело оно самые неожиданные и страшные последствия.
Раскрасневшийся от выпитого, а больше от счастья, — сам государь его выделил! — Мелентьев вдруг обратился к царю:
— Иван Васильевич, батюшка ты наш! Как же мы тебя любим, как мы к Господу взываем о твоем благе, а эти бесовские отродья, изверги твои, заплутаи негодные…
Государь свел брови:
— Не гугни, стремянный! Какие заплутаи?
Мелентьев стукнул кулаком себя в грудь:
— Да бояре-изменники! Страдники позорные, они попрятали своих дочерей и жен по дальним вотчинам. А поч-чему? — Язык пьяно запнулся. — Мы-де знаем причину. Ишь, гнушаются…
За столом все враз смолкли. Стремянный говорил правду: Москва, устав от бесчинств Иоанна Васильевича, пустела с каждым днем. Но в присутствии государя такое мог ляпнуть или совсем глупый, или зело пьяный.
— Ты, стремянный, дело говори! — вкрадчиво молвил государь. — Али виновного назвать умеешь?
— Умею! — куражно выкрикнул Мелентьев. — Аз глаголю: быв намедни по твоему, государь, наказу в Серпухов-городе, заглянул вдруг в хоромы княжича Петра Долгорукого. Его отцу, изменнику, ты башку отсек. А княжич, вишь, скрылся из Москвы и болезным сказался. Аз скажу: здоровья его на троих хватит! И, вошед, наткнулся на сестру его Марию. Девица красоты… — Мелентьев вновь покачнулся, потерял и равновесие, и нить речи.
Побагровел Иоанн Васильевич до пота, на бритой голове выше уха нервно забилась жила. Он вцепился в подлокотники:
— Никита, возьми людей, сколь тебе потребно, и теперь же отправляйся к Долгорукому. Привезешь и его, и сестру Марию. Мой лекарь окажет недужному княжичу помощь, а Мария… я сам ее… посмотрю, хороша ли она. — Неожиданно растянул синеватые губы в улыбке: — Хороша, говоришь? Да ты, Никита, с пьяных глаз кочергу за хоругву примешь!
За столом раскатились дружным смехом.
Через несколько минут из ворот Кремля вынеслась на площадь кавалькада — десятка три молодцов верхами. Впереди — царев любимец Никита Мелентьев.
На другой день, когда церковные колокола отзвонили обедню, в царские хоромы ввалился едва державшийся на ногах от быстрой езды и дальней дороги Мелентьев. На его плутовской морде была улыбка до ушей. Он бухнулся в ноги:
— Государь-батюшка, все исполнил по твоему хотению! Долгорукий, эта скорпия подколодная, успел сокрыть свою сестру у соседей. Обаче, от меня не спрячешься! Нашел ее и купно с братом доставил. Княжича закрыл в клеть, а Мария возле твоих дверей счастья ждет — тебя, батюшка, лицезреть жаждет.
— Пусть войдет! — кивнул царь.
Возглас восторга невольно вырвался у всех, кто находился в хоромах. Они увидали высокую, статную красавицу. Княжна сияла молодостью, телесной крепостью, матовой белизной лица. Крупные синие глаза глядели на мир добро, но вместе с тем и величественно.
Государь помумлявил враз пересохшими губами, хотел что-то сказать, но из его горла вырвалось лишь нечто невразумительное, напоминавшее птичий клекот. В таком замешательстве царя еще никто не видел. Наконец хриплым, чужим голосом изрек:
— В Святом Писании сказано: «Честен брак и ложе не скверно…» Аз всегда рекох: блудный грех ведет к погибели души, а венец, Церковью освященный, — дорога в рай и рода продолжение.
Княжна с недоумением смотрела на тщедушного, облезлого старика.
Государь отпил из фиала вина и милостиво произнес:
— Ты, девица, будешь моей женой. Помнишь, как апостол Павел рече? «Лености ради в скверне не валяйся. Не призвал нас Бог на нечистоту, но на святость». Наш брак Создателю угоден. — Поманил пальцем священника отца Никиту, сейчас игравшего в шахматы. Некогда смолоду был он опричником, а в сан его возвел сам царь. Спросил: — Отче, ведь я от наших архипастырей разрешения на новый брак не добьюся?
— Зело супротивные они! — прогудел тот. — Да и то, брак-то пятый по счету…
— А ты обвенчаешь?
— Апостол Павел рече: «Таков нам нужен архиерей, преподобен, незлоблив». Ты, государь, силен, я же немощен. Как же можно противиться? Не нашим глупым умом твою мудрость судить. Скажешь — и еще десять раз венцы на главы возложим. — Никита завел хитрые глаза к небу.
Иоанн Васильевич стал загибать на руке пальцы:
— Нынче у нас день памяти преподобного Феодора Студита, завтра — преподобного Нила, в четверток — Иоанна Златоуста, а потом — апостола Филиппа. Четыре денечка, отче, до поста осталось. Послезавтра и надо венчаться. — Протянул чарку: — Пей, отче, чтобы супружество мне в радость было! — Взглянул на Марию: — Что, девица, хочешь, поди, царицей стать?
Княжна потупила очи, но твердо произнесла:
— Государь, кто ж не желает такой радости? Я и в мечтах не дерзала, не заносилась столь высоко. Да только, государь, желаю я оставаться… безбрачной.
Все так и ахнули. Побледнел Иоанн Васильевич, пожевал узкой полоской губ, зашипел:
— Ты, дура, что такое шлепаешь языком? «Безбрачная»! Зане тебе не люб я? — Иоанн Васильевич раздул волосатые ноздри.
Мысль о безбрачии пришла княжне в голову только сейчас, но мысль эта не испугала Марию. Она решила: «Лучше в монастырь, чем в постель к этому чудовищу, убившему моего отца!»
Государь жестко добавил:
— Послезавтра свадьба! Готовься к ней, девица. И помни слова Писания: «Ходи с лицом веселым и не угашай духа своего!»
Начались свадебные хлопоты.
Во дворце поднялись стук и беготня. Слуги стелили новые ковры, еще прежде доставленные из Персии. Накрывали богатыми уборами широкие лавки и подоконники. Смахивали пыль с киотов, вешали шитые жемчугом застенки на образа, наливали с верхом в лампады масло.
Заготавливали для свадебных столов провиант. Возы севрюги, судаков, снетков белозерских, бочки с икрой паюсной и зернистой, с килькой и лососиной малосольной, грибами солеными и сельдями астраханскими, с языками говяжьими и поросятами парными, с лебедями живыми и журавлями морожеными, с телятиной парной и зайцами ободранными тащились бесконечно через Боровицкие и Спасские ворота.
В натопленной бане мыли сенных девок. Их уже ждали казенные венцы и телогреи. Им предстояло рядить невесту.
А для той уже приготовили шелковую белоснежную сорочку, чулки охряные, такого же цвета рубаху до пят с жемчужными и изумрудными запястьями, тончайшего шелка летник с рукавами до полу, с разрезами для рук. В нарочно изготовленной коробочке принесли свадебный подарок жениха — богатое ожерелье с лалами и алмазами: как солнце горит, цветами разными переливается, глаз отвести нет возможности!
Дело оставалось за малым. Портнихи, числом в пол-дюжину, подгоняли невесте по фигуре широкий опашень тонкого сукна и цвета клюквы, сверху донизу одна к другой пуговки перламутровые пришиты прочно, а еще поверх наденется подволока сребротканая.
Работа спорилась ладно.
В Спасо-Преображенском соборе тщательно законопатили окна и все щели — ни малейшего дуновения! Натопили до одури, надышали — хоть в обморок вались!
Служил Никита в новой тяжелой ризе, необыкновенно трезвый и серьезный.
Сотни огоньков свечей дрожали в позолоте паникадил, подсвечников. Дюжина великанов-дьяконов, исходивших потом и не смевших утереть чело, размахивали тяжелыми кадилами. На левом и правом клиросах — яблоку упасть некуда. То плечо к плечу стоят хористы, громкогласно и сладко вздымают под высокий купол божественные слова. Ах, лепота неземная!
Разомлевшие бояре старательно крестятся, отвешивают поклоны, бухаются на колени. Невеста — заглядение: статная, красивая.
Государь был хмур. Церковные иерархи и сам патриарх, вопреки всем царевым унижениям, просьбам слезным и угрозам, разрешения на этот брак не дали: православие-де запрещает вступать в супружество более трех раз!
«Ну, вы за сию строптивость еще восплачете слезами кровавыми!» — со злобной решительностью думал Иоанн Васильевич.
Иерихонским ревом долголетия возгласил дьякон.
Повели вокруг аналоя. Узловатыми пальцами с короткими широкими ногтями государь взял узкую холеную кисть Марии. И злоба почему-то с новой силой вспыхнула в груди его.
К целованию поднесли большой серебряный крест. Согласно чину, Мария опустилась на колени. Священник Никита, повернув лицо к государю, нараспев возгласил:
— Дабы душу спасти, подобает бо мужу уязвляти жену свою жезлом, ибо плоть человеческая грешна и немощна!
Стоявшие поблизости Басманов и Мелентьев явственно услыхали:
— Уязвлю, уязвлю!
— Слава те, Господи! — Алексей Басманов тайком подмигнул Мелентьеву. — Венчание к концу идет, ноги совсем уж взомлели.
— Да и с самой зари во рту маковой росинки не было! — сглотнул слюну тот. — Нынче чрево свое потешим, царский стол — обильный.
Вскоре гости двинулись из Спасо-Преображенского собора в трапезную. Столы на три сотни самых почетных гостей ломились от яств и напитков.
Грозный, как всегда насупленный, напомнил:
— И для черни не жалейте брашна и питий! Пусть помнят щедроты Иоанна Васильевича. Ведаю, любит меня народ, ибо вас, бояр, в трепете держу.
— Истинно так, батюшка, обожает тебя чернь, яко отца родного.
Сели за столы, заскрипели под тяжестью тел добрые лавки, коврами устланные.
Опрятные и благолепные мужички-игруны завели музыку на сурьмах, бубнах, тарелках. Их сменили сенные девки с подблюдными песнями, ужасно почему-то тоскливыми.
Государь подал знак, и девок прогнали взашей. Зато Иоанну Васильевичу понравились молодые плясицы, которые складно и степенно вели хороводы.
Гости же не могли оторвать взглядов от царицы. Она была полной противоположностью сумрачному мужу: лицо ее светилось бесконечной добротою и юной прелестью.
Сидевший рядом царь — тщедушный, с впалой грудью, бритоголовый, с красным крючковатым носом, сумрачным взглядом крошечных глазок — напоминал ощипанного воробья, по ошибке залетевшего на чужой шесток.
Иоанн Васильевич, человек неглупый, кажется, осознавал свое убожество. И это явно бесило его. По свадебному чину молодым вовсе нельзя пить и не положено набивать чрево. Государь же то и дело прикладывался к золотому с червлением кубку, и кубок в его с набухшими венами руках зримо трясся. Он уже успел возненавидеть свою новую, пятую по счету жену. И ему вдруг захотелось при всех унизить эту красавицу, показать ее никчемность и малую значимость.
В знак того, что он будет говорить, государь поднял кубок. В мгновение ока за столами все стихли. Усиленно прокашлявшись, сипло произнес:
— В писаниях святых отцов как сказано? Что есть жена? Это есть сеть для прельщения человека. — Он уперся красноватыми глазками в Марию. — «И светла лицом, и высокими очами мигающа, ногами играюща, много тем уязвляюща, и огонь лютый в членах возгорающа». — Государь назидательно вознес худосочный перст. — Жена есть покоище змеиное, болезнь скорбная, бесовская — тьфу! — сковорода, соблазн адский! — И он вдруг засмеялся одним ртом, показав мелкие изъеденные зубы, а глаза остались мертвыми, даже морщинки вокруг них не собрались.
Вкушавшие государево брашно дружно поддержали:
— Правильно речешь, батюшка! Это все одна бесовская сковородка.
Иоанн Васильевич вдруг рыкнул:
— Ух-х, гулены, хор-роводники! Пр-рочь! Молодым опочивать пора!
Осоловевший на голодный желудок от вина Мелентьев сдуру осмелился возражать:
— Государь-батюшка, посиди с нами! Ведь еще и первую перемену горячего не подавали.
Иоанн Васильевич окончательно рассвирепел:
— Отца своего будешь учить детей делать, выблядок поганый! Смотрю, смелы вы тут стали не по чину-званию.
Гости повели молодых в сенник.
Гульба, как и прилично свадебному торжеству, длилась всю ночь и плавно перешла на утро. Некоторые, упившись, валялись на лавках, а иные и под оными. Возле дворца гулял простой народ: пили за государя-благодетеля!
И все время, сменяясь, звонари били в колокола.
За разговорами и шумом в государевой трапезной никто не обратил внимания на вошедшего Малюту Скуратова. Тот вырвал из рук пробегавшего мимо слуги большой серебряный поднос и с размаху грохнул им по углу стола. Резкий звук заставил шумевших смолкнуть. Скуратов гаркнул:
— Государь уже собирается, скоро тронется в Александровку. Всем сказано ехать вслед. — Усмехнулся: — Упившихся покласть в сани, на ветру быстро очухаются.
За столами недовольно зашушукались:
— Недоумение одно! Чего это вдруг — ехать? Вроде бы не собирался.
Не прошло и часа, как длиннющий кортеж карет, рыдванов, возков, пошевень, саней двинулся по улицам Москвы. Под полозьями весело хрустел свежий снежок. В оранжевом диске повисло морозное солнце. Из сотен печных труб шли веселые дымы. Толпы народу стояли вдоль улиц, приветственно махали рукавицами, низко кланялись государю и молодой царице:
— Многие лета и поболее наследников! — И восхищались: — А государыня и впрямь хороша собой, краше не бывает!
Та, словно рождена была для трона, ласково улыбалась всем: юродивым, ремесленникам, нищим, торговым людям, клосным, бродягам…
Спустя четыре часа, обкусывая сосульки с бород, с трудом двигаясь в тяжелых шубах, гости спешились у царского дворца в Александровой слободе.
Иоанн Васильевич, за всю дорогу не проронивший ни единого слова, ни разу не ответивший на приветствия, подозвал Никиту Мелентьева и Малюту Скуратова. Он что-то буркнул им и закосолапил в свои покои — вкусить винца и вздремнуть после дороги.
Мелентьев же засуетился, приказал:
— Бегом десятка два мужиков на пруд — полынью пробивать!
…Толпа любопытных, собравшаяся на берегах, наблюдала за работой и рассуждала:
— Не иначе как сам государь пожелал рыбку свежую к столу выловить! Вон и креслице ему служивые тащат, на лед ставят. Дай Бог здоровья Иоанну Васильевичу, добрый он у нас! Не то что в чужеземных странах короли-нехристи. А наш, сказывают, сегодня прикажет угощение в честь своей свадьбы посадским выставить. А рыба — для закуски!
Другие возражали:
— Было бы чего выпить, а закуска — лишнее! Можно из дому чего свое принести, огурец соленый али капустки.
Тем временем обнажилась ото льда темная тяжелая вода. Ратные люди, помахивая копьями и бердышами, не допускали на лед любопытных. А тех прибывало все более и более — из окрестных сел и деревень тащились: чего, мол, еще учудил государь-батюшка?
Мороз крепчал, но никто не расходился. Солнце окрасилось кровавым цветом и потянулось к закату. Перламутровый горизонт начал темнеть.
Вдруг широко распахнулись ворота дворца. Появился сопец с трубой, приложился, разрезав воздух резкими звуками. Стаи ворон всполошно поднялись в небо.
И тут показался в богатом убранстве, прижимая кривоватыми ногами сытые бока жеребца, сам Иоанн Васильевич. В нескольких саженьках сзади каурая кобылка, понуро опустив голову, тащила легкие пошевни.
Народ ахнул:
— Кто, кто в пошевнях, да еще нагишом?
Действительно, в пошевнях навзничь лежала раздетая догола царица Мария. Ее запястья были вервием приторочены к облучку, отчего казалось, что Мария распята. Видать, ее давно держали на морозе, ибо тело сделалось совсем белым, словно фарфоровым.
За пошевнями двигались стражники. Жуткая процессия остановилась на берегу. Стремянный Никита помог государю слезть с жеребца и под локоть повел к креслу.
Народ увидал, что по щекам Марии стекают, медленно застывая, слезы, а губы шепчут отходную молитву. На ее лице был написан немой вопрос: за что?
И этот вопрос ропотом повторился в толпе:
— За что казнит? Зачем лютует царь?
И народ вдруг двинулся вперед, словно желая отбить беззащитную жертву. Но стражники грозно ощетинились копьями, кому-то бердышом полоснули по лицу, кровью брызнули на снег, зашибли до смерти, и толпа покорно откатилась назад, стихла.
Иоанн Васильевич, опасливо косясь на людей, дал торопливый знак Скуратову:
— Начинай!
Тот вышел вперед и обратился к толпе:
— Православные! Се узрите, как наш православный государь карает изменников, не щадя никого. Долгорукие хитростью обманули государя, повенчали его на княжне Марии. А Мария-то еще до венца потеряла свое девство, слюбилась с кем-то. И о том государю ведомо не было! И что много говорить? Государь, будучи безмерно добр, решил с изменницей поступить по-христиански, все простить ей и отдать ее на волю Божью.
— Врет все злыдень! — роптали смельчаки.
Историк свидетельствует: «После этих слов Малюта подошел к пошевням, достал нож и уколол запряженную в них лошадь в круп. Лошадь сделала скачок. К ней подбежали опричники и стали осыпать ее ударами. Испуганное животное бросилось вперед не разбирая дороги. Через несколько секунд раздался всплеск, полетели брызги, и лошадь вместе с пошевнями и царицей погрузилась в ледяную воду.
Зрители невольно ахнули. Затем наступило глубокое молчание. Все как зачарованные глядели на поверхность пруда, где расходились широкие круги и поднимались пузыри. Наконец вода успокоилась и снова приняла вид зеркальной глади».
Иоанн Васильевич перекрестился и облегченно вздохнул:
— Стало быть, такова воля Божья! — Помолчал, добавил: — Ишь, много мечтала о себе…
— Бесовская сковородка! — угодливо добавил Никита Мелентьев. — Своей злохитростью тебя, свет-батюшку, опечаловала! Пойдем, благодетель, яства вкушать, а мы, как ты приказывал, девок посадских, самых лучших согнали во дворец.
Пугая обывателей, всю ночь из окон дворца неслись громкие пьяные крики да девичий визг.
Расправившись с Марией, Иоанн Васильевич принялся за княжича Петра. Для начала он выдрал у него передние зубы. Лениво позевывая, вопрошал:
— Так кто погубил княжну?
Петр плевался кровью, с ненавистью глядел на царя:
— Ты и есть ее погубитель! Скажи, государь, какой ты ей муж: ободран, зело пропит! Одумайся, в ад ведь пойдешь! Всех ты мучишь, духу лукавому поклоняешься.
— Пусть тебя Малюта спрашивает, коли мне грубишь! — напускал на себя смиренство государь.
Скуратов подвесил княжича на дыбу, выворотил члены. Тот непреклонно, стеная, вопил:
— Государь погубитель сестры! А ты, собачье отродье, дьявола сын.
Иоанн Васильевич вдруг всех поразил, приказав:
— Отпусти, Малюта, княжича! Он не ответчик за сестру.
— Твоя воля, государь!
Малюта, однако, ослушался. Петра он взял под стражу. Жаждая крови, в тот же день Малюта отправился в застенок и перерезал княжичу горло.
Тем временем тучи сгустились над головой Никиты Мелентьева…
Государев сокольничий Иван Колычев был громадным детиной с гривой белокурых волос, с озорным блеском глаз, весьма любивший различные забавы. Иван был неутомим во время пиров и царских охот, умел зараз съесть жареного поросенка и выпить полведра фряжского вина.
Еще умел Иван ловко играть в шахматы — равных тут ему не было, даже всех иностранных гостей и послов обставлял. Проигрывал он единственному игроку — государю. И поступал разумно: государь не любил шибко умных.
И еще всех обошел Иван в делах амурных. Законы женских теремов суровы. Не то что поцеловать — зреть лицо девицы или женщины из чужого дома — дело невероятное, но сокольничий, поди, знал секрет. Говорили, что сама царица Анна, теперь по воле государя уже скромная черница Дарья, не устояла против его ласк. Да и то: грех сладок, а человек падок.
Из-за этого самого притягновения к блудному греху и начались у Ивана неприятности. Был у него старинный знакомец, тоже большой любитель шахматной игры, Дмитрий Хвостов. Сей муж некогда состоял стольником у государя. Но за годами, а более того, по причине немощей уже третий год находился не у дел.
Развлекаясь игрою и часто бывая в доме Хвостова на Покровке, Иван несколько раз ненароком столкнулся с его дочерью Василисой. Волоокая, с нежным румянцем на ланитах, с русой косой в оглоблю толщиной — ах, неотразима!
Красота эта наповал и с первого раза сразила Ивана. Через комнатную девку Фроську послал Иван Василисе богатое жемчужное ожерелье, а затем и толстый золотой браслет. То и другое отвергнуто не было, но принято с благодарностью.
Иван уговорил Василису открыть ночью окошко, что на высоком втором этаже женской половины не было зарешечено.
Случилось это в первый раз в престольный праздник Зачатия Иоанна Предтечи, что в конце сентября.
Осмелев, молодые начали встречаться чуть не каждую ночь.
Блаженство это вечно продолжаться не могло. Старый Хвостов то ли сам догадался, то ли кто из людишек ему донес, но однажды, перед самым Филипповым постом, он застукал шалунов во время преступления.
Блудники как были в чем матери их родили, пали на колени, молили прощения. Хвостов отходил их по спинам подвернувшимся под руку поленом, но людишек на помощь благоразумно звать не стал.
Решил он дело тихо спустить, втай.
Тяжело отдышавшись, Хвостов молвил:
— Так-то, сокольничий, ты дружбу нашу понимал? За что позором покрыл мои седины?
— Прости…
— «Прости»! Полно языком шлепать! От твоего плюсканья славы мне не прибудет. Ведь ты, сокольничий, уже женат. А куда я свою девку опозоренную дену? — Повернулся к Василисе: — Чести своей, дура, сохранить не умела! — И, снова закипая гневом, топнул сапогом. — Беда моя велика, да и тебя, сокольничий, не пожалею. Государю правду на тебя открою. Справедливость в нем не истлела, взыщет он с тебя, Иван, ой как взыщет!
Сокольничий, приходя в себя и натягивая порты, огрызнулся:
— Проку, Дмитрий Прохорович, мало тебе от ябеды станет. Царь мне ничего не сделает, я в его любимчиках хожу. — Иван старался говорить убедительней, хотя сам не верил своим словам. — А вот Василису в свой гарем заберет, как пить дать заберет.
Девица, закутавшись в одеяло, убежала в соседнюю светлицу. Мужчины замолкли, каждый думая о своем. Наконец сокольничий решительно сказал:
— Дмитрий Прохорович, я набедокурил, я дело и поправлю. Есть у меня жених путевый. Вдовый, но еще в соку, у государя в чести, дом от богатства ломится. Увидит Василису — голову от красоты потеряет. Тяжко тебе, да не кручинься, а меня послушай. — И сокольничий задышал в ухо слова, от которых лицо оскорбленного отца стало малость светлеть.
Долго мужи хитрое предприятие обмозговывали, а потом перешли в трапезную и за могучим дубовым столом завершили дело обильным ужином.
Хвостов выпил водки, несколько оттаял, хмыкнул:
— Василиса девка пригожая, да вбила себе в башку глупость…
Иван, с любопытством слушая, подливал в чарки водку:
— Это ты, Дмитрий Прохорович, об чем?
— Да еще совсем дитем была, а одно твердила: «Желаю-де быть царицей. Вырасту — замуж только за царя пойду!» И плеточкой учил ее, а все то же клусила.
— Ну, теперь-то хоть поумнела?
Хвостов вздохнул:
— Где там! Нет-нет да вякнет: «Точно царицей буду, кроме царевичей, другие женихи мне негожи!» Вот и досиделась уже, перестарок, ведь осьмнадцатый годок пошел. — Сжал кулаки и, вдруг наливаясь кровью и вновь впадая в гнев, выкрикнул: — Да теперь уж дурьих речей ее слухать не стану! И ты, сокольничий, держи свое слово, делай все согласно уговору.
Прощались почти дружески. Иван сдернул с пальца дорогой перстень:
— Возьми, Дмитрий Прохорович, в сладостный дар! И еще тебе англицкого сукна пришлю. Только на меня сердца не держи, Бога ради.
— Пришли, пришли! — согласился Хвостов, рассматривая крупный лал и сажая перстень на толстый указательный палец.
Иван двинулся к окну, желая уйти тем же путем, как пришел.
Хвостов фыркнул:
— Совсем сдурел, сокольничий? Иди в двери. — И повторил: — Ты не обессудь: слово не сдержишь — государю на тебя буду ябедничать.
Иван отыскал в соседнем проулке своего холопа. Тот держал под уздцы заседланного коня бурчалой масти. Иван ловко, едва коснувшись стремени, взлетел в легкое седло. Почесал задумчиво курчавую бородку, подумал: «Эх, пагуба какова со мной прилучилася!»
Медленно, придерживая ретивого коня, направился к себе, на Солянку. Почему-то в голову пришли слова Писания: «Приспело время страдания, подобает вам неослабно страдати!» Усмехнулся, вслух произнес:
— Нет, рано мне венец терновый на главу примерять!
Любовь к Василисе, словно острая заноза, вошла в сердце. И вынуть эту занозу Иван был не в силах. Но обстоятельства вынуждали его к этому. Тяжело вздохнул, твердо решил: «Обаче, делать нечего! Завтра пораньше пошлю к Никите Мелентьеву нарочного. Пусть предупредит, что после поздней обедни к нему в гости пожалую! Господи, спаси и помилуй, не оставь меня в моем предприятии!»
Рванул ветер, зашумел в верхушках деревьев. И словно грозное предзнаменование, полнеба осветилось фиолетовою молнией, страшно грохнуло, и уже через минуту-другую началась поздняя осенняя гроза.
Над рекой Неглинной волокся сырой туман. Нудный дождь сбивал листья с берез и осин. В Рождественском монастыре отошла обедня. Прихожане, зябко кутаясь, спешили к родным очагам.
В доме стремянного Мелентьева, стоявшем на высоком берегу, по соседству с монастырем, было просторно, тепло, богато. Стены обиты узорчатым штофом, широкие лавки застланы, на полы мягкие ковры брошены. Вдоль стен — скрыни и сундуки, добром всяким набитые. Дубовый стол с резными ножками умелой рукой изографа расписан благостными картинами из Нового Завета.
И вот во дворе злобно зарычали, загремели тяжелыми цепями громадные псы. В предупредительно распахнутые ворота верхом въехал сокольничий Иван. С необычайной ловкостью соскочил с расшитого разноцветными шелками седла, бросил поводья конюшенному и стремительно взбежал по заскрипевшим ступеням крыльца.
В сенях два поджидавших холопа бросились снимать с сокольничего одежды. Другие торопливо зажигали в трапезной толстые свечи, заодно прочищая колпачки для их тушения и кладя рядом с шандалами.
Никита Мелентьев, искренне радуясь приятелю, с широкой улыбкой спешил встретить на крыльце — уважения ради.
— Гость дорогой, не купленный, даровой! Твой человек, Иван свет-Колычев, нынче прискакал, речет: хозяин-де пожалует в шахматы играть. Хотя игрок я неважный, с тобой, сокольничий, равняться не могу, но зато за трапезой ни в чем не уступлю…
Иван обнял хозяина, прервал поток слов:
— Коли государь наш возлюбил шахматы, так и нам, ближним его, учиться тому ж прилежно следует! Завтра начнет по деревьям лазить, так и мы обезьянам уподобимся — туда же. — Расхохотался.
Стремянный согласно кивнул:
— А как же! В какую сторону голова смотрит, туды выя и поворачивается.
— Развезло, обаче! — бодро проговорил Иван, проходя в горницу и осеняя себя крестным знамением. — До чего нынче людишки вороватые пошли — страсть! Тащут все, что под руку подвернулось. Мостки вдоль Неглинной намедни положили, так их уже сперли. Телеги в грязь аж по ступицу увязают! Мой конь на что доброезжий, да и то в реку по скользкому берегу едва не сверзся.
Мелентьев согласно тряхнул длинной прядью смолянистых волос:
— Распустились людишки! В старину порядка больше было, ибо народец наш узду любит.
— Воруют без всякого смысла! — продолжал гнуть свою линию Иван. — Вчера в Успенском соборе, пока отец Никита отвернулся, какой-то заплутай кропило утянул. Схватили дурака, вопрошают: «Зачем посягнул? Кропило ни продать, ни в хозяйство употребить». Заплутай плечами водит, глаза опускает: «Сам не ведаю, бес попутал!»
— И что?
— Отец Никита, известное дело, сердцем мягкий, приказал уже отпустить, да тут государь к заутрене пожаловал. Речет: «Жалко дурака, да делать нечего! Придется его отдать на волю Божию. Свяжите да в Москву-реку положите. К бережку прибьет, значит, жить будет». Бросили в воду, а заплутай возьми да ко дну пойди. Утоп, сердечный!
Стремянный одобрительно крякнул:
— И поделом мазурику! Я тебе, друже, скажу, что во многих теперешних нестроениях государь виноват…
Иван хохотнул:
— Чем тебя свет-батюшка опечалил?
Мелентьев горячо заговорил, размахивая длиннющими рукавами кафтана:
— А как же? Народ — он как лошадь ленивая: погонять не будешь, так и пахать не станет. Всяких пьяниц, воров, мздоимцев кнутову биению и огненному жжению предавать надо беспощадно. А государь наш, дай Бог ему здравия, печалуется о каждом, прощает, а оттого и нравы в народе нашем повреждаются.
И стремянный воззвал:
— За твое доброе здравие, Иван! Одолжи меня, пей полным горлом да закуси вареным зайцем с лапшой.
После того пришла очередь Ивана Колычева тост говорить. Как и положено, он встал из-за стола, долго и цветисто восхвалял достоинства хлебосольного хозяина и всю речь закруглил загодя обдуманной фразой:
— За процветание, Никита, твоего дома, чтоб ни зернышка единого мышь из твоего добра не расточила, чтоб ни капельки лампадного масла мимо не пролилось!
Стремянный благодарил поклоном, осушил чарку, повернул дном ее вверх (дескать, уважил, пил до конца!) и со вздохом молвил:
— Эх, Иван, друг мой сердечный, признаюсь: как в прошлом годе Господь прибрал мою любимую женушку, так хозяйство мое из рук вон плохо идет. Я все на службе государевой, а за добром догляда надежного нет. Кто приставлен чего хранить, тот то и тащит!
Иван озорно сощурил глаз:
— Муж ты, Никита, в самом соку! Плоть, поди, играет?
— Играет, да еще как!
— Это тебя нечистый на блудный грех толкает!
— Ах, как толкает…
Сокольничий чуть, уголками губ, улыбнулся, подумал: «Ловко дело подвел!» И приступил к главному, за чем сегодня пожаловал.
Иван Колычев лениво, безразличным тоном протянул:
— Чему ты кручинишься, стремянный? Человек ты видный, за тебя любая девка замуж пойдет, даже из самого лучшего дома.
Никита малость посопел, пожевал ножку голубя и вздохнул:
— Оно, конечно, так! Обаче, жена не гусли: поиграв, на стену не повесишь. Тут мозговать крепко следует, чтоб опосля век не жалеть.
Иван поддакнул:
— Зело правильно речешь, Никита! Свадьба скорая, что вода полая: сойдет, тина лишь останется. Свахи свой интерес блюдут. Наговорит, пузатая, о невесте с три короба, лести наплетет: и такая, дескать, красавица, не ндравная, и хозяйственная, а под венцом разглядишь — истинно кикимора болотная.
— А что делать? — развел руками Никита. — Таков дедовский обычай: прежде чем под венец поставят, суженую-ряженую женишок не должен зреть.
Иван наддавал жару:
— Про свадьбу Гришки Копорского слыхал?
— Это который у государя постельничим был, пока тот его копием за какую-то вину не прободил?
— Да, он! Подкатила к Гришане сваха, в уши речи медовые льет: у богатого купца-де дочка красоты несказанной, ну царица Савская! Но Гришаня — не промах! Режет свахе: «Пока своими глазами не увижу — свататься не стану!» А девица та и впрямь с изъянами была: ока одного нет и на правую ногу припадает. Каково? Ох, умора…
— Неужто надули? — У Никиты глаза горят, весь в слух превратился.
Иван громово расхохотался:
— Сии заплутаи Гришаню вокруг пальца провели! Усадили девицу на стульчик — не смекнешь, что хромая, да лик показали со здоровой стороны. Ну, понравилась она Гришане, стал сватать. А когда под венцом разглядел жених свою кралю, так уже поздно было — заднего хода нет.
— Вот уж женился, как на льду обломился.
— Сваха лукавая, что змея семиглавая, — гнул свою линию Иван. — Ей только свой интерес урвать. — Доверительно понизил голос: — Дело следует по хорошему знакомству ладить. Есть у меня на примете такая лапушка, что тебе голубушка белая! Нрава веселого, по хозяйству недреманная. Был бы холост, сам не упустил бы. Вот те истинный крест!
— Да кто ж такая?
— Об том позже скажу. А может, и нет. Стоишь ли ты такой невесты? Сначала надо еще выпить. За твою женитьбу!
Никита явно был заинтересован словами приятеля. Задумчиво сказал:
— Признаюсь, меня свахи уже обхаживают. Обещают добрую девицу просватать, по моим достоинствам. Только теперь я им доверять боюсь.
Иван закивал:
— Обманут тебя свахи, забота у них такая! Ладно уж, знай: есть девица, что у нее женихов сто, а достанешься ей один ты!
Никита вплотную на лавке приблизился:
— Да кто ж такая?
— Боярина Хвостова дочь Василиса.
— Это что на Покровке?
— Точно!
Никита подозрительно прищурился:
— Откуда ты зреть мог эту Василису? Девки всегда на своей половине сидят, гостям не показываются.
Иван рассудительно произнес:
— Прикинь умом: по дружеству своему часто у Хвостова в хоромах бываю, вот и ненароком раз-другой с ней столкнулся. — Обнял приятеля за плечи: — Человек ты, Никита, самый счастливый. Другой такой красоты во всей Московии, поверь, не сыскать.
В голосе сокольничего звучала искренность и тоска. Ох, крепко присушила она, эта чаровница, сердце Ивана.
Глаза Никиты блеснули, он уже верил каждому слову, но на всякий раз спросил:
— Точно ли — красавица?
Сокольничий деловито заметил:
— Ты у старика Хвостова в чести, я его попрошу, он вызовет Василису в гостиную, а ты в окно зреть будешь.
Никита хмыкнул:
— Это как Гришаня Копорский?
— Я скажу Хвостову, чтоб он Василису со всех сторон повертел: и глаза, и нос, и уши — все на месте. — И широко, во весь белозубый рот, улыбнулся: — А лядвеи, перси и все тайное после венца узришь — с интересом сугубым!
— А когда к Василисе под оконце пойдем? — Никита с нетерпением постучал ладонью по столу.
— Распалился, стремянный? Коли тебе приспичило, быстро устрою. От тебя прямиком к Дмитрию Хвостову на Покровку стопы направлю.
Никита поднял чарку:
— Дела для нашего ради выпьем! Спаси, Господи, и помоги!
Приятели дружно опрокинули в глотки вино.
Уплетая за обе щеки студень, Никита вдруг с тревогой сказал:
— Коли и впрямь невеста моя столь хороша собой, как бы Иоанн Васильевич… того… к себе в женский терем ее не потребовал!
— А ты, жених простоватый, дело все соверши втай, когда государь отъедет, скажем, в Александровку. А зимовать ее в дальнюю вотчину отправь. Коли слух дойдет о свадьбе, так и скажешь государю: «По хозяйственным заботам наладил супругу туда-то, да и младенца в утробе уже носит!» А там дело забудется.
— И то! — удовлетворенно кивнул Никита.
В тот же вечер Иван побывал у Хвостова. За обильным ужином тщательно обмозговали всю затею.
Чтобы еще более распалить Никиту, решили малость дело потянуть.
В тот год морозы ударили рано. Уже к родительской субботе стали реки, а снега выше голенищ намело.
Когда ледяной месяц высоко стоял в радужной оболочке, обливая снег волшебным палевым светом, а воздух был полон снежных переливающихся искр, сытая, украшенная волчьими и лисьими хвостами лошадь вынесла двух седоков на Покровку. Ехали прытко, лошадь метала задними копытами комья снега, но без звона. Должно быть, шуму лишнего опасались, вот колокольцы и перевязали.
И подъехали как-то странно, не к воротам, а к задам обширной усадьбы, обнесенной крепким, остро затесанным частоколом. Из саней вылез громадного роста мужчина в собольей дохе. Он уверенно подошел к хорошо, видать, известному месту и сильной рукой решительно сдвинул незакрепленные три жердины. Оглянулся, тихо свистнул:
— Чего, уснул? Сюда топай!
Некто, тоже весьма дородный и в широком, подбитом мехом охабне, заспешил к пролому в ограде, в котором обе таинственные фигуры скрылись.
Осторожными шагами, стараясь двигаться в скудной тени голых деревьев, оставляя глубокие следы, они преодолели снежную целину, миновали хозяйственные постройки и вплотную подошли к большому хозяйскому дому. Было залаяли цепные псы, да, почуяв знакомого, смолкли.
Кругом — морозная тишина, лишь в некоторых окошках слабо светил свет, но в двух, что на первом этаже, был он весьма ярок.
Седоки направились именно под эти окна и с любопытством прильнули к ним. В двух больших подсвечниках горели свечи. За столом восседал маститый старик Хвостов. Он что-то (не разберешь!) говорил девице, одетой в пышное платье.
«Ишь, словно в царский дворец собралась!» У стремянного сладко заныло в груди. Смеющееся прельстительное лицо девицы играло румянцем, в задорной улыбке белели зубы. Из-под длинных бархатных ресниц горели лазоревые глаза. Стан был тонок, грудь высока. Никите показалось: сейчас он протянет руку, обнимет эту красоту неземную, сорвет одежды и найдет губами ее жгучий поцелуй.
Он вздрогнул: кто-то потянул его за рукав. С трудом оторвавшись от соблазнительного видения, Никита увидал в заиндевелой бороде лицо сокольничего. Тот шепнул:
— Пошли! Обвенчаешься — и не такое узришь.
Шагая по своим следам, они выбрались обратно в проулок, прыгнули в пошевни, и терпеливо ожидавший холоп хлестанул коня:
— Н-но!
Никита в восхищении молвил:
— Ох, красива — сил нет! Засылаю сватов.
Свадьбу сыграли после Филиппова поста — в конце января. Государь уже второй месяц безвылазно сидел в возлюбленной им Александровке. Нарушая приличие, осторожности единой ради, Никита Мелентьев благословения у царя не просил, на свадьбу не приглашал.
Семейная жизнь с Василисой, веселой, добродушной, проказливой, так по нраву пришлась стремянному, что он не смог от супруги оторваться, в свою владимирскую деревеньку ее не отправил.
Доносчики — достояние всех времен и народов. Так что государь вскоре прознал про свадьбу, хитро сощурил око:
— Как на тебя, Никита, Христос поглядит, как Пречистая Богородица позрит, коли от государя своего дела тайные содеял? Грех сие.
Зная нрав Иоанна Васильевича, не терпевшего оправданий и тем паче возражений, упал стремянный на колени, смиренно молвил:
— Согрешил, государь, прости мя!
Кругом столпились люди, ближние царю, и с замиранием сердца ждали кровавого завершения событий. Но государь только что выиграл партию в шахматы у Ивана Колычева, был в хорошем расположении духа. Его подмывало блеснуть красноречием:
— Помни, стремянный, муж и жена судьбу свою совокупляют не ради блуда греховного, а токмо для воздания должной любви Господу. — Царь нравоучительно воздел перст. — Пейте от своего источника, а к чужим студенцам не приникайте. Просто реку: друг от друга не соблудите и не желайте красоты чужой. Во всяком колодце одинакова вода и ничем не разнится. Уразумел? — Попил вина, ладонью утер уста, добавил: — Привези во дворец, похвались молодой супругой! Одарить ее по-царски желаю.
Никита Мелентьев не потерял обладания. Мужественно глядя в мутноватые зрачки царя, со вздохом вдохновенно соврал:
— В болезни ныне пребывает, красная сыпь по всему телу у ей! А за ласку низко благодарю, великий государь. Да продлит Господь твои лета!
Иоанн Васильевич махнул расшитым золотом рукавом:
— Ну, лечи ее, стремянный! Может, лекаря прислать? Не хочешь — не надо…
А тут и сам государь занедужил да новые заботы навалились на него. Казалось, оставил он в покое Никиту Мелентьева, забыл о его молодой жене.
Минуло полтора года. Мелентьев все больше входил в фавор. Царь всегда за столом посылал ему куски со своего блюда, одаривал деревеньками, пожертвовал с собственного пальца старинный перстень.
Однажды теплым майским вечером, когда вся Москва успела покрыться разлопушенными клейкими листочками, когда мягко пахло резво пробежавшим к дальнему лесу в Сокольниках дождем, царь решил оказать своему любимцу честь. Разгоняя зевак плетьми, государев кортеж прискакал к обширной усадьбе Мелентьева, что на высоком берегу Неглинной, возле Рождественского монастыря.
— Встречай, стремянный, своего государя! — растянул узкий рот царь. — Чай, не ожидал такой чести?
Все засуетилось, закипело в доме. Десятки слуг сбились с ног, сталкиваясь с разбегу лбами, но подносов не роняли, и вмиг громадный дубовый стол заполнили питьем и яствами.
Как и положено по изящному этикету, появилась хозяйка с золотой чаркой вина на подносе, с низким поклоном поднесла:
— Отведай, свет-батюшка, себе на здравие!
Иоанн Васильевич едва взглянул на Василису, как задохнулся в восторге:
— Зело красота могучая, словно пламень сердце поражающа… Истинно вторая египтянка Лиалида! — Строго посмотрел на Никиту: — Ты, стремянный, небось погряз во глубине страстей? Сие вельми грешно.
Лицо Василисы заалело от царской похвалы. Мелентьев же заторопился:
— Негоже бабе стремянного пред царскими очами быть! Ступай, Василиса, к себе.
Государь ухмыльнулся:
— Суров ты, обаче! Аз реку: ныне же пришли Василису во дворец. Незачем ей тут молодость губить.
Мелентьев раздул ноздри, сжал кулаки, но смолчал, лишь покорно склонил голову. Про себя же решил: «Не отдам жену!»
Прошло три дня. Ни Мелентьев, ни его Василиса во дворце не появились.
Государь о своем приказе помнил. Нахмурившись, произнес:
— Малюта, что стремянный Никита, жив ли? Или без передыху со своей молодой женой срамной малакией занимается? Скачи к нему, вызнай!
Через малое время, вытирая пыль с потного лица, Скуратов появился во дворце, зло ощерился:
— Стремянный сказался недужным и про свою Василису так же ответствовал.
Иоанн Васильевич как раз начал шахматную партию с Иваном Колычевым. Обдумывая хитрый ход, он кротко вздохнул:
— Зело грустно сие слушать, аз, грешный, молиться буду за здравие их, недужных! А покамест, Малюта, пошли лекаря моего Бомелиуса, пусть попользует…
В кибитке потрясся немец на Рождественку. Вернулся когда, загнусавил с поклоном:
— К женщине меня не допустили, а у самого хозяина, как у нас говорят в Пруссии, опасное воспаление хитрости. — Угодливо хихикнул.
Перекрестился Иоанн Васильевич, вздохнул:
— От сего недуга есть верный способ врачевания. — Многозначительно посмотрел на Скуратова: — Малюта, приготовь снадобье! Сейчас обыграю сердечного друга моего боярина Колычева и поедем навестить болезного. — Взял в руки фигуру, переставил на доске и с самым счастливым видом воскликнул: — Мат тебе, сокольничий!
…Кавалькада вскоре выехала из Спасских ворот Кремля. Против церкви Спаса на Бору Иоанн Васильевич остановился, снял тяжелую, обшитую драгоценными палами шапку, троекратно перекрестился, с притворным вздохом молвил:
— Помоги, Господи, облегчить страдания нашего раба Мелентьева!
Всадники двинулись на Рождественку.
Царь, наездник бывалый, красиво гляделся в седле.
— Ну, где тут хворый? — вопрошал государь, входя в хоромы стремянного. — В опочивальне? На вид такой здоровый мужчина, а вот надо же, свалился!
Стремянный, увидав, что над головой его сгущаются тучи, и впрямь занемог. В затылке что-то гудело, словно в большой набат били, а правая рука стала неметь.
Услыхав хлопанье дверей, шум под окнами, суетливую беготню челяди, Никита с трудом оторвался от подушки, хотел кликнуть слугу, чтобы одевал, как дверь опочивальни раскрылась. На пороге, в окружении своих головорезов, стоял ехидно улыбающийся государь.
Волчьим взглядом впился в Никиту, а голос прозвучал елейно, маслено:
— И что с тобой, свет-Никитушка? И впрямь тебя в крюк согнуло. А я, грешный, думал, что ты хитришь, от государя своего прячешься. Прости меня, неразумного. Малютушка, друже мой, зри: стремянный наш посинел, будто на льду посидел. — Помолчал, повздыхал. Со слезой в голосе добавил: — Лихорадка не матка: треплет, не жалеет. А ты, Никитушка, исправно ли молишься Сыну Божию?
— Молюсь, государь! — лязгнул зубами Никита.
— Молись со слезами, с покаянием, припадай к Богу с верою. Милостив Бог есть, иже праведников любит и грешных милует, к стопам Его прибегающих.
Царь вдруг повалился на колени перед иконостасом, стукнул лбом в пол так, что гул пошел, стал молиться.
Никита натянул на себя кафтан.
Появилась и Василиса. Она терпеливо дожидалась окончания молитв государя, привалившись плечом на дверь и держа в руках поднос с чаркой вина и хлебцом.
Наконец Иоанн Васильевич бодро поднялся на ноги, выпил вино, смачно, неприлично долгим поцелуем присосался ко рту Василисы.
— Ты, стремянный, верой и правдой служил мне. Теперь и я тебе облегчение пришел сделать. Говоришь, лихорадка у тебя? — Иоанн Васильевич ласково улыбнулся Никите.
— Нет, государь, мне уже стало лучше!
Иоанн Васильевич обрадовался:
— А сейчас и совсем от недугов избавишься. Принес я тебе верное снадобье. Лечит от всех болезней на свете: от лихорадки, от горячки, от рожи, от уязвления змеи, от воспаления хитрости. — Поманил Скуратова: — Эй, Малюта, налей, для друга не жалей!
Мелентьев сжал губы, невольно отшатнулся: он увидал коварное и полное жестокости лицо Скуратова. Понял: смерть пришла! Собрался с силами, твердо сказал:
— Суди тебя Господь, Иоанн Васильевич! Я противиться не смею. Но помни: коли обидишь Василису, с того света приду к тебе, взыщу.
Царь хрипло рассмеялся:
— Напрасно!
Скуратов протянул чарку. Мелентьев перекрестился, повернувшись к образу Матери Божьей, выдохнул и залпом выпил.
Государь отвернулся. Скуратов, напротив, с любопытством неотрывно глядел на стремянного.
Поначалу казалось, что Никита вполне в здравии. Он сам уже поверил в чистоту помыслов государя. Так прошло несколько минут. И вдруг Никита повалился, скрючился на полу, прохрипел:
— Воды, воды… во рту все жжет, глотка горит… — Белки дико вращались, зрачки резко расширились, лицо стало пунцовым.
Скуратов сладострастно улыбался. Государь печально вздыхал.
В толпе государевых людей возвышался Иван Колычев. Взор его был мрачно потуплен.
Стремянный забился в предсмертной агонии, изо рта пошла пена.
Государь перекрестился:
— И впрямь тяжко недужил наш Никитушка! Даже снадобье не помогло. — Взглянул на Василису, у которой по лицу катились градом слезы: мужа она любила. Но сейчас вдруг вспомнила свои предчувствия, те самые, давние, с ранней детской поры: «Быть мне царицей!» — и сразу на сердце как бы полегчало.
Государь, словно догадавшись о ее мыслях, мягко молвил:
— Никитушку мы похороним по-христиански. А тебе, Василиса, негоже с покойником в доме оставаться. Собирай платья, во дворец поедем, поминки устроим.
Василиса покорилась судьбе.
Минуло два года. Василиса прочно привязала к себе Иоанна Васильевича. Она ухитрилась изгнать из дворца всех женщин, которые могли стать ей соперницами. Хотя патриарх отказался благословить государя на очередной брак (седьмой, что ли?), все тот же доверенный священник отец Никита их обвенчал. Предчувствия Василисы сбылись, царицей она стала!
Она сделалась еще краше, в ее движениях, в походке появилась особого рода грациозность, улыбка еще ярче блистала на ее устах. Историки отмечают: «Иоанн будто переродился. Почти прекратились казни, Иоанн не выезжал в Александровскую слободу, его припадки случались крайне редко, оргий во дворце больше не было… Все вздохнули свободно».
Государь, которому перевалило за пятьдесят, давно, казалось бы, истощивший свою дряблую плоть беспробудным пьянством и неумеренным развратом, вдруг поразился любовью — самой страстной и ненасытной, которая бывает лишь в ранней молодости.
С каждым днем Василиса делалась все более желанной, неотразимо притягивая всех той прелестью, грацией, загадочностью, что называется женственностью.
Оставаясь наедине, Иоанн Васильевич неистово уверял царицу в своей любви, униженно целовал ей ноги, руки, самые сокровенные места, заходился слезами при мысли, что придет день, когда смерть разлучит их.
— Сердце мое уязвлено любовью к тебе! — страстно шептал государь.
Василиса не имела любви к Иоанну Васильевичу, но, как это часто бывает у женщин, смирилась, притерпелась и даже без особого отвращения принимала эти бурные, самоуничижающие признания и ласки.
Восстав однажды от послеобеденного сна, государь заглянул в спальню к супруге. С присущей ему зоркостью вдруг заметил: все четыре толстых свечи в шандале потушены не колпачками, как обычно это делалось, а огонь придавлен пальцами.
Это страшно удивило и поразило его. Пытаясь игривой улыбкой скрыть свою тревогу, вопросил:
— Кто это в огонь персты сует?
Василиса, как показалось царю, с удивлением взглянула на шандал, но тут же, лениво зевнув, равнодушно отвечала:
— Ах, это? Любовников зову, вот они и давят. — Звонко рассмеялась. — Дурачок ты, Ванюшка. Разве тебя, агнец ты мой белый, может кто заменить — мудрого, в любви проворного?
Ступая красивыми босыми ногами по пышному ковру, она подошла к подсвечнику, горевшему возле скрыни, плюнула на пальчик и отважно прижала горящий фитиль. Свеча, пустив длинную струйку дыма, загасла. Игриво взглянула на государя:
— Лисенок мой ненаглядный! Я завсегда так делала в доме батюшки моего. Желаешь, тебя обучу?
Государь, облегченно вздохнув, буркнул:
— Я что, ума лишился? Царь станет тебе пальцами свечи тушить! И ты, Василиса, так больше не делай. Не царицыно сие дело, слуги на то есть.
На другой день у государя была важная встреча со шведским послом. Утром, пораньше, он навестил супругу, провел у нее почти час. Затем, помолившись, отправился в Престольную палату. Здесь его уже поджидал Иван Колычев.
— Вчера, сокольничий, ты ловко пешкой в ферзи прошел, да все едино — я обыграл тебя! — Приятные воспоминания озарили лицо государя. — Фигуры расставил? Ну, держись, сокольничий, нынче моя очередь белыми играть.
Они уселись в уголке громадного, со многими сводами зала, со стенами, расписанными картинами из Святого Писания. Слуга зажег в литом серебряном подсвечнике шесть сальных свечей.
Играли почти час. Государь одну партию выиграл, другую свел вничью. Он молвил:
— Посол прибыл, сегодня дело серьезное. Эта треклятая Ливонская война заставляет уступки шведам делать, отдать побережье Балтийского моря. Иначе мира нам не видать. Божьим попущением Эстляндия предалась Швеции и Дании, Ливония — Польше. Шутка ли, поболее трех десятков лет ратоборствуем, сколько голов положи ли, пора замиряться.
Иоанн Васильевич поднялся из кресла. И вдруг он увидал, как сокольничий, жирно плюнув на палец, пригасил возле шахматного столика ненужные теперь свечи.
Страшная догадка обожгла сознание государя. Когда нынче он прощался с царицей, та раза три переспросила: «Лисенок, переговоры скоро кончатся? Ты быстро ко мне придешь?» Теперь ясно, зачем сей вопрос.
Криво усмехнувшись, спросил:
— Не обожжешься, сокольничий?
— Привычный, в доме отца завсегда так тушили. Я и лучину могу, а свеча что? Ткнул — и погасла!
Бояре, терпеливо ожидавшие окончания шахматной игры, подошли к государю, мудрые бесполезные советы подавать начали. Не слушая их, Иоанн Васильевич направился к престолу, преодолел три высокие ступени, плюхнулся на трон.
Со свитой появился шведский посол — лысый, с напыщенным лошадиным лицом, в зеленом немыслимом камзоле с золотыми пуговицами.
Толмач начал что-то трещать в уши — государь его не слышал. В сознании было лишь одно: неужто сокольничий был в спальне Василисы? Очень похоже, что именно он затушил свечи в ее шандале.
Иоанн Васильевич окинул взором лавку, на которой сидели бояре. Среди них сокольничего не было.
И он вдруг решился: быстро поднялся с трона, ноги сами понесли его на половину царицы. Скуратов и несколько стражников бросились вслед.
Толмач замолк. Шведский посол возмущенно приоткрыл корытообразный рот:
— Что такое? Что за конфуз?
Государь резко распахнул дверь в спальню Василисы. Та стояла возле ложа, взбивая подушки. Увидав мужа, заволновалась, поспешила навстречу:
— Ты чего? А переговоры? — Лицо залилось мертвенной бледностью, застыла деланая улыбка.
Грозный повернулся к дверям, рыкнул:
— Терем, Малюта, обыщи!
Скуратов тут же влетел со своими подручными. Словно тараканы, они разбежались по опочивальне, повсюду заглядывая, обнюхивая каждую щель.
Василиса, закрыв лицо руками, упала на постель.
— Тута! — радостно выкрикнул Скуратов, отдергивая штофный полог кровати.
Там стоял, скрестив руки на груди, Иван Колычев. Государь хотел что-то сказать, но лишь несчастной гримасой сморщилось старческое лицо, горестно затряслись тонкие губы.
Молодой красавец смело шагнул к нему:
— Государь, не устал ли от крови? Тебя все боятся, но и все проклинают, как аспида гнусного. Уже на сем свете ты обрел себе муки адовы…
Иоанн Васильевич воздел посох, с силой ударил им в лицо сокольничего:
— Кал собакин! Грязь худая!
Сокольничий, заливая ковер кровью, рухнул замертво.
«Пусть Василиса мучается подоле!» — решил государь. Он стукнул об пол посохом:
— Связать изменницу, завернуть в волчьи шкуры и положить в гроб. — Повернулся к Малюте: — Во гробе с боков незаметные два отверстия проделай, для тока воздуха! Пусть и в могиле дышит, мучается, о своем блудном грехе печалуется!
На окраине Александровской слободы вырыли широкую яму, куда после отпевания опустили оба гроба: первым — Колычева, сверху — Василису. Сделано это было тайно, под покровом ночи. Землю заровняли, а к утру и метель началась — все подчистила.
До утра и пир шумел в царевом дворце. Впрочем, пир скорее напоминал тризну, ибо Иоанн Васильевич сидел мрачнее тучи, ничего не ел, ни с кем из соратников не разговаривал, лишь пил и пил хмельное.
Когда за окном забрезжило, призвал Малюту Скуратова:
— Единый Господь без греха! Отрой гроб с Василисой, приведи ко мне царицу. Коли не задохнулась, в монастырь ее отправлю. Пусть свои грехи замаливает, о блудном грехе печалуется.
…Малюта вернулся сконфуженным. Лицо его было залито мертвенной бледностью, глаза дико вытаращены. Заплетающимся языком он сказал такое, что самые пьяные сразу же протрезвели, а Иоанн Васильевич Грозный со страху стал мелко креститься и на время даже лишился дара речи.
Что смутило этих бесчувственных головорезов? Об этом наш следующий рассказ.
Священник отец Никита был сыном сотника. Уже в шестнадцать лет, когда отец погиб в Ливонской войне, Никита поступил на царскую службу. Стал он опричником. Весело носился подросток на лихом жеребце, а к луке седла были привязаны символы опричнины — собачья голова и метла. Символ сей означал, что подобно псу следует вынюхивать всякую измену и беспощадно выметать ее.
Много греха принял на душу Никита. Совсем молодым участвовал в избиении новгородцев. Случилось это в январе 1570 года. Тогда по приказу Иоанна Васильевича ни в каких преступлениях не повинных горожан сотнями приводили на центральную площадь Новгорода. Здесь их пытали, жгли на малом огне, а затем, привязав окровавленные жертвы к саням, спускали с крутого откоса к быстрине, где никогда не замерзает Волхов.
Оставшись наедине, Никита падал ниц перед древними образами, намоленными еще пращурами. Страстно взывал:
— Господи, прости мои прегрешения! Не хочу крови людской, душу воротит от царевых дикостей. Просвети меня, неразумного! Что делать, коли еще в Писании сказано: «Нет власти аще не от Бога!» А ежели государь не ведает, что творит?
Но как сомнения ни терзали молодого опричника, он вновь направлялся в царский дворец и верно служил полусумасшедшему деспоту.
И все же в душе тлела искорка Божья, манившая из тьмы к свету и правде.
Однажды во дворце начался переполох. Государь приказал Скуратову:
— Готовь сотню отборных ратников, да не медли. Сон мне нынче был: в Немецкой слободе змеи чужеземные замыслили на меня злое дело.
Удивился Скуратов:
— Неужто?
— Не рассуждай, собачий сын! И чтоб все в черном были. Сокрушу их гордыню, блудодеев еретических.
Скуратов угодливо осклабился:
— И впрямь, батюшка, много кичатся, аспиды зловредные!
— Передо мной не шибко покичишься!
— Это так, мы им нынче укорот сделаем. Можно исполнять?
— Беги! — Иоанн Васильевич сграбастал в ладонь бороденку, погладил подбородок: признак предвкушения удовольствия.
Вскоре зловещая кавалькада неслась на окраину Москвы. Одним из всадников был громадный детина, под тяжким весом которого порой проседал рослый жеребец. Это был Никита.
И вот началось нечто бессмысленное и по жестокости невообразимое. Хотя на улице был дикий холод, моросил беспрестанно мелкий дождь, всех жителей — мужчин, детей, женщин, стариков — раздели догола и выгнали на улицу.
— Девиц отделяйте! — крикнул молодой Басманов.
Замелькали плети — влево и вправо. Били по плечам, по лицам — до крови. Девиц стали вновь затаскивать в избы. Девицы брыкались, отчаянно сопротивлялись, их подгоняли пинками и кулаками. Из домов неслись страшные вопли насилуемых.
Басманов сладострастно потер ладони:
— Вот это по мне — весе-елье! А теперь, братцы, дергай девкам ногти с рук — вон клещи на телеге лежат, нарочно взяли. Пусть, мокрощелые, визжат!
И рвали ногти, резали языки, до смерти забивали кнутом. Кровь, стоны — и дикий хохот истязателей.
Никита медленно ехал по улице. Уста его шептали: «Господи, какие гнусности!»
Вдруг раздались бодрые голоса:
— Никита, держи к нам! Сейчас потешимся…
Он увидал приятелей-опричников. Они привязывали к двум коням невысокого худощавого юношу. Юноша от холода посинел, глаза его были полны слез.
— Панове, панове…
Ратники веселились:
— Сей миг будет тебе «панове»! Хлестанем коней — в клочья тебя порвут. Всю внутренность твою вывернет, собакам на харчи. Молоденький, мясо-то нежное. Га-га! Да стой на месте, руками не маши, бельбужд арабский!
— Кто такой? — напуская на себя важный вид, спросил Никита. Ему вдруг стало жаль этого юношу. Захотелось доброе дело сделать, и он почему-то решил обязательно освободить его.
— А хрен его знает, немец какой-то, — весело отвечали опричники. — А что?
Никита принялся вдохновенно врать:
— Да государь ищет тут одного! — И к юноше: — Тебя как зовут?
Юноша поднял глаза, полные слез и мольбы, на богато разукрашенного всадника, простонал:
— Я Викентий Буракевич из Кракова, купец! Вчера только прибыл в Московию. Святая Дева Мария свидетель: никому плохого я не делал.
Никита обрадовался:
— Вот его-то и разыскивает государь-батюшка! Отвязать, да быстро. Это чей возок? — Ткнул кулаком мужика, сидевшего на облучке: — Пока отвезешь пленного на Земляной вал, ко мне в дом…
Вечером того же дня Никита нашел в своем доме польского юношу, рассеянно перебиравшего каким-то чудом сохранившиеся у него четки.
Поляк горячо благодарил своего спасителя:
— Пан, я ваш вечный должник! В Московию ни я, ни мой отец впредь ни ногой. Это варварская страна, где развлекают царя, убивая несчастных и беззащитных людей. Но если окажетесь в Кракове, мой дом, моя челядь — все в вашем распоряжении. Я буду молить о ваших успехах Святую Деву Марию.
…Никита, словно во искупление своих грехов, сделал все необходимое, чтобы поляк добрался целым до своей родины, он снабдил его деньгами и одеждой и с попутным кортежем отправил к западным землям.
Страстно каялся в своих грехах и государь. Наладив гусиное перо, Иоанн Васильевич, грустно вздыхая, писал в своем завещании: «Тело мое изнемогло, болезнует дух, струпы душевные и телесные умножились, и нет лекаря, который бы меня исцелил; ждал я, кто бы со мной поскорбел, и нет никого, утешающих я не сыскал, воздавали мне злом за добро, ненавистью за любовь. Увы мне! Молитесь о моем окаянстве».
Перо брызнуло чернилами. Государь злобно отшвырнул его. Ненадолго задумался, сведя брови. Потом вскочил, выпил вина, заходил по опочивальне.
За окнами еще царствовала темень, а он уже пластался перед домашним богатым иконостасом, метал поклоны, нещадно набивая не сходящую со лба шишку:
— Увы мне, шакалу ненасытному! Не человек, а истинно зверь изошел из чрева матери моей. Глаголю Тебе с трепетом и надеждой: усмири меня, утишь сердце мое лютое…
Орошались слезами умиления от собственной кротости выцветшие голубые очи, сладкое умиротворение нисходило на душу. Вздымал он руки вверх, с еще большей страстью вопиял:
— Истинно реку: сатана подтолкнул меня извести патриарха Филиппа! Сам такого никогда бы не выдумал! Или новгородцев, сказать, малость побил… Так они, собаки, заговор на меня умышляли! Прости, Господи, меня и исправь, неразумного. — Вновь шмякнулся лбом об пол, да не рассчитал вгорячах, от боли поморщился. И тяжелые мысли вновь, как черви, зашевелились в больном мозгу: «А ведь и Филипп, шиш антихриста, сам подтолкнул меня к греху, ибо посмел воли моей ослушаться. Вот и эти, в Немецкой слободе, живут в моем царстве, а сами, латиняне гнусные, полны аспидовым ядом. Господи, разве убить бешеную собаку — грех? Ан нет. Вот и тут нельзя отступникам от веры православной потачки делать. Господи, дай мне новых сил на одоление еретиков и изменщиков!»
С потолка на лысину свалился жирный таракан. Лицо государя исказилось, он изловчился, поймал, растер меж пальцев:
— У, злая сила, молитву перебил!
На колокольне Успенского собора ударили к заутрене. Перекрестил лоб:
— Слава тебе, Господи, теперь уже пора в Успенский собор, там складно помолюсь. На людях и молитва доходчивей!
…И часа три-четыре томил себя Иоанн Васильевич на коленях, нещадно долбил каменный пол лбом:
— Пошли, сын Давидов, смерть всем моим врагам!
В притворе храма встретив однажды верного опричника Никиту, вдруг поманил пальцем:
— Ты, Никита, зело начитан, премудрости многие превзошел! Решил я: будешь священником и моим духовником. Разумеешь? А то наши гордоусы церковные многие противности чинят.
Молча поклонился Никита. Подумал: «Может, и впрямь так лучше? Не буду в царевых забавах кровавых участвовать, читать буду жития святых, Псалтырь да Евангелие. Эх, сладость душевная!»
Запамятовал, видать, Никита, что счастье с несчастьем в одних санях ездят, да жизнь скоро напомнила ему об этом.
…Иоанн Васильевич уже прошел в храм.
Сразу же началась служба.
Если читатель думает, что судьба бывшего опричника, а теперь священника отца Никиты круто переменилась, то ошибается. Как и прежде, Никите приходилось по воле Иоанна Васильевича участвовать в его попойках и развлечениях.
Но теперь все же появилось больше покоя, чаще можно было находить уединение. Отец Никита всегда имел тягу к келейной жизни, к чтению и размышлениям. Государь позволил ему пользоваться своей обширной библиотекой. Часами сидел Никита склоненным над древними рукописями и хронографами, и все сильнее происходили перемены, невидимые глазом, — духовные. Обладая от природы характером добрым, теперь Никита стал еще больше помогать бедным, заступался за невинно осужденных.
Государь на своего духовника не сердился, лишь посмеивался.
— Юродствуешь, отче! — Но тут же вполне серьезно добавлял: — И то — дело священника творить добро и врачевать раны душевные. — Мечтательно заводил очи: — Вот брошу все, пропадайте без меня, заточусь в монастырь…
Никита исповедовал государя, отпускал грехи и даже венчал. Но в душе все более осуждал жестокосердие царя, а паче того — подручных, разжигавших цареву злобу и кровожадность. И вот пришел час, когда Никита решил сотворить дело опасное и доброе…
Отец Никита, как и положено, сопровождал гробы до могилы. Он уже успел прознать, что в одном из них лежит живая еще царица. Гробы предали земле.
Вместе с государем и его присными Никита во дворце правил тризну. Улучив момент, незаметно удалился из дворца. Вооружившись лопатой, он умудрился в кромешной тьме отыскать место возле ограды, где была зарыта царица Василиса. Помог ему прут, который Ни кита загодя воткнул между комьев земли в изголовье гроба.
С трудом отворачивая комья мерзлой земли, Никита принялся раскапывать могилу. Мороз и метель все более усиливались. Вскоре пот заливал священника, дыхание участилось, гортань жгло так, словно туда металла плавленого залили. Пересохшие уста шептали:
— Господи, помоги! Неужто обмишулился? Неужто не здесь? Да нет, вот и ветла торчит, еще прежде ее приметил…
Вдруг лопата глухо стукнула по крышке гроба.
Еще спорее Никита стал отшвыривать землю. Перекрестился:
— Кажется, можно отбросить крюки, поднять крышку!
У священника бешено заколотилось сердце, когда из открытого гроба донесся легкий вздох:
— Ах!
Никита упал на колени, страстно зашептал:
— Государыня, жива ли?
В ответ — свист ветра и сухая снежная крошка в глаза.
Никита рванул из голенища нож, нащупал путы, разрезал их. Подхватив на руки царицу вместе с волчьими шкурами, в которые она была завернута, двинулся вдоль ограды к кладбищу.
Ноги увязали в сугробах, ветер норовил опрокинуть Никиту, но тот упрямо, стиснув зубы, шел и шел к цели. Его глаза, кажется, начали различать предметы в этом холодном и призрачном свете: невысокое темное здание часовни среди занесенных снегом могил, чей-то старинный разрушающийся склеп. А вот и маленький домик отца Федора — кладбищенского священника и сторожа одновременно.
Жалобно тявкнула сонная собачка. Никита долбанул сапогом дверь, еще и еще раз. Послышался стук босых пяток по деревянному полу, дверь отлипла. В лицо Никите пахнуло вареной капустой, разопрелой кашей, жженой свечой — запах жилья.
— Отец Федор, это я, Никита! Засвети малость, только дверь припри, а занавески задвинь.
В печи тлели угли. Отец Федор в честь знатного гостя зажег толстую сальную свечу. Перед Никитой стоял в ночной рубахе невысокого роста сухонький старичок, с непокрытой лысой головой, с седой рыжеватой бородкой, добрыми, усталыми глазками. Весь его облик светился умильной кротостью, младенческим и вместе с тем мудрым простодушием.
Отец Федор всплеснул ручками:
— Ой, кого притащил, Никитушка? Никак, обмерзлая баба? На дороге поднял, что ль? Живая разве? Клади возле печи, на лавку. Сбегаю разбужу соседку, бабку Аксинью! Пусть разоблачит мерзлую да разотрет…
— Никого звать не следует! — Никита заглянул в глазки отца Федора. — Сами разоблачим — хитрость не шибко великая! Иди, бачка, помоги…
Догола раздев Василису, Никита стал растирать ее тело лампадным маслом. Вскоре на мертвенно-бледных щеках показался легкий румянец, женщина вдруг вздохнула, и бескровные уста прошептали:
— Пить…
Отец Федор засуетился. Трясущимися руками схватил берестяной туесок:
— Вот, Никитушка, водичка брусничная…
— Испей, матушка! — Никита сильной рукой приподнял царицу.
Та сделала несколько глотков и вновь погрузилась в сонное состояние.
Никита накинул на голое тело Василисы волчью шкуру мехом вниз.
— От шкуры сей все недуги проходят! — Вопросительно посмотрел на Федора: — Бачка, ведаешь ли, кого тебе в дом принес? Это сама царица! Государь ее живьем закопал, а я из землицы изъял.
— Без спросу?! — округлил глазки тот.
— Какой же спрос, коли государь матушку-царицу на муки в гроб спрятал. Государь в Москву отъедет, я ее в надежное место отправлю.
Затрясся отец Федор от страха.
— А коли кто ко мне зайдет? — сказал он овечьим голосом. — Старостиха аль псаломщик на дню сколько раз забегают…
Никита сокрушенно покачал головой, воззрился в прозрачные очи старика:
— Бачка, почто кручинишься? Господь грядет грешников мучить, праведников же спасти. Государь, Бог судья ему, за свои злодейства ввержен будет в геенну огненну. А мы, недостойные, должны поступать так, как святые отцы учили.
— Никитушка, ты на меня, старого, не сердитуй! Государь, коли прознает, нас с тобой в котел кипящий живьем опустит.
— И пусть! Зато обретем Царство Небесное. Помнишь, бачка, как апостол Павел наставлял? «Переносите страдания свои с терпением и покорностью воле Божьей, ибо Господь наш если попускает терпеть нам скорби, то едино пользы душевной ради».
Отец Федор вздыхал, дергал задумчиво себя за бороду, переводя взгляд то на Никиту, то на лежащую царицу. Никита задушевно произнес:
— А как святой Иоанн Златоуст, архиепископ Константинопольский, нас, дураков, учил? Сей премудрый муж рек: «Хоть бы случилась ночь, но, если бы странник попросил приюта, убежища от темной ночи и непогоды, не должно ему отказывать, боясь показаться жестоким и бесчеловечным на суде самого Иисуса Христа». Как раз про нас с тобой сии слова…
Отец Федор еще раз вздохнул, на этот раз более решительно сказал:
— Зрю, что дело и впрямь угодно Богу! Спрячу…
Никита облапил его своими медвежьими ручищами и проворчал:
— Вот и правильно! А то — в котел! Сейчас облачи государыню, а мне уж пора в храм на службу. — Поднял вверх палец, прислушался: — Слышишь, бачка, по ветру звук несет — редкими ударами бьют в один колокол. Это благовестят к службе. Ну, побежал я! А ты, бачка, как тут управишься, тоже в храм приходи. Могилу надо еще затемно закидать землей. — Улыбнулся: — А метель все снежком прикроет, как мать дите пуховым одеяльцем.
Ошибся, увы, Никита! Не скрыл он следов своего преступления.
Иоанн Васильевич был соткан из страстей — необузданных. Лютость его, как и щедрость, не знала пределов. И любил он со всей пылкостью натуры, с дикими муками ревности. Василиса глубоко пронзила его старческое сердце. Вот-вот должен заняться поздний зимний рассвет, а поминки по заживо погребенной царице продолжались.
Государь лютым взором пронзал пьянствующих сотрапезников. Морщил кожу на лбу, размышлял: «Это дьявол попрыскал ей в очи, разум замутил. А может, и греха-то не случилось? Ведь сама мне рекла, признавалась, что в любви-де я проворный, что люб сердцу ее. Жива ли еще? А коли в домовине муки страшные по сей миг испытывает? Ax, как жизнь моя ужасна…»
Вдруг рявкнул:
— Малюта! Басманов! Отройте Василису. Коли жива, доставьте сюда. Пусть посидит на собственных поминках. — Хрипло рассмеялся: — Еще потешусь с ней, покойницей, а уж потом — в монастырь ее, блудню окаянную.
Прихватив двух стражников, копавших могилу, соратники государя поспешили к могиле.
Вскоре они приплелись обратно во дворец — на ватных ногах, словно побитые собаки. Басманов и Малюта повалились в ноги государю:
— В гробу Василисы нет. Вознеслась, должно быть…
— Куда вознеслась? — Государь вытаращил глаза, словно мерзким сфинктером, пожевал губами.
— На небеси! Домовина пустая…
— Ах, псы поганые! — Иоанн Васильевич стал ногами пинать сподвижников. Заорал: — Кто ведал о секретной могиле? Стражники? Сюда изменников!
Через несколько минут, заливая ковры трапезной кровью, в предсмертных муках корчились оба стражника:
— Не виноваты мы, государь-милостивец.
Сумрачно нахмурившись, Иоанн Васильевич расхаживал по трапезной. Тихим зловещим голосом произнес:
— Кто еще про могилу знал? Никто? Стало быть, виноват один из вас — или ты, Скуратов, или ты, Басманов! Обоих жизни лишу, скорпиев ядовитых, — не ошибусь! — И государь воздел любимое орудие убийства — посох. Его серебряный наконечник уже был обагрен кровью.
Басманов увернулся, подполз, обнял сафьяновые государевы сапожки:
— Вспомнил, еще отец Никита отпевал… и на могилке служил…
Самодержец опустил посох, задумался: «А что, Никита мог! Читает много, на меня, гордоус, зрит без страха!» Рявкнул:
— Никиту ко мне! И обыщите слободу, погоню на дорогах устройте.
Басманов добавил:
— У Федора, кладбищенского попа, обыскать следует! Они ведь дружки завзятые. А Никита сейчас на службе в Троицком соборе.
— Скуратов — к отцу Федору, все перерой у него! А ты, Басманов, доставь сюда Никиту. Да смотри, чтоб не сбежал, шкуру с тебя спущу!
— У меня небось не убегет, — хвастливо бросил Басманов.
Он выскочил во двор. Метель ударила ему в лицо.
До Троицкого собора — рукой подать. Басманов прибежал туда как раз тогда, когда служба закончилась и последние прихожане спускались с паперти. Возле левого придела Никита о чем-то шептался с тщедушным отцом Федором.
— Вот вы мне, отцы святые, и нужны, — насмешливо сказал Басманов. — Тебя, Никита, приказал государь к нему доставить. А ты, Федор, надобен другу моему Малюте Скуратову. Он как раз к тебе домой собирается, жилы из тебя, фарисея лукавого, вытянет.
Обмер отец Федор, смертельно побледнел. Никита ободрил, подмигнул:
— Беги домой, встречай гостя важного, на питье отважного!
Басманов хмыкнул:
— Кто у нас обедает, тот и наши проделки ведает!
Никита быстро наклонился к уху отца Федора, что-то отрывисто сказал. Басманов злобно прикрикнул:
— Эй, по углам не жмитесь, царю во всем повинитесь! Давай, Никита, облачайся в тулуп да пошли во дворец.
— Скажи государю, что сей миг приду!
Басманов ощерился:
— Уж нет, во дворец купно пойдем! А то ищи тебя потом, как ветра в поле.
Тем временем отец Федор стремглав понесся домой. Прохожие удивленно открывали рот:
— Ба, царские рысаки отца Федора не достанут. Куда он, на пожар?
Никита, тем временем набрасывая тулуп поверх парчовой ризы, изображал на лице радость:
— У меня, друже, нынешнее утро удачливое. Такой случай… боюсь говорить, вдруг проболтаешься кому.
— Чего вякаешь — случай? Об чем это?
— Побожись, что никому не обмолвишься!
— Крест, что ль, целовать? Сказал: никому не проболтаюсь. Ну?
— Мой сарайчик знаешь, где коня ставлю? Достался по наследству от покойного отца Гермогена. Завел сегодня конька, — а он у меня умный, что дьяк думный! — ржет и копытом в землю бьет. Наклонился я, сенцо разгреб — словно блестит что-то. Лопатой копнул, а там — серебряный укропник. Достал его, крышечку открыл — полно золотых монет — толстые, тяжелые, по-грецки написано на них. Во как!
— Куда, отец Никита, чужой клад дел? Поделиться следует со мной.
— Так и быть, пяток монет дам, только вот вернемся от государя…
— После государя тебе ни злато, ни серебро уже не понадобится, — захохотал Басманов. — Одна только панихида потребуется… Царицы, во гроб положенной, нет! Двух стражников, что землю копали, государь посохом, яко копьем, прободил — до смерти. Теперь тебя допрашивать будет.
Никита напустил на себя вид изумленный:
— Кому же мертвый труп надобен, хоть и царицын?
— Ты не ведал, что живая она была положена — для острастки? Уже по всем дорогам рыщут, по всей Александровке. Малюта направился неспроста к твоему дружку — отцу Федору.
Никита возмутился:
— Страсть какая — живьем в гроб! Истинно в Писании сказано: «Яко и тварь рыдает, своего владыки видя бесчинства!»
Басманов оглянулся:
— Не умствуй! Многим разговорчивым ребра сокрушили и кнутом до костей облиховали. Государь ведает, что творит. Ну, святой отец, показывай клад, тобой обретенный, а то я тебя!..
Перекрестился Никита на образа, сказал непонятное:
— Прости, Господи, мое прегрешение! Обаче, и на Страшном суде готов за него ответ держать…
Через левый выход, что в храмовом зале возле алтаря, вышли во двор. Метель, кажется, неистовствовала еще больше. Сразу залепила глаза, туго била в грудь. В двух шагах ничего не было видно. Басманов крепко уцепился за рукав Никиты:
— Так-то спокойней будет, не сбежишь!
Пересекли двор. В дальнем глухом углу подошли к сарайчику, сбитому из крепких бревен. Снаружи стояли небольшие саночки, накрытые рогожей.
— Моя конюшня, — пояснил Никита.
Верный мухортый, почуяв хозяина, радостно заржал. Никита длинным, в два фунта весом ключом отомкнул замок, приоткрыл воротца:
— Проходи, боярин, клад там…
Через минуту-другую послышался глухой удар и крик, приглушенный свистом ветра. Чуть позже, ласково поглаживая холку, Никита вывел в воротца сильного, хорошо откормленного коня. Запряг, прыгнул в саночки:
— Но, милый! Во дворец еду к государю, яко агнец кроткий. В печь огненную!
Наклонив голову, часто перебирая ногами, конь набрал ходу.
Едва Никита вошел в трапезный зал, как государь злобно рявкнул:
— Признавайся, это ты, червь книжный, Василису из могилы поднял?
Простодушное лицо Никиты приняло вид еще более наивный.
— Я?! Нужна мне она, как жезл Ааронов скифу дикому. Так ведь известно, кто из земли ее изъял…
— Кто?!
— Да молодой Басманов! Сейчас пришел в храм, блазнит меня: давай-де сбежим, и Василиса со мной — живая! А еще, государь, он нечестивые глаголы плюскал… Повторить аж отвратно.
— Говори! — грохнул посохом об пол Иоанн Васильевич.
— Вякает: посажу-де Василису на престол и сам царем править стану!
Затрясся государь, аж позеленел от злобы, и на устах пена вышла.
— Ах, аспид хищный! Подать Басманова сюда, я ему возгрю кровавую вышибу! Ух, рожа говенная!
Стража побежала отыскивать Басманова.
Тут как раз появился Скуратов, прогундосил:
— Уж, кажись, все перерыли у отца Федора! Окромя собачонки ободранной да тараканов запечных, ничего животного нет. Прикажешь, батюшка, перепластать его?
Сморщил нос государь:
— Забавиться еще успеешь! Теперь беги ищи молодого Басманова!
Стражники обыскали весь дворец, все переулки-закоулки. С трепетом доложили:
— Как в воду канул!
Государь остановил бешеный взор на Никите.
— Беги, поп, ищи татя зловредного! Не найдешь — с тебя с живого шкуру спущу!
Под прикрытием благодетельной метели Никита отправился к отцу Федору. Тот дрожал, словно лист осиновый.
— Неужто пронесло, Никитушка? Я сделал все по твоему указу: горемычную царицу-матушку в склеп спровадил да под плиту старинную, прямо, прости, Господи, на шкелет истлевший и положил. А уж как плитой задвинул каменной, един Бог ведает про то! Кила теперь небось вывалится. Скуратов, кровопийца, везде, яко пес смердящий, нюхал. Когда он в склеп заглянул, я уж думал, что со страху помру. Да смилостивился сын Давидов! Ничего, пронесло, не нашли государыню нашу.
Облапил Никита отца Федора, ничего не сказал, только на глазу слеза блеснула.
Никита, еще в мирской жизни отличавшийся силой и ловкостью, в сараюшке оглоушил Басманова. Пока он связывал его вожжами, тот пришел в себя, стал голос подавать. Никита воткнул ему в рот кляп и сокрушенно вздохнул:
— Много от тебя, Басманов, выблядок позорный, другие терпели, потерпи и ты нынче. Исполненный всяких пакостей, лей слезы и умоляй прощения Царя Небесного. Помазан ты, Басманов, блудною тиною и воней злосмрадною повит. Кайся, ибо Господь кающихся прощает и припадающих к нему приемлет. А я тебя и соломкой обложу, и рогожкой накрою, чтоб не простудился… Господь захочет — спасет!
Басманова нашли на третий день. Иоанн Васильевич понял, что Никита провел его, ярился пуще прежнего. И вновь по всем дорогам рыскали утекших, да те уже далеко ушли.
Их путь, как и знаменитого воеводы-беглеца Андрея Курбского, лежал на запад. Но если Курбский обосновался в Литве, то наши добрались до Кракова — в то время столицы Польши.
Когда Никита с Василисой шли мимо Мариацкого костела, Никиту по имени окликнул молодой человек. Это был Викентий Буракевич. Принял он беглецов как самых дорогих гостей.
Именно в его богатом доме — поблизости от королевского замка Вавеля — случилась нежданная встреча. Ее исходом стала хитроумная и страшная месть Василисы своему царственному супругу Иоанну Васильевичу.
Об этом вы узнаете из следующего рассказа.
В Краков Василиса и Никита добрались лишь к весне. Как удалось избежать погони царской, как не разорвали их голодные волчьи стаи, как не ограбили и не убили разбойники, которыми кишели леса и проезжие дороги, един Господь ведает.
Польская столица встретила беглецов тающими сугробами, слепящим блеском свежего солнца, изумрудными слезинками, срывающимися с кровель островерхих крыш, шумной бестолочью разноцветной толпы, слонявшейся по древним узким улочкам.
Измученные тяжелой дорогой, беглецы наслаждались покоем в доме Викентия Буракевича. Наследник громадного торгового дела, выпускник Ягеллонского университета, Викентий блестяще владел русским и немецким языками, был знаменит своими астрологическими познаниями.
Впервые увидав Василису, Викентий был не в силах сдержать восторг:
— Какая очаровательная пани!
И естественно, сразу же влюбился. Нежно целуя ей руку, добавлял:
— Не зря ныне мне покровительствует планета Венера, управляющая красотой, счастьем и сулящая наслаждение любовное, — и поворачивал лицо к Никите: — Вы, дражайший пан, однажды спасли мою жизнь! Но теперь хотите отнять ее. Да, да, отнять! Ибо познакомили с вашей сестрой, от страсти к которой я уже умираю.
Заметим, что московские гости по понятным причинам решили скрывать, что Василиса — супруга Иоанна Васильевича, живьем закопанная в землю и спасенная Никитой. Именно он придумал назвать ее своей сестрой.
Любовная страсть все сильнее жгла сердце Викентия. Улучив момент, когда они остались одни, Викентий бросился на колени, схватил руки Василисы, осыпал поцелуями и воскликнул:
— О, прекрасная пани! По каким-то причинам вам пришлось бежать из Московии. Но пусть мой дом станет и вашей вотчиной, и вашей новой родиной. Я люблю вас и жажду стать вашим мужем!
Василиса рассмеялась русалочьим щекочущим смехом. Ее лицо стало еще прелестней. Она ласково молвила:
— Дорогой Викентий! Признаюсь, вы тоже мне любы. — Она поправила золотое запястье. — Надо мной довлеет страшная тайна. Если вы клянетесь хранить ее, то я вам расскажу немало любопытного.
— Клянусь!
Василиса рассказала все о себе. Викентий был потрясен:
— Сколь превратна судьба: вчера, пани, вы царица, ныне — изгнанница! Но я отомщу за вас!
— Каким образом, Викентий, вы можете отомстить могущественному сатрапу?
Мужественное лицо молодого человека стало вдохновенным.
— Под видом странствующего астролога я приду в Москву, изыщу способ предстать пред царскими очами и предреку ему скорую смерть.
— Какая же это месть?
— Представьте, Василиса, что должен испытать тот, кто приговорен ждать своей кончины? Эти муки ни с чем не сравнимы. Вы когда родились? Семнадцатого марта? Вот этот срок я ему и назначу.
— Но если он не поверит?
— Сделаю так, что поверит. Да поможет мне Матерь Божья наказать царя-убийцу!
— А коли он казнит вас? Ведь лжепророков и лжепредсказателей на костре жгут…
— Ради вас, моя царица, я готов на самые горчайшие муки! Лишь бы вы полюбили меня… Но русский государь суеверен, он выслушает меня, отпустит восвояси, а сам останется наедине со страшным предсказанием!
Не прошло и нескольких недель, как Викентий, прихватив для компании двух товарищей своих по университету, таких же любителей приключений, как и он сам, отправился в далекую Московию.
Не ведал отважный юноша, сколь неожиданно для него повернутся события.
Под вечер жаркого августовского полдня, отойдя от послеобеденного сна, Иоанн Васильевич развлекался игрой в шахматы. Его напарником был боярин Борис Годунов, игрок искусный.
В тронном зале, мягко ступая козловыми, красного цвета сапожками, появился Петр Басманов, приятель Годунова.
— Что ходишь, голову опустив? — полюбопытствовал государь, переставляя фигуру.
— Да как не печалиться, когда сейчас волхвы предсказание мне сделали удивительное.
— Ну, чего тебе волхвы, Божьи люди, сказали?
— Да то, что, когда я помру, меня будут попирать царские стопы.
Государь растянул губы в ядовитой улыбке:
— От моих стоп кончину, поди, примешь?
Басманов замялся странно как-то, не ответил.
Государь нахмурил брови:
— Чего молчишь?
Вздохнув, Басманов молвил:
— Увы мне! Эти волхвы, блядины дети, вякают, что я тебя-де переживу. Другой уже государь на престол взойдет.
Ощерился Иоанн Васильевич:
— А ты, змеиное отродье, поди, обрадовался?
— Нет, свет-батюшка, я опечалился и в ухо главному волхву дал. И еще их всех под караул взял.
Государь сгреб в ладонь бороденку, пожевал ее и с ехидством вопросил:
— А что еще сказали?
— Сказали, что когда сын Давидов призовет тебя в небесные селения, то земля содрогнется от плача, а слава твоя просияет на веки веков.
Иоанн Васильевич удовлетворенно хмыкнул:
— Хм, ты, Басманов, обаче, скорпия натуральная! Разве можно волхва, человека Божьего, в ухо бить? Что же тебе будет за преступление против заповеди отеческой? Ох, — государь изобразил крайнее огорчение, перекрестился, — будет тебе огонь да мука. Ты, умоокраденный, лицемерием объят и ложью покрыт, самолюбием одеян. Пусть волхвов пред мои очи поставят!
Подталкивая секирами, рынды ввели в тронный зал трех молодых людей приличной наружности. Те смиренно пали ниц.
Государь с любопытством воззрился на них:
— Кто вы, откуда?
Заговорил младший. Было ему лет двадцать шесть. Несмотря на то что от дальнего путешествия он похудел и почернел, что его одежда изрядно пропылилась, у него был вид значительный, вызывавший невольное уважение. Говорил юноша по-русски довольно чисто, выражался красиво:
— Не взыщите с нас, государь! Люди мы дальние, дорожные. Обходим все земли, любопытство утоляем свое: кто, где и как живет?
— И как у нас, понравилось? — Государь прищурил глаз.
— Просторы твоего, государь, царства необозримы! Народ после Матери Божьей более всего почитает тебя, свет неизреченный, хвалит твое боголюбие, доброту бесконечную, а того более — твою строгость и прилежание к порядку. Люди твои, государь, трудолюбивы, леса кишат полезным для охоты зверьем, а реки — рыбой…
Иоанн Васильевич победоносно посмотрел на разинувших рот бояр и молвил:
— Да, царство мое богатое! Всего хватает. Нынче, сказать для примера, в Москве-реке, возле самого Кремля, выловили осетра двухпудового. Милости просим за наш стол! А сейчас вас, странники, проводят в покои. Отдохните, и продолжим наши беседы…
Государь не то что любил, но испытывал едва ли не мистический ужас, смешанный с восторгом, перед людьми не от мира сего — юродивыми, факирами, звездочетами, волхвами, прорицателями. «Все помрем, да только вот когда? — размышлял он. — Об том и надо спросить волхвов».
Иоанн Васильевич, уставившись мутным взором усталых, с красными прожилками глаз, с любопытством вопрошал звездочета:
— Ну, говори, из каких земель пришли?
Викентий, попивая вино, врал от души:
— Родился я без малого две тысячи лет назад. Мать моя — знаменитая куртизанка Лейла, а отец — сам великий царь Филипп Второй, отец Александра Македонского. Со сводным братом я дружил, вместе на войну ходили: гнали персов в Гавгамелах, топтали горячими конями землю царя Ахменида. Моим учителем был Клавдий Птолемей, я помогал ему излагать звездную систему мироздания в его знаменитом труде «Альмагест».
Бояре с удивлением таращили глаза, а Иоанн Васильевич важно качал головой:
— В моей библиотеке есть список сей астрономической энциклопедии! А когда, Божий человек, ты прозревать кончину людей научился?
— Сие, государь, случилось на горе Голгофе, что близ Иерусалима, когда распинали Христа промеж двух разбойников. Меня вдруг словно озарило, вот с той давней поры и предсказываю… И все языки мира вмиг постиг!
Иоанн Васильевич недоверчиво скривил рот:
— Не врешь ли? Сейчас тебя испытаю. Эй, кто там, приведите сюда Бомелиуса!
Низко кланяясь, появился лекарь. Государь сказал:
— Поговори-ка со звездочетом на языке своем!
Немец о чем-то спросил. Викентий улыбнулся, бойко ответил — на немецком же. Бомелиус перевел:
— Господин говорит, что не только немецкий, но даже птичий язык ведает. Произношение у него такое, словно век провел в Пруссии. Пришел сюда с двумя своими учениками по той причине, что слава о тебе, великий государь, летит по всем землям.
Иоанн Васильевич аж приосанился, на его лице появилась довольная улыбка. Он обратился к Викентию:
— И что говорят обо мне в чужих землях?
— То, что ты, государь, приумножил свое царство во сто крат. Завоевал татарскую Казань, богатую Астрахань и земли многие по течению Волги, Камы, Вятки, по побережью Каспийского моря и многие, многие другие. Крепкой рукой ты держишь власть: караешь изменников, награждаешь щедро верных слуг. Ты тот, на кого изливается благодать Божья.
Государь взял со своей тарелки изрядный кусок осетрины.
— Вот, человек Божий, насыщай свое чрево! — и протянул Викентию. — Вино пей до дна. Про славу мою ты хорошо рек. Но по дьяволовым козням не было мне удачи в женах. Можешь ли ты ведать, какова судьба и где ныне Василиса Мелентьева?
Викентий не спеша, степенно пережевал осетрину, утер полотенцем уста и лишь после этого сказал:
— Для этого трудного гадания следует употребить таблицы арабской магической каббалистики. После обеда я выполню, государь, твою просьбу.
…Иоанн Васильевич все оставшееся время нетерпеливо дергал ногой, но, вопреки своему нраву, Викентия не погонял.
Обильное, до отрыжки, до коликов в животе, с бесконечным припаданием к кубкам с вином, пиршество завершилось. Перекрестившись, гости, тяжело дыша, медленно приходили в себя. Одни, испуская утробные звуки, широко зевали, другие откровенно спали, уткнувшись лбами в стол.
— Пошли все вон! — вдруг гаркнул государь. — Надоели, обжоры треклятые. Остаться лишь волхвам да ближним.
Трапезная вмиг расчистилась.
Государь уставился мутным взглядом на Викентия:
— Начинай, Божий человек!
Тот извлек из мешка, который был при нем, пять больших таблиц, исписанных цифрами. Шестая — ключ к каббале, где под латинским алфавитом стояли соответствующие цифры. Свинцовым карандашом стал что-то записывать на полоске папируса. Через малое время произнес:
— Василиса Мелентьева напрасно пострадала от какого-то могущественного человека. Архангел Михаил по приказу сына Давидова забрал ее из гроба и отнес на седьмое небо. — С печалью взглянул на царя: — Так что, государь, сия особа на земле более не обретается.
Грозный, пытаясь осмыслить ответ и свою вину перед сыном Давидовым, а также перед архангелом Михаилом, тяжко вздохнул и спросил главное:
— Ты, Божий человек, нынче говорил рабу моему Басманову, что мне-де жить осталось недолго? Так ли это?
Викентий скорбно опустил голову:
— Да, великий государь. И признаюсь тебе, что именно сия причина и позвала меня в дорогу. Прежде чем ты отойдешь ко всем святым, я возжаждал насладиться зрелищем — захотел зреть тебя, мудрого и непобедимого.
Иоанн Васильевич побледнел, пожевал губами, как он это всегда делал во время сильного волнения.
— Не безумие ли речет в тебе? Али это ухищрение бесовское? Ась?
— Нет, великий государь, это говорят звезды! Следующий год — тысяча пятьсот восемьдесят четвертый от Рождества Христова, год планеты Меркурия. Еще незабвенный учитель мой, мудростью которого я всегда восхищаюсь, Клавдий Птолемей, определил Меркурия как планету мудрости, военного порядка, суровости. Но ежели против сей планеты обозначится кровавая звезда Тодес и своим лучом укажет на город, где благоденствует могущественный царь, то сей царь спустя двести двадцать два дня отдаст душу Богу.
— И что же?
— А то, что за тобой смерть, государь, явится в Кириллин день — семнадцатого марта следующего года.
Иоанн Васильевич скорбно поник. Притихли и окружающие.
Годунов покачал головой:
— Враки, поди!
— Государь наш проживет еще долго, — поддержал его Басманов, — дольше всех нас, недостойных.
Викентий развел руками:
— Сие не от себя реку, эти предсказания зиждутся на твердой основе — называется наука астрология.
Иоанн Васильевич ничего не возразил. Последнее время что-то случилось с ним. Все чаще, и не только во сне, но и наяву он видел лица тех, кого не пожалел, лишил жизни: и стремянного Никиту Мелентьева, и царицу Марию Долгорукую, и ее брата Петра, и сокольничего Ивана Колычева, и многих, многих других. Все они являлись в самом страшном виде: окровавленные, изувеченные, с выбитыми зубами и пустыми глазницами.
Он пытался глушить эти видения пьянством, но старый, ослабленный дурной жизнью организм уже не принимал алкоголь. Головная боль сделалась постоянной. Мертвые лица теснились перед ним, выкрикивали: «Нас убил, убей и себя!»
Государь на коленях полз к образам, бросал до тысячи поклонов и час и два плакал над собою. И уже ничего не тешило, уже жизнь и впрямь опротивела.
Но теперь, когда волхв предсказал скорую смерть, желание жизни вновь проснулось, и смерть, тление сделались нестерпимо ужасными. Государь хотел отпустить волхва, но Годунов сказал:
— Если ты, Божий человек, не врешь, то тебе опасаться нечего. Но коли понапрасну смущаешь государя-света, то мы тебя сожжем на костре. Посему оставайся во дворце, дожидайся предреченного тобою срока.
Басманов одобрил приятеля:
— Верно, дожидайся! А то еще чернь проведает, так в государстве неустройства случиться могут. Нечего народ блазнить!
Викентия и его приятелей поселили в клети. Кормили и обращались хорошо, но уходить запретили под страхом смерти.
Дни потянулись мучительно долгие, ибо нет для человека наказания страшнее, чем несвобода.
Государь с той поры сделался зело печален. Тело его вдруг начало пухнуть и издавать зловоние. Оставшись в опочивальне, он долбил лбом пол:
— Господи, почто аз не пренебрег красотой мира, по что не отошел в монастырь! А теперь ожидает… геенна огненная?
И ему становилось столь отвратно, что все чаще являлась мысль выпить яду или захлестнуть на своей тонкой морщинистой шее петлю. И тут государя охватывала с новой силой дрожь, и он начинал читать молитвы. И тогда государь вспоминал себя маленьким, родных, ловлю рыбы в Неглинке, любимую собаку Гавку, езду по Москве в маленькой тележке в окружении стражи с бердышами, радостные крики простолюдинов. И если раньше он гордился своим исключительным положением, то теперь искренне и страстно завидовал простым людям, которым не было нужды кого-либо убивать, которые всегда были свободны, ходили с кем хотели и где хотели.
И однажды Иоанн Васильевич решился: он налил в бокал вина, насыпал белого ядовитого порошка, перекрестился и быстро выпил. Начались страшные рези в желудке. На крики государя сбежались люди, и Бомелиус его откачал.
Государь покорился, словно невольник в темнице, дожидающийся смертного часа.
Вот наступило утро 17 марта 1584 года. За зубчатыми стенами Кремля, за легкими волнами Москвы-реки вставало радостное свежее солнце.
Здоровье государя, почти все время ухудшавшееся, вдруг в последние дни пошло на поправку. Тело стало отекать меньше. Страшные видения почти полностью прекратились.
Государь с удивлением, даже с некоторой веселостью вспоминал те страхи, которые пережил за последние месяцы с того дня, как ему была предсказана смерть.
Басманов с сатанинской улыбкой потирал ладони:
— Ну, звездочет, где он? Сейчас будем на Красной площади жечь шакала поганого!
Явился Викентий. Царедворцы и сбившаяся в кучку челядь с любопытством уставились на волхва. Басманов заглянул в лицо Викентия, елейным голосом протянул:
— Ну, латынянин гнусный! Зенки свои расторопь. Государь-свет, хвала Богу, силен, как никогда. Зришь ли сие, идолослужитель треклятый?
Весело улыбаясь, Иоанн Васильевич тоже вопросил:
— Ну, звезды наврали? Назначенный день — сегодня, а я живой!
Викентий негромко, обыденным голосом произнес:
— Государь, но сейчас лишь утро! Кириллин день еще не миновал…
Иоанн Васильевич словно поперхнулся: хотел еще чего-то сказать, да промолчал.
Он вновь ходил хмурым. От обеда отказался.
Вечером сел с Годуновым в шахматы играть. Пили вино.
Проиграл две партии. Никогда прежде Годунов у государя не рисковал выигрывать. Государь хотел сказать об этом, как вдруг дико вскрикнул, вытаращил глаза и замертво рухнул на ковер. Изо рта у него обильно кровавая пена пошла.
— Лекаря скорее! — крикнул Годунов.
Прибежал Бомелиус, пощупал пульс:
— Тело уже рассталось с духом…
Все перекрестились. Басманов особой печали не выказал:
— Бог дал, Бог взял!
Зато простой народ скорбел по-настоящему. Тысячи людей стекались в Москву. Горестные вопли неслись в небо. Годунов с печальным удивлением качал головой:
— А если бы покойник истребил народу в два раза больше, так стенаний о нем тоже было бы больше? Сказывают, о кровавом Калигуле и безумном Нероне простолюдины скорбели как о родных сыновьях. Удивительно, да и только — сколь сильно чернь любит ярмо да кнут.
По Москве гулял слух: «Иоанн Васильевич отравлен приближенными!» Среди вероятных убийц называли и Бориса Годунова, и вошедшего с ним в сговор чужеземного звездочета. Ведь у Викентия и впрямь не было выбора: или самому сгореть на костре, или подсыпать государю в вино яд. Ничто так не толкает на убийство, как страх перед будущей жертвой. А под этим страхом постоянно жили все приближенные государя.
Впрочем, история — дело темное. Ведь многие остались в убеждении, что Василиса, будучи закопанной живьем, так и приняла мученическую смерть.
И что стало с нашими героями? Викентий Буракевич был отпущен на свободу, добрался до Кракова. Василиса уже знала о смерти своего бывшего мужа — Иоанна Васильевича. План ее — заставить страдать и изнывать от страха государя — блестяще осуществился, но она радости от этого не чувствовала. Викентий стал ее мужем, она родила ему пятерых детей. В искренней молитве уста ее жарко шептали:
— Спасибо, Господи, за мое нынешнее счастье! Семью свою не променяю за все короны царские…
Священник отец Никита, поднявший царицу из могилы, ушел обратно в Россию и уединился в одном из северных монастырей, замаливая свои и чужие грехи.
Что касается Бориса Годунова, то всем известно о его вступлении на российский престол. Случилось это спустя четырнадцать лет после смерти Иоанна Васильевича.
Оправдалось предсказание относительно Петра Басманова. Он отчаянно защищал Гришку Отрепьева, сказавшегося царем Дмитрием, сыном Иоанна Васильевича. Они оба были зарублены. По свидетельству очевидца тех событий Самуила Маскевича, труп Лжедмитрия бояре-заговорщики оттащили на базар и бросили на торговый стол. А на другом, «несколько пониже, расположили тело Басманова, так что ноги первого, свесившись, касались груди второго».
Как видим, предсказания даже лжепророков порой сбываются.
Шел 1606 год.
На Руси царила смута.
В утреннем блеске свежо благоухали сады боярина Кирилла Нарышкина. Солнце встало за дальними дубами, озаряя ясную призрачность нежно-перламутрового небосвода.
И хотя час был ранний, жизнь уже шла своим ходом. Пастух гнал на пастбище мычащее и блеющее стадо. На хозяйственном дворе возле амбаров переругивались мужики. Ловко орудуя «окаянной» рукой, жилистый рыжеватый Пармен монотонно долбил молотом по наковальне. Сильным голосом он выговаривал тщедушному мужичонке: «Каурого я тебе ковал на прошлой неделе, а ты, такой-сякой, опять приперся!»
Застоявшиеся за ночь лошади нетерпеливо ржали в конюшне, просясь на волю. Возле колодца судачили бабы. С гнусавыми напевами подошли нищие. Хозяйская дочь, круглолицая красавица Наталья, вынесла им каравай горячего хлеба и свежих с грядки огурцов.
Тяжело опираясь на перила, с крыльца властным взором наблюдал за утренней жизнью своей вотчины Кирилл Полуэктович Нарышкин. Мысли, словно жернова, медленно вращались в его крупной голове. Думал он о том, что жизнь с каждым годом становится все плоше: неурожай следует за неурожаем, крестьяне мрут или пускаются в бега. Наталья и лицом, и статью взяла, да замуж ее за кого отдать? Женихи богатых невест ищут, а он, Нарышкин, и рода худого, и в бедности прозябает. А девка Наталья добрая, не нравная. Когда беда пришла к Никите Кривому, так последние медяки в доме собрала, отдала ему в малое хоть утешение.
Про беду сию, случившуюся в конце мая, как раз под праздник Рождества Иоанна Предтечи, вся округа судачила. Пятнадцатилетнюю девку Парашку, дочь Кривого, нашли в недальнем овраге. Валялась задавленной, с задранным подолом, белые ноги кровью были перемазаны.
Татя не нашли, а грешили на цыган, которые как раз в те дни неподалеку шастали. Мужики, схватив вилы, пошли искать, хотели всех цыган перебить, да их след простыл.
Ах, лучше не вспоминать о том зверстве, сам звереешь!
Нелегкие мысли Нарышкина были нарушены малолеткой сиротинушкой Аленкой, вместе с тринадцатилетней сестренкой Ариной живущей на девичьей половине дома и занимавшейся вязанием кружев.
Аленка грохнулась перед крыльцом наземь, запричитала:
— Ой, боярин, беда! Аринушка моя пропала…
— Не блажи, дура! — строго приказал Нарышкин. — Толком реки.
Всхлипывая и заикаясь на каждом слове, Аленка лепетала:
— Вчерась меня на гумно молотить посылали, намаялась там без привычки, засветло спать улеглась. Ночью вдруг пробудилась, в светлице лишь лампадка светит, а кровать сестренки пустая, неразобранная… — вновь разревелась Аленка.
— И чего ж, тюхтя, ты никого не разбудила?
— Да я думала, что сестренка опять у крестной заночевала. Сейчас побегла к ней, а та говорит, что моей Аринушки не было. А-а!
Нарышкин задумчиво стал мять седую бороду, но дочь Наталья властно, не пугаясь присутствия отца, распорядилась:
— Аленка, беги к пономарю, пусть в колокол звонит, народ собирает. Эй, Пармен, туши огонь в кузнице, бери мужиков с вилами, спешите на луговину, где цыгане табором останавливаются. Может, их козни?
Пармен погрозил кулачищем:
— Всех их, чертей, самолично переведу! Вторую девку сгубили, антихристы.
…На колокольне тревожно и часто пономарь забил во всполошный колокол — как на пожар. От набатного звука с карканьем взмыла в небесную синь воронья стая. Церковь стояла на горе, и звон разносился до самого слияния горизонта с землей. Побросав орудия труда, с полей в село спешили селяне. Вскоре большая толпа собралась возле деревянной церквушки. На паперть взошел Нарышкин, откашлялся в клочковатую бородищу и густым голосом прогудел:
— Нынче в ночное время, дьявольскими кознями, пропала девка Арина, сирота. Зело сие тревожно, ибо памятую про несчастную Парашку. Горе тому злодею будет, лучше бы он не родился, что тебе Иуда. А коли кто найдет Арину живой-здоровой, тому на радостях поставлю ведро хлебного винца.
В толпе одобрительно зашумели:
— Оно хорошо, коли счастье такое привалит.
…Разбившись партиями по пять-шесть человек, пошли обыскивать окрестности села — близкие и дальние.
Солнце еще в полдня не поднялось, как к Нарышкину прибежали гонцы.
В дальнем овраге, что был менее версты от села, наспех кое-как прикрытая свеженаломанными ветвями липы, орешника и ольхи, на самом дне, где струился прохладный ручеек, лежала несчастная сирота. Вода перекатывалась через ее оголенные ноги и живот, запрокинутое набок и лежавшее поверх воды лицо было облеплено конскими оводами, слепнями и жирными мухами.
Селяне стояли притихшие, словно в чем виновные. Многие крестились, женщины навзрыд плакали.
Приехавший верхом на лошаденке старенький священник отец Макарий распорядился:
— Что ж лежать невинно убиенной в непотребном виде? Бог разберет всякую правду и неправду, а пока подымите новопреставленную девицу Арину.
Раскидав ветви, мужики бережно подняли Арину на высокий край оврага и положили на рубаху, которую кузнец Пармен сдернул с себя.
Отец Макарий начал заупокойную литию:
— Со духи праведных скончавшихся…
Грустный напев никак не вязался с веселым солнечным деньком, с хлопотливым жужжанием пчелок, заливистыми трелями жаворонков, пряным запахом скошенных трав, со знойно-эмалевыми просветами неба среди густых ветвей деревьев, росших вдоль оврага. Господи, как невообразимо прекрасен Твой мир!
Из деревни пригнали телегу, положили на сено Арину и накрыли холстиной. Пармен показал на деревья и кусты со свежими обломанными ветками:
— Вот, бес окаянный, кровопивец ненасытный, зелень ломал да на жертву кидал. Думал, не заметят убиенную. Ан нет, правда всегда проявится.
И, скорбно повесив голову, двинулся за телегой.
Нарышкин грузно влез в седло, направился к селу. Мучимый тяжкими раздумьями, время от времени он столь шумно вздыхал, что молодая лошаденка опасливо косилась на него налитым кровью глазом. Наконец принял решение, еще раз вздохнул — облегченно теперь, и, сдернув с головы старенькую жаркую шапку, крытую выцветшим алым бархатом, широко осенил себя крестным знамением. Крупные черты лица его с узким сжатым ртом сразу разгладились.
Ранним утром другого дня Нарышкин отправился в церковь и долго молился, так что отец Макарий про себя решил: «Что-то боярин мой задумал, усердия в нем много ныне!»
Во время утренней трапезы объявил решение:
— Скорбию и печалию сердце мое уязвленно стало. Пять вас детей у меня, и все дочери — одна другой меньше. Не человек, а собака бешеная лютует в наших пределах, и кого поразит — нам неизвестно. Гонялись по всем дорогам-тропинкам — не выловили злодея. И решил я: Натальюшка-свет, ты единственная у нас в возраст невестин вызрела, за тебя мне кручинней всего. Ныне же сбирайся, повезу тебя в Москву.
Дико дочери завыли, супруга тяжелым мешком повалилась Нарышкину в ноги, запричитала:
— Куда ж ты ее, на срам какой девицу из дома выпроваживаешь?
Топнул гневно ногой Нарышкин, у самого на сердце кошки скребли, Наталья — дитя любимое.
— Цыц, молчать! Ухи надеру, так узнаете, как перечить. Не на срам — Артамону Сергеевичу Матвееву представлю ее. Человек мне он не посторонний, а свояк, Натальюшке — отец крестный.
Уцепилась супруга за сапоги Нарышкина, воет, тоску усугубляет:
— Не отдам на бесчестье!..
— Не велика честь, коли нечего есть! А у Матвеева — дом полной чашей, сам государь его привечает, из своей тарелки куски дает. — И, смягчившись, добавил: — Натальюшка — красавица писаная, чего ей тут в глухомани киснуть? А там все жениха ей Матвеев найдет — приказного или, коли повезет, так и стрельца. Смекаешь? А первее всего — дрожать каждодневно не будем.
На другое утро собрали скудные наряды дочери — летник и охабень атласные, опашень, расшитый жемчугом, телогрею камковую, пользованный, не новый приволок на тафте для постели, убрусы и утиральники шитые, полдюжины простыней хлопчатых, перину и подушки пуховые и прочее. Все это уложили в сундук большой кованый, погрузили все в старинный рыдван, Иоанна Васильевича помнивший, впрягли тройку сильных лошадей и заскрипели колесами к Москве-матушке. Впрочем, до града столичного — рукой подать.
Солнце только из зенита свалилось, как Нарышкин, отдав стражникам алтын, в Ильинские ворота въехал.
А вокруг народу множество — и суетящаяся челядь, и крестьяне на возах с провизией и дровами, и пеший люд, и подьячие в расшитых кафтанах, и красавцы всадники в богатых одеждах — ах, шумна и любопытна московская жизнь!
Остановились у могучих ворот, за которыми виднелись высоченные хоромы. Солнце весело поблескивало в слюдяных окошках. Злые псы рычали за оградой. Нарышкин поклонился вышедшему из калитки дородному, с красной мордой слуге:
— Спаси Христос, добрый человек! Доложи, сделай милость, боярину Артамону Сергеевичу: прибыл, дескать, свояк его Кирилка Нарышкин.
Слуга важно посопел, выковыривая пальцем из зубов обеденное мясо. Назидательно проговорил:
— Надо ведать: боярин опосля трапезы почивает. — Уставившись глазами в развалюху рыдван, долго соображал что-то. Сытно икнув, милостиво позволил: — Ну, коли не врешь, что свояк, въезжай во двор. Воду из колодца для лошадей взять могишь, а овес — ни-ни! Увижу — псов натравлю.
Рыдван завели в богатый двор, поставили в тени громадных дубов, лошадей выпрягли. Затомившаяся переездом Наталья легко спрыгнула на землю. Она с любопытством озирала невиданной прежде красоты крыльцо резного дерева, крышу луковицей над ним, кровлю шатром, мудреных деревянных зверей на наличниках: «Ах, лепота сказочная!»
Часа через два, позевывая, почесываясь, из покоев людских начал народ выходить на свет Божий. Всеобщий послеобеденный сон отлетал прочь. Вскоре появился в кумачовом кафтане слуга. Обращаясь к возчику, сказал:
— Боярин велел распрягать, овса зададим лошадкам. — Повернул сытое лицо к Нарышкину: — А ты пойдем, боярин к себе требует.
Войдя в золоченые палаты, Нарышкин упал перед Матвеевым на колени:
— Не гневайся, свет-батюшка Артамон Сергеевич, больше негде искать защиты и помощи… — И Нарышкин поведал о страшных событиях в его вотчине.
— Твоя Наталья поживет у меня, — легко согласился Матвеев. — Сын у меня есть, пусть и дочь теперь будет. Крестница — дитя от Бога.
…Оставив Наталью, на другой день спозаранку Нарышкин отправился восвояси.
Боярин Матвеев был канцлером иностранных дел и любимцем государя. Алексей Михайлович, словно забывая о своем величии, на зависть царедворцам, запросто бывал в доме Матвеева.
Так случилось и на другой день по приезде Натальи.
Государь, внезапно появившись к ужину, милостиво сказал:
— Боярин Матвеев, твой стол порядочно приготовлен, так что мне захотелось с тобой трапезовать. Но с уговором: пусть никто для меня не тревожится, пусть с нами сядут все, кому накрыто.
— Сделайте милость, — низко поклонился Матвеев и приказал звать ближних.
Государь знал семейных боярина и был приятно удивлен, увидав на сей раз неизвестную девицу с круглым личиком, густой косой, убранной под кику, живыми и ласковыми глазами.
— Это дочь моего свояка Нарышкина, — объяснил Матвеев. — Моя крестница. У них беда… — И рассказал, что знал.
Государь неприятно изумился:
— И что, злодея все еще не поймали?
— Да как его поймаешь? Земля велика. Сделал свое черное дело и, таракану подобно, забрался в какую-нибудь щель.
Государь обратился к Наталье:
— А что, девица, в деревне хорошо жить, не скучно?
— Эх, государь, скучать нам некогда — за домом глаз да глаз нужен, — смело отвечала Наталья.
— А чем же батюшка твой тогда занимается?
— У батюшки тоже хлопот полон рот. К тому ж он охотник. Перепелов в полях у нас страсть сколько.
Государь живо ответил:
— Так и у меня охота большая! Очень перепелиную охоту люблю. Во ржах спелых за ними погоняешься, так лет десять словно с плеч скинешь.
— И куда скидывать? Вы, государь, совсем еще молоды. — Наталья лукаво взглянула на собеседника. — И удалец, и отчаянный храбрец!
Государь приосанился:
— Что ж, еще не весь обветшал. — Обратился к Матвееву: — Что, боярин? Едем в деревеньку Нарышкина перепелов гонять? Мне как раз посол Ливонии новые сети подарил, вот и опробуем. И с родителем Натальи познакомимся. Завтра и отправляемся, — азартно заключил он.
Пусть читатель сам догадывается о том переполохе, который случился в доме Нарышкина, когда туда нежданно нагрянула государева кавалькада всадников и карет с припасами. Алексей Михайлович сделал обомлевшему от счастья хозяину вполне царский подарок — охотничье седло арчак, украшенное серебром, золотым шитьем по бархату и чеканкой.
Охота случилась отменной. Государь, которому без малого было сорок, словно мальчишка, гонял перепелов, ловко и сильно перехватывал сети. Когда возвращались из полей домой, Нарышкин указал кнутовищем:
— Вот, государь, овраг, в котором изверг лишил девицу жизни. Смотрите, видны еще обломанные прутья на деревьях и кустах — ими злодей труп закидал.
Государь зорко вперился взглядом и вдруг живо сказал:
— Изверг — левша! Все ветви обломаны с левой стороны. Не мог же он стоять спиной к оврагу — сверзся бы с высоты. Находился лицом к оврагу, — государь показал, — и «окаянной» рукой выламывал ветки. Нарышкин, в твоих деревеньках есть мужики-левши?
Нарышкин был поражен: как столь простая мысль не пришла ему в голову прежде? И вдруг с ужасом вспомнил:
— «Окаянная» рука? Неужто сие злодейство учинил Пармен-кузнец? Он у нас лишь нынешней весной поселился. Кузнец нужен, я его от оброка на три года освободил.
Среди приехавших с государем слуг нашлись умельцы допрашивать. Пармен под их нажимом быстро признался в убийствах. Девушек он подстерегал, спрятавшись в кустах возле оврага. Что касается Арины, так она сама спустилась в овраг, чтобы полакомиться с кустов малины. И еще Пармен повинился в одном убийстве девушки, которое совершил в Суздале, откуда и перебрался к Нарышкину.
Злодея, под проклятия сельчан, заковали в железо и отправили в Москву. Здесь на Болотной площади его колесовали — в назидание другим кровопийцам.
Круглое личико Натальи Нарышкиной поразило, видать, государя в самое сердце. Он стал чаще бывать у Матвеева и каждый раз требовал:
— Пусть твоя питомица разделит с нами трапезу!
Матвеев притворно ворчал:
— Честь ей слишком великая!
Однажды государь сказал:
— Боярин, а ты о судьбе Нарышкиной задумывался? Девицу пора под венец ставить.
— Ах, государь, — отвечал со вздохом Матвеев, — Наталья всем взяла — и собой хороша, и благонравна, и умна, да только жених ей не скоро сыщется.
— Что так? — удивился государь.
— Девушка она бедная, а нынешняя молодежь не столько на невест глядит, сколько в сундуки с приданым заглядывает: много ли там золота-серебра?
Государь глубокомысленно заметил:
— В таком случае я сам сыщу достойного жениха. Знаю одного: он любит Наталью, хочет взять за себя, а богатства у него столько, что и отдаленным потомкам достанет.
— Кто такой?
— Этот жених — я сам.
Матвеев изумился до крайности. Он было выпучил глаза, затем грохнулся на колени:
— Помилуйте, государь, не делайте этого! И без того знатнейшие вельможи смертельно завидуют отменной милости, которой вы меня удостаиваете. А когда узнают, что вы мою крестницу в царицы произвели, сживут меня со света.
— Не печалься об этом. Никому ничего о нашем замысле не скажем. Мы все сделаем по обычаю. На весну назначим смотрины самых красивых девушек. А там дело решим. — И государь в порыве чувств обнял Матвеева.
Тот от умиления чувств прослезился:
— Благодетель мой!..
Породниться с Алексеем Михайловичем пожелали самые знатные князья и бояре — Колычевы, Мусины-Пушкины, Толстые, Гагарины, Долгорукие и прочие. Но на сей раз на смотрины допустили, как никогда, мало девиц — меньше шести десятков. К всеобщему изумлению, 18 апреля 1669 года (по другим сведениям — в сентябре 1670-го) государь сделал свой выбор. Его невестой стала красавица «ничтожной фамилии» — Наталья Нарышкина.
22 января 1671 года государь с обычными обрядами обвенчался с Натальей Кирилловной.
Спустя шестнадцать месяцев, 30 мая 1672 года, в день преподобного Исаакия Далматского, в первом часу пополуночи молодая царица обрадовала государя рождением сына. Нарекли его Петром. А Великим он стал уже позже.
В пять утра колокольный звон поплыл над садами и золотом церковных куполов Москвы, возвещая: родился царевич!
Митрополит Новгородский Питирим с духовенством совершил молебствование в Успенском соборе. По лицу счастливого отца катились слезы радости.
Поклонившись праху родителей, покоившихся в Архангельском соборе и в церкви Вознесенского девичьего монастыря, он вернулся во дворец. Ради счастливого дня отец царицы Кирилл Полуэктович Нарышкин, а равно как сват Артамон Сергеевич Матвеев были жалованы чином окольничих.
Этим и завершилась сия необычная история, начавшаяся печально, но окончившаяся весьма счастливо.
Уже какой день в Москве стоит необыкновенная для мая сушь. На бесцветном небе, гляди хоть до рези в зенках, ни единого облачка. С реки несет тиной. За кремлевскими стенами сонная дремота, малолюдно. Лишь любимец малолетнего Петра дворцовый плотник Степка Исаев поправляет дверь поварни да, словно мухи лайно, паперть Успенского собора облепили нищие, клосные и прочая рвань.
Впрочем, и тут есть свои аристократы. Побирушка Неонила Самотесова, статью вполне схожая с барыней, красивая глазастая бабешка лет тридцати, на сем месте просит милостыню с трехлетнего возраста. Теперь у Неонилы большой дом за высоким частоколом на берегу Яузы в Котельниках.
— Из многих грошиков большой капитал сбивается, — белозубо смеется Неонила. — Могла бы на себя платья вздеть богатые, слуги бы мне ноги в серебряном тазу омывали, а не здесь обретаться. Да в Писании сказано: трудиться потребно в поте лица своего. Да что тово говорить? Глянь, вон царевич Петр с учителем своим Зотовым! Куда стопы направили? К плотнику Степке. Вишь, шатер потешный зачали строить. Царевич, надежа наша, совсем крошка, а уже молоточком постукивает, тоже в поте лица…
Высокий, узкоплечий, с лицом землистого цвета и словно с застывшей злобной миной, отставной солдат Феогност Кривой лающим голосом произнес:
— Сие дело не царское — гвозди забивать и отягощать младую плоть трудами выше меры. Он должон важность в себе соблюдать, потому как помазанник. — Кривой пытался ухаживать за Неонилой, но та дала ему от ворот поворот, вот он и злобствует, супротив перечит.
В разговор встрял дурачок Афанасий, глумец и бесстыдник, карла с громадной, подобно тыкве, головой. Он ударил себя ладонями по голой заднице, ловко кувыркнулся в пыли, так что мелькнули никогда не мытые пятки, загундосил:
— А Софьюшка-царевна плод, в блудном грехе с Васькой Голицыным зачатый, стравила и кошкам бросила. Те и сожрали. Хе-хе!
— Цыц, кобель окаянный! — Неонила опасливо оглянулась. — Глупое речешь. Прикрой, срамник, яйца свои, на мысли не наталкивай.
Кривой захохотал, сухо закашлялся, потом задумчиво прищурил глаз, словно впервые разглядывая Афанасия.
— Ты, Афанасий, и впрямь с ума попятился. Грехи только у нас, грязи дорожной, бывают, а у высочайших персон разгулкой времени называется. — Он замолк, скорбно-иронически покачивая головой и немытой рукой с загнутыми ногтями, похожими на когти, почесывая себе спину. И вдруг, намертво ухватив Неонилу и Афанасия, истошно заорал: — Слово и дело!
Вся нищая братия, услыхав сии страшные слова, как горох посыпалась с паперти, бросилась врассыпную. Ибо по закону каждый из них обязан был показывать на тех, кто говорил слова, противные царственным особам. Без пыток тут никак нельзя было, а кто правый, кто виноватый, того никогда на Руси не разбирали.
— Почто великий шум? — обрадовался Петр, потянул за кафтан Зотова. — Глянь-ка, под караул людишек взяли…
— Теперь их в Сыскной приказ отволокут, это в Китай-городе, возле церкви Василия Блаженного, — объяснил Зотов.
Загорелись глаза у Петра, вцепился в руку Зотова:
— Что с ними делать станут?
— Коли кто крикнул «Слово и дело», значит, тот ведает о преступлении важности государственной. В застенок доставят, а там судьи сидят, секретарь, который по закону все записывает, да еще палачи-дружки поджидают — Емелька Свежев и Мартын Луканов. Судьи вопрошать будут, а палачи пытать — согласно обряду.
— Расскажи, расскажи! — Петр в нетерпении грыз ноготь.
— В застенке дыба сделана: два столба в землю вкопаны, а сверху промеж них — другой столб, поперек лежит. Ручки пытуемому выкрутят да подвесят, а промеж ножек, что ремнем связаны, бревнышко дядя Луканов положит и подпрыгивает. Он пузатый из себя, грузный, вот пытуемый истязание во всю силу и ощутит.
— Зело любопытно сие, вот поглядеть бы! — мечтательно проговорил Петр. — А чего еще?
— Бывает, ручки и ножки вложат в тисочки да свинтят их до крайней степени и держат, не снимая иной раз от утра до вечера. Или привяжут накрепко на голове веревку и ее вертят-вертят, туда-сюда, — Зотов показал на себе, — ну, тут уж совсем полное изумление наступает, очи на лоб, изо рта блевотина, и в чем угодно признаются.
— А коли невиновен? — Глаза Петра сделались совсем круглыми.
— Это, батюшка, без разницы. Все признаются, потому как человеческая натура пыток не любит. Матушка-правда? Так ее лишь един Бог разберет, а каждый человек о ней свое понятие содержит.
— Ты, дядя Никита, своди меня, когда казнить будут тех, кого нынче под караул взяли.
Петр надолго погрузился в какие-то свои мысли, и лицо его не по-детски стало серьезным. Потом воззрился в очи Зотова:
— Дядя Никита, а ты ведаешь, почему нас царица Софья из Кремлевского дворца выгнать желает? И в Преображенское ехать не позволяет. Иван Максимович Языков говорит, что там-де ремонт начали. Не знаешь? А потому хотят нас всех отправить в Александровскую слободу, чтобы там… — на глазах Петра показались крупные слезы, — всех погубить. Чтоб Софье одной править.
Побледнел Зотов, окрест опасливо оглянулся, приблизил уста к самому уху Петра:
— Где, батюшка, такие речи слыхали?
— Матушка рекла, только приказала о том никому не говорить.
— Вот это верно, никому о том не сказывайте, а то можно к Свежеву и Луканову на дыбу попасть, — и, торопясь перевести беседу на другую тему, затараторил:
— Что-то жарко стало. Пойдемте, Петр Алексеевич, в прохладные палаты, кваску изопьем да в тавлеи сыграем. Петр послушно поплелся за Зотовым. Он глубоко, не по-детски вздохнул и тихо сказал:
— Ох, скучно мне…
Уже после второго удара кнутом на виске все время верещавший дурак Афанасий заорал пуще прежнего:
— Признаюсь, виновен, говорил я предерзостные слова, дескать, стравила плод в чреве своем царица Софья… де зачала его от князя Голицына… Отвяжите, а-а!
Неонила оказалась, как и положено русской женщине, характером крепче мужика. На все мучительства она отвечала:
— Ничего не говорила, ничего не слыхала…
Тогда пузатый Луканов, не знавший ни к кому жалости и при нужде родную мать растянувший бы на дыбе, зажегши веник, медленно гладил им по спине обнаженной женщины. Мучение сие крайне изощренное, но Неонила продолжала упорствовать:
— Не я дерзкие слова говорила!
Тогда палач повернул ее животом вверх, палил горящим веником перси, а затем спустился к срамному месту и здесь особо усердствовал, раздвинув жертве ноги.
Неонила наконец сдалась, крикнула:
— Пропадите вы все пропадом, в чем скажете, в том и признаюсь…
Суд приговорил ее к штрафованию десятью ударами плети и ссылкой на прядильный двор — навечно.
Дурака Афанасия уже на другой день стража вывела на Красную площадь. Загодя был врыт столб, к которому Афанасия, сорвав с него одежды, привязали. Собралась громадная, бездельная, говорливая толпа.
К вящему удовольствию любопытных, появился малолетний царевич Петр и его учитель Зотов. Они под взглядами людей уселись на два обитых алым бархатом креслица, совсем поблизости от столба. Стражники, помахивая бердышами, на приличное расстояние отогнали стоявших рядом.
Хотя народ относился со снисхождением к дуркам и дуракам, видя в них нечто родственное, тем не менее подтрунивал над бедной жертвой. Из толпы неслись веселые крики:
— Эх, какой уд замечательный! Таким заместо оглобли ворота бы запирать!
— Это не бабья радость, это кобыльи слезы!
— Га-га!
Толпа весело ржала.
Наконец вышел подьячий и хрипло, резко бросая в густой воздух слова, зачитал приговор:
— Дураку Афанасию, родства не помнящему, по указу государя Федора Алексеевича, за непристойные слова учинить жестокое наказание копчением. Бывшему солдату Феогносту Кривому за правый донос выдать денег пять алтын и освободить от податей на год.
Началось копчение. К руке Афанасия привязали палку, обмотанную просмоленной паклей. Палач Луканов паклю поджег. Пакля вспыхнула жарко, опалив лицо. Афанасий вскрикнул, дернулся головой, ударившись о столб. Огонь быстро полз по просмоленной пакле, коснулся руки и начал жечь ее. Афанасий, захлебываясь ядовитым дымом, дико орал, то затихая, то возобновляя крик с новой силой.
Толпа веселилась:
— Хорошо, дурак, прокоптишься, так долго не протухнешь!
Петр давно перестал болтать ногами:
— Ах, зело любопытно!
Палач поджег сушняк. Огонь весело взлетел выше головы Афанасия, загорелись, свиваясь в кольца, волосы. Афанасий уже не кричал, он лишь, подобно рыбе, брошенной на сковородку, широко открывал рот.
Ветерок колыхнул в сторону царевича. Он смешно сморщил нос:
— Фу, жареным мясом воняет. Этот кричать больше не будет? — Петр крепко зевнул, перекрестил уста, приказал: — Надоело, скучно тут. Пойдем, Никита, кваску испьем, да нынче надо бы потешную палатку закончить.
В горнице Петр увидал матушку Наталью Кирилловну. Она была одета во вдовий черный опашень и золотопарчовую мантию. Нежной рукой прижала к себе сына, поцеловала в голову.
— Макушка-то, Петруша, у тебя сугубая, дважды, стало быть, под венец тебя ставить будем, — рассмеялась тихим печальным смехом. — Если до того Языков не переведет нас. Свата моего и благодетеля Артамона Сергееевича Матвеева, происками Софьи, змеи сей подколодной, в ссылку позорную отправили. Сами, вишь, власти желают! А сей час Языков сказал нам собираться, на другой неделе всех отправят в Александровскую слободку — теперь, дескать, непременно, задержек не будет. Не за себя боюсь, за тебя, дитятко мое ненаглядное. В том беду зрю и повторяю: умертвят они тебя там, как царевича Димитрия в Угличе. — Она заплакала.
Петр отшатнулся, вырвался из материнских объятий. Лицо его стало бледным, он нервно начал грызть ноготь. Ничего не говоря, ушел к себе в покои.
Весь оставшийся день Петр ходил насупившийся, молчаливый, что-то обдумывая. Даже в деревянных солдат не играл. На лбу у него сложилась складка, которая бывает только у людей, переживших много горя.
Ночью Петр вскрикивал, дергал головой. Постель утром нашли влажной, с желтым пятном посредине. Это, впрочем, и прежде случалось.
Завтрак почти не ел. Когда Зотов начал упрашивать: «Батюшка, не удручайтесь, сделайте милость, кашку скушайте!» — Петр швырнул серебряную миску в лицо учителя, перемазав ему новый кафтан.
Резко вдруг вскочил изо стола, забыв перекрестить лоб, на ходу сквозь зубы выдавил:
— Пойду к Федору!
Он понесся через переходы и узкие повороты так, будто за ним гнался хищный зверь. Влетел к Федору задыхающийся, ухватил его слабую, с тонкими хрупкими ногтями руку, прильнул к ней, истово начал целовать, сквозь детские слезы приговаривая:
— Державный царь, брат мой любимый! Твой холоп Языков и наша сестрица Софья желают меня погубить, яко же древний Годунов царевича Димитрия. А для того задумали, восприя сие намерение, выгнать меня с матерью из дому отца нашего и от тебя отдалити. Или я не сын державного царя Алексея Михайловича, что мне угла в моем родовом дому нет?
Федор Алексеевич некоторое время словно с недоумением смотрел на братца, который был на десять лет моложе, но который говорил и рассуждал, как не всякий думный дьяк умеет. Федор был болезненным и добрым. Он обнял мальчугана, погладил его по щеке, спросил:
— Тебя прийти ко мне научила матушка Наталья?
— Нет, своей волей! Да кому же мне жаловаться на негодных холопей, как не тебе, братец? — И опять поцеловал руку с рыжеватыми волосами, окропил слезами.
Федор вздохнул:
— Во дворце нынче и впрямь тесно стало, развелось всяких приживалок — что полчища прожорливой саранчи. В Александровке пруд рыбой богат, все тебе развлечение. Про злые умыслы — пустой брех. Коли такое прозналось бы, в даль такую не отправил бы, а всех злодеев приказал бы лютой смертью казнить. Иди, не печалуйся, братец Петруша… Поезжай с Богом.
Петр скрипнул зубами, дернул головой и, не прощаясь, ушел.
Он вдруг вспомнил казнь Афанасия, и в голову пришла мысль — каверзная.
Прямо от царя Федора Петр отправился в кремлевский двор, нашел плотника Степана Исаева.
— Постучать молоточком хотите, Петр Алексеевич? — ласково спросил тот, весело блестя красивыми черными глазами и вынимая изо рта гвоздь, — потешную палатку дранкой крыть собирались.
Петр ничего не ответил, лишь оглянулся окрест. В ворота въезжал воз с провизией, возле Успенского собора толпились богомольцы, несколько стражников, хлопая друг друга по плечам, о чем-то громко спорили.
— Скажи, Степан, — решительно произнес Петр, — ты слыхал: меня с матушкой моей Натальей правительница Софья и Языков хотят отправить в Александровку и там, подобно царевичу Димитрию, умертвить?
Плотник побледнел, выронил на землю рубанок и, перекрестившись, произнес, чуть заикаясь от страха:
— Господь с ва-ами, Петр Алексе-евич, что та-акое речете?
Петр округлил глаза:
— А чего особенного я сказал тебе?
— Ну ка-ак же, будто вас… подобно царевичу… в Угличе…
— Вот и ты то же самое говоришь, знаешь об том, — весело вдруг произнес Петр и, повернувшись к стражникам, дискантом крикнул: — Служивые, сюда: слово и дело!
Плотника поволокли в Сыскной приказ.
После третьего удара кнутом на виске кожа сошла с лопатки дворцового плотника, обнажив белую широкую кость. Степка заорал:
— Во всем винюсь, говорил, что царевича Петра Софья умертвить жаждет… А от кого сам услыхал, того не помню…
Судьи составили приговор.
Подьячий Сыскного приказа принес на подпись Федору Алексеевичу экстракт, зачитал:
— «Дворцового плотника Степку Исаева за предерзостные слова и вранье, будто царевна Софья хочет умертвить братца своего Петра, яко Годунов царевича Димитрия, орлить раскаленным стемпелем по лбу, рвать ноздри и отправить в ссылку в Сибирь на вечное житье с женой и детьми и устроить их там на пашню».
Федор Алексеевич указ подтвердил собственной подписью, почесал за ухом и задумчиво покачал головой:
— Коли чернь про то ведает, стало быть, Петруша мне правду рек! — и приказал остановить сборы в Александровку, а отправить семью Петра в подгородное Преображенское, где тот и прежде каждое лето живал. — Все ко мне ближе будет.
Выяснилось, что в Преображенском никакого ремонта Языков не затевал.
Когда в 1682 году Петр сел на трон, ему попалось прошение некой Неонилы Самотесовой, якобы напрасно оговоренной под пыткой, с просьбой позволить вернуться в Москву. Петр в тот случай был в добром расположении духа и прошение подписал утвердительно. Неонила поселилась в своем дому в Котельниках и к Кремлю даже близко теперь не подходила.
Бывший солдат Феогност Кривой вошел во вкус и еще два раза кричал «Слово и дело», но в 1695 году за ложный извет на светлейшего князя Меншикова был бит кнутом нещадно, в клещах палача Луканова потерял язык и ноздри и сослан в Сибирь, в дальние города, в государеву работу навечно.
Что касается плотника Степки, то мудрый не по возрасту Петр и думать про него забыл. И то сказать — политика!
— Увы мне! — стенал Петр, сидя в Преображенском дворце среди близких ему людей. — Пора в Воронеж ехать, флотилию небывалую строить, а правая нога пухнет, ступить мочи нет. Какой тут Воронеж? До ночной посуды доплестись бы! — И Петр с неудовольствием уставился на лекаря Поликоло, которого горячо рекомендовал Лефорт. — Почему меня скверно исцеляешь от недуга, муж ученый?
Высокий, как жердь, узкоплечий, с громадным крючковатым носом, из которого пучками торчал волос, Поликоло с апломбом произнес:
— О, великий государь, по научном исследовании вашего недуга пришел я к мысли, что эта болезнь есть анасакра — подкожная водянка. Какие есть признаки оной? К вечеру опухоль увеличивается, а к утру она убывает, восходя к голове. При сем жилобиение становится частым и неровным, открывается запор на низ, лицо бледнеет…
Петр гневно раздул ноздри, лягнул здоровой ногой:
— «Жилобиение, жилобиение»! Ты, лекарь, дело говори: как недуг облегчить, ведь ночей не сплю. Иоанн Васильевич тебя давно бы сжег, а я зело мучаюсь, тебя терплю.
Поликоло продолжал держать фасон, важно произнес:
— Осмелюсь рекомендовать вашему величеству новей шее достижение науки: два раза в день следует применять кремортартар до одной унции, сладкую ртуть и летучий селитряный спирт.
В разговор встрял новый патриарх Адриян, крошечного роста муж с благостным взором и слабым голосом:
— Аз недоумеваю, свет-государь, отчего ты не ищешь спасения от болезней в сердечной молитве? Полезней всякого лекарства, — патриарх покосился на Поликоло, — съездить в Троицкую лавру и со смирением и надеждой приложиться к святым мощам. Многим помогало чудесным исцелением, поможет и тебе.
Петр хотел было отговориться занятостью, да тут неуместно вылез Никита Зотов, в прошлом учитель государя, а теперь думный дьяк:
— Куда же тебе, государь, в болезни да по морозу? К тому ж на Ярославской дороге орудует шайка разбойницы Маруськи: ни солдат, ни стрельцов не боится, на падает на все богатые поезда.
Эти слова лишь подзадорили молодого государя. Петр округлил глаза на думного дьяка Ромодановского, жесткого, до чужой боли не чувствительного:
— Федор Юрьевич, и на тебя уже нельзя положиться? Почему попущаешь разбойникам? Уже меня, государя, ими стращают!
Ромодановский, одернув на себе новомодный короткий кафтан и политично присев ногами, обутыми в белые чулки, отозвался:
— Посылал, батюшка, роту солдат. Так эта Маруська завела их на незамерзнувшие болота, там они все и сгинули. Но нынче же отправлю две роты преображенцев.
— Даю тебе сроку пять ден, а на шестой отправляюсь на богомолье с дарами (Адриян низко склонил голову) и с обычной свитой — шесть солдат.
Петр все-таки верил в целительность святых мощей, а насчет солдат соврал: про себя решил, что охрану увеличит вдвое.
«Не помешает, хотя напасть никто не посягнет!» — решил он — и ошибся.
Неделю гонялся Ромодановский за разбойницей Маруськой. Солдаты облазили все лесные чащобы, пообмораживали себе щеки и носы, руки и ноги. Поймали лишь пятерых беглых крестьян, которые признались, что «сами тож за Маруськой бегали», желая присоединиться к грозной разбойнице.
— В чужие земли, небось, подалась, — оправдывался Ромодановский перед царем.
Петр страха не ведал. Усевшись в легкий кожаный возок, обитый изнутри мехом, взяв дюжину солдат, он понесся к лавре. За ним следовали еще два возка. В переднем лежали щедрые пожертвования: печатные служебные книги, серебряные подсвечники, три серебряных же паникадила, дорогая посуда и приборы для новой обширной трапезной с богато расписанными сводами, распалубками и нервюрами. Вез Петр и крупное денежное подношение. В заднем возке сидел в окружении солдат Ромодановский.
Дорога была накатистой и пустынной. Напуганные Маруськой, обыватели не отваживались пускаться в путь.
При переезде через старый мост реки Клязьмы несколько бревен, явно подпиленных, вдруг просели. Царский возок опасно накренился, пристяжная лошадь повалилась на бок. Задний возок налетел на царский, лошади запутались в постромках. Началась заварушка, а Ромодановский, как на грех, поотстал.
Из густых зарослей кустов орешника и ольхи, засыпанных пушистым снегом, выскочили десятка три мужиков с безобразными лицами: безносые, с черными клеймами на щеках и лбах. Глаза их сверкали лютой жестокостью, хриплые глотки испускали дикие крики. Вооружены они были кто пищалями, а кто просто кистенями или топорами.
С обеих сторон грянули выстрелы. Снег окрасился кровью. Пока разбойники карабкались по скользкому склону, солдаты успели ружья перезарядить и прицельно выстрелить. Несколько разбойников, забравшихся наверх, упали замертво.
Получив мощный отпор, разбойники заколебались. Казалось, они вот-вот отступят. Вдруг с пищалью наперевес откуда-то появилась складная бабешка в белом полушубке, звонко заорала:
— Окружай их! — Почти не целясь, навскидку, она грохнула выстрелом.
Солдат, стоявший возле царского возка, повалился на снег.
Разбойники приободрились, вновь пошли вперед, норовя опустить топоры на головы солдат.
Но в этот момент вылетел из-за крутого поворота поотставший было возок Ромодановского. Солдаты, его сопровождавшие, открыли меткую стрельбу. Разбойники бросились врассыпную, но никто не ушел. Семь клейменых мужиков были схвачены, восьмой была их предводительница — отчаянная Маруська.
Подобрали трех убитых солдат и еще трех раненых. Связав пленников, побросали их на сани и повернулись вспять — в Москву. Убитых и корчившихся в предсмертных муках разбойников оставили лежать — на корм голодному зверью.
Петр, кажется, не успел проехать Крестовскую заставу, а по Москве уже говорили: обобрал русских людишек государь, нагреб десять возов золота и повез их в земли немецкие. Потому как те наслали на государя порчу и в голове у него произвели охмурение.
Маруська хотела то золото отбить и раздать беднякам, чтобы те за спасение Маруськиной души по церквам свечи возжгли.
У Маруськи же была чародейская ладанка со змеиным порошком, хранящим от булата и пуль. Но во время боя, когда Маруська сто солдат положила, ладанка свалилась, и разбойница сразу силу потеряла.
И отвезли ее, несчастную, в Разбойный приказ. А Петр над ней потешается, лицо ее свечкой жгет.
На другой день, приехав в Преображенский дворец, Ромодановский докладывал царю:
— Разбойники про себя рассказали, с каких рудников и заводов бежали, сколько крови пролили. — Помявшись, вздохнул: — И лишь Маруська врет: вины-де никакой за собой не ведаю и этих разбойных мужиков вижу впервые. Шла, дескать, мимо, а тут сражение приключилось. А приказчика в Останкине и впрямь косой по шее наказала, ибо честь свою девичью берегла.
Петр усмехнулся:
— Отчаянная, да только ты, дьяк, небось, розыск плохо вел.
— Нет, батюшка, допрашивал по всей строгости. Емелька Свежев и плетью ее ласкал, и каленым веником по персям гладил. Да чего там: разбойные людишки сами на нее показывают, а она — ни в какую. Не баба — кремень.
В тот же день, тяжело ступая на раздутую ногу, которая при каждом шаге вызывала острую боль, Петр появился в пыточной келье Разбойного приказа.
Под низкими сводами пахло сыростью и свежей кровью.
За столом сидели бояре и мокрый от пота Ромодановский. На торце приютился дьяк, который при свете сильно трещавшей и коптившей сальной свечи писал протоколы. Жарко полыхала печь, из которой торчали концы клещей для ломки ребер. У противоположной стены — дыба и пыточный станок.
Прямо на полу распластались семь разбойников в одних нижних рубахах, густо перемазанных кровью. Они с трудом подняли головы, мутным взором уставившись на государя.
Возле серой стены, привалившись на нее, стояла Маруська. Палач Емелька Свежев повернул к государю лошадиное лицо с большим — до ушей — ртом, с далеко выступающими надбровными дугами и тяжелой челюстью. Глухим голосом спросил:
— Начинать, что ль? — и, зная ответ наперед, сорвал с Маруськи одежды.
Петр уселся на край лавки. Он с интересом разглядывал стройную девицу лет восемнадцати, с узкой гибкой талией, с темневшим на белом теле лобком, с упруго торчавшими грушками грудей.
Свежев поставил Маруську под дыбу, завел ей назад руки, затянул на них ременную петлю, свисавшую с верхнего блока, и потянул за другой конец веревки. Блок ржаво заскрипел. Маруськины руки стали подыматься за спиной. Мышцы ее вздулись, живот втянулся, Маруська страшно охнула, широко открыла рот.
Петр спросил:
— Почто разбойничала? Почему не винишься?
В ответ — протяжный стон и взгляд, полный ненависти. Этот непокорный взгляд поразил Петра. Ему захотелось поговорить со своей жертвой. Он кивнул Свежеву:
— Отпусти, Емелька!
Девица изможденно распласталась на полу. Петр повторил вопрос. Маруська, глядя прямо в лицо Петра, словно прожигая его взглядом, без страха отвечала:
— Ты, государь, хуже нас, татей.
У Петра удивленно полезли вверх брови.
Маруська продолжала:
— Когда мы на кого нападаем, тот может нам отпор сделать. А ты, государь, страха и совести не ведаючи, тер заешь беспомощных. Чего напрасно мучить? Казни скорей.
Разбойники дружно загундосили:
— Ведьма она, казни ее, батюшка! Это она нас подбила, застращала…
— Цыц! — грозно ощетинил усы Петр. Весело посмотрел на Маруську: — Да ты отчаянная! — Повернул голову к Ромодановскому: — Может, воеводой назначим, а? — И под низкими сводами гулко раскатился смех государя. — Ино дивлюсь: сия разбойница, на дыбу вздернутая, чинов не разбирает, страха не ведает. Совсем глупая? Маруська дерзко крикнула:
— Чего бояться тебя? С меня все равно две шкуры не спустишь, а час грядет, сам помирать станешь. А боюсь я одного Господа и Пречистую Богородицу. — С презрением плюнула в сторону своих сотоварищей: — Правду рекут, это я ими, зайцами трусливыми, верховодила. Оставь им жизнь, пусть на каторге на твое величество горбатятся.
Петр покачал головой:
— Вельми, Маруська, удивлен твоими речами, добра ты без меры.
Разбойники опять запричитали:
— Ишь, сама призналась. Мы что? Это она помыкала нами, стращала. Отправь нас на каторгу, а мы до скончания живота нашего Бога молить станем за твое здравие. Ножки твои, государь милостивый, нашими молитвами, глядишь, и оздоровеют…
Петр выпучил глаза, топнул здоровой ногой:
— Ах, лайно вы собачье! То бабой прикрываетесь, а теперь моим нездоровьем пользоваться желаете? Неужто вы думаете, что я прощением столь гнусных злодеев сделаю доброе дело, преклоню Небо продлить дни мои? Или что Бог услышит молитву таких нечестивых убийц? — Петр остановил взгляд на Ромодановском. — Федор Юрьевич, нынче же составь приговор: всем татям ломать кости и рубить головы. И в ближайший торговый день на Красной площади исполни. Жаль, я не увижу, завтра в Воронеж уходим… Добрые христиане должны знать, что я ни одно преступление без возмездия не оставляю.
— А с бабой что? Может, в землю живьем по плечи закопать?
Петр задумчиво посмотрел на Маруську.
Та дерзко высунула язык.
Государь не выдержал, расхохотался:
— Хороша бабешка! Пусть подождет, пока я из похода вернусь. А там ее на кол посадим, забавное зрелище.
— Баб-то на кол ныне не сажаем…
Петр опять рассмеялся:
— Это вы не сажаете, за немощью. А мы их сажаем каждый день, а ино и по два раза. Ха-ха!
И Петр стремительно, как на ходулях, вышел из пыточного застенка.
23 февраля 1696 года теплым весенним днем, когда снег стал сырым и вязким, сопровождаемый малою свитою, Петр отправился в Воронеж на тяжкие труды: строить российскую флотилию. Как писал историк, «вопреки обыкновению, царь ехал медленно, вероятно из опасения скорою ездой растревожить страждущую ногу».
А еще через два дня на Красной площади было многолюдно. На Лобное место одного за другим возвели семерых разбойников. Емелька Свежев рвал со своей жертвы одежду и клал на короткие козлы лицом вверх, да так, чтобы свесившиеся ноги пятками легли на стоявший рядом чурбан.
Несчастный трясся от страха всем телом, зажмуривал глаза. Свежев деловито брал тяжелый железный брусок продолговатого вида, взмахивал им и с коротким выдохом — «кх!» — перебивал ноги. Казнимый дико орал, стопы безжизненно провисали к помосту.
Маруська — в назидание — была нарочно привезена и, сидя связанной в санях, должна была наблюдать муки сотоварищей.
Потом новый помощник Свежева — прыщеватый курносый парнишка Сысой, назначенный вместо упившегося до смерти заплечных дел мастера Луканова, — подтаскивал обмякшую и стонавшую жертву к плахе. Свежев прилаживался для удара, рассчитывал точно, взмах — и голова катилась на пол, кровь била пульсирующей струей. Сысой брал голову за волосы и покрепче насаживал на кол. В толпе одобрительно гудели:
— Во как, и хорошо! Другим неповадно будет! А Маруська отвернулась, не глядит. Смотри, смотри, слезы на щеках, дружков пожалела. Эх, глупая баба, себя жалеть надоть. Покойник-то отмучился, а ее, сердечную, сказывают, сам государь на кол пожелал садить. Когда из похода вернется. А баба, право, пригожая. На свою поменял бы да корову дал в придачу. Ха!
Под проливными дождями и под весенним солнцем на верфи в Воронеже, на луговой стороне, весело играли топоры, рубанки гнали золотую стружку, ловко — на спор, с трех ударов — мастеровые вгоняли в звеневшую древесину самые крупные гвозди — шпили и брусковые, а коли помельче — двоетес или чешуйный, так и с одного удара — по шляпку!
По чертежам самого Петра заложили три десятка боевых судов — голеасов, галер, каторг, брандеров. А всего спустили на воду в ту весну — поверить невозможно! — более тысячи трехсот судов от пятнадцати саженей в длину. Людей же, как всегда на Руси, не жалели. Людишки мерли как мухи. На их место пригоняли новых и новых.
21 апреля генералиссимус Шеин ступил на флагманскую галеру. В честь случая такого до утренней зари на галере шло бурное веселье — пили до умоисступления. Голодные рабы облепили берег:
— Эх, хоть бы раз в жизни так… А там и помирать можно было.
На другой день Шеин отдал команду:
— Идти Доном для промысла и поиска под Азовом.
Потери были страшными.
В сентябре в Москву вернулась лишь треть армии — все, что осталось. Но встречу сами себе устроили триумфальную: со шпалерами солдат и пятью полками стрельцов, с барабанным боем и звоном церковных колоколов, с пушечной и ружейной стрельбой.
Народ высыпал на улицы, со слезами умиления и радости смотрел на Петра, для чего-то маскарадно вырядившегося в мундир морского капитана, с белым пером в шляпе и с пехотным протазаном (копьем) в правой руке, на который он тяжело припадал: нога страшно болела, но в карету прятаться не хотелось, жаждал насладиться восторгом толпы.
Потом, как обычно, была пьянка и раздача наград. Приближенные царя получали кафтаны на соболях, медали, кубки с золотыми червонцами, вотчины с сотнями крестьянских душ. Солдатам и стрельцам выдали по золоченой копейке.
Когда пришла пора разбираться с гражданскими делами, Ромодановский, среди прочего, напомнил про Маруську.
— А мы разве не казнили ее? — удивился Петр. — Давай завтра в Преображенском устроим потеху. На кол посадим, забавно, право. — И, предвкушая удовольствие, азартно потер ладони, заливисто расхохотался.
Прозрачным и ласковым осенним утром на Преображенской площади, на возвышенном месте, прилегавшем к казарменным избам, был на скорую руку возведен эшафот, а рядом глубоко в землю вкопаны два толстых кола. (Второй предназначался для изменника Якова Янсена.) Сысой усердно натирал их мылом.
Народ сбежался сюда со всей Москвы. Люди облепили крыши домов, влезли на ворота, усеяли, словно вороны, деревья. Всем было лестно полюбоваться, как знаменитую Маруську на кол посадят.
Наконец прибыл Петр с Ромодановским, Меншиковым, Шеиным и прочими. Когда Маруська проходила мимо Петра, то вежливо поклонилась:
— Государь, а людишки сюда собрались меня зреть! — В ее голосе звучала гордость.
Она поднялась на эшафот. Свежев сорвал с нее одежды. Толпа ахнула:
— Ах, Маруська, диво хороша! И глядит весело, ну, молодчина!
Ни один охальник не посмел крикнуть гнусность, как обычно бывало.
Дьяк, достав длинный список, зачитал вины Маруськи и огласил приговор:
— Великий государь, отечески милосердуя о своем на роде, о всеконечном искоренении повсюду воров, татей и разбойников в городах, в уездах, по волостям, по селам и деревням, поскольку те чинят повсюду великие озлобления людям, мучительства бесчеловечные и разорения, и пресечения этих злодейств ради, согласно законов ука зал казнить без всякого милосердия разбойницу Марусь ку казнью лютою, через сажание на кол…
Маруська спокойно перекрестилась, губы зашевелились: «Отче наш…» Затем она поправила волосы и шагнула к палачу:
— Чего загляделся? Бабьи прелести не зрел прежде? Завязывай руки…
Народ глядел на Маруську с сочувствием, у некоторых по щекам текли слезы.
Петру захотелось еще поговорить с разбойницей:
— Пусть ко мне подойдет!
Маруську подвели. Она была гораздо бледнее обычного, но взглянула в глаза государю — как молнией ударила. Петр усмехнулся:
— Помирать-то, поди, не хочешь?
— Так кто ж хочет!
— А когда других убивала, те тоже жить хотели.
— Что об том, государь, говорить? Я свой грех муками уже искупила.
— А за здравие мое молилась, чтобы нога прошла? — Петр круглым глазом уставился в Маруську.
— Нет, государь, не молилась.
Петр удивился откровенности:
— И почему труда на молитву пожалела?
— Да уж я не такая святая, чтоб за своего убийцу Богородицу просить. Коли молилась бы, так и нога твоя стала бы здоровой. — И она вновь обожгла взглядом Петра.
Толпа стихла, кто-то свалился с дерева. Все любопытствовали видеть, как государь с Маруськой о чем-то говорит.
Петр спросил:
— А если бы помиловал тебя, стала бы молить?
— Коли помиловал, так к нынешнему вечеру здоровье полностью обрел бы. Сила такая у меня есть. Только бы малость над тобою руками подействовала, над недужным местом помахала.
— Не врешь?
— Я никогда не вру! — гордо вскинулась Маруська.
— Милость хочешь? На вечную работу на полотняный завод отправлю?
Маруська усмехнулась:
— Государь, какая же это царская милость — вечная каторга? Помиловать — сие значит простить вовсе.
— А воровать снова не пойдешь?
— Не пойду, вот крест в том целую. Скажи, чтоб на меня чего накинули. Стыдно мне перед самим государем-батюшкой в непотребном виде стоять, меня прежде ни один мужик голой не видел. Я с девством на тот свет уйду.
Удивился Петр, даже рот открыл, но ничего не молвил, лишь головой покрутил. Потом подозвал дьяка, что-то сказал ему. Тот шустро взбежал на эшафот, во все четыре стороны прокричал:
— Государь приказал объявить, что Христос на горе Голгофской двух разбойников раскаявшихся простил. Государь наш Петр Алексеевич вовсе прощает Маруську Семенову, как раскаявшуюся в своих злодеяниях и на кресте поклявшуюся впредь не воровать.
Петр счастливо распрямил длинное тело свое, устало зевнул.
— Маруська, нам теперь народ вот как нужен. — Он провел ладонью возле горла. — Рожай детей, особливо мальчишек побольше. Мужа тебе сам найду. — На мгновение замялся, но вдруг строгим голосом добавил: — Тебя сейчас отвезут в Преображенский дворец. Сегодня вече ром будешь врачевать меня. А то Поликоло лишь по ред костным болезням шибко умный, а обыкновенных недугов лечить не силен.
Той же ночью в Немецкой слободе был устроен богатый пир — с грандиозным фейерверком, обильным застольем, с фонтаном, струившим вино, с веселыми танцами.
Но еще прежде, на закате, Маруську доставили во дворец к Петру. Он провел с ней почти два часа. И столь остался довольным, что приказал нарядить ее в самое лучшее платье, повесить необходимые бриллианты и отвезти на ассамблею.
К удивлению и зависти многих, государь весь пир провел рядом с Маруськой. Это было отнесено к склонностям Петра Алексеевича почудить.
Маруська три дня кряду входила в царские покои врачевать государя. Какие лекарства она ему предлагала, истории неизвестно. Но непреложный факт: с той поры нога государя прошла — навсегда. Вскоре Петр устроил ей свадьбу — женихом стал богатый замоскворецкий купец Сизов. Родила ему Маруська шестерых детей, из них пятеро — мальчишки. Старший, Борис, говорят, был как две капли воды похож на Петра. Служил он во дворцовом ведомстве. Остальные пошли по военной части. Умерла наша героиня уже при правлении Екатерины Великой.
Шумно и дымно в просторном доме Франца Лефорта. Стол заставлен пузатыми бутылками, серебряными чарками, паровыми стерлядями, блюдами черной икры, ренское льется рекой. Нежно поют на хорах скрипки, им вторят альты, кларнеты, гобои, мелко дрожит медь литавров.
Лефорт посасывает трубочку, отряхивает пепел с бархатного кафтана и с легкой улыбкой смотрит на нежно воркующую парочку — государя Петра Алексеевича и тонкую, словно прозрачную, пышнокудрую блондинку Анну Монс. Петр держит своей ручищей узкую ладошку Анхен, склонился к ее креслу и что-то нашептывает сокровенное.
Трещат и тухнут в густом воздухе свечи. Слуги в светлых безрукавных камзолах и длинных белых чулках спешат вновь возжечь их, приоткрывают высоченные застекленные окна, в которые тугой струей врывается февральский ветер, уже несущий живительный запах весны.
Меншиков закончил танец. Он подсаживается к Лефорту и, лукаво посмеиваясь, кивает в сторону Петра. Лефорт понимающе смеется:
— Неприступная крепость пала под стрелами Амура! И то, долгая разлука предстоит…
— Что делать! — шумно вздыхает Меншиков. — С Венециянской республикой надобно заключить союз против турок. А еще посетить Вену следует да курфюрста Саксонского. А прямая дорога в те земли через Польшу. Но, Франц, сам ведаешь, там после смерти короля безначалие бурное, мятежные войска по всем дорогам рыщут. Вот и пришлось известить рижского генерал-губернатора Дальберга, что скоро прибудем к нему с полномочным посольством. Сей окружной путь, увы, удлинит наше путешествие. Поверь, так скучно покидать Россию… Смотри, вестовой несется к нам. Что случилось?
Тем временем Анхен с печальной нежностью взирала в очи Петра:
— Мой ангел, последний вечер вместе! Ежечасно я буду лить слезы горькие о тебе…
— Что делать, мое сердце? Дела государственной важности нас разлучают. Завтра ранним утром отправлюсь в путь долгий, многомесячный. Жажду Россию сделать могучей. Последний час зрю тебя, любимая Анхен…
Не ведал того Петр, что судьба уже вмешалась в его планы. К нему до неприличия стремительно приближались Лефорт и Меншиков. Зашептали в уши:
— Дела серьезные, заговор!
— Что? — Петр округлил глаза. — Вы в своем уме?
Оркестр громко заиграл контрданс. Дамы зашуршали фижмами, кавалеры повели их в круг. Меншиков продолжал:
— Стремянного полка стрельцы с изветом, в прихожей ждут. Говорят: «Дело самой срочной важности!»
— Кто доносчики?
— Пятисотный Ларион Елизарьев и приятель его Силин Григорий, который пятидесятный начальник. Рекут: облагодетельствованные тобой полковник Ванька Цыклер и окольничий Лешка Соковнин умыслили, батюшка, тебя умертвить.
Петр резко поднялся, со стола посыпалась посуда.
— Сам выйду к изветчикам, хочу их слушать!
Полковник Цыклер мужчиной был видным: осанистый, мясистый, с шевелюрой курчавящихся волос, на которых парик держаться не мог, с красивыми воловьими глазами. На женщин Цыклер производил неотразимое впечатление, подчиненных вгонял в пот и страх его рыкающий нутряной бас и строгий взгляд из-под насупленных бровей.
Во время московской смуты, когда государь бежал со своей матушкой Натальей Кирилловной в Троицкую лавру, именно Цыклер стал грудью за царя — первым привел туда свой стрелецкий полк, разметавший мятежников.
После подавления смуты честолюбивый Цыклер ждал милостей великих. Государь возложил на него службу важную — строительство крепостей на Азовском море.
Власть обладает странной особенностью: сколь много ее ни получи, обязательно хочется большего. Примеров тому, самых неотдаленных, видим мы множество.
Чванливое величие Цыклера было оскорблено. Да тут еще Петр задумал двоих его сыновей отправить в Голландию — учиться корабельному делу. Скучно сие было Цыклеру, вот он и затаил злобу лютую. А главное — много о себе мечтал, жаждал государством распоряжаться.
Вскоре единомышленник объявился — Алексей Соковнин, родной братец упрямых раскольниц княгини Евдокии Урусовой и боярыни Морозовой. Как писал лет сто пятьдесят назад знаменитый историк, «Соковнин принадлежал к числу тех ожесточенных изуверов, которые с неукротимой злобою смотрели на чудные, непостижимые для их слабого ума дела Петровы».
Началось с того, что Петр вызвал Цыклера в Москву по важным делам. Пришел срок возвращаться на место службы, но полковник не спешил. Сидя в своих роскошных палатах в Сокольниках, Цыклер упился изрядно вином и оттого получил в организме прилив отчаянной храбрости. Он толковал дружку своему, Соковнину:
— Леш, приезжаю я в Таганрог, а меня казаки словно отца родного встречают. Сам разумеешь, казаки к вольностям привыкли, им царские принуждения — что ярмо бы чье на выю. Сошелся я с верхушкой ихней, они мне прямо рекут: дескать, кот этот глазастый, Петрушка проклятый, ударился в ересь, немцам с пьяных глаз продался, волю нашу и веру християнскую губит, аспид хищный. Леш, меня-то казаки знают, каков я в деле, зело уважают. Так мне в глаза и режут: «Коли Петрушке голову б сшибить, так никого, окромя тебя, полковник, на троне видеть не желаем». И то, чем я хуже? Веру православную чту, разума у со седей не занимать, немцев поганых всех в костер вместе с их малолетними выблядками швырнем. Сам боярин Милославский наказывал мне это, проклял он Петрушку.
Соковнин слушал с восторгом, весь вперед подался:
— Ах, тяжко ныне! Вот хорошо бы по твоим-то, Вань, словам. Да как дело сделать?
— Э, Леш, проще всего! Петрушка то и дело по Москве один шастает. Завелась у него в слободе у немцев одна блудня, по ночам к ней верхом скачет. Вот подкараулить его и…
— Долго ждать придется, да в темноте перепутать с кем можно.
— Тогда другое: царь на все пожары любопытствует смотреть. Все возле огня вертится. Сами подожгем чьи-нибудь палаты, поближе к селу Преображенскому, ну, в пять ножей ударим его, эту язву гнойную.
— И правильно, не уйдет, крыса поганая! — Соковнин разгладил дремучую свою бороду. — Пора, пора! Земля отеческая стонет от ереси, оттого что преступили заповеди дедовы. Россия своей дорогой идет, немудреной да набитой, с жизнью общинной, без немецких извивов. А этот пьяница так скривить нас хочет, чтоб к заграничному соблазну завести. А уж там всему русскому погибель неминучая.
— Верно, Леш, речешь! А души-то, бедненькие, так те прямиком в печь адову. Ей-богу! Зарезать собаку, так народ весь радостно вздохнет.
— Стрельцы, Вань, нас поддержат… Федьку Пушкина, моего зятя, надо взять, он хоть молод, да богобоязнен, его стрельцы уважают. Кого еще? Ну, понятно, Елизарьева да Силина, эти — приятели наши, отставать им нельзя. Не позвать — так обидятся. Ну, и еще троих-четверых, помельче чином: дом поджигать, ножи воткнуть.
И заключил разговор Цыклер:
— Спешить надо, а то в долгий отъезд царь собрался, двадцать третьего февраля из Москвы отбудет. В последнюю ночь все и устроим. Выпьем за успех.
Заговорщики, как намечали, привлекли еще нескольких человек.
И вот наступил день решительный. Встретились у Цыклера еще засветло. Много ели, еще больше пили: пиво, мед, водка рекой текли.
Говорили друг другу речи льстивые.
Цыклер подбадривал товарищей:
— Благодетели вы земли Русской, ждет вас сияние присносущей славы и благодарность потомков, аж самых отдаленных! — Он поднял серебряный кубок. — За вас, силу богатырскую Димитрия Донского и Илии Муромца восприявших, мудростью государственной проникшихся, пьем до дна! Дабы пьяницу этого беспробудного, дьявола сущего, нынче же победиша и мучителей земли великой Русской посрамиша.
Ларион Елизарьев под столом толкнул ногой Силина:
— Гришань, зри, у полковника ручки трясутся.
— Мнится мне, что он со страху уже в порты наложивши.
— Гришань, как бы нам от сего дела с честью отложиться, а?
— Сам о том мыслю…
Елизарьев поднялся, нарочито пошатываясь, промычал:
— Благодарю тебя, кормилец и благодетель, господин полковник! Утомился я, поеду домой, часик-другой вздремну, а потом прямиком к тебе…
Силин подхватил приятеля:
— Эко развезло тебя, Лариоша! Так и быть, отвезу…
Цыклер двумя перстами перекрестил их:
— Ну, не проспите, чтоб не позже одиннадцати быть у меня! Как на трон сяду, всех вас облагодетельствую. Ровно в полночь пожар небо озарит, мечи наши уязвят чудище страшное, врага великой России.
Едва оказавшись за воротами, друзья поскакали в Немецкую слободу, знали: там нынче Петр Алексеевич гуляет.
И вот теперь, стоя на коленях перед царем, все чистосердечно рассказали. И закончили речи:
— Государь, мы в твоей воле, ты хозяин нашим голо вам. Отправь к Цыклеру солдат, и ты застанешь до половины двенадцатого всех злодеев на месте.
…Петр, которому судьба послала золотой шанс, едва не сгубил себя.
Государь отправился в кабинет Лефорта, уселся за стол и торопливым, разгонистым почерком написал записку капитану Преображенского полка Лопухину:
«Господин капитан, ныне вскрылось дело страшное и преступное, а потому имею на тебя надежду и приказываю: не мешкая, ровно в
Государь, перепрыгивая через ступеньку, спустился в зал, огляделся, поманил своего любимца и денщика, усатого весельчака и безоглядного храбреца капитана Преображенского полка Ивана Трубецкого:
— Господин капитан, держи сие важное послание, скачи к Лопухину, передай ему. А потом возвращайся и до гуляй… — Порывисто обнял его, поцеловал. — Ванюшка, в твоих руках судьба России — на века.
Через несколько мгновений под окнами Лефортова дворца раздался стук копыт — тут Франц выложил брусчатку.
Теперь самое время сказать несколько слов о Петровых денщиках. Это вовсе не те несчастные и бесправные солдаты при офицере, появившиеся позже, которые чистили своему владыке сапоги, бегали в лавку за водкой и бывали беспричинно биты, когда попадались в минуту гнева.
При Петре в денщики набирались дворянские юноши, чаще всего незнатного происхождения. Но это были рослые, красивые и смышленые молодые люди. Число их порой простиралось до двух десятков.
Дела им поручались разнообразные и часто первой важности. На денщиках лежали обязанности: разведывать, доносить, производить следствие, нередко исполнять роль палача — по царскому велению нещадно исправлять провинившегося дубиной и даже наблюдать за генерал-губернаторами.
Такая разносторонняя деятельность требовала особых способностей и, разумеется, прежде всего — силы, ловкости, бойкости…
Денщики выполняли и лакейскую службу при столе государя, его выездах и тому подобное… Денщики были обыкновенно записаны и числились на службе в одном из полков гвардии, и по прошествии нескольких лет государь возводил их в высокие чины, давал отличные места, поручал ведать государственными делами. Из них выходили генерал-прокуроры (Ягужинский), начальники войск, президенты коллегий, сенаторы, генерал-фельдмаршалы, камергеры, судьи в делах первой важности, правители областей…
Как важна была обязанность царских денщиков, можно судить из того, что государь, посылая одного шпиона для разведания о каком-нибудь деле, для вящей верности посылал вслед за ним другого лазутчика из денщиков. Этот наблюдал за первым посланным.
Подобная система наблюдений при великом преобразователе России пустила глубокие корни.
Это отступление нам особенно любопытно, ибо с петровскими денщиками нам еще придется встретиться.
Иван Трубецкой, словно на крыльях, слетал в Преображенское, вернулся, весело доложил:
— Государь, капитан Лопухин просил сказать, что приказ исполнит точно и вовремя будет, как вы указали.
…Время тянулось томительно. Петр в нетерпении грыз ногти, нервно вышагивая по кабинету. Он то и дело бросал свой взор на часы. Они показывали без пятнадцати десять. Неизвестно, по какой причине Петру взбрело в голову, что он приказал Лопухину произвести аресты в
Эта ошибка подтолкнула его на шаг, который мог стать роковым. Он крикнул денщику:
— Запрягай одноколку, едем в Сокольники!
Вдвоем они неслись по темной дороге, вдоль которой глухо шумел густой бор. Еще не пробило и половины одиннадцатого, когда Петр подкатил к усадьбе Цыклера. Он был уверен, что поспеет к самому разгару событий: солдаты, оцепившие усадьбу — муха не пролетит, — бодрые приказы господ командиров, грозный Лопухин, злобные заговорщики с завернутыми назад руками.
И каково же было удивление государя, когда даже возле ворот он не увидел ни одного солдата: кругом царила ночная тишина, лишь в щели забора было видно, что в доме горят огни.
— Верно, караулы расставлены возле дома и в комнатах, — задумчиво проговорил Петр. — А вот и ворота открывают. Но почему это не наши солдаты, а слуги самого Цыклера?
Денщик замялся:
— Государь, что делать прикажете? Может, восвояси повернуть? Тут наших, кажись, нету.
Петр, словно проваливаясь в страшную пропасть, проговорил не без трепета:
— Не бежать же, заводи коляску во двор!
Слуги, стоя у ворот, поджидали Лариона Елизарьева да Григория Силина. Вот почему, услыхав стук копыт, решили, что подкатили к дому именно они, и немедля распахнули ворота.
Петр спрыгнул с коляски и направился прямо в логово заговорщиков.
Петру стало ясно: капитан Лопухин по каким-то причинам приказ его не выполнил. Мелькнула страшная мысль: что, может, и он переметнулся к злодеям? Тогда уж точно рассчитывать на доброе не приходится.
Петр стремительно вошел в столовую.
Заговорщики как раз обсуждали грядущее восшествие на трон Цыклера.
Возле главаря восседали Соковнин, его зять Федор Пушкин, казак Лукьянов, стрельцы Филиппов, Рожин и еще кто-то. Увидав государя, они смертельно перепугались, решив, что козни их разоблачены, Петр явился с ротой солдат и сейчас все злоумышленники будут арестованы или убиты тут же.
К их вящему изумлению, государь ласковым голосом молвил:
— Еду мимо, примечаю — свет в окнах. Как мой Цыклер дорогой поживает, чем занимается в столь поздний час — об том помыслил. Теперь вижу — гости гуляют. Меня в вашу кумпанию примете?
Заговорщики пришли в себя, обрадовались. Цыклер аж в ладоши хлопнул, с веселием в голосе воскликнул:
— Садись, дорогой гость! — И про себя думает: «Теперь ты у меня в руках, никуда не уйдешь. Так потешусь над тобой, глупым!» Вслух же говорит: — Это случай ред кий, чтобы за одним столом зараз два царя сидели.
Удивился Петр:
— А кто второй царь?
Цыклер нагло в лицо государю хохочет:
— Ты, Петруша, и есть второй царь, а первый — это я. Сейчас я в своем дому повелитель и самодержец, но судьба переменчива. Ты ведь в малолетстве своем тоже не мыслил государем стать, а стал. А я мыслю быть самодержцем всея Руси, и я им стану. — И с победным видом на своих дружков поглядывает: — Ведь так реку?
Дружки краснеют, глаза отводят.
Возмутилось все нутро у Петра, зрачками сузившимися зыркнул на охальника, кулаки сжались от бешенства. Но вновь перетерпел, посмеивается:
— А что, мы тебя на трон возведем, коли охоту имеешь. Только трон — место неуютное. Это легче голой жопой на муравейнике отдохнуть. Там только задницу по кусают, а на том троне, которого жаждешь, и головы лишиться недолго. — Спохватился: — Ежели хозяин не подымает бокал за здоровье гостя, так позвольте выпить за славного Цыклера!
Заговорщики смотрят вопросительно на своего главаря: мол, будем пить твое здравие? Или сразу за государя примемся?
Цыклер одобрительно головой кивает, а вслух намекает:
— Коли воробей в гнездо к орлу залетел, так ходу ему обратного не будет. Петруша за меня выпил. Спасибо ему, царю второму. И я в долгу не останусь, давайте пить за легкую кончину его.
Государь улыбается с видом простодушным:
— Кончина легкая — благословение Господне, не всем дается. Иные в самом страшном виде на тот свет отходят. А о смерти своей всегда полезно помнить, этому и святые угодники поучают.
Цыклер опять изгаляется:
— У еретиков, собак, немцам продавшихся, легкой кончины не бывает! Полно сим блядиным сынам христиан мучить.
Закипело все внутри государя. Да разве один с девятью разбойниками сладит, да еще слуг целый дом! Раздул гневно ноздри государь, но вновь совладал с собою и в тон Цыклеру насмешливо ответил:
— Ну а тебя, полковник, Христос десницей своей по кроет и сохранит, якоже ты свят, словно агнец небесный? Так, что ль, мыслишь? Я, промыслом и волею Божьей на престол возведенный, буду по милости твоей в земле лежать, а под тобой, полковник, будет перина пуховая и возглавие? А евнухи станут опахивать твое здоровье, что бы мухи не кусали великого государя? А как срать пойдешь, спальники подтирать твое гузно угодливо будут? Ведаю, что для этого тебе трона хочется. А мне он нужен, чтобы Русь из темноты азиатской вывести, в коей коснеет она от века. Не дождемся, чтобы немец или лифляндец нас уважать стал, но бояться нас он будет. — Петр громыхнул кулаком по столу. — Вот для того флот строю, для того детей боярских уму-разуму набираться на чужбину посылаю, для того силу копим.
Цыклер налился злобной кровью, ничего Петру не ответил, но негромко сказал Соковнину:
— Ну, Алеша, пора!
Яков Штелин, родившийся в мае 1709 года, искусствовед и гравер, профессор элоквенции (красноречия) и поэзии, уже в двадцать шесть лет ставший действительным членом Российской академии наук, долгие годы записывал воспоминания о Петре тех, кто его лично знал. В 1786 году, сразу после смерти Штелина, вышло первое издание «Подлинных анекдотов Петра Великого, слышанных из уст знатных особ в Москве и Санкт-Петербурге…».
Анекдот — на языке того времени — короткий рассказ о любопытном событии.
В этой книге, сразу же выдержавшей пять изданий, есть рассказ князя Ивана Трубецкого, ставшего впоследствии фельдмаршалом:
«Соковнин, не хотевший еще дать приметить злодейский умысел, сказал: „Нет еще!“ Петр вскочил с великой отважностью и, ударив Соковнина кулаком в лицо так, что тот упал, вскричал гневным голосом: „Ежели тебе еще не пора, сукин сын, так мне теперь пора“.
В сию самую минуту, точно в
Как прекрасен русский первозданный язык!
Петр сам пытал Цыклера.
На дыбе тот оказался куда скромнее, чем за пьяным столом.
Государь усмехнулся:
— Так кто из нас царь первый? Кто воробей, а кто орел?
— Празднословил я… — прохрипел Цыклер, висевший на дыбе с вывернутыми в суставах руками. — Всех заговорщиков назову. Еще Ванька Милославский говорил: «Гаденыша ядовитого Петрушку придавить надо…»
Все показывали друг на друга, истязаний никто не вынес.
Лишь молодой красавец Федька Пушкин терпел дольше всех.
Выдержал он и дыбу, и битье кнутом. Но когда Емелька Свежев достал из жаркой печи раскаленные добела клещи и стал ими отламывать по кусочку ребра, то и Федька во всем повинился. Он выпил поднесенный молодым палачом Сысоем стакан водки — «облегчения тяготы ради» — и выдавил из себя:
— Цыклер, шакал скверный, подбивал: царь, дескать, упрям, живет во всяческих утехах непотребных, казной зря трясет да творит над всеми плачевное. А бегает верхом на Кукуй к девке — один да по ночам. Его легко подстеречь и изрезать в пять ножей. К тому-де сам Милославский покойный подталкивал…
Верховный суд, наряженный государем из бояр, окольничих и палатных людей, ознакомился с доносами, уликами, показаниями, пыточными речами. Приговор его был таким: главных злодеев Цыклера и Соковнина четвертовать, Федьке Пушкину и остальным, к заговору причастным, рубить головы.
4 марта 1697 года Москва увидала зрелище страшное.
За двенадцать лет до того, в церкви Святителя Николая Столпника, что на Покровке, со всеми почестями, приличными сану первого вельможи, земле было предано тело боярина Ивана Михайловича Милославского.
Теперь родовой склеп вскрыли и из-под пола подняли на свет божий совершенно сохранившийся в сухости дубовый гроб. Вот его-то с откинутой крышкой и потащили двенадцать жирных горбатых свиней через всю Москву в Преображенское.
На площади Солдатской слободы Преображенского пехотинцы выстроились четырехугольным каре. В ярких лучах вовсю разыгравшегося солнца весело блестели мушкеты, барабанщики выбивали искусную дробь. Казнью командовал капитан Иван Трубецкой.
Возле эшафота на сильном скакуне, нервно перебиравшем стройными ногами, восседал Петр. Был он в темной епанче и бархатном треухе.
Облаченный в длинную, до колен, кумачовую рубаху, по помосту, тяжело скрипя досками, прохаживался Емелька Свежев. Его помощник — простоватый Сысой — терпеливо сидел на ступеньках, пахнувших смолой.
И вот раздались веселые крики черни. Минуя строй солдат, под эшафот подтащили разверстый гроб.
По крутым ступеням на помост подняли сомлевшего Цыклера.
Сысой сорвал с него одежды, подтолкнул, поставил на колени возле плахи и, цепко ухватив, растянул его правую руку. Емелька Свежев, надув свое зверское лицо, с утробным рычанием опустил топор. Цыклер изумленно выкатил глаза, увидя, как его рука брякнулась на помост. Затем Емелька отсек левую руку — с одного удара и только с трех взмахов — мясистые ноги по самый пах.
Из кровавого обрубка хлестала густая кровь. Она лилась с эшафота и обагряла зловонный труп Милославского.
Петр с удивлением вперился в обрубок, оставшийся от Цыклера. Тот продолжал жить: глаза вращали белками, рот широко открывался, издавая глухой стон: то ли пощады просил запоздало, то ли посылал проклятия.
Емелька взмахнул вновь — и голова брякнулась на землю, под ноги Петру. Тут же был четвертован Соковнин — свежая кровь испачкала рубаху Емельке, полилась вниз на гроб.
Емелька сбросил рубаху, обнажил широкую волосатую грудь. Петр сделал ему знак рукой:
— Заканчивай скорей!
Он куда-то торопился.
Пушкин сам легко взбежал на эшафот, вытянул на плахе шею:
— Не тяни, Емеля! — В этот момент он почему-то вспомнил, что прошлым летом дал палачу денег на избу, когда у того сгорела старая. Удар топора прервал эти не уместные воспоминания.
Скоро закончили и с остальными.
Трупы свезли на Красную площадь, где они были брошены у рва и до самого лета распространяли мефитическое, непереносное зловоние.
Государь же, кровяня шпорами литые бока скакуна, понесся к Немецкой слободе. Почти до утра с молодой страстью терзал он в любовной истоме легкое тело белокурой бестии Анны Монс.
На прощание сказал:
— А ведь мыслил, что двумя неделями прежде с тобой простился! Ты, Анхен, меня любишь?
— Зело! — произнесла смешное русское слово и рассмеялась.
Петр подумал о крепости чувств возлюбленной, Анхен — о грядущей счастливой судьбе, и оба ошибались.
В тот же день Петр на полтора года покинул Россию.
На другое утро после возвращения домой, когда солнце не успело еще подняться высоко от края земли, к Преображенскому дворцу уже подъезжали пыльные кареты, скрипучие дормезы, легкие коляски и кавалькады гарцующих верховых. Царедворцы, бояре, вельможи, люди важные и вовсе не знатные спешили поклониться своему государю, приложиться к ручке его.
Тот принимал во вновь отделанном зале, где стены были расписаны золотыми листьями и невиданными птицами. Громадный, многоаршинный дубовый стол с резными ножками был уставлен закусками, саженными осетрами, пузатыми бутылками, серебряными чарками.
Охотно рассказывал государь о своем путешествии, об искусных корабельных мастерах, коих встретил в Англии и Голландии, о дружбе своей с королем Августом.
— Зрите, какие чудные часы подарил он мне, механика самая точная. — Лицо государя сияло счастьем, словно он сам эти часы собрал. — Завод пружины — на два дня, внутри куранты имеются, кои на отдельном заводе и каждый час громко бьют, а точность изумительная — за месяц хода даже на минуту не сбились. Можете в руки взять…
Думные дьяки, генералы и полковники, знатные бояре корявыми пальцами, боясь дыхнуть, принимали золотую луковицу, с величайшей осторожностью разглядывали это чудо, украшенное обильно изумрудами (любимый камень Петра) и бриллиантами, ахали, цокали языками:
— Знатная штуковина, цены нет!
С не меньшим изумлением знатный народ разглядывал самого Петра. Был он в парике, с тщательно бритым подбородком, упиравшимся в тонкого вязания кружевной воротничок, в изящного сукна непривычно короткий кафтан.
— Истинно иноземец, — изумленно дохнул в ухо генералиссимус Шеин своему приятелю боярину Троекурову.
Петр заметил шептунов, поманил пальцем Шеина:
— Генералиссимус, почто ты меня огорчаешь? Так долго с тобой не виделись, а ты прямо тоску на меня на водишь.
Обомлел грозный Шеин, побледнел с испугу, словно в пыточный станок поставили, грохнулся на колени:
— Чем же посмел тебя, батюшка Петр Алексеевич, огорчить?
— Видишь моих слуг верных, карлов с ножницами? Сейчас они твой первозданный вид нам откроют, и ты станешь, генералиссимус, опять нам любезен.
Гнусные карлы Томас и Сека подскочили к Шеину и громадными овечьими ножницами окромсали гордость боярина — роскошную бороду.
Не сдержались гости, загоготали, потешаясь над грозным Шеиным, а у того от страшной обиды и оскорбления аж слезы на глаза навернулись.
— На, друг милый, выпей вина, тебе и полегчает. — Петр поднес ему громадной вместимости чарку. — Сейчас я тебя развеселю. Кесарь Ромодановский, боярин Трое куров, милости просим сюда. Эй, цирюльник, намыль им древнюю красу. А то ишь, гогочут, над самим Шеиным потешаются! — Петр взглянул на подарок короля Августа. — Сейчас такими же будете, и пяти минут не пройдет. Все нынче с бородами простятся. А кому жаль сию роскошь, — Петр расхохотался, — тот ее может с собой в гроб взять.
(Как свидетельствуют очевидцы, многие из пострадавших бороду носили всегда при себе — в тряпице, и по завещанию сию красоту клали им в гроб.)
Брадобритие продолжалось.
Нарочно приглашенные из Немецкой слободы цирюльники и назначенный учеником сего дела дворцовой прачки ловкий мальчишка Ивашка принялись за дело, посыпался на ковер волос боярский, княжеский. Плакали почтенные люди, а брились, ибо легче с бородой проститься, нежели с самой головой. Каждому из несчастных Петр собственноручно кубок подносил:
— Выпей, утешься!
Брадобритие возмутило православных.
Еще сильней ропот начался.
Уже не таясь, Петра проклинали:
— Истинно ирод еретический! Раньше своими бородами от поганых немцев отличались, гордились обычаем — пышность на личности носить. Ах, брить ее — грех смертный. Козел латинский, изгаляется над православными! Жаль, что Цыклер его не зарезал, не было б мук нынешних.
Тихий патриарх Адриан — и тот не стерпел, собственной рукой изящными словесами вывел окружное послание: «Брадобритие не только есть безобразие и бесчестие, но и грех смертный: проклято Богом сие блудозрелищное неистовство от прежних бывших святейших патриархов… О, беззаконники! Ужели вы считаете красотою брить бороды и оставлять одни усы? Но так сотворены Богом не человеки, а псы и коты. Ужели хотите уподобиться скотам бессмысленным или смешаться с еретиками, которые в такую глубину пали, что не только простые и благородные, но и монахи стригут бороду и усы, и оттого видятся пификами или обезьянами».
Цирюльников возненавидели как лютых врагов. Даже бедного Ивашку исщипали и тычков в ребра до синяков надавали.
— Едем нынче к Лефорту! — приказал Петр и отправил спешного гонца с известием: «Готовься, Лефорт, будем к твоему столу по моим часам ровно в полдень».
К обеденному времени настроение Петра успело испортиться изрядно. Приехал к Лефорту он взвинченный, ворвался к нему в спальню, захлебываясь словами, начал говорить:
— Ты, Франц, мыслишь, как Шеин розыск вел? Так, видимость создавал, развлекался. До главных скорпиев, до головки мятежа не добрался, потому что пьяный и лени вый. — Заломил руки. — Как с сими тюхтяями Россию на ноги ставить? О чем ни спрошу его или Ромодановского, ничего внятно сказать не умеют: почему одного казнили, другого миловали, третьего в монастырь заточили? Полтора года с тобой по Европе мотались, мослы аж ломит от дорог, а тут и в себя прийти нет времени, все кругом рушится. Казна у них без меня совсем опустела. В Голландию нечего отправить, за чертежи и книги по кораблестроению, что нам в долг поверили, заплатить нечем. На ремонт моего дворца в Преображенском тоже нет денег. Это в столь богатом государстве! Ух, змеи ядовитые! Разбойников развели, под одной Москвой около тридцати тысяч по дорогам шастают. А как им не быть, когда в Кремле одно жулье собралось, народ всегда учится у своих правителей.
Перевел дыхание, выпил ренского прямо из горлышка, сказал, аж губы затряслись:
— Ты знаешь, Франц, что я доподлинно узнал, человек верный шепнул: генералиссимус-то наш Шеин полковничьими должностями втай торгует. Все государство воровством поражено. Сам ворует и сам же воров разыскивает. Каково? Ну, я сегодня ему обед устрою, пусть все за сто лом поглядят: голову его воровскую снесу, прилюдно. Другие остерегаться станут.
Старый Лефорт нежно обнял Петра за плечи:
— Герр Питер, воровство, взятки — это есть дух русского народа, не переведешь его ничем. Сделать потише — сможешь, а искоренить — никогда.
На глаза Петра навернулись слезы, он упрямо мотнул головой:
— Что после меня станет, того не ведаю и думать о том страшно, но сейчас, запомни, Лефорт, всех воров выведу, каленым железом выжгу.
За накрытый стол сел сумрачным, так и все невольно притихли. Вина почти не пил. Вдруг, отставив от себя тарелку с вареной осетриной, кивнул генерал-прокурору Ягужинскому:
— Павел Иванович, ведаешь ли ты, что в России воруют людишки всех сословий? Не только беглые солдаты и рваные ноздри по темным дорогам промышляют. — Упер темный страшный взор в бритое, словно воробьиное, лицо Шеина, но обращался с речью все к тому же Ягужинскому: — Им мало, сановитым, жалованья большого, что плачу из казны, мало деревенек с холопами, что жалую, им еще тайком тащить надо.
Все за столом затихли, замерли, челюсти застыли, руки к столу приросли: каждый за собой грех ведал.
Кулаки Петра нервно сжимались и разжимались, он дернул головой, скривил рот и вдруг перегнулся через стол к Шеину, взмахнул рукой, хотел привычно за бороду схватить, да лишь воздух ощутил. Заорал:
— Саранча ненасытная, вор клейменый! Ты не генералиссимус, ты блядин сын и крыса поганая. Честью моей торговал? Сколько нажил на полковничьих званиях? И тебя, и твоих полковников, всех вас, воинов говенных, изрублю!
Петр выхватил шашку, хватил ей что есть мочи. Отпрянул Шеин, вместе со стулом на пол грохнулся, а шашка разнесла тарелку с супом, что стояла возле генералиссимуса, осколки и жирные брызги разлетелись.
Подскочил Лефорт. Петр и его в запальчивости ударил — локтем. Выдохнул:
— Всех воров допытаюсь, очищу Русь от скорпиев…
Все узрели: по щекам государя слезы стекают.
Подошел Меншиков, обнял за плечи:
— Мин херц, береги себя, все обойдется…
Как писал исследователь, «обошлось. Выпил венгерского, после сего погрозил пальцем Шеину. Подозвал Лефорта, поцеловал в распухший нос…».
Тот напомнил:
— Герр Питер, в шесть часов голландские инженеры в Кремле аудиенции ожидают.
Государь согласно кивнул, хлопнул себя по карманам.
— А сколько теперь времени? Где часы забыл? Ах, в Преображенском, в библиотеке на малом столе оста вил. — Посмотрел на Меншикова: — Алексашка, сделай милость, оторвись от стола, сгоняй за часами. Другого бы послал, да ведаю, что только ты бережно доставишь, волосок какой в них не стряхнешь.
Меншиков вернулся пропыленный (верхом скакал) и вельми смущенный. Подошел к государю, склонился к уху:
— На малом столике нет, на большом тоже. В поставец и шкафчик висячий заглянули. Перерыли весь первый этаж и второй. Увы! Может, вспомнишь, куда клал?
— Да точно помню, на малый столик положил. Я еще трубку стал закуривать, табак вынимал и положил часы. Начало десятого показывали.
— Ну так нету их там!
До Петра только теперь начал доходить смысл сказанного. Он стал наливаться кровью, выкатил круглые глаза, перекосил рот:
— Часов нет? А где же они? Что, уже у царя крадут?
Меншиков извинительно вздохнул, развел руками, успокоительно сказал:
— Мин херц, я приказал капитанам Преображенского полка Лопухину и Трубецкому розыск делать. Они все там обыскивают, Свежева Емельку вызвал. Кнутом малость по чешет спины, так челядь и учухается, сама найдет виновного.
Петр с удивлением покачал головой:
— Как далеко воровство зашло… Надо же, подарок ко роля Августа утащили, да откуда — из моей библиотеки. Всех их, челядь, повешу, правых и виноватых. Воровство искоренять в государстве начну с собственного дома. — Посмотрел на генерал-прокурора Ягужинского: — Павел Иванович, как тебе сие нравится? — Остервенело погрыз ноготь, приказал: — Прокурор, сей же час пиши мой указ по всему государству, а содержание такое: всякий вор, который украдет столько, сколько стоит веревка для виселицы, без замедления должен быть повешен, невзирая на чины и заслуги.
Ягужинский задумчиво почмокал губами:
— Государь, не круто ли у нас получится? Ведь на Руси не ворует только тот, кто спит. Так все государство висе лицами покроется.
— За бояр своих боишься, да и за себя, Павел Иванович? Ничего, тысяч десять жулья повесим, зато остальные тащить перестанут. Иди к Лефорту в кабинетец да теперь же составь указ. — Зло взглянул на Шеина: — Рыба тухнет с головы! Если бояре тянут, что ж черному люду делать?
Петр не успел доесть осетрину, как вернулся Ягужинский, сдвинул соус и положил перед государем исписанный лист бумаги. Петр пробежал его глазами, согласно кивнул головой и, приняв из рук Ягужинского перо, указ подписал.
Вскоре в трапезную стремительно вошли Трубецкой и Лопухин. Петр от нетерпения аж привскочил на стуле:
— Ну что?
Трубецкой с поклоном протянул желтую луковицу часов, сказочно блестевшую каменьями в лучах проникавшего через окно солнца.
— И виновного нашли, и пропажу… Вор под кровать свою спрятал, теперь под арестом в Преображенском.
Петр обнял любимцев капитанов:
— За часы спасибо, а вора сейчас же повесить на Крас ной площади. Пусть все знают.
Лопухин, воин немолодой и в боях неустрашимый, неосторожно возразил:
— Государь, сделайте милость, послушайте суть дела, а потом решайте, надо ли вора вешать…
Петр аж взвился. Он выскочил из-за стола, размахнулся и готов был оглоушить Лопухина страшным ударом, но вдруг удержался, сурово произнес:
— Тебя, капитан Лопухин, коли другой раз станешь чинить мне противность, разжалую в солдаты. Я нарочно не интересуюсь гнусной личностью вора, хоть мне самому будь он сват или брат. Украл — лезь в петлю. Таков мой царский указ, и попрошу исполнять его усердно. Теперь же тебя следовало бы малость поучить, да однажды я тебя прибил напрасно, когда с тобой в феврале прошлого года злодея Цыклера под арест брали. Теперь мы сочлись, а вперед — берегись. Я нынче же буду в Кремле и полюбопытствую, как ты царский указ исполнил. Тогда с Трубецким подробности мне и поведаете. Идите!
Обед еще продолжался некоторое время. Затем, вздремнув с час в спальне Лефорта, Петр во главе верховых всадников направился к Кремлю.
Не доехав до Спасских ворот, Петр увидал народ, сбившийся возле виселицы и что-то с жаром обсуждавший.
Всадники толпу вмиг разогнали. Петр увидал мальчугана, висевшего головой вниз. Приглядевшись, он с удивлением воскликнул:
— Ба, да это старый знакомый мой — Ивашка, цирюльников ученик! — Гневно оглянулся. — Сдурели, что ль? Детей стали вешать. Кто сие удумал?
Иван Трубецкой доложил:
— Это и есть воришка, похитивший часы ваши, государь! Как вы приказывали, мы его повесили. А за какое место вешать, то указано не было.
Мальчишка начал громко плакать. Петр нахмурился. Ему неприятно было зреть ребенка на виселице. Петр спросил у Ивашки:
— Так это правда, что ты часы мои украл?
— Правда… — сквозь всхлипывания, натужным голосом выдавил из себя мальчишка.
— И что из тебя хорошее вырастет, коли ты сызмальства чужое тягаешь?
— Не буду больше, дяденька Петр Алексеевич! — хрипел мальчишка. — Хочу к маменьке!..
Петр вдруг вырвал из рук стоявшего неподалеку Емельки Свежева плетку-треххвостку и начал лупить юного воришку по оголенной спине и ягодицам, приговаривая:
— Вот тебе за воровство, вот тебе за плутовство…
— Виноват, не буду больше, виноват! — орал мальчишка.
Наконец Петр отшвырнул плетку и, беря дыхание, приказал:
— Снимите его!
Когда мальчишка, растопыривая руки и пошатываясь, встал на землю, государь спросил:
— Да зачем тебе часы?
— Они мне вовсе ни к чему, мне любопытно, что внутри их тикает. Я хотел посмотреть, себе такое же сделать, а часы на место положить.
— А вышло, что воровал! На первый раз отпущу, но скажи отцу, чтоб учил тебя построже.
— У меня нет отца, он под Азовом погиб… на царской службе.
Петр подумал, сказал:
— Коли ты такой любознательный, прикажу, чтоб на учебу отправили. Но чужого под страхом смерти никогда не бери.
В тот вечер сели за стол царедворцы и бояре — безбородые, с непривычными цыплячьими лицами. Они умирали от хохота при виде друг друга. Так, посмеиваясь, после второй или третьей чарки вспомнили малолетнего воришку. Меншиков сказал:
— Если бы, мин херц, следовать твоему указу, глупого мальчишку сегодня надо было жизни лишить. А двигало им, говорит-де, любопытство одно, сиречь похвальное желание. Аж чернь нынче роптала: «По царскому новому указу будут теперь детей вешать!» Надо нам это?
Генерал-прокурор Ягужинский поднялся с чаркой:
— Пьем за мудрость государя-батюшки! Только, Петр Алексеевич, не во вразумление ли наше Господь послал нам с мальчишкой казус? Все мы, батюшка, воруем, только одни ловко и много, а другие мало и несчастливо. Государь всемилостивый, скажи, разве ты хочешь быть императором в одиночестве, без подданных?
Государь не удержался, прыснул со смеху и свой же указ отменил.
И слава Богу, а то много ли нынче на Руси народу бы осталось?
История, о которой идет речь, началась вскоре после памятного читателям возвращения Петра в Москву — в августе 1698 года. Позади были пыльные дороги Европы, которые колесил государь полтора года. Впереди — многие нестроения любезного Отечества.
Мятеж стрельцов привел Петра в гнев неистовый. Вращая налившимися кровью глазами, размахивая кулачищами, он выворачивал душу перед приближенными:
— Дуру криворотую, Софью, удумали на престол сажать! А про меня ложь выдумали: помер-де царь за морем. Каково? Ведь не сами по себе стрельцы на Москву шли, их подбили. А кто? Ты, боярин Шеин, вельми осторожен: разогнал по тихим монастырям бунтовщиков и тем меня успокоить желаешь? Не выйдет!
Генералиссимус Шеин запыхтел:
— Петр Лексеич, дак шесть десятков людишек, что подстрекали, вздернули на виселицу…
— Врешь! — Петр ударом кулака в скулу прервал эти оправдания. — До подстрекателей ты не пожелал доискиваться. Может, нарочно? — Петр уставился в зрачки Шеина. — Всех бунтовщиков вернуть обратно. Сам пущу кровь скорпиям ядовитым. Все заговорят у меня!
Разбежались, понеслись верхами надежные солдаты Бутырского полка — в Воскресенск, Рязань, Калязин, Муром, Ярославль и прочие города, где в монастырях благостными молитвами наполняли мятежники свои долгие дни.
Выводили из темных и сырых клетушек вчерашних мятежников, тягали их в Москву.
Московским кузнецам прибавилось работы. Стук тяжелых молотков пуганул вековую застойную тишину монастырей — Симонова, Донского, Покровского, Андрониевского и прочих. Тяжелыми цепями, как псов свирепых, стрельцов к стенам приковывали. На монастырь сажали по сотне и более, но мест для всех не хватило. Да и то, подследственных было немало — одна тысяча семьсот четырнадцать.
Петр по сему случаю приказал:
— Оставшихся злодеев держать в ближних селах — Мытищах, Ивановском, Ростокино, Никольском, Черкизово… А самых змеев ядовитых — в Преображенское, с них розыск начну.
А в Преображенском сбился с ног Ромодановский. Он докладывал государю:
— Петр Алексеевич, шутка ли, оснастить четырнадцать застенков пыточных? Но дыбы плотники поставили, плети, кнуты и хомуты для придушения шейного нынче при везли, теперь погоняю кузнецов…
— Смотри, Федор Юрьевич, чтобы щипцы реберные, тиски, клещи для зубов — все припаси сполна.
Петр исходил нетерпением.
Желанный час настал.
17 сентября заскрипели ржавые блоки на дыбах, захрустели ломаемые кости и выворачиваемые суставы, захлебнулись кровью первые пытаемые.
Часа свободного не стало у государя. День он проводил на смотрах войска, на встречах с иноземными инженерами и мастерами, за чтением книг и составлением указов.
Вечером Петр ехал ужинать, чаще всего к Лефорту. Где-то в полночь, ни слова не говоря, он вдруг вскакивал из-за стола и как оглашенный несся верхом в Преображенское. Государь, страждуя о правде, не требовал самолично выворачивать у пытаемых ребрышки или огоньком малость покоптить. Доискивался правды:
— Кто вас, шакалов каверзных, подбивал на мятеж? Кто клеветал, будто я за морем-океаном, дескать, околел? А письма воровские от сестрицы моей Софьи были?
Стрельцы народ тертый, битый. Корячились на дыбе, хрипели от мук нечеловеческих, но ничего не говорили. Еще больше бешенел государь-батюшка. Приказывал:
— Снимите этого, сатану озлобленного, вправьте суставчики, водичкой на голову плесните, водки в глотку влейте. Ну а потом, помолившись, опять на виску…
До третьей виски редко доходило. Когда изломанного стрельца вторично подтягивали за вывернутые руки вверх, он приходил в полное очумение и начинал говорить:
— Желали идти под Девичий монастырь и бить там челом царевне Софье: «Не оставь, матушка, своим попечением! Коли верно, что государь Петр Алексеевич за морем помер, то правь нами по своему разумению и произволению, а мы рабы твои верные. Только позволь разорить Немецкую слободу, побить всех нехристей вместе с их выблядками, како уже бывало во времена светлые, при государе Иоанне Васильевиче, когда вера крепкой была и хлеб дешевле стоил. И разреши, матушка, разграбить дома всех латынян и жидов, потому как на царской службе поистерхались».
С третьей попытки — огнем — стрельцы показали, что было тайное письмо от Софьи, которая и подбивала звать ее на царство.
27 сентября Петр допросил ненавистную сестрицу.
Та презрительно кривила тонкие губы:
— Перестань, братец, бесчинствовать, проливати крови неповинных. Пролей в то место слезы, угаси пещь злобную, в твоей груди пылающу…
Дернул шеей Петр, раздул гневно ноздри:
— Посадить сию скорпию ядоточащую под крепкий караул в селе Покровском, хотя гораздо лучше было бы посадить… на кол.
Теплым и тихим утром 30 сентября стрельцы, бывшие первой партией под следствием, количеством триста сорок один человек, услыхали свои смертные приговоры.
Еще на восходе солнца из Преображенского более чем на версту растянулся печальный поезд. В каждой телеге сидели по два стрельца. В их руках трепетали желтые огоньки свечей. Охранял конвой три полка.
За телегами, заламывая руки, попадая под копыта лошадей, стенали жены и дети стрельцов:
— Горе горькое! Да все же сказывают, что милостивый государь нынче всех в последний миг помилует. Хоть и в Сибирь, а все с вами поедем!
У стрельцов малость светлели лица.
— А может, и впрямь? За Петра Алексеевича раны многие прияли под Азовом да в степях татарских, жизней не жалели…
Но чуда не произошло. Пятерым были рублены головы. Сто двенадцать стрельцов, содрогаясь в страшных судорогах, повисли возле стен Белого города. В Замоскворечье в петлях болтались тридцать шесть человек, а в стрелецких слободах — сорок восемь. Около четырех десятков уже успели в землю зарыть — эти скончались, не выдержав мук, в пыточных застенках.
И повсюду, где лилась кровь и раздавались вопли овдовевших баб, видели Петра: верхом, с застывшей кривой улыбкой на бледных устах, с темными кругами возле горящих глаз. В толпе шептались:
— Двужильный! Сказывают, в ём нечистый сидит. Ух, аспид неумолимый.
Петр от усталости едва не валился из седла. Дернул шеей, ткнул перстом в сторону юнцов, сидевших и лежавших под виселицами на Красной площади, с закрученными сзади руками, ломаными-переломаными костями и жаждавших лишь одного — вечного упокоения:
— Еще материнское молоко на устах не обсохло, а уже туда же — мятежничать!
— Потеху, может, на завтра оставим? — спросил старый Ромодановский, за делами не завтракавший, а для его больного желудка следовало вовремя принять обед. — Пусть пока день проклинают, когда на тебя худое замыслили.
— И то! — легко согласился Петр. Он жаждал скорее заключить в объятия Анну Монс. Отыскал глазами Лефорта. — Что ж, гульнем сегодня у тебя.
Франц согласно поклонился:
— Кукуйские девушки всегда рады видеть русских героев…
Стоявшие рядом Меншиков, Лопухин, Трубецкой — молодежь горячая, до любви охочая — весело рассмеялись.
Через Ильинские ворота кавалькада двинулась к Немецкой слободе.
Всадники миновали Земляной вал. Меншиков сказал:
— Мин херц, погляди влево, а ведь там замечательная дубовая рощица есть.
Петр оживился:
— Где, за деревенькой, что ль?
Он очень любил это могучее звенящее дерево, которое в воде не гниет, а делается еще более прочным. Для флотского строения лучше не бывает.
Петр двинул коня в речную воду, бродом перешли Черногрязку.
…Уже через минуту они въехали под сень густой дубовой рощицы.
— Ах, красота удивительная! — восхитился Петр. — Дубки трехохватные, могучие, птички поют, в воздухе благорастворение — рай земной, уезжать не хочется. Как же я раньше про сию рощу не ведал?
— Не по дороге она, — сказал Лефорт. — В Преображенское через Мясницкую и Красные пруды ездим, в Кукуй — через вал Земляной. Для корабельного строения хороша!
— Нет, — возразил государь, — сию рощицу сводить не станем, сделаем для себя плезир. Душа устала, покоя просит. Последние, кстати, деньки погожие стоят. Давай нынче тут пирушку устроим. — Повернулся к Лефорту: — Скачи к себе, прикажи сюда доставить все для вечеринки необходимое. Не забудь музыкантов да девушек кукуйских. Пусть девушки помадятся да сполоснут где надо.
Меншиков толкнул локтем Трубецкого:
— Гульнем с немками-то! — и рассмеялся.
Лефорт пересел в золоченую карету и, подпрыгивая по ухабистой дороге, понесся в Немецкую слободу.
Не успело солнце за горизонт скатиться, как на фурах привезли ковры под ноги, столы, кресла, серебряную посуду. Бывалые повара, ходившие с Петром под Азов, на открытом очаге жарили баранов, варили гигантских осетров, доводили на пару нежных стерлядок, пекли любимый пирог Петра — с начинкой из воробьев и перепелов.
Когда сумерки стали густыми, в четырех каретах прибыли кукуйские прелестницы. Среди них Анна Монс — в пышном белом платье, в белых же чулках, с тонкой талией, с высоким пучком волос на макушке, нарумянена слегка, не то что толстые московские дуры, меры не знавшие.
Петр был в новом польском кафтане канареечного цвета, который шел ему.
Пили много. Спрятанный в кустах, играл немецкий оркестр. Танцевали, не жалея ног. Отобедав, разбились по парам. Петр разместился под громадным дубом, посадил на колени Анну. Та надушенной узкой ладошкой гладила его щеку, нежно ворковала:
— Герр Питер, ваше красивое мужественное лицо, которое столь нравится дамам, обветрилось. Я дам вам старинное немецкое снадобье. Оно сделает вашу кожу нежной. — Не таясь, потянулась к нему.
Он страстно прильнул к ее влажному маленькому ротику, так задохнулся в поцелуе, что даже сделал ей больно. Дыхнул в ухо:
— Прости неосторожность, вот контрибуция, — сдернул с мизинца подарок короля Августа — крупный изумруд.
— О, герр Питер, вы такой щедрый! На всем свете нет другого такого мужчины. — Завела глаза. — Как сладко мечтать: вы, герр Питер, — простой рыбак. Мы живем на берегу отдаленного лесного озера. У нас пять — нет, шесть! — маленьких детишек. И все они похожи на вас — храброго, сильного в бою и нежного в любовном алькове…
— Анхен, какая ты замечательная! — И подумал, вновь приникая к ее губам: «Не то что моя постылая корова, жена законная — Евдокия. Прочь колебания, отправлю ее в монастырь!»
Тем временем Меншиков обхаживал пышногрудую блондинку Гретхен, супругу знаменитого генерала фон Крафта, приехавшую без мужа. Меншиков вдруг схватил ее, поднял на руки и, весело хохотавшую и болтавшую в воздухе ногами, увлек в шуршащую кустами темноту.
Петр усмехнулся, а когда парочка вернулась к столу, с притворной строгостью спросил:
— Ты, Алексашка, почто увеличиваешь население ада?
— Не понял, мин херц…
— Когда я был в гостях у английского принца, он мне рассказал забавную байку, а по-ихнему —
Все враз притихли, сгрудились возле Петра.
— Умерли сто англичанок, предстали пред очами апостола Павла. Тот речет: «Кто хоть раз изменял своему мужу, идите прямиком — сие дорога в ад. Остальные останьтесь на месте». Девяносто девять дам пошли в ад, а одна осталась на месте. Святой апостол задумчиво по чесал бороду: «Зело трудный случай!» Подумал, приказал: «Сию дуру глухую тоже отправьте в ад!»
Дружный хохот огласил окрестности. Анхен прижалась к Петру. Он молвил:
— Никогда так хорошо не было, моя любовь!
Осторожно приблизился Ромодановский, которому та кие затеи были уже не по возрасту. Он молвил:
— Государь, вы не утомились? Уже третий час ночи. Завтра дел много, с утра казнь недорослей назначена.
Сейчас Петр был добр. Он досадливо дернул ногой:
— Какая там казнь? Зачем вешать пятнадцатилетних мальчишек? Им чего старшие приказывали, они то и делали. Распорядись: выпороть и отправить в дальние города, без клеймения.
В кустах вдруг что-то громко зашипело, взорвалось, и небо озарилось веселым фейерверком. Подошел Лефорт:
— Это мой сюрприз вам, герр Питер!
Фейерверк продолжался. Солдаты отгоняли от царской пирушки любопытную чернь.
Государь распорядился:
— Завтра же прибить здесь мой указ: в рощу никому не ходить и деревьев тут не рубить — под страхом наказания.
На другой день, когда закатное солнце окрасило на горизонте облака фиолетовым светом, Петр выехал с Мясницкой и решил свернуть вправо к дубовой рощице. Ему хотелось оживить в душе воспоминания о вчерашней ночи.
И каково же было его изумление, когда он увидал дикое зрелище. На дубу, под которым он вчера отдыхал с Анхен, громадным гвоздем была приколочена посреди туловища кошка, уже успевшая издохнуть. С нескольких дубов по всей окружности так была содрана кора, что теперь столетние деревья непременно должны погибнуть.
— Ведь это мне назло! — затрясся государь. — Ромодановский, перешерсти всю округу, найди ублюдков, которые учинили бесчинство. Жилы вытяну…
Минули годы. Петр уже вовсю возводил на болотах и костях Северную Пальмиру — Петербург. Но важные дела не заслонили в его памяти историю с дубовой рощицей. Ромодановский виновного не открыл.
Но оставалась неистребимой любовь государя к прекрасному дереву. Вот как писал его современник: «Дабы подать народу пример своего отменного уважения к дубовому лесу, приказал он обнести перилами два старые дуба, найденные в Кронштадте, поставить там круглый стол и сделать места для сидения. Летом приезжал туда часто, сиживал там с командирами и корабельными мастерами. Иногда он говаривал: „Ах, если бы нам найти здесь хотя бы столько дубовых деревьев, сколько здесь листьев и желудей“. Государь публично благодарил корабельных мастеров и морских офицеров, которые, желая угодить ему, садили в садах своих в Петербурге дубы, и целовал их за доброе дело в лоб».
И далее: «Государь выбрал по Петергофской дороге место в двести шагов в длину и пятьдесят в ширину и засадил оное дубами…
Здесь же был прибит указ, чтоб никто не осмеливался обрывать сии молодые деревья и портить их».
Время бежало. Дубки хорошо подрастали. Проезжая мимо, государь каждый раз останавливался и радовался делу рук своих. Он говорил Меншикову:
— Пройдет лет сто или двести, и дубы станут такими же могучими, как и та дубрава, что на берегу Черногрязки.
В самом начале марта 1715 года, проезжая мимо заповедника, теперь называвшегося не иначе как Петровская дубрава, государь был неприятно поражен. Многие молодые дубки были срублены, другие поломаны и ободраны. На одном из деревьев была прибита гвоздем кошка, которую трепали вороны. Гневу Петра не было предела. Прибыв в Петербург, он потребовал к себе обер-полицмейстера Антона Девиера, приказал:
— Отыщи во что бы то ни стало негодяев, надругавшихся над делом рук моих. Мнится мне, что рука уродовала деревья та же самая, что в Москве.
В тот день государь был весьма сердит. Когда ему принесли на утверждение приговоры по неважным преступлениям, он вместо наказания плетьми учинил подпись: «Казнить смертью». Так безобразник, портивший деревья, стал причиной гибели людей.
В Петровской дубраве устроили засаду. Уже на другой день караульные схватили «шайку пьяных дворовых людей». Количество их нам неизвестно, но знаем, что они были доставлены в Петербург. Будучи подвешены за выкрученные руки, сразу же признались в преступлении и зачинщиком назвали некоего Саньку Шматка. Он был водовозом и до последнего времени обретался в Москве, где был многажды бит барином за пьянство и воровство. Теперь барин сбагрил его в свою деревушку в Ингрии, что в Петербургской губернии.
— Сей Шматок своей рукой беременную кошку к дереву пригвоздил, — говорили его товарищи. — А сгубленные дубки оттащил к себе на дрова. А еще Шматок похвалялся, что прежде в Москве прибивал кошку к государеву дубу, а многие другие дубы засушил.
Со второй виски Шматок во всем признался. Дома у него нашли и изъяли дубовые дрова — вещественное доказательство.
В застенок пожаловал сам государь, укоризненно качнул головой:
— Ты, дурак, забыл, что Бог всегда карает жестокосердечного? Теперь будешь бит и клеймен.
Глупый Шматок плюнул кровью под ноги государя и дерзко возражал:
— А ты, Петр Алексеевич, посмотри-ка себе за пазуху: царь христианский, ты не христиан любишь, а немцев и жидов. Нас, истинно русских, за собак держишь. Вишь, кошку паршивую да древо бесчувственное пожалел!
Государь усмехнулся:
— Превозносишься и бесчинствуешь? Отцы святые не спроста рекут: «Да придет месть Каинова, да пожжет тебя огонь, яко содомлян проклятых». — Повернулся к гене рал-прокурору Ягужинскому: — Мы наказываем людей за преступления, а не ради лютой злобы, не так ли? А вот мучить без вины животное и добро государево портить — грех смертный, на него способен лишь конченый негодяй. Павел Иванович, отмени сему злодею кнутово биение, а назначь ему огненное жжение, на дровах дубовых, ворованных. Да отправь в Москву, где впервые безобразничал.
В тот же день Шматка отправили в Белокаменную, а Ягужинский говорил Петру:
— Государь, нет у нас такого закона, чтоб за порчу леса подвергать казни смертной.
— Нет, так будет! — ответил тот. — Записывай!
И тут же стал диктовать:
— Подрядчикам и жителям запрещается с сего времени лес, годный к корабельному и хоромному строению, рубить на дрова. А рубить на дрова еловый, осиновый, ольшаник и валежник. А ежели у кого явится в дровах добрый и особенно дубовый лес, те люди будут штрафованы денежным штрафом и телесным наказанием. Марта 2 дня 1715 года.
Чуть позже, 25 марта, за подписью светлейшего князя Меншикова был обнародован еще один указ — «О нерубке заповедных лесов». Преступникам обещаны были кары страшные.
— Не о себе печемся, — говорил государь, — а о потомках наших, даже самых отдаленных…
Как писал очевидец, в Петербурге «за день до экзекуции повещено было с барабанным боем по всему городу, чтобы из всех домов явились непременно смотреть, как преступники будут наказаны».
Виновные были биты с усердием.
Саньку Шматка доставили в Москву. В торговый день на Красной площади случилось особое многолюдье. С высокого места зачитали царские указы о бережении леса, а затем Санькины вины перечислили и огласили приговор.
Под присмотром самого маститого старика Ромодановского дерзкого злодея поставили под виселицу, привязали за ноги. Громадная толпа с любопытством и одобрением наблюдала, как Саньку, страшным криком распугавшего ворон, медленно погрузили в чан с кипящей смолой — вперед головой. Под чаном горели дубовые дрова, умкнутые злодеем с Петровской рощи.
И еще: вы можете рукой прикоснуться к истории. Оказавшись на Садовой-Черногрязской, сверните в Хомутовский тупик. Здесь слева, возле остатков дворца купца-миллионера Хлудова, сохранился трехохватный дуб. Он помнит юного Петра и его очаровательную бестию Анну Монс, сидевших под его кроной. Это все, что осталось от прелестной дубовой рощицы.
Что касается возвышенных чувств Петра к Анне, то нам еще придется рассказать о них.
Ox и непроста любовь монархов…
История наша восходит к тем временам, когда Петр Великий только замыслил Крымский поход. И замешанным в сем деле оказался человек вроде бы самый ничтожный — Ивашка Костин из Вышнего Волочка.
Это уж потом он стал жить в хоромах, а величать его начали с поясными поклонами и по имени-отчеству — Иван Харитонович. А поначалу, круглый сирота, служил и мальчиком на побегушках, и мусорщиком на кожевенной фабрике, а уж потом пошел по торговой части — начал коробейником разъезжать по ярмаркам, вести мелочную торговлю. Скопил кое-какие деньжата, а умные люди советуют:
— Открой, Ивашка, свою лавку и станешь жить не плохо!
Время как раз было такое, что совсем на парусину спросу не стало. На складах повсюду в рулонах прела, белую и толстую отдавали почти задарма.
Вот Ивашка и отчудил: влез в долги, свои гроши все вложил, а закупил по дешевке более тысячи аршин парусины. Народ умный ходит, похохатывает:
— Ну, Ивашка, ты совсем дурак! Не токмо барыша, своих денег не вернешь! Все так и сгниет…
А Ивашка совсем рехнулся: сидит в своей хибаре, на которой соломенная крыша в сторону сползла, в какой-то отвратный рассол парусину макает и в печь горящую сует. Вонь такая прет, что за версту в нос шибает.
Соседям вельми омерзительно стало, хотели Ивашку по ребрам поучить, а тот вдруг куда-то исчез, ни с кем даже не прощался. Только видели, что он дверь хибары гвоздем заколотил и с мешком залез на телегу к проезжавшим купцам. Малость посудачили соседи да рукой махнули:
— Такой глупый предмет и разговору не стоит!
Но пришел день, и все рот от удивления разинули.
Пока умные соседи судили-рядили, Ивашка добрался до самой Москвы. Пришел к Преображенскому дворцу, страже говорит:
— До государя важнейшее дело у меня, допустите, ока жите вашу милость!
Ивашку, понятно, не допустили, зато под глазом синяк поставили.
Но не напрасно в такую даль приперся Ивашка, выстоял, дождался, когда государь со свитой на крыльцо вышел. Ивашка тут как тут, головой по ступеньке колотит:
— Ваше величество, у меня такая парусина есть, что никакой голландской с ней не сравняться. Для флота самая надежная — прочная и чистая, а главное — в огне не горит.
Другой раз Петр Алексеевич, может, и вниманием своим утруждаться бы не стал, а тут, видно, выпил-закусил хорошо, решил с оборвышем побалакать.
— Чего, смерд, врешь? У голландцев разумных парусина горит, а у тебя, рвани, не горит. Так не бывает.
А Ивашка уже на ноги вскочил, дерзко в глаза государевы взглянул:
— Говорю: не горит!
Петр скривил ехидно рот:
— Ну-кось покажь! Если соврал, прикажу тебя драть, пока шкура не сойдет.
Вытащил Ивашка из заплечного мешка кусок парусины. Петр парусину помял, потрепал, понюхал — нос сморщил, но бить Ивашку не стал.
— Эй, генерал фортификации фон Крафт, иди-ка сюда, — поманил важного человека.
Тут же подскочил к государю молодой щеголь, весь в розовом бархате, в богатых кружевах, парик обильно пудрен, нос орлиный, взор надменный, а сам длинный, что тебе мачта.
Петр приказывает:
— Беги, фон Крафт, в комнаты, в камин засунь парусину. Как сгорит, так доложи мне. Да побыстрей, в Кремле англичане с утра киснут ожидаючи.
Стоит государь, ногой нетерпеливо дрыгает.
Наконец вернулся фон Крафт. Вид у него конфузный, жемчужный нарукавник в саже, брови удивленно подымает:
— Клал в самый жаркий файер, не берет, — и показывает парусину: закоптилась вся, с краев поджалась, а все-таки не сгорела.
Петр вдруг схватил за плечи Ивашку, затряс так, что у того голова чуть не отскочила, поцеловал в лоб.
— Неужто сам додумался? Ай да молодец! Флотилию строить скоро в Воронеже буду. Сумеешь парусину поста вить? Я тогда не стану с англичанами контракт ладить, с то бой подряд решу. — И приказал слугам: — Ивашку в бане отпарить, в приличный кафтан нарядить, обедом накормить.
Влез государь на коня, пришпорил, стрелой полетел. За ним остальные еле поспевают, а у фон Крафта ноги чуть землю не цепляют.
…Вечером того же дня государь заключил договор с Ивашкой Костиным на поставку парусины невоспламеняемой.
Жизнь у купца сразу переменилась. На высоком берегу Цны поставил он обширный дом о восьми окошках по главному фасаду: словно церковь, издалека хоромы видно. Чуть в стороне соорудил свое производство, где десятка полтора рабочих в секретном вонючем растворе мочили парусину. Закипела работа, завертелась жизнь веселая!
Несколько раз, обдав грязью зевак, от государя верховые с эпистолами к купцу гоняли. Теперь все звали его по имени-отчеству, шапку загодя ломали, а кто попроще, так и поясно кланялись.
Угодливо улыбались:
— Иван Харитонович, вам по заслугам Господь воз дает! Счастье — вольная пташка, достойного хотела, к вам в дом слетела.
Иван Харитонович не задавался, бедным помогал, в церкви вперед не лез.
— Деньги к деньгам прут, — говорили в народе. — Поди, женится на богатейке капитальной.
А купец взял девушку из самой скромной семьи, да не дал Бог счастья ему в супружестве: жена после первых родов скончалась, вдовцу оставила прелестную дочурку. На восьмой день нарекли ее в память матери покойной — Дарьей.
Едва сороковины минули, как Вышний Волочок весь — от мала до велика — ахнул. Пожаловал сам государь со свитой. Народец толпой за ним ходил. А государь честь великую купцу оказал — к нему в дом пожаловал. Обнял, к ручке позволил приложиться да говорит:
— Задумал я в устье Невы град обширный строить. При спело время соединить сию реку с Волгой, а для того канал голландцы строить будут. Вот их командир Арий Дирикс Гоутир (коренастый мужчина в коротком парике поклонился вежливо), а генерал фортификации фон Крафт — знакомец твой давний. Коли не возражаешь, они у тебя некоторое время квартировать станут. Обедом накормишь?
Нашелся жареный поросенок, грибочки и капуста домашнего соления, лещи вяленые, снетки в сметане — кухарка всегда много готовила, потому как хозяин за собой всяких мастеровых и десятников с пристани водил.
Узнав про недавнюю смерть хозяйки, Петр выказал сочувствие и сказал:
— Дите покажи!
Маленькая Дарья государю понравилась, он приказал:
— Пора крестить малютку! Коли, Иван Харитонович, ничего супротив не имеешь, так буду ее восприемником.
Государь приказал принести золотой крестик и во время крестильного обряда помогал священнику надеть его на свою дочь духовную.
Бежали годы. Петр разбил шведов, нагнал сорок тысяч строителей на брега Невы — и новая столица стремительно возводилась. Еще в 1709 году по Вышневолоцкому каналу побежали суда.
Хорошо стало и в доме Ивана Харитоновича. Дочь Дарья выросла, вошла в невестин возраст и в свои шестнадцать годов выглядела истинной красавицей: русая коса толщиной в полено, глазищи голубые, грудь высокая, талия гибкая, бедра широкие. Загляденье!
Богатый купец Парамонов сватов заслал. Единственный его сын Василий — девятнадцатилетний серьезный парень, никогда ни вина, ни — тьфу! — табака не употреблял и был наследником громадного капитала.
Невесту просватали, венчание назначили на январь нового года, как раз после Крещения. Ясноглазый красавец, пламенея от страсти, в день раз двадцать гонял на колясочке мимо дома невесты, надеясь в окошке увидать хоть силуэт любимой.
Так все и завершилось бы счастливой свадьбой, если бы в судьбу Дарьи не вмешался злой рок в лице ловкого обольстителя фон Крафта. По делам службы он порой наезжал в Вышний Волочок и всегда останавливался у гостеприимного Ивана Харитоновича.
Заметим, что сам хозяин нередко отлучался по купеческой надобности из дому. Фон Крафту он полностью доверял, чем тот и воспользовался. Можно лишь догадываться, силой иль хитростью он овладел девушкой, но сие произошло. И прислуга заметила, но воспрепятствовать не смела.
Пополз про девушку слушок. Всякая слякоть при встрече с Дарьей норовила злым намеком уколоть, до слез не однажды доводила.
Кто-то перемазал дегтем ворота девицы, а папаша жениха в лицо Ивану Харитоновичу фыркнул:
— Ну, купец, ты меня отрапортовал, сокрушил мою честь. Оставь себе свой товар завалящий, а мы невесту поищем в другом месте!
Иван Харитонович ничего не ответил, только заплакал и тихо прочь отошел.
Строптивость вдруг жених проявил и стал отца пугать:
— Ежели свадьбы с Дарьюшкой не будет, так я с камнем на шее в шлюз прыгну!
За такие глупые речи Василий был порот и под неусыпный надзор верных слуг в доме заточен.
Иван Харитонович сраму не выдержал и под Рождество Христово скончался от апоплексического удара. Дарья лила горькие слезы, а по весне родила хорошего мальчика. В честь своего крестника и благодетеля семьи, за которого всегда молилась, назвала малыша Петром.
Фон Крафт, наблудив, в Волочке больше не появлялся, пока особый случай не приспичил. Произошло это как раз после рождения малыша, в 1719 году. Государь решил передать Вышневолоцкий канал в частное ведение новгородского купца Сердюкова, калмыка. Будучи проездом из Петербурга в Москву, он заглянул со свитой в Вышний Волочок.
Первым делом полюбопытствовал:
— Где купец Костин? Как моя крестница Дарьюшка? Поди, уже в невестах ходит?
За государем, как водится, толпа таскалась. И про купца объяснили, что, дескать, в одночасье Иван Харитонович скончался. Про Дарью же — ни слова! А сама она, желая хоть издали видеть своего крестного, в толпе пряталась.
Государь сие заметил и удивился:
— Ты чего, девушка, стыдливо прячешься, когда я на тебя зрю? Ну-ка подойди поближе, дай на твою красоту полюбопытствовать…
Свидетелем этой сцены был упоминавшийся нами купец Михаил Сердюков. Вот его подлинные воспоминания:
«Дарья закрывала лицо рукою от стыда и плакала. Государь, не подозревая, что бы она сделала что-нибудь худое, почитал то за невинную застенчивость и стыдливость. Он взял ее за руку, уговаривал ласково, чтобы она не боялась, называл ее пригожею девушкой и говорил, что пора уже ей выйти замуж. Другие девки смеялись словам государя, а некоторые и громко хохотали. Государь спросил у них с негодованием: “Чему вы, дуры, смеетесь? Не тому ли, что эта девушка красивее и скромнее вас, а плачет от стыдливости? Разве завидно, что я говорю с этой девушкой и мне она лучше вас нравится?“»
Тут в толпе нашелся мужик, который смело отвечал:
— Это, государь, вовсе не девушка, хоть она не замужем. А вон стоит за твоей спиной немец-офицер с кружевами на шее, он и сделал ей ребенка. А есть она дочь знатного купца Ивана Харитоновича и твоя, государь-батюшка, крестница.
Государь посмотрел в глаза Дарьи:
— Это правда?
Дарья показала крестик:
— Вот, золотой он, ваш, Петр Алексеевич, подарок. И про фон Крафта — тоже правда.
Раздул Петр ноздри, повернулся к фон Крафту:
— Так это ты наблудил, сукин сын? — и стал тростью молотить его по голове.
Фон Крафт побледнел от страха и спиной от государя отступает. А дело было возле глубокого шлюза. Ноги генерала скользнули, грохнулся с высоты в воду, а вытащили его уже мертвым: только вокруг рта и носа розоватая пена пузырилась.
Государю жалко было и покойного купца, и фон Крафта. Тем более что распутное житье особым грехом не считалось. Сам Петр по женской части большим интересантом был.
Вздохнул государь и с горечью молвил, перекрестившись:
— На все Твоя воля, Господи!
Государю очень понравился сынок Дарьи. Он вызвался быть его крестным и обещал оказывать протекцию, когда тот подрастет. Призвав купца Парамонова, приказал ему не дурить и свадьбу быстро справить.
Парамонов, понятно, ослушаться не смел. Василий и Дарья стали, к их взаимной радости, мужем и женой. Петр обещал быть шафером невесты, но прибыть к венчанию не сумел. Его заменил купец Сердюков. Рука у нового владельца канала оказалась легкой. Молодые вскоре перебрались в Петербург, где жили долго и счастливо, вырастили семь человек детишек. Дарья умерла в 1801 году — без малого до ста лет дотянула.
Крестник государя — Петр — пошел по военной линии (что значит кровь!). Был участником дворцового переворота 1741 года, когда помогал возводить на престол дочь Петра Великого — Елизавету. В чине полковника принял участие в Семилетней войне, отличался исключительным бесстрашием. Погиб в битве при Кунерсдорфе в 1759 году.
Что касается Вышневолоцкого канала, то в 1774 году государство выкупило его у наследников Сердюкова за сто семьдесят тысяч рублей.
Сквозь слюдяные окошки в свинцовых рамах пробивался скудный свет. Боярин Иакинф Борисович Курицын, черный, плотный в плечах, вечно пьяный и часто буйный тридцатилетний человек, почесываясь и кряхтя, сидел в одном исподнем на краю постели. В глазах плавала серая муть, веки опухли, горло пересохло.
— Ох, муторно мне, — истомно потянулся. — Эй, блядины дети, есть кто живой?
Дверь бесшумно раскрылась. На пороге стояла жена Феодосия. В руках она держала серебряный ковшик с капустным рассолом.
Трясущимися руками Иакинф принял ковш, жадно, роняя капли на грудь, прильнул к нему. Рассол был со льда — прохладный и вкусный. По мере того как живительная влага вливалась в нутро, Иакинф обретал память. Он вспомнил о том, что случилось с ним вчера, и лицо аж свела мучительная гримаса.
По случаю приезда государя в Москву из Петербурга в Преображенском дворце была назначена пьянка. Едва Иакинф вылез из кареты, как нос к носу столкнулся со светлейшим князем Меншиковым.
— Хо, боярин Курицын пожаловал! — хохотнул тот, отстраняясь от лобызаний. — И башка пока на плечах.
У Иакинфа все внутри похолодело. Он заискивающе заглянул в вечно смеющиеся глаза светлейшего князя:
— Вы это об чем, Александр Данилыч? За нами вроде бы дурного не числится…
— Эх, раб Божий, дурного токмо за ангелами небесными нет, а мы всегда виновны и пред Царем Небесным, и пред земным. — Вдруг заговорил о другом: — Как здравие твоей супруги?
Светлейший давно и без полезных результатов ухлестывал за Феодосией. Чтоб видеть ее, получить из ручек чарку вина и устный поцелуй, порой нарочно заезжал на Ильинку в дом Курицыных в гости.
Иакинф отмахнулся:
— Чего ей делается!
Меншиков вдруг смилостивился, негромко сказал:
— Дружок твой, Мишка Пчелкин, под караул взят, уже в пыточном застенке, со второй виски на тебя, Иакинф Борисович, показал: ты-де приказывал ему утаивать часть денег, что работным людям при подписании контрактов полагается. И другие расхитители казны повинились. Теперь твой черед. Только о том, что я тебя предупредил, чур, молчок! Иди кланяйся государю…
Иакинф хотел еще что-то спросить, да в сей момент подъехали послы иноземные, светлейший к ним обернулся.
На онемевших ногах боярин двинулся в пиршественный зал, про себя творя молитвы и страстно прося Николая Чудотворца милости, чтобы спас он его от беды неминучей, обещая взамен молебен и ящик свечей.
Воздух в зале был уже прокуренным. В открытые узкие окна почти не залетал жаркий июньский воздух. Восковые свечи горели в радужных кружочках. Государь сидел в высоком, резного дуба и крытом алым бархатом кресле. Иакинф с остервенением стукнулся лбом у подножия, с мольбой поднял очи на государя.
Тот раздул ноздри, дернул головой и сквозь зубы процедил:
— Казнокрад треклятый!
— Чем прогневал, батюшка? — выдавил из себя Иакинф.
— Завтра быть тебе в Преображенском в шесть пополудни, тогда и узнаешь. А сейчас пошел вон, шакал ненасытный!
Иакинф приткнулся где-то на краю стола. Все его сторонились, чарками не стукались, о здравии не спрашивали. И хотя он был знатным обжорой, но нынче ничего в горло, кроме вина, не шло. Он поковырял вилкой стерлядь паровую, но есть не стал. Зато выпил две большие чарки анисовой водки, однако она не брала. Добавил еще несколько чарок коричневой водки и, уже не разбирая, жадно припадал к разным фряжским винам — сладким и кислым, к пиву и медовухе.
Кончилось тем, что слуги подняли его с пола и доставили на дожидавшейся карете домой.
Теперь, допив рассол, Иакинф задумчиво постукивал ковшиком по толстому круглому колену. С каким-то ожесточением вдруг выпалил:
— Мишку Пчелкина вчера за ребро подвешивали. Все, поди, пес шелудивый, рассказал.
Феодосия с невыразимой печалью смотрела на супруга. Ее волновали сложные чувства.
Двадцатитрехлетняя Феодосия, первая красавица на Москве, была рода древнего и богатого. Когда случился бунт стрельцов, ее родитель одним из первых поддержал ратной силой Петра. Тот добро помнил. Старик помер, но милости государевы распространились на его единственную дочь Феодосию: царь пожаловал ей к свадьбе несколько деревенек и до полутысячи душ.
Хорошую должность получил и Иакинф — он стал одним из старших наборщиков людишек для многочисленных строительных затей государя. Радость сей службы состояла в том, что Иакинф имел от казны большие деньги. А казна — что вымя коровье: кто к нему припал, тот и сосет до отвала.
— Что делать? — задумчиво взглянула Феодосия на мужа. — Ах, срам лютый: государь — благодетель наш, а мы к нему — что псы вороватые…
Иакинф рассвирепел. Превосходство ума и характера жены досаждали ему, ожесточали. Лицо его налилось багровой кровью, на лбу нервно задергалась жилка.
— Дура ты безумная! Дело бы знала, так языком попусту не шлепала. Как же мне не брать, когда сами не сут? Государь мне во как, — он провел ребром ладони возле кадыка, — обязан. Я ему только в Петербург сорок тыщ смердов поставил. Кто желает на болотах мерзких гнить? Никто себе не враг. А мои сподручные и винцом в кабаке угостят, и денег обещают: подпиши, дескать, только контракту! А с пьяных глаз русский мужик за ведро водки себе хоть смертную казнь крестиком обо значит. Ему, может, и положено от казны два рубли, а толку мало, коли дашь, все едино пропьет. С него и целковый — сверх головы. Не для себя, для дома стараюсь.
Феодосия презирала слабости мужа: беспробудное пьянство, леность, а более всего — вороватость. Но было все же его жалко — не чужой чай.
Она встала, колыхнула грудью:
— Я тебе дело, Иакинф, говорю: надо задобрить государя, покаяться, все уворованное да с лишком вернуть. Хочешь, я к нему пойду?
— Ну ты совсем сдурела! Он меня тогда вдвое распластает. Скажет: «За гузно жены прячешься!»
Опустил Иакинф голову на руки, разрыдался по-бабьи:
— Горе мое безутешное, взыскание ждет меня кровавое!
Потом вдруг вскочил с постели, стукнул жену с размаху ковшом, заорал:
— Это ты, семя лукавое, виновата. Все жаждала меня укоротить, каждый грош норовила отобрать. А мне и вы пить, и гульнуть потребность имеется. Эх, пришибу сей миг! — Он вновь замахнулся ковшом, но в этот момент в опочивальню запросто, как свой домашний человек, за шла еще бодрая и бесстрашная нянька Лукерья Петровна, вскормившая и вырастившая Феодосию.
Она, словно родная мать, всегда бесстрашно вставала на защиту Феодосии, норовила защитить ее от буйства Иакинфа. И тот даже несколько робел ее наскоков. Вот и сейчас Лукерья Петровна погрозила пальцем:
— Боярин, чего расшумелся? Сынишку рыком своим пужаешь. Коли у тебя голова трещит, так мы в том не виновные. — Подняла с пола ковш. — Прикажешь еще рассольцу доставить?
Иакинф, уже приобретший способность мыслить, дыхнул перегаром:
— Пусть Панкрат придет!
Панкрат был ключником, собутыльником и приятелем Иакинфа. Когда тот появился на пороге — от лысины до козловых сапог источавший угодливость, — Иакинф махнул рукой:
— Бабы, пошли вон! У нас разговор имеется… вам, дурам, непонятный.
…Дверь плотно прикрыли. Мужики стали думу думать:
— Как делу помочь?
И придумали, словно нечистый советы в ухо шептал.
Петр Алексеевич, топорща смолянистые усы, нервно дергая головой — врожденная привычка, расхаживал по ковру своего кабинета в Преображенском. Писец, загодя очинивший перья, терпеливо ждал диктовки.
Меншиков, развалясь в глубоком, голландской работы кресле, тянул из золоченого бокала фряжское вино.
Петр остановился возле, округляя глаза, жарко заговорил:
— Светлейший, я все могу простить. Но воровство! — Государь сжал кулаки. — Я каждый рубль экономлю, себе порой в необходимом отказываю, а эти крысы ненасытные тащат и тащат в свои норы, словно два века им от пущено. Не могу сие взять в понятие. Ох, скобленый народец пошел! Теперь вот боярин Курицын…
Меншиков отставил бокал, о своем подумал, сладко потянулся в кресле:
— А что, мин херц, ты вчера его под караул не взял?
— Дал время: пусть одумается. Может, из потаенных углов ворованное откопает и сам принесет? Тогда и голову сохраню ему, и место пожалую новое, где воровать неспособней. Мне, Алексашка, не мертвецы — работники нужны. А Иакинфу все урок впрок пойдет. — Открыл крышку золотых часов — подарок короля Августа. — Половина седьмого, однако. Где Иакинф? Прикажи, Алексашка, чтоб за ним солдат послали. Вчера со страху так упился, что нынче ноги не идут?
Повернул голову к писцу:
— Готов? Титл указа — «О обиде и взятках». Пиши: «Мы, Петр Первый, Император и Самодержец Всероссийский и прочая, и прочая. Объявляем всем, как светского, так и духовного чинов людям, чтоб все без всякого страха объявили для всенародной пользы о нижеописан ном…» Успеваешь? Царапай дальше: «В Москве и прочих городах и местах были посланы наборщики на государевы работы. А если кому от них были какие притеснения, обиды или взятки с кого какие притеснением брали, и кто сколько взяток каких дал, чтобы подавали о том письменные доношения в Санкт-Петербург в канцелярию Сената, а в губерниях — губернаторам, не опасаясь за себя за то какого истязания и гнева. А кто о своих винах не объявит, а по розыску о его винах станет известно, то та кие за преслушание сего указа жестоко будут наказаны с разорением движимых и недвижимых имений». Число поставь нынешнее: «Июня 11-го дня, года 1715-го». Все! Меншиков, Иакинфа доставили?
— Никак нет, мин херц! Послал Ивана Трубецкого и молодого Серегу Богатырева, вот-вот должны вернуться…
В дрожащем ночном мареве уже вовсю играли крупные звезды, когда наконец появились громадного роста гвардеец Семеновского полка Богатырев и царский любимец капитан Трубецкой. Вечный балагур, теперь он имел вид серьезный. Встав во фрунт, доложил:
— Ваше величество, Иакинф Курицын зарезан. В доме я оставил солдат, убийцу доставил в пыточный за стенок.
Петр округлил глаза:
— Что ты сказал? Убит? И кем же, кто изверг?
— Его женка боярыня Феодосия. У нее под кроватью нашли нож — весь в крови. И на крутом бережку Москвы-реки, где она его зарезала, лужа свежей крови.
— А труп?
— В реку, видать, сволокла, ракам и щукам на прокорм. Завтра со светом пошлю людишек искать его.
— И за что она его?
— Ихний ключник говорит, что свара промеж них вышла. Она гордая, родовитая… — вставил Богатырев.
— Да, у родовитых спеси много, — согласился Петр. — Однако своей рукой супруга казнить — не дело. Наказать убийцу следует примерно.
Меншиков, пока лишь молча качавший головой, вздохнул:
— Коли по закону, так это наравне с отравительницами — живьем в землю закопать. Жаль, бабешка сладкая была!
— Но тебе, светлейший, в любезности, кажется, отказала?
— Женщины, мин херц, — это как крепости: одних следует брать нежданным приступом, а других терпеливой осадой. Вот я и…
Государь прервал своего любимца:
— Пошли в застенок, послушаем, как твоя возлюбленная голосит.
В пыточном подвале пахло мышами, дымом и кровью. Свеча, трещавшая возле писавшего дьяка, высвечивала низкие каменные своды. На широкой скамье, грузно облокотившись на дубовый стол, сидел маститый старик Ромодановский, степенно поднявшийся при виде государя и медленно склонивший седую голову.
Возле ярко горевшей печи на пыточный станок присели заматеревший на жирных царевых хлебах палач Сысой и его новый подручный — худенький парнишка Тимофей, с жадным восторгом разглядывавший государя.
В двух шагах от Ромодановского на коленях стояли доносчик и ответчица. Боярин, некогда ведший розыск воровства самого Федора Шакловитого, со спокойной уверенностью в успехе розыска — кто ж муки нечеловеческие стерпит! — густым голосом произнес:
— Феодосия, подтверждаешь ли свидетельство ключника Панкратия, рекущего: ты-де все утро бранилась со своим мужем, дерзила и прекословила. Он же, смиряя твою бесовскую гордыню, осенил дланью тебя, Феодосию, по вые?
— Сие так…
— Обаче, ты, Феодосия, не смирилась и за утренней трапезой сызнова сварилась и дерзила, и муж, уча тебя, бил ногой по гузну?
— Сие правда…
— И ты, Феодосия, мстя за свою досаду, когда купно с мужем после трапезы в сад пошла, то на взгорке у реки ножом его в спину резала до смерти, мертвого в воду спущала, а нож к себе в опочивальню схоронила?..
— Такого не было, не лишала я мужа живота и нож под кровать не прятала, — горячо возразила Феодосия. — Поклеп сие!
Ромодановский посмотрел на Петра:
— Государь милостивый, придется пытать…
Феодосия метнулась на коленях в сторону, словно пытаясь у государя найти защиту.
Сысой проворно перехватил ее, поднял под мышки, ласково проворковал:
— Боярыня, не балуй, тут нельзя… Иди, красавица, — и легонько подтолкнул Феодосию к высокому лежаку. Палач просунул руки за ворот сарафана и с силой рванул: рассыпалось жемчужное ожерелье, полетели на пол пуговицы. Снизу вверх сдернул исподнюю рубаху, обнажил сильное женское тело с крепкими, стоящими, как у девушки, грудями. — Ложись, боярыня, на лежак… На спи ну, вот так, умница.
Лежак был высоким и узким. Сысой кивнул подручному:
— Тимофеюшка, свяжи боярыне руки…
Руки связали внизу, под верхней доской лежака.
Дьяк, вглядываясь подслеповато в опросные столбцы, фальцетом протянул:
— Признаешь, что мужа живота лишила?
С ужасом глядя расширившимися зрачками на дьяка, Феодосия сухо прошептала:
— Нет… Сие все неправда…
Ромодановский коротко приказал Сысою:
— Пытай!
Подручный, схватив густой березовый веник, сунул его в жаркую печь, дал воспламениться и быстро комлем протянул Сысою. Тот ловко перехватил и повел от ступней и выше: по ногам, бокам и приложил его к персям.
В страшном крике зашлась Феодосия:
— Не убивала!..
Сысой раздвинул ноги боярыне, озабоченно рек подручному:
— Крепче, Тимофеюшка, держи, брыкаться станет, — и медленно двинул горящий веник по внутренней стороне бедра и особенно долго задержался у промежности.
Запахло паленым волосом и мясом. Воздух наполнился дымом.
Феодосия, давясь словами, хрипло, невнятно произнесла:
— Ну… убила… признаюсь…
Ромодановский перекрестился:
— Давно бы так, нам ведь, боярыня, тебя тож жалко. Сысой, оставь. Обдай водичкой и отвяжи. — Повернулся к государю, самодовольно проговорил: — У нас, Петр Алексеевич, и не такие винились. Которые простонародные, так еще и потерпеть могут, а коли высоких кровей, так быстро тужить начинают. Доносителю по регламенту кнута уже досталось, но свое показывал он твердо. Государь, за правый донос положим ему червонец?
— И трех рублев с него хватит. — Государь был скуповатым.
— А бабу?
— Согласно царских указов — живьем в землю.
На том и порешили, а дьяк в свои листы записал.
Государь вместе с Меншиковым вышел во двор, с наслаждением втянул воздух:
— Ах, аер живителен! Пойдем по чарке пропустим да ко сну отойдем.
Меншиков пребывал в некоторой меланхолии:
— Курицыну-вору так и надо, а вот Феодосию…
Петр махнул рукой:
— Брось, нашел, о чем тужить… Мало баб тебе?
Утром другого дня на Красной площади казнь свершилась: Феодосия была закопана в землю по плечи. В сем плачевном положении ей надлежало ждать своего конца.
Няня Лукерья Петровна приплелась сюда с узелком в одной руке, а другой она держала четырехлетнего Ванюшку, круглой мордашкой, льняными волосами и большими голубыми глазами весьма схожего с матерью.
— Вот, милок, простись с мамочкой, а я супчику при несла ей да крынку молока, покормлю, сердечную мою… Пусть похлебает напоследок.
Ванюшка, увидав мать, погрязшую в сырой земле, прижал ладошки к личику, запричитал:
— Мамочка, пойдем домой!
Зарыдала и Феодосия.
Лукерья стала утешать ее:
— Потерпи, голубка белая. Господь скоро сжалится и приберет тебя. Преставишься, слезами покроплю тело твое белое, молебен во имя Христово закажу. Смертоубийство — грех великий, его замаливать усердно надо.
Феодосия слабым голосом молвила:
— Лукерьюшка, не убивала я Иакинфа. Убил другой кто-то, а нож мне под ложе швырнул.
— Ах, страсть какая — безвинно!
— Муки горчайшие терпела, потому возвела поклеп на себя…
Заплакала тут и старушка. Мальчонка лезет к матери, вытащить из земли желает, совсем в рыданиях зашелся.
Тут даже стражники не выдержали:
— Женка за убивство терпит, а пошто мальчонку терзать? Старая, уведи его отсюда!
— Я к тебе, страстотерпице, вечером приду! — И, обняв Ванюшку, заковыляла добрая старушка прочь.
День тянулся бесконечно долго. Подходили к несчастной многие людишки. Одни соболезновали и плакали, деньги на помин души клали. А иные облыжные слова говорили и в лицо плевали.
Смиренно брань сносила Феодосия, молилась за обижающих, чтоб Господь сердце их смягчил и разум просветил.
К вечеру Красная площадь пустеть начала. Солнце свалилось за розоватый горизонт, а на другом конце небосвода уже зажглись первые звезды. Из храма во имя Василия Блаженного ушли и богомольцы, и служки. Сторож заскрипел тяжелыми дверными ставнями, навесил большой замок.
Феодосия уже не чувствовала ни рук, ни ног. Все члены онемели, и лишь где-то в глубине груди сильно стучало сердце.
Возле страдалицы стала сбиваться стая бродячих псов, голодных, со слюнявыми пастями, из которых шел невыносимый смрад. Это были зверюги особые, привыкшие питаться человечиной, которую щедро поставляли непрерывные казни.
Стражники лениво помахивали бердышами, отгоняя псов. Те отскакивали на шаг-другой и снова возвращались, жадными носами принюхиваясь к своей неизбежной жертве. Старый пес с отгрызенным ухом, уже давно злобно рычавший и ощеривавший пасть, вдруг вцепился в плечо Феодосии и вырвал кусок мяса. Запах крови еще более раззадорил хищников, уже начавших злобно огрызаться и на самих стражников.
Еще минута-другая — и вся стая вмиг разорвала бы несчастную женщину.
Но в это время спасительно появилась Лукерья Петровна. Она с укоризной сказала стражникам:
— Служивые, что ж дьявол ожесточил сердца ваши? Отчего псов злобных прочь не гоните?
— Бабка, шла б ночевать, пока мы тебя… — захохотал один из стражников своей шутке. Но псов все ж пугнул: — Пошли вон, гнусные! — и насмерть зашиб самого наглого, с отгрызенным ухом.
Старушка вытерла платочком лицо Феодосии, развернула чистую тряпицу и стала ее кормить.
И тут случилось нечто такое, о чем с удивлением и восторгом много десятилетий писали историки.
Из Спасских ворот выехала кавалькада. Впереди, в коротком камзоле и при шпаге, гарцевал сам государь. За ним на молодом сильном жеребце манерно держался Меншиков.
Государь, проезжая мимо места казни, натянул узду, осадил коня. Он обратился к старушке:
— Что, жалко убийцу стало?
Лукерья, до того сидевшая на корточках возле Феодосии, поднялась в рост, подошла к государю, смело сказала:
— Ты, батюшка, хоть и самодержец, а того не ведаешь, что женка сия страдает безвинно.
— Ну, бабка, то ты лжешь: я сам слыхал, как Феодосия в убийстве призналась…
Лукерья совсем разошлась, подступила к государю, рукой аж за стремя ухватилась:
— Милок, а коли б тебе уд огнем прижгли, ты что, рази не обличился бы во всех смертных грехах? Все на себя принял бы, сердечный, потому как человеческое естество болезно и слабо.
— Молчи, старая дура! — Государь сурово нахмурился, дернул ногой: речи старухи ему показались бесстыжими.
Лукерья же продолжала:
— Недолго ей мучиться осталось: собаки нынче же сгрызут ее. Вот она мне Христом Спасителем и собственным дитем поклялась: мужа своего она живота не лишала.
— А кто?
— То ей неведомо. А ты — наш заступник и справедливец, тебе сердце должно правду вещать. Много она, сердечная, перенесла, не бери грех на душу, будь пастырем добрым, Петр Алексеевич, отпусти несчастную с миром.
Государь глубоко задумался, вспомнил то доброе, что сделал ему старый князь Лукомский — отец Феодосии, но сдержал добрый порыв. Он хотел уж было коня своего пришпорить, как Меншиков вдруг слезно стал просить:
— Мин херц, старуха верно говорит: отпусти несчастную. А лучше отдай ее мне.
Фыркнул государь:
— Фу, сластолюбец, смотри, попадешь в ад, там тебе эти, с рожками, уд-то жупелом и прижгут. Ха-ха-ха!
Конники, сопровождавшие государя, весело зареготали. Тот, подобревший, вдруг сказал:
— Забирай себе… — и, пришпорив ретивого коня, по летел в черную ночную беспредельность.
Феодосию тут же вынули из ямы, распутали ноги-руки, одели в мужицкий кафтан и, почти бесчувственную, в кибитке отправили в дом Меншикова.
Пришла осень. В канун Димитриевской родительской субботы, а именно 17 октября, из Дерпта прискакал верный государев денщик Иван Трубецкой. Доложив государю о тех делах, за которыми послан был, Трубецкой добавил:
— Петр Алексеевич, сведал я, что у дерптского купца Лихудова обретается… убитый Иакинф Курицын.
— Ты, Ивашка, не ведаешь, что брешешь! — Государь оторопело воззрился на денщика, недоверчиво покачал головой. — Призрак, что ль?
— Я, батюшка, тож не поверил, а приволокся, будто по какому делу, к Лихудову и в горнице зрю — точно, Иакинф. Только весь оброс, с головы на лоб волосы бросил, да я вмиг узнал его.
— Он видел тебя?
— Сомнительно сие, ибо я быстро ретировался.
Задумался Петр.
Меншиков расплылся в счастливой улыбке:
— Так Лихудовы близкие родственники Курицыных! Где ж лучше ему укрыться? — Захохотал. — Помнишь старушку, что образумила, мин херц, тебя, умягчила ниву сердца? От греха уберегла.
Государь ничего не ответил светлейшему, лишь стукнул кулачищем, так что чарки подпрыгнули, на камчатую скатерть вино плеснули.
— Ивашка, достань мне собаку гнусную хоть из-под земли! Уж я его, — помахал кулаком.
Не прошло и трех недель, как Иван Трубецкой под конвоем пяти солдат доставил в село Преображенское Иакинфа Курицына. Тот, получив на первой виске несколько ударов кнутом, признался, что решил бежать от государева гнева, прихватив из дому деньги и золото. А чтоб его не искали, а заодно жаждая отомстить жене, решил сделать каверзу. Для сей затеи подговорил ключника Панкрата. Тот зарезал на берегу Москвы-реки, недалеко от хором Курицына, гуся. Его кровью он обильно полил землю и испачкал нож, который подбросил под кровать Феодосии. Сам же ее неправедно обличил.
В канун Филиппова поста на том самом месте, где мучилась Феодосия, ее муженьку Сысой отрубил голову. Ключнику Панкрату за ложный донос достались пытки, кнут, каторга.
Что стало с Феодосией? Вместе с сыном Ванюшкой и Лукерьей она перебралась в одну из своих калужских деревенек и там провела всю оставшуюся жизнь — в сельской тиши и всяческом довольстве. Правда, до того ей пришлось месяца три пожить в московском доме Меншикова. А куда денешься? Такова женская доля.
Сердца русских пылали радостной гордостью: длительная, кровопролитная война со Швецией завершилась блестящей викторией. В финском местечке Ништадте, что на берегу Ботнического залива, 30 августа собрались победители и побежденные. Россию представляли генерал-фельдцейхмейстер, президент Берг- и Мануфактур-коллегий Яков Даниэль Брюс и тайный советник Генрих Иоганн Фридрих Остерман. Король свейский Фридрикус подписывать позорный мир отправил мужественного маршала с глубоким фиолетовым шрамом от уха через всю щеку Иоанна Лилиенштета и министра Отто Стремфельда.
Наконец прозрачным и холодным утром 5 октября посланцы встретились в последний раз для единственного и важнейшего дела — поставить подписи на родившемся в горячих спорах, порой едва не доходивших до драки и продолжавшихся поболее месяца, «Трактате вечного мира».
Канцелярский советник, до ужаса худой швед, в новом сюртуке с блестящими пуговицами, в длинном, обильно напудренном парике, устремив громадные оловянные глаза на листы исписанной бумаги, соблюдая протокол, зачитывал вслух трактат, составленный, по взаимной договоренности, на немецком языке: «Имеет отныне непрестанно пребываемый вечный, истинный и ненарушаемый мир на земле и воде, такожде истинное согласие и неразрушаемое вечное обязательство дружбы пребывать между Его Королевским Величеством Свейским, пресветлейшим державнейшим Королем и Государем Фридрихом Первым и Его Царским Величеством, пресветлейшим царем и Государем Петром Первым, Всероссийским самодержцем и прочая, прочая…»
Чтец произносил каждое слово твердо, как-то округло, вполне сознавая важность своей миссии. Старенький Брюс, развалясь в кресле, мучительно боролся со сном. Он с неприязнью подумал: «Этот фигляр двадцать четыре параграфа часа три долдонить станет».
И хотя Брюс знал почти наизусть толстенный трактат, ибо страницы многие составлял собственноручно, сон как рукой сняло, когда чтец дошел до четвертого параграфа: «Его Королевское Величество Свейское уступает сим за себя и за своих потомков и наследников престола Его Царскому Величеству и его потомкам и наследникам в совершенное неприкословное вечное владение в сей войне завоеванные провинции, — металлический голос чтеца дрогнул, — Лифляндию, Эстляндию, Ингерманландию и части Карелии с дистриктом Выборгского уезда, с городами и крепостями Ригою, Дюнаминдом, Пернавою, Ревелем, Дерптом, Нарвою, Выборгом, Кексгольмом и всеми прочими городами, крепостями, гаванями, местами, дистриктами, берегами, с островами Езель, Даго и Меном…»
Чтец прервался, отхлебнул воды, прокашлялся. Брюс, до этого момента не скрывавший широкой, победительной улыбки, вдруг услыхал всхлипывающие звуки. Это маршал Лилиенштет, вздрагивая плечами, рыдал.
Чтец уже торопливой скороговоркой затараторил: «…Также к России отходят все другие, от курляндской границы по Лифляндским, Эстляндским и Ингерманландским берегам и с восточной стороны от Ревеля в фарватере к Выборгу, и к югу и востоку лежащими островами со всеми на островах и в упомянутых провинциях, городах и местах обретающимися там жителями, а равно со всеми прибытками и доходами, которые прежде Свейская корона имела».
Брюс едва дождался окончания чтения — документ и впрямь был обширен. Завершив ратификацию, он поспешил в отведенные ему покои. На ходу приказал:
— Лейтенанта Семеновского полка Богатырева — ко мне!
Тот не замедлил явиться: высоченный, с открытым красивым лицом, знаменитый дуэлянт, картежник и соблазнитель. Вся его натура источала мужество, а глазищи, уставившиеся в дряхлого Брюса, ясно говорили: «Прикажите, граф, я матерого медведя руками разорву!»
Брюс не поленился, подошел к двойным дверям, плотно прикрыл их и негромко, в ухо произнес:
— Господин лейтенант, дело особой, государственной надобности. Возьмите сколько вам надо обретающихся при нашей миссии гвардейцев и доставьте государю в со хранности сей пакетец. От вас не скрою, это подлинный трактат о заключенном мире с приложением оригинальной ратификации самого короля Фридрикуса, его рукой правленного и подписанного.
Помолчав, добавил:
— Вы, господин лейтенант, ведаете, что дороги кишат разбойниками. Да и сами шведы дорого бы отдали за подлинник трактата. Самый коварный враг — враг побежденный. Вы намек поняли? В нынешние и отдаленные времена обязательно будут возникать территориальные споры. Сей документ всегда будет говорить в нашу пользу… Позвольте угостить вас вином — и в путь. Петр Алексеевич, я уверен, изнывает нетерпением зреть сей победный трактат. Дорога, господин лейтенант, полагаю, вам ведома? Верхами доедете до Гельсингфорса. Это возле двух сотен верст — если прямиком. В бухте найдете яхту «Фортуна». Ее владелец шаутбенахт фон Гольц — моряк умелый. Он доставит вас в столицу. Храни вас Господь, господин лейтенант! Нынче же, засветло, отправляйтесь.
…В высокие окна с венецианскими цветными стеклами роняло лучи апельсиновое солнце. На блестящем паркете горели, отражаясь, изумрудные и рубиновые пятна. Казалось, во всем мире царит мир, любовь, невозмущаемый покой.
Однако впечатление тишины было обманчивым. В этом скоро убедился отважный лейтенант Богатырев.
Уже вскоре тяжелые ворота старинного замка, в котором располагалась миссия, тяжело заскрипев, распахнулись. Семеро богато одетых всадников, прихватив запасных скакунов, направились по набитой дороге к синеющему на горизонте лесу.
Часа два шли рысью. Дорога бежала среди густо стоявших деревьев. Остро пахло грибами и болотной сыростью. Солнце светило в спину. Словно тяготясь разлукой с этой дикой северной природой, оно зацепилось за край горизонта, окрасив его золотом. Кавалькада торопилась до наступления темноты пройти как можно больше, шла спорой рысью.
Богатырева достал его земляк и давний приятель, унтер-лейтенант Невского полка Чердынцев.
— Сергей Матвеевич, — крикнул он, — коней так загоним! Давай перемену сделаем.
Богатырев поднял руку — все сразу спешились, оживленные стремительной ездой и возможными опасностями. Кто-то было начал курить, но Богатырев крикнул:
— Меняй коней! Рысью — марш!
Всадники понеслись на свежих конях. И это их спасло. Уже саженей через триста, на изгибистом повороте, из кустов ольшаника залпом грохнули выстрелы. Двое гвардейцев рухнули, оставляя на дорожной пыли темные следы крови.
Богатырев славился умением мгновенно принимать верные решения. Он сразу сообразил, что нельзя сидящим в засаде давать возможность перезарядить ружья.
Выхватив шпагу, он громко заорал:
— За мной! — и ринулся на кусты, откуда прогремели выстрелы.
Сильный конь вынес его прямо на фузилеров в зеленых епанчах и длинных чулках, прятавшихся за примитивным бруствером — поваленным деревом. Стрелки, сыпавшие на ружейные полки из рожков порох, не ожидали столь смелого маневра. Побросав ружья, они бросились врассыпную. Богатырев достал одного, в длинном светлом парике, разрубил от плеча до пупка.
Но кто-то из фузилеров успел выстрелить. Пуля прошила правое плечо Чердынцева. Он перехватил шпагу левой и срубил полголовы обидчику.
Гвардейцы на стремительных скакунах лихо преследовали врагов, загнав их в болото. Оттуда некоторое время неслись истошные крики о помощи, пока последнего из врагов не втянуло в смрадное чрево трясины.
— Большую цену отдали мы за викторию, двух наших товарищей, — говорил Чердынцев, стаскивая окровавленную исподнюю рубаху.
Богатырев перекрестился:
— Спасибо Богородице, что коней успели переменить, обаче неизвестно, кто торжествовал бы… Давай перевяжу. И не мешкая — вперед!
Их ожидали новые опасные приключения.
Ущербная луна плохо освещала дорогу. Однако гвардейцы, с риском свернуть себе шею и поломать коням ноги, в темноте одолели еще верст двадцать.
Наконец наткнулись на какую-то нищую чухонскую деревушку, где дали отдых коням и себе — не более трех часов. Задолго до рассвета Богатырев, самый бодрый среди товарищей, огласил окрестности громовым криком:
— Седлай! В путь…
И вновь не обошлось без приключений. Вскоре после восхода солнца, когда гвардейцы ехали лесом, заросшим молодыми елочками, на них, размахивая топорами и кистенями, выскочили разбойники: клейменые, заросшие волосом, с рваными ноздрями, беззубыми пастями.
Трое из них тут же легли под ударами гвардейских шпаг. Четвертый, неожиданно дернув Чердынцева за башмак, свалил его с лошади и занес над головою кистень.
К счастью, вовремя подоспел Богатырев: он срубил ушкуйнику голову.
— Твой должник я, Сергей Матвеевич, — молвил, подымаясь с земли, Чердынцев. — Жизнью обязан…
Пробегут годы, и Чердынцев должок вернет: спасет от крупной беды приятеля.
Как бы то ни было, к вечеру того же дня гвардейцы, выпячивая грудь, въехали в Гельсингфорс.
Они легко отыскали «Фортуну», стоявшую под парусами. Шаутбенахт (высокий чин, за которым следовал вице-адмирал) фон Гольц — продубленный ветрами сухопарый мужчина лет тридцати пяти, с ясными голубыми глазами на вечно загорелом лице и выцветшими короткими волосами — воззрился на Богатырева:
— Коли, господин командир, не пужаетесь ночного времени, можем сей же час отдать швартовы! Море осеннее, волна шибкая, зато и ветер попутный — полный вест.
Богатырев, чувствовавший себя вполне счастливым, комично затрясся:
— Во как боюсь, все поджилки ходят! — Расхохотался, уже вполне серьезно добавил: — Семеновские гвардейцы опасаются лишь гнева Божьего да государева. Господин шаутбенахт, прикажите отдать швартовы, да моему приятелю Чердынцеву надо корпий на рану приложить.
Фон Гольц перекрестился на икону Николая Чудо творца, висевшую над входом в каюту, и сказал:
— Тогда, с Божьей помощью, не менее тринадцати уз лов разовьем. Лишь бы ветер не переменился да шторм не начался. А то вон — белые барашки по воде бегут: плохая примета.
Где-то в полночь, когда «Фортуна» была далеко от берега, вест подул с необычным остервенением, паруса так раздулись, что казалось, вот-вот сорвутся с мачт и улетят куда-то в черную пропасть. На палубе стало находиться крайне опасно. Богатырев, сидя в каюте, ощущал всю ярость разбушевавшейся стихии. Волны все тяжелее били в борта. Было странно, что хрупкая яхта еще сохраняется на плаву, что ее не разнесло в щепки, а несется она в непроглядной ночи подобно стремительной фантастической птице.
Когда казалось, что спасения уже не будет, что водяные горы, ходившие слева и справа, навсегда захлестнут «Фортуну» со всем ее живым содержимым, вдруг все вокруг успокоилось.
Гвардейцы сидели белые как мел. И даже бесстрашный Богатырев устало вздохнул:
— Это похлеще Полтавской битвы будет!
Мутный рассвет еще не успел толком разогнать сырой ночной сумрак, как Богатырев, выглядевший, как всегда, удивительно свежим и бодрым — вопреки двум бессонным ночам, миновал караул Летнего дворца. Он прошел в желтый флигель и громко постучал в комнаты государева любимца Трубецкого:
— Иван, хватит дрыхнуть! Беги, доложи государю: семеновский лейтенант Серега Богатырев доставил трактат о мире.
Государь, накинув на себя шелковый камзол, принял Богатырева прямо в спальне. Он выхватил из его рук бумаги, нацепил на нос очки и, страшно волнуясь, стал лихорадочно вчитываться в строки. Расцвел улыбкой:
— Наконец-то! Двадцать один год борьбы кровавой, жизни многих подданных, повергнутых в жерло бойни, и вот… — Он взглянул на Трубецкого. — Пошли кого-ни будь за Меншиковым, а мы теперь же отметим…
Выпив вина, доверительно, как равному, сказал Богатыреву:
— Приобретение Балтики — это быстрое обогащение казны путем торговли, наукам развитие цветущее. Потомки, самые отдаленные, не устанут восхищаться подвигом нашим, будут рубежи западные сохранять. А королю свейскому Фридрикусу — посрамление. Ха-ха!
Богатырев, малость охмелев, вставил:
— Сказывают, ихний Лилиенштет плакал, когда под трактатом подпись ставил.
Петр хлопнул Богатырева по колену:
— Заплачешь, когда лучшие земли и рабов, их населяющих, отдаешь! — И сразу переходя на серьезный тон: — Лилиенштет — мужественный маршал. К поверженному врагу злобу питать непристойно. Вместе с другими иноземными гостями приглашу его праздновать викторию. Пусть сие случится двадцать второго октября — на день иконы Казанской Богоматери. К ней припадал, прося одаления врагов.
Когда прибыл запыхавшийся от подъема по лестнице грузный Меншиков, государь милостиво оставил в компании Богатырева. И более того, сказал:
— Ты, лейтенант, пренебрегая своей жизнью, шел ночным беспокойным морем, дабы мне быстрее радостную весть сообщить. За государем, знай, служба не пропадет. Жалую тебя капитаном. И присовокупляю золотую медаль.
Петр открыл стоявший на маленьком столике у окна большой палисандровый ларец, в котором желтовато отсвечивали медали разного размера. Выбрал довольно большую, обнял Богатырева, молвил:
— Выбил нарочно, дабы знаменовать викторию нашу. Тебе первому, капитан, вручаю. Остальным — двадцать второго октября.
— Следует обмыть награду! — загоготал Меншиков. Он протянул наполненный лафитник. — Опускай золото, герой!
Выпили еще и еще. Государь, погрузившись в глубокую задумчивость, медленно произнес:
— Руки наконец-то освободил… Теперь новое дело затеем, важнейшее… — Вдруг, упершись взглядом в Богатырева, очнулся, осекся, словно понял: сказал нечто лишнее. Поднял лафитник: — За нашу славную викторию, за величие России. Прозит!
Петр пожелал первым возвестить народу своему о долгожданном мире. Он повелел «в знак радостных вестей стрелять каждую минуту из пушек и трубным гласом возвещать о сем… Во мгновенье разлилась весть и радость сия по всему городу. Все жители — старые и малые, обоего пола, стекавшиеся на брег Невы, — соответствовали монарху радостными восклицаниями».
В тот же день, взяв под локоть Меншикова, государь прошел на половину Екатерины. Сказал ей:
— Выгони всех слуг, а мы втроем посидим в зим нем саду. Речь о важном и вельми секретном. Давно в мыслях это дело содержу. Теперь, по завершении бра ни с королем свейским, ничто препятствовать мне не может.
Усевшись на диване среди благоухающих цветочных клумб, государь значительно посмотрел на собеседников:
— В вашей скромности, друзья, не сомневаюсь. Да все ж обещайте клятвенно, что никому, даже самым важным государственным лицам, о сей тайне не проболтаетесь. — Вперился взглядом в Меншикова. — Ни с трезвых глаз, ни с пьяных лишнего не молвите.
Меншиков перекрестился:
— Мин херц, батюшка, чтоб зенки наши вытекли — можешь надежно положиться, как рыбы молчать станем.
— Так слушайте…
Теперь пришла пора привести исторический документ, в правдивости которого сомневаться не приходится. Академик Яков Штелин писал в 1768 году:
«По благополучном и славном окончании войны со шведами государь хотел воспользоваться происходившими тогда в Персии беспокойствами и предпринять поход в пограничные провинции сего государства. Он открыл намерение своей императрице в покоях, где, кроме нее и князя Меншикова, никого не было. В продолжительном и тайном разговоре государь часто повторял: „В Персию пойдем!“»
В заключение разговора государь повторил: «Об этом, кроме нас троих, еще никто не знает. И вам приказываю содержать это до поры до времени в строжайшей тайне и никому не сказывать».
Так в глубоком секрете готовилось важнейшее дело.
За два дня до торжества Ништадтского мира, 20 октября 1721 года, Сенат и Синод решили просить государя от имени всего народа принять титул «Отца Отечества, Императора Всероссийского Петра Великого за силу, богатство, просвещение, распространение владений Российских, и за милость его и отеческие попечения о народе своем, который чрез единое токмо его руковождение, в замечательную славу у всего света приведен».
С этим проектом к государю был отправлен Меншиков. Государь неожиданно заупрямился:
— Сие нескромно! Коли я чего доброго делал, так это токмо волей Господа Бога.
Тогда Меншиков призвал себе на помощь отцов духовных, архиепископов новгородского Феодосия и псковского Феофана. Как утверждал летописец, его величество «высоких титлов принять долго отрекался и многими явленными резонами от того уклоняться изволил. Однако же по неотступным прошениям их склонился на то».
В тот же вечер Меншиков в своем дворце дал по сему торжественному поводу пышный обед, на котором более других веселился виновник торжества — государь и отец Отечества.
Сам же светлейший, забыв солидный возраст — ему исполнилось сорок восемь, — гулял с молодой прытью. И как с русским человеком часто бывает, сил не рассчитал и упился до бесчувствия.
Слуги бережно отнесли своего властелина в спальню, раздели, в постельку пуховую уложили.
Пробуждение Меншикова было страшным.
Светлейший почивал беспокойно. Снился ему почему-то давно усопший Иоанн Васильевич. Изрыгая страшные ругательства, грозный царь вцепился крючковатыми перстами в выю Меншикова, тряс его и орал в лицо: «Вор! Изменник! Выблядок крысиный!»
Светлейший, пробуждаясь, с трудом приоткрыл припухшие веки. И сразу же задохнулся ужасом. Над ним нависло круглое, искаженное сумасшедшей злобой, с топорщащейся щеткой смолянистых усов лицо Петра Алексеевича.
«Поди, и этот кот усатый пригрезился!» — зашевелилась в свинцовой голове облегчающая мысль. Надо было перекреститься, чтоб отогнать гнусное видение, да не было силы поднять руку.
— Убью вонючего шакала! На дыбу нынче же пошлю! На рудники отправлю шпиона! — неслось в лицо светлейшему.
Светлейший наконец широко открыл глаза. Перед ним и впрямь стоял государь. Он ухватил светлейшего за ночную рубаху, дернул так, что лишь кружева полетели.
Хмель вылетел из головы, как из гумна испуганные воробьи. Меншиков сел на край постели, широко расставив круглые розовые колени. Жалобно простонал:
— За что, ваше императорское величество?
Отец Отечества стал обеими руками с размаху бить по лицу светлейшего, отчего у того голова болталась из стороны в сторону, как колокольный пестик. Утомившись, сквозь стиснутые зубы прошипел:
— Что, гнида, про наш поход в Персию проболтался? Ух, рвань кабацкая…
Меншиков, как всякий царедворец, ведавший за собой множество грехов, сразу воспрянул духом. Глядя прямо в лицо государя, укоризненно молвил:
— Мин херц, перестань драться! Чтоб гореть мне на вечном жупеле огня да чтоб мне сей миг обратиться в прах навозный — ни единого слова никому не сказывал.
— Целуй в том святое распятие!
Светлейший поймал трясущейся рукой золотой крест с яхонтами и изумрудами, поднес к устам:
— Чтоб не видать мне второго пришествия! А что? Неужто про наши замыслы кто проведал?
— На базаре людишки Девиера двух мужиков отловили. Те промеж собою судачили: «Государь большую войску готовит, скоро на Персию пойдем!»
Меншиков покачал головой:
— Невероятно! Мин херц, мужиков пытать следует, кто им шепнул сии воровские речи.
— Кнуты об их задницы измочалили, а они твердят: «Кто-то болтнул на базаре, а кто — не упомним».
Меншиков сидел, выпучив глаза и тяжело переваривая новость, жалобно простонал:
— Мин херц, горит все в утробе моей. — Гаркнул: — Педрила, черт полосатый, тащи лекарство!
В спальню вкатился звероподобный, заросший до плеч свалявшимся волосом, обильный в чреве домашний дьякон по прозвищу Педрила. С поклоном протянул старинный серебряный ковш государю. Тот с наслаждением попил, потом пальцами выловил со дна огурец, стал хрустко жевать его.
Теперь к ковшу жадно припал светлейший. Роняя крупные капли на богатырскую волосатую грудь и обрывки кружев, жадно осушил его. Вытер ладонью уста, облегченно вздохнул:
— Педрила, скажи, чтоб сей миг на стол накрыли: государь нас своей кумпанией почтил.
Государь и светлейший князь сидели друг против друга за трапезой. Они пили хлебную водку, с аппетитом закусывая квашеной капустой, солеными крепкими груздями, заливной осетриной с дрожавшим на тарелке желе и нежной малосольной зернистой икрой — сама во рту тает.
Малость насытившись, принялись с жаром обсуждать: кто мог подслушать беседу?
— Ведь коли тайность сия дойдет до шаха персидского, то он меры необходимые примет и нас опасности великие поджидают, — вздыхал Петр. — Досада горчайшая!
— А еще: с кого шкуру спускать следует, кто подслушал наши речи тайные?
В трапезный зал, гремя шашкой, влетел Девиер. Он скинул треуголку, возложил ее на согнутую в локте руку и расшаркался:
— Простите бесцеремонность, да вы, ваше императорское величество, сами приказали докладывать без промедления все новости.
— О, никак злодея уловил? — обрадовался Петр. — Кто же набрался наглости шпионить за мной?
Девиер изобразил скорбную мину:
— Шпиона схватить пока не удалось. Но, как вы мудро распорядились, ваше императорское величество, мои люди переоделись в партикулярное платье и отловили тех, кто врал, будто мы пойдем на Персию. Взяли старика сто рожа с позументной фабрики купца Малюшина, двух матросов в гавани, плотника с верфи, которая на левом берегу Фонтанки, двух баб — мать и дочь, на Выборгской стороне свой домишко имеют, мальчишку — разносчика сбитня с Невского проспекта…
Петр изумленно округлил глаза:
— Стало быть, весь Питербурх уже ведает про мои планы? Девиер невозмутимо продолжал:
— Ваше императорское величество, про весь город пока сведений не имею, а семнадцать людишек уже пытаем. Только злодеи сами толком ничего не ведают.
— Непостижимо! — Петр покрутил головой. — Выпей водки, Девиер, и беги далее допытывайся. До самого корня доберись, до главного изменщика — жилы самолично из него выну.
Итак, настало долгожданное 22 октября. В Троицком соборе, при стечении всего народа и многих иностранцев знатных, после литургии был оглашен мирный трактат. Красноречивый Феофан воспел подвиг императора. Затем распинался льстивый канцлер граф Гаврило Головкин:
— Тобою, о, великий отец Отечества, император умудренный, народ русский выведен из тьмы неведения на театр славы всего света, из небытия в бытие произведен и в сообщество политичных народов присовокуплен. Виват!
— Виват! — загалдела толпа, испытывая истинный восторг перед тем, кто погубил в болотах, в рудниках, в походах, порой бесталанно проведенных, многие тысячи русских людей.
Шибанул в уши звон литавров, звуки сотен труб, раскатилась барабанная дробь, поплыл над землей гул колоколов, громыхнули пушки с крепости и с Адмиралтейства, окутались пороховым дымом сто двадцать пять галер, прибывших под командою князя Голицына из Финляндии, на веслах которых сидели каторжники и пленные шведы.
Громыхнуло на Троицкой площади. Это двадцать девять полков повели беглый огонь в небо. И все слилось в единый звук: «Виктория!»
Когда гром победы поулегся, государь, расчувствовавшийся едва ли не до слез, крикнул народу:
— За все наши победы надлежит Бога крепко благодарить. Однако, надеясь на мир, не ослабнем в воинском деле: коварны враги, они только и жаждут, чтоб погубить Россию!
Потом опять было молебствование, после чего отправились, наконец, в Сенатские палаты. Там знатных гостей ожидал обильный стол — на тысячу персон.
Во время пышного пира государь щедро раздавал награды, в том числе и памятные медали — золотые и серебряные, различного размера и веса, в зависимости от заслуг награждаемых.
И когда раздача подошла к концу, государь вдруг обратил внимание на приглашенного им и скромно сидевшего среди иностранных гостей знатного маршала Лилиенштета. Петр в пылу великодушия воскликнул:
— Русский император умеет ценить мужество своих врагов. Вам, знаменитый ратными подвигами Отто фон Лилиенштет, преподношу золотую медаль…
Но здесь случился конфуз: все золотые медали были уже розданы. Тогда Петр поманил к себе старого знакомца — гвардейца Семеновского полка Богатырева. Приказал:
— Господин капитан, поспешите ко мне в спальню. Там у окна на маленьком столике, в палисандровой шкатулке, кою ты видел, медаль золотая найдется…
Вскоре Богатырев вернулся, держа на ладони медаль. Государь вручил ее Лилиенштету, а Богатырева, расцеловав, посадил между собой и Меншиковым. И объявил во всеуслышание:
— Вот кто первым доставил мне счастливое известие из Ништадта! За это я пожаловал Богатырева капитаном и медалью. Проси, капитан, чего пожелаешь, все выполню. Ты, кажется, довольно беден? Желаешь поместье с крестьянами в Эстляндии?
Богатырев ответил:
— Нет, государь император, другую милость, большую, хочу вас просить.
— Какую? — Государь удивленно поднял бровь.
— Ежели это верно, что пойдем в Персию, то пошлите меня воевать ее.
Задохнулся изумленный Петр, схватил за грудки капитана:
— И ты о том же? Откуда прознал?
— Да сейчас к вам в спальню шел через зимний сад, а там возле козетки в клетке большой белый попугай сидит, внятно повторяет: «Пойдем в Персию! Пойдем в Персию!» Я так полагаю, что царский попугай случайные слова не станет твердить.
Хлопнул себя Петр по лбу:
— Так вот где изменник! А из челяди по простоте кто-то разнес по городу.
За столом громыхнули дружным хохотом. Громче других, до слез смеялся Меншиков, с которого теперь вовсе спало подозрение. Вытирая платком лицо, спросил Петра:
— Мин херц, людишек этих, семнадцать человек, что Девиер напрасно арестовал, отпустить, что ль?
— Я тебе отпущу! — взмахнул кулаком Петр. — Ведь болтали! Стало быть, виновны. Баб на десять лет на полотняный завод отправить, а всех остальных клеймить и в рудники.
— Тогда позволь, мин херц, я шпиону гнусному, этому белому попугаю, башку сверну?
Петр укоризненно покачал головой:
— Алексашка, какой же ты жестокий!
Для простого народа, дабы он тоже ощутил радость виктории, государь распорядился устроить пиршество. На Троицкой площади, там, где обычно стоял эшафот, соорудили высокий помост о шести ступенях. На помосте утвердили жареного быка, всего раззолоченного, набитого множеством различной птицы. И тут же устроили два фонтана: из одного била струя красного вина, из другого — белого.
Быка и его содержимое толпа разодрала мгновенно, а возле фонтанов веселье продолжалось до полуночи, пока источники алкоголя не иссякли. Погуляли знатно, утром пятерых нашли на ступенях холодными — упились до смерти.
В девять часов вечера небо вдруг осветилось сказочной красоты фейерверком — им управлял сам государь. Тут же, под оружейный и артиллерийский салют, изображались различные аллегории.
Сия утеха шла до полуночи. Государь вернулся в Сенатские палаты, где снова, состязаясь друг с другом, придворные льстецы лили ему в уши медовые речи, сопровождавшиеся, как писал очевидец, «обношением бокалов преизрядного токайского и иных вин».
Заметим, что народу объявили милости. Были прощены все недоимки с 1700 по 1718 год. Из каторги освободили поголовно всех преступников, за исключением убийц, разбойников и святотатцев.
А что несчастные узники, жертвы служебного рвения Антона Девиера? Об этом история умалчивает. Кому интересны те, кто пашет землю, растит хлеб, строит дома и корабли? Ученые мужи любят воспевать героев, особенно тех, кто прославился убийствами.
Поход в Персию начался на другой год, но славы Петру не принес. Может, болтливый попугай и впрямь нарушил стратегический план отца Отечества?
—
—
—
Петр хотел было швырнуть в горевший камин цидульку, да в последний миг задумался: «Авось для розыска сгодится!»
Государь все еще ходил по спальне в одной рубахе и по причине жуткой меланхолии по мальчишечьей привычке грыз ноготь, как дверь без стука отворилась и к нему влетел Меншиков. Он запыхался от быстрой ходьбы, был всклокочен. Светлейший источал счастье необыкновенное. Он схватил в объятия Петра, начал кружить его и тискать:
— Наконец-то, мин херц, проказливый мышонок попался!
Петр сразу понял, что речь идет о его сыне — царевиче Алексее. Пронеслось в голове: «Какой страстью пылать надо, чтобы бросить очаровательную супругу, принцессу Софью, и двух своих царственных детей, бежать в Вену с чухонкой Афросиньей! Ведь Софья скончалась, должно быть, от сего огорчения. И супротивничать родному отцу! Ради чего?» Сглотнул враз высохшим горлом:
— Что, письмо? От кого? От Петрушки Толстого?
— От него! Не зря деньги из казны тянул, тратился. Уговорил-таки царевича! Вот, мин херц, слушай. — Оглянулся на столик. — Только дай ренского хлебнуть, во рту что-то вязнет.
Петр налил в большие бокалы золотистого, ароматного вина.
— Прозит, светлейший! Читай, не томи…
— Толстой пишет третьего октября из Неаполя: «Всемилостивейший Государь! Доносим, что сын Вашего Величества, его Высочество Государь-царевич Алексей Петрович изволил нам объявить свое намерение: оставя все прежние противления, повинуется указу Вашего Величества и к вам в Санкт-Петербург едет беспрекословно с нами, о чем изволил к Вашему Величеству саморучно писать, и оное письмо изволил нам отдать не запечатанное, с которого, Государь, при сем копия приложена, а оригинальное мы оставили у себя, опасаясь при сем случае отпустить…»
Меншиков поднял сияющий счастьем взор на Петра, осенил себя крестным знамением:
— Господи, неужто у злодеев России вырвем его? А то сколько позора!
— Читай! — Петр сидел, весь подавшись вперед, словно боясь что-нибудь пропустить из столь долгожданного послания.
Меншиков продолжил, близоруко приблизив бумагу к глазу:
— «Мы уповаем из Неаполя выехать сего октября в шестой или конечно седьмой день: понеже вицерой (правитель короля. —
Петр задумчиво постукивал пальцами по столу:
— Пока своими очами ослушника не увижу, боюсь верить…
— Тут еще, мин херц, рукой Толстого на отдельном лоскутке. Просит, чтобы новость о возвращении сына несколько времени в секрете содержал. Ибо есмь немало противников сего дела, дабы они не стали противодействовать и отговаривать Алексея Петровича.
Петр согласно кивнул:
— Ты, светлейший, смотри сам спьяну не сболтни. Где письмо царевича?
Государь вздел на нос очки, развернул небольшой, аккуратно исписанный писарем листок, увидал внизу подлинную, родной руки подпись «
Петр снял очки, поискал платок, не нашел и, задрав полу халата, вытер заплаканные глаза.
Меншиков сидел враз потускневший, повернув голову к окну, за которым вдруг хлопьями стал падать первый снег. Подумал: «Как бы дурен ребенок ни был, а родителю он всегда дороже собственной жизни!»
Петр, словно уловив эти мысли, вздохнул:
— Данилыч, поверь, что и пять дочерей сына одного не заменят.
Помолившись на образ Казанской, Петр прошептал:
— Прощу Алешеньку, дитятку своего… Наследник!
Весь день прошел в хлопотах. Побывал Петр в только что отстроенной церкви Исаака Долматского, взлетевшей каменной главой под облака — на двенадцать сажень. Взбирался на колокольню, откуда весь город молодой открылся, дыхание аж перехватило — красота небывалая! И высота — до небес. Зазвенят колокола — в Москве услышат!
Затем изучал замечательный подарок герцога Шлезвиг-Голштинского Фридриха — гигантский глобус, изготовленный еще в 1654 году.
Побывал, разумеется, на верфи, где вовсю шли отделочные работы трехмачтового корвета.
Царевна Наталья прилипла, словно пиявка: «Навести в театр, который я устроила!»
Петру было не до фигляров, но он сдался, буркнул:
— Буду…
Представляли, словно назло, комедь «Блудница Вавилонская, или Обманутый муж». Петр сидел мрачный, ни разу не улыбнулся. Из головы не шло подметное письмо, которое Платон доставил. Муки жуткой ревности томили государя нещадно. Окончания комедии не дождался, вернулся во дворец. Вызвал светлейшего. Долго молчал, о чем-то упорно размышляя.
Наконец государь после долгих колебаний решился. Он сказал Меншикову:
— Пойдем в кабинет, дельце одно, пустяковое…
Но хитрый Меншиков, по тому волнению, в котором пребывал государь, понял: «Что-то важнейшее! Ишь, весь побледнел и руки трясутся».
Государь полез в ореховый секретер английской работы, нажал тайную кнопку. Распахнулся до того скрытый боковой ящичек. Государь достал оттуда свернутый трубкой голубоватый лист. Протянул:
— Вот, нынче утром добрые люди мне презент поднес ли, на крыльцо подбросили. Читай, светлейший, вслух.
Меншиков начал бодро, однако с каждым словом речь его замедлялась:
— «Великий Государь, кровию своей помазую твою душу и слезами помываю, но, прости, милостивец, правду дозволь молвить. Об том давно многие ведают и нахально и предерзко насмехаются. Сибирский губернатор, Матвейка-дурак Гагарин, вор знатный, тобою облагодетельствованный и не по заслугам обласканный, тебе ж в семействе рога наставляет бесстыдно. Взыщи, бачка, с него, обаче тебе благоволения Божия не станет».
Государь сидел, вцепившись руками в край дубового стола, выкаченными глазами вперившись в светлейшего. Тот тяжело отдулся, покрутил головой, вновь прочитал — теперь про себя. Задумчиво поскреб в затылке:
— На государыню, конечно, поклеп. Это, разумею, кто-то жаждет с Гагариным счеты свести.
Помолчали. Государь набил пенковую короткую трубочку, прикурил от камина. Меншиков знал простой секрет: в неприятных разговорах никогда не начинать речь первым. Но и государь, видать, сим секретом владел: он не уронил ни слова.
Тогда Меншиков насмешливо-безразличным тоном бросил:
— Матвейку всегда не любили. Помнишь, мин херц, сколько на него доносов в старое время получили: пери ну набить хватило бы. Только он и впрямь весьма вороват. — Стал загибать пальцы. — А когда в первом году приставил ты его заниматься строительством шлюзов и каналов? Сколько тогда казенных денег недосчитались? Тысячи большие! Оружейной палатой ведал — золотой шлем Тамерлана пропал, так и не отыскали. А еще в одиннадцатом году приступил к обязанностям сибирского губернатора. И что ж? Мздоимство расцвело там, акцизы утаиваются, в торговле с Китаем — громадные убытки терпим.
Петр согласно кивнул:
— Когда воеводой в Нерчинске был, тогда точно, уличили его: скупал у китайцев товары за копейку, а в отчетах ставил рубль. Тогда Матвейка на коленях за мной ползал, прощение вымаливал!
— И разжалобил. По милости своей ты сему хищнику всю Сибирь отдал…
В этот момент, весьма некстати, в кабинет вплыла, шурша платьем, Екатерина. Она слыхала последние слова, с любопытством воззрилась на Меншикова:
— О чем это вы, светлейший князь?
Меншиков, малость помявшись, все же ответил:
— Говорим, что Матвей Гагарин… ну, взятки берет.
Екатерина расхохоталась:
— Нынче на взятках вся Россия держится! — Игриво подмигнула Петру. — Я б тоже взяла, коли кто дал. И чего удумали?
— На дыбу вздернуть! — мрачно пошутил Петр.
Екатерина явственно побледнела:
— Да ты что, батюшка, удумал? Сам хвалил: дескать, толковый он, в деле горячий.
Петр пошевелил щетками усов:
— Твое заступничество вельми неуместно. Что он тебе, родня близкая? Ишь, — передразнил, — «в деле горячий».
Екатерина фыркнула:
— Ох, Господи! Да по мне ты его хоть нынче на кол гузном посади. Голубь белый, мне тебя лишь жалко: на всяких жуликов здравие тратишь. — Екатерина провела пухлой ладонью по щетинистой щеке мужа. — Однако чем на дыбе тянуть его, комиссию прежде в Сибирь на правь, вот всю правду и выведаем. Может, вины его нет.
Петр вдруг воспрял:
— А что, дело, Катюша, говоришь! Пошлем честных и знающих.
В кабинете появился денщик Трубецкой. С трудом удерживая улыбку, доложил:
— Ваше величество, полковник Вольф Эбинг с жало бой, очень вас добивается…
Петр весьма дорожил наемниками. Немец Эбинг хотя и был человеком немудрым, но великолепно знал фортификацию, отличился в баталиях со шведами.
Вздохнул устало:
— Зови!
Вошел грузный человек в треуголке, в кафтане, с серьгой в ухе, толстоногий, с красным лицом. Был он весь изрядно чем-то пахучим перемазан, а к парику, сбившемуся на ухо, налипли какие-то подозрительные крошки.
С великим усердием расшаркавшись, он воскликнул:
— Ваше величество, сегодня надо мною произведено оскорбление и изрядное издевательство.
Петр вытянул из чарки водку, стал хрустеть кислой капустой. Прожевывая, спросил:
— Подробнее расскажите, господин Эбинг!
— Когда нынче по делам службы я ехал в коляске, то развязался хомут и лошади сбились. Мог и я пострадать смертельно. Я счел своей обязанностью учить своего нерадивого возчика арапником, но на меня бросился какой-то русский мужлан в форме семеновского гвардейца. Пользуясь преимуществом неожиданного натиска, на потеху хамам, составившим толпу, он повалил меня на дорогу, испортил парик и кафтан. — Эбинг решительно взмахнул короткой ручкой: — Во-первых, требую, ваше величество, чтобы семеновец возместил мне убытки. Во-вторых, прошу, ваше величество, примерно наказать негодяя.
— Где сей самоуправец? — грозно рявкнул Петр.
— Капитан Богатырев на лестнице дожидается.
Услыхав знакомое имя, Петр аж ногой топнул:
— Опять этот забияка скандалы устраивает!
Загородив едва ли не весь дверной проем, показался высоченный красавец блондин. В его присутствии даже царственные особы враз померкли. Вошедший коротко поклонился, и его глазищи при виде Эбинга метнули молнии. Тот под грозным взором словно сжался.
— Ну, опять безобразничаешь, Богатырев? — начал Петр тем занудливым тоном, каким учителя обычно раз говаривают с нерадивыми учениками. — До чего ж ты не истовый!
Екатерина, откинувшись в кресле, явно любовалась удивительным гвардейцем.
Меншиков строго сказал:
— Ты, Богатырев, через свою глупость до старости на сидишься в капитанском звании: то драка, то фуражира под лед спустил, то…
Богатырев невежливо перебил светлейшего, лениво, нараспев произнеся:
— Да пусть меня государь в рядовые разжалует, только этого, мать его, Эбинга хорошо бы утопить в том месте, куда солдаты срать ходят.
Екатерина ахнула, Петр нахмурился:
— Ведите себя достойно, капитан! Почему вы позволяете себе бесчинствовать? Вот, мундир уважаемого Эбинга испортили…
— Защищал честь великой России, ваше величество!
Петр хмыкнул:
— Толком говори!
— Нынче в полк верхом ехал, вдруг на набережной Малой Невки скандал. Сей, извините, Эбинг полощет возчика арапником. Хотел я мимо идти, да слышу, как полковник орет: «Русский швайн, вы все скоты и пьяницы!»
— А ты что?
— Спешился, представился и вежливо вопрошаю: «Почему вы, господин полковник, меня назвали „скотом“ и „пьяницей“?» — «Я вас не называл! Идите прочь, а то крикну слугам, они вас сделают вежливей». — «Нет, любезный! Все слыхали, как вы заявили: дескать, все русские — скоты и пьяницы. Я русский и слова ваши принял на свой счет. Давайте драться на шпагах». Ну, этот, стыдно при государыне произнести, Эбинг крикнул слугам: «Отходите палками дерзкого мужлана!» Слуг я уложил на дороге, а, тьфу его, Эбинга уткнул личностью морды в конскую лепешку и возил до той поры, пока он трижды не крикнул: «Виват, великая Россия и непобедимый государь Петр Алексеевич!»
Государь, с трудом удерживая улыбку, повернулся к Эбингу:
— Это правда, господин полковник?
— Да, ваше величество, — сказал Эбинг, сгорая от стыда. — Я никогда не лгу! Этот… воин… сказал правду. Но он не должен был калечить моих слуг и портить мой костюм. Пусть заплатит!
Государь приказал:
— Богатырев, сей же миг заплати господину полковнику!
— У меня нет денег. Часть жалованья я отправил матушке, а остальное продул в карты капитану Чердынцеву.
— Но сидеть на гауптвахте, надеюсь, можешь? Отправляйся на две недели.
— Так точно, на две недели — гауптвахта! — Богатырев строевым шагом отправился из кабинета. И паркет трещал под его ногами.
Увидаться с государем ему предстояло скорее, чем он мог предполагать.
Меншиков вдруг поднялся с кресла и что-то стал нашептывать государю. Тот согласно кивнул. Екатерина с любопытством смотрела на них.
Петр обратился к Эбингу:
— Господин полковник, я всегда высоко ценил вашу доблесть и вашу службу. Теперь у меня есть нужда в честном и толковом человеке. Могу я рассчитывать на вас?
— Я предан вам, великий государь! — надулся Эбинг и стукнул себя в грудь.
В разговор вступил Меншиков:
— Все, что вы услышите, — государственная тайна. Идет слух, что губернатор Сибири Матвей Петрович Гагарин пренебрегает законами, залазит неправедно в казну. Государь желает, чтобы вы, многоуважаемый Вольф Эбинг, отправились инкогнито в Тобольск, где в особую секретную книгу занесли бы все выявленные вами вины губернатора. Фиктивной целью вашей поездки станет, скажем, секретное поручение в Китай. Не теряйте зря времени, отъезжайте. И чем быстрее, тем лучше.
Эбинг расцвел от счастья. Миссия сия грозила быть почетной и полной интересов различного рода.
— Я ваш покорный раб, светлейший государь! — Он наклонился столь низко, что парик упал, к всеобщему веселью, на паркет. — Я люблю счастливые приключения.
— Завтра светлейший князь Александр Данилович Меншиков даст вам необходимые советы, а теперь аудиенция закончилась.
Подпрыгивающей, птичьей походкой полковник Эбинг удалился восвояси.
Впереди его и впрямь ожидали приключения.
10 октября 1717 года государев ревизор Эбинг должен был отбыть в Сибирь. Но накануне сего эпохального события он неожиданно попросил у Петра аудиенции. Войдя в кабинет, полковник бросился в ноги Петру, едва его не опрокинув. Воздев руки, завопил:
— Государь, не губите, позвольте в Сибирь не ехать!
У Петра вытянулось лицо.
— Что такое? Почему столь резкая перемена настроения?
Запричитал полковник:
— Старый я стал, недуги меня, трухлявого, одолели! Усмехнулся государь:
— Как девкам подол задирать, так ты, Эбинг, первый мастер. А тут, видишь, трухлявым стал. — Вылупился круглыми глазищами. — Отвечай, что произошло, иначе… иначе больно тебе сделаю. — И Петр поднял свою знаменитую дубинку, гулявшую по великому множеству спин и многих навсегда покалечившую.
Но на сей раз Петру ничего вразумительного добиться не удалось. Эбинг упорно поминал свою «трухлявость».
— Вот помрешь в дороге, тогда закажу по тебе панихиду и узнаю, что ты не врал, — замечательно пошутил монарх. — Ну, иди, обниму тебя, полковник, дай Бог удачи! А чего ты зенками вертишь, в очи мне не зришь?
Петр задумчиво ходил по кабинету. Пришел Меншиков. Выпили марсалы, закусили мочеными антоновками. Петр сказал:
— Что-то случилось с Эбингом. Глаза прячет, краснеет, сопит. Взятку, что ль, уже получил?
— Я кое-что удумал. Пошлем по его следам толкового человека, из самых надежных.
— Кого?
— Ты, мин херц, его видел. Это капитан Богатырев.
— Я его давно приметил. Прикажи, чтоб с гауптвахты позвали. Подумаешь, немцу морду набил — велика важность.
Под конвоем доставили Богатырева. Тот уж было решил, что за оскорбление государева полковника его повесят. Но бодрости не потерял, выглядел молодцом. И был весьма удивлен, когда государь ласково усадил его за стол, предложил:
— Шартрезу или ренского?
— Нет, ваше величество, на гауптвахте прохладно, замерз изрядно. Перцовки вкусней было б.
Государь дернул за шнурок. Вбежал шустрый Платон Афанасьев. Через несколько мгновений стол был накрыт, а перцовки разных сортов стояли три-четыре штофа.
Государь, выпив, сказал:
— Твой заклятый друг Эбинг отправился с ревизией в Сибирское губернаторство. У меня относительно его знаменитой честности возникли некоторые опасения. Пусть он наводит свою ревизию, а ты свою — тайно: собирай разные сведения о губернских чиновниках, а паче того о самом Матвее Гагарине. Говорят, рыльце его в пушку. Хочу досконально убедиться. Давай выпьем, поцелуемся и иди в дворцовый приказ, тебе дадут денег и подорожную.
Государь был скупердяем, но на этот раз деньжат отвалил прилично — жаждал мести за свою попранную честь.
Он обнял Богатырева, поцеловал в уста, перекрестил:
— Вот ты вполне мой денщик! Коли Эбинг начнет хитрить, приказываю тебе, Серега, объявиться в полной силе и самому опечатать губернаторские бумаги и доставить в Петербург.
Вспрыгнул в легкий кожаный возок русский силач Богатырев, и пара шустрых лошадок понесла его, взлетая на ухабах, под веселый звон колокольцев, на край света — в сибирскую столицу Тобольск.
Согретый обещанием ласкового приема и прощения всех прегрешений, главное из которых — побег с любимой, с радостными слезами умиления, уставший от разлуки с родной сторонушкой, царевич Алексей вернулся на родину.
Въехал на пяти возках в Москву с Тверской заставы очень морозным и полным солнечного сияния январским утром 1718 года. Из труб столбами в небо поднимались дымы — то хозяйки готовили трапезу. Из церквей шли семьями — празднично наряженные, веселые. Над городом плыл колокольный звон. Галки и сороки, тяжело взмахивая крыльями, летали над крышами, тянулись деревенские подводы, тяжело груженные снедью, мальчишки, хохоча, валяли друг друга в снегу, воробьи прыгали на дороге возле навозных лепешек. Хорошо!
Алексей перекрестился, тихо заплакал:
— Господи, угораздило меня родиться царевичем… Как бы сладко жил я простым человеком, как вот эти, что на меня по сторонам таращатся.
Петр, не без влияния государыни, вдруг переменил настроение, стал суровым и встретил сына сухо. Екатерина и вовсе не пожелала видеть царевича. 3 февраля 1718 года государевым манифестом Алексея лишили престола.
Он и сам, впрочем, на него не претендовал.
Еще тремя годами раньше, когда лечился от чахотки в Карлсбаде, писал отцу: «Всенижайше прошу за мою непотребность лишить меня короны Российской, понеже вижу себя к сему делу неспособным, понеже памяти весьма лишен, ослабел и непотребен стал к такого народу правлению».
Хотел семейной тихости, молитв, чтения книг немецких и русских, детей от любимой чухонки Афросиньи. Не вышло. Заковали в железо слабого телом и умом царевича и доставили в узкую и сырую келью Петропавловской крепости.
Хотя ни в чем не запирался царевич, всех сподвижников называл, но на Руси кровушку и мучительство весьма любят. Подвешивали на дыбу, клещами три ребра вынули, каленым веником гладили по детородному и прочим местам.
Папаша составлял обширные вопросные пункты, по сей день хранятся они. Порой приходил в пыточный застенок и сам.
Однажды спросил:
— Скажи, сынок, а вот про эту цидульку, — показал лист плотной голубой бумаги, — тут про меня, рогоносца, написано, — тебе ничего не ведомо?
В изломанном, полуживом Алексее вдруг с необычной яркостью встало воспоминание: роскошный замок Эренберг, на самой вершине горы в Тироле, горящий камин и столь желанная Афросиньюшка. Нежной рукой она гладит его голову. Тогда же надоумила: «Отправь батюшке своему цидулю о Катьке, как она рога ему с Гагариным наставляет. Вся Европа о том ведает. Может, отсушит он от сердца Катьку, а то вельми против тебя настропаляет!»
Алексей, раззявив рот с выбитыми передними зубами, с трудом выдавил иное:
— Батюшка, я сам все это удумал… Мой слуга Иван Афанасьев — братец Платона, лакея твоего. Через него подбросили. Не любит государыня тебя. И меня мучить приказала… Мачеха!
Ничего не ответил Петр, только брови грозно свел. Алексей тихонько заплакал:
— Батюшка, оставь меня жить. Заточи в монастырь, пусть в самый дальний. Ведь прежде ты обещал простить… Страсть как жить хочется… Молоденький я…
И вновь Петр промолчал. Лишь рукой провел по голове сына, поцеловал спекшиеся кровью уста.
24 июня 1718 года верховный суд, составленный из людей почтенных — сенаторов, министров, высшего духовенства, военных начальников — всего 125 (!) персон, подписал приговор. Вот эти желтые, пережившие и судей, и несколько поколений листы. Кощунственно сославшись на заповеди святого Евангелия (где прямо сказано: «Не убий!»), перечислив — весьма расплывчато — вины и преступления, которых не было, судьи единодушно определили: «Подвергнуть казни смертной».
Среди прочих подписей есть завитушка и… Матвея Гагарина.
Но любимого развлечения Петра, публичной казни, на сей раз, к великому огорчению черни, не было. Дабы не множить срам своей фамилии, Петр — это утверждали многие — приказал тайно удавить царевича в крепости. В сохранившейся «Записке о погребении» сказано: «Июня 26 числа в седьмом часу пополудни, царевич Алексей Петрович в С.-Питербурхе скончался. И июня ж 27 тело царевича положено по обыкновению в готованный гроб, который обит был кругом черным бархатом, и поставлено в оном гробе в С.-Питербурхской крепости в деревянных хоромах…»
Похороны были пышными, каких «изменникам» никогда не делали. Простые люди были беспрепятственно допущены к телу для прощания. Явились толпы, многие рыдали. В отличие от Петра народ Алексея любил.
Хоронили 30 июня — с архиереями, архимандритом, генералитетом, министрами, под звон колоколов и стройное пение нескольких хоров, при стечении всего народа.
В страшных рыданиях зашлась возле гроба рыже волосая Афросинья — по царской милости ее оставили жить.
И вот еще несколько строк из официальной реляции: «Царское Величество и Ее Величество Государыня царица соизволили с телом царевичевым проститься и оное целовали; а потом господа министры и прочие персоны прощались и целовали тело царевичево в руку. И по совершении надгробного пения, тело царевичево, покрыв кровлею гробной, из Троицкой церкви вынесли в С.-Питербурхскую крепость к соборной церкви святых верховных апостолов Петра и Павла, к уготованному к погребению оного месту».
Государь шел за гробом весьма мрачный. Может, совесть грызла?
Сибирь — страна громадная, немереная. Больше года столичные ревизоры пытали там истину. Вернулись под новый, 1719 год. И полковник Эбинг, и капитан Богатырев положили отчеты. Государь грустно покачал головой:
— Сведения собирали об одном и том же, а разнятся они, как мортира от церковного кадила. Полковник Эбинг, как же вы смеете скрывать преступления губернатора Сибири Гагарина?
Старинный историк писал: «Бедняга стал умолять государя о пощаде, искренно сокрушаясь, что он совершил столь гнусное дело. Он рассказал, как был перед отъездом приглашен императрицей и как, вняв ее просьбе, согласился на низкий обман».
— Кому ты присягал на верность, мне или жене моей? — грозно нахмурился государь. — Я сам перед тем же Богом присягал в душе моей блюсти ненарушимо правосудие, наказывать нарушающих оное, кто бы он ни был, и искоренять всякую неправду. В силу сего священнейшего обязательства и долга моего должен ты умереть, как нарушитель истины, укрыватель злодейства и преступник…
Полковник упал на колени и обнажил свою грудь, исполосованную ранами:
— Это принял я за вас, государь, в боях со шведами. Помилуйте!
Государь малость поразмышлял, вздохнул и вдруг тоже опустился на колени. Он усердно исцеловал все раны и назидательно сказал плакавшему полковнику:
— Я почитаю шрамы, принятые за Отечество. Но умереть ты должен, дабы не нарушить законы.
Полковнику Эбингу голова была отрублена в воскресный день на Троицкой площади. Любопытных собралось мало, ибо зрелище казней всем изрядно приелось.
Не забыл Петр взыскать и с Гагарина. Вскоре после возвращения ревизоров из Сибири, уже в январе 1719 года, Матвей Петрович был арестован и, как принято, подвергнут жутким мукам. Участие в розыске принял и Петр. Когда он полоскал Гагарина кнутом, то вышиб ему глаз — возможно, ненарочно. Спрашивал: «С государыней блудно грешил?» Гагарин с ненавистью пронзал Петра единственным оком и упорно мычал: «Не-ет!»
Имения Гагарина, понятно, конфисковали.
Судьи, рассмотрев материалы следствия, голосовали единодушно: казнить смертной казнью.
Петр обратился к Екатерине:
— Коли желаешь, оставлю Матвейке жизнь.
Та скривилась:
— Плюю на него!
Повесили Матвея Гагарина на Троицкой площади теплым солнечным днем 16 марта 1721 года. Впрочем, некоторые историки (А. Башуцкий и другие) утверждают, что он был обезглавлен секирой.
В жизни капитана Богатырева ничего не изменилось. Как и прежде, не хватало жалованья: часть его Сергей Матвеевич отправлял старой матушке в Москву, остальное оставлял за карточным столом. Ведь он всегда и во все игры играл по-честному.
Впрочем, впереди у Богатырева было еще много приключений.
Роскошная жизнь графа Апраксина своим размахом поражала воображение одних, вызывала зависть других, но всех восхищала. Его дом, в два этажа, с высокими итальянскими окнами, с пилястрами и лепными карнизами, с многочисленными службами, тянулся вдоль Невы (теперь на этом месте стоит Зимний дворец). При доме был разбит обширный сад с беседками, гротами, фонтанами.
Вот сюда граф привез избитого и растерзанного Рокентина. Слуги бережно снесли его в комнаты, раздели, разместили на громадном ложе под шелковым с кистями балдахином. Доктор, немец Иоганн Спектор, внимательно осмотрел раны, наложил на разбитую губу шов, промыл спиртом нос и заверил:
— Сей ран не есть опасность!
Поскольку дело касалось интересов самого государя, то еще загодя был послан к нему камердинер в Зимний дом, куда тот только что перебрался из Летнего дворца.
Прошло совсем мало времени, как под окнами раздались крики слуг, конское ржание, скрип кареты. Стуча по паркету каблуками, в опочивальню ворвался Петр. Зеленый камзол был расстегнут, сбоку болталась шпага.
Он склонился над Рокентином.
Тот громко застонал, на глазах блеснули слезы.
— Государь, меня ограбили и чуть не убили… Отняли застежку императрицы… Ох, сил нет говорить, все нутро ноет. Звери кровожадные!
Доктор протянул какую-то мутноватую жидкость. Рокентин, дрожа всем телом, медленно выпил, глубоко вздохнул и беспомощно откинулся на подушки. Слабым голосом выдохнул:
— На тот случай, ежели я преставлюсь, знайте, государь, правду. Надо срочно устроить погоню за похитителями.
Государь ощетинил усы:
— Говори… Что случилось?
Рокентин перевел дыхание, сказал, с трудом шевеля распухшими губами:
— Сегодня утром, еще не рассвело, только-только дождь кончился, ко мне на карете, запряженной четверней, приехал человек. Сказал: «Светлейший князь Александр Данилович Меншиков распорядился сей же час доставить ему застежку, кою вы делаете к коронации их величества Екатерины Алексеевны». Я возразил: «Застежка почти готова. Лишь бриллианты, яхонты и изумруды, кои пошли на нее, стоят более трехсот тысяч. Я не могу такую ценность выносить без охраны…» Человек требует: «Нет, вы пойдете! Это приказ светлейшего. Князь Меншиков нынче же ждет вас в своем дворце на Васильевском острове. Он пожертвовал триста семьдесят девять камней, из коих только крупных бриллиантов шестьдесят один. Вот сию застежку и желает зреть: все ли камни правильно употреблены?» — Рокентин с мольбой взглянул на государя. — Кто, кроме светлейшего, может знать точное количество его камней? Никто! К тому же прибывший был в княжеской ливрее. Выглянул я в окно: выезд богатый, на передней левой лошади форейтор верхом…
— И что?
— Я оделся, взял в руки шкатулку с работой и сел в карету.
— Вензеля?
— Да, на дверце золотые вензеля светлейшего. Все это уверило меня: посыльный не врет. Карета тронулась…
Петр давно нетерпеливо дергал ногой.
— Ну, ну, что дальше?
Рокентин глубоко-глубоко вздохнул, слезы вновь выступили на его глазах.
— Карета быстро ехала, окна были зашторены. Незнакомец молчал. Мне, государь, стало жутко. Я уже начал раскаиваться, что вышел из дому. Вдруг карета замедлила ход, остановилась, и в дверцу быстро пролезли трое.
Государь округлил глаза:
— Какие еще трое?
— В теплых бархатных кафтанах, в каких обычно голландцы ходят, с трех сторон завороченных черных шляпах и при шпагах. Парики длинные, космы на лица падали, толком не разглядеть. И карета вновь полетела, только на колдобинах подпрыгивала. Тут я окончательно прозрел: со мной хотят сделать что-то лихое. Хотел шторку отодвинуть: где, мол, мы едем? Ан нет! Среди вошедших был один самый старый, ему годов под сорок. Как потом я выяснил, он хромой, на трость сильно опирается. Так сей хромой меня палкой по руке хватил, она сразу онемела.
— Покажи!
Рокентин задрал рукав исподней рубахи. Правая рука, чуть ниже локтя, вспухла, виднелся свежий синяк продолговатой формы.
— А потом что, говори скорее!
— Бросились на меня вдруг все четверо, ухватили, били и оскорбляли гораздо. Завопил я: «Помогите, убивают!» А злодеи пуще того бесятся. Нос лепешкой разбили, руда из него хлещет. И шкатулку вырвали, бриллианты стали разглядывать. Тут карета остановилась. Сдернули с меня издевательства ради кафтан и сапоги, выволокли на дорогу. Смотрю: кругом лес и ни души живой. Решил я, что час мой последний настал, творю молитву мысленную. Злодеи подтащили меня к ели, вервием накрепко привязали. А сами быстро поскакали прочь от города. А уж потом, через час или более, их сиятельство Федор Матвеевич меня из кареты заметили, ихний запяточный лакей отвязал и сюда на карете доставили.
Задумался Петр: уж очень унизительно для него было такую ценность потерять. Посмотрел на Апраксина:
— Граф, пошли гонца к генерал-полицмейстеру Девиеру. Пусть именем моим скажет: по всем дорогам погоню устроить, караулам на заставах повальный обыск делать и на улицах арестовывает всех и каждого, кто по приметам подходит. И надо, чтоб светлейший со всей срочностью сюда прибыл.
Вдруг в опочивальню без всяких церемоний влетела прелестница, годов двадцати с небольшим. Она торопливо сделала государю книксен и бросилась на колени перед ложем. Схватив руку раненого, она осыпала ее страстными поцелуями, сквозь душившие ее рыдания причитала:
— Ах, мой милый Рокентин! Кто покусился на твою жизнь? Пусть отсохнет длань того, кто ее на тебя поднял! Пусть Небеса поразят нечестивца!
Доктор Спектор мягко заметил:
— Больному волноваться не есть хорошо, ему требоваться покой… Мадам Севож, не делайте опасность жизни мой пациент.
Нина, услыхав про опасность для своего возлюбленного жениха, закатила глаза и, смертельно побледнев, прошептала:
— О, мой милый Рокентин, коли с тобой что пакостное случится, так я вслед за тобой сойду под гробовую сень! — По ее лицу катились крупные слезы.
Вскоре прибыл и светлейший князь. Его отыскали на какой-то ассамблее. Меншиков расцеловался с государем, походя ущипнул Нину за мягкое место, сказал два слова сочувствия Рокентину.
— Ты не посылал, Александр Данилович, к господину Рокентину нарочного? Для того, дескать, чтобы посмотреть аграф-застежку.
Вникнув в суть дела, Меншиков начал дико хохотать, приговаривая:
— Ну, подлецы, ловкие! Моим именем прикрылись. Токмо мыслю аз, что сим блядиным сынам далеко не уйти. Девиер дело уже делает: повсюду рогатки поставлены, хватают всех подряд.
— Поехали к генерал-полицмейстеру, — приказал Петр. И обратил лицо к раненому: — Господин Рокентин, набирайтесь здоровья. Надежду имею на вашей свадьбе скоро гулять. — И он подмигнул игриво Нине.
Россию издревле любят посещать самые загадочные личности. Рокентин, может быть, один из самых таинственных. Кто он и откуда? Предположений было много, но наверное никто сказать не умел.
Первое появление Рокентина в высшем петербургском свете вызвало восторг и ужас. Случилось это в Летнем дворце. Про Рокентина уже ходил слух, что он обладает секретом философского камня и умеет из ртути получать золото и серебро.
И вот перед знатью появился человечек невысокого роста, с горящим взором, с густыми бровями, с лицом, обрамленным бородой в мелких кудряшках.
Слуга поставил на столик две банки с водой. Рокентин воздел к небу руки:
— О, сферы седьмого неба, помогите мне раскрыть пред почтенной публикой некоторые ваши священные тайны. — И затем к присутствующим: — В сих банках самая обыкновенная вода. Дворцовый слуга сейчас по черпнул ее из колодца. Всякий может ощутить воду на вкус, дабы убедиться в справедливости моих слов. Итак?
Первой отпила из банок наложница государя леди Гамильтон (тогда ее голова была еще на плечах) — она была любительницей острых ощущений. Ее примеру последовал любознательный Меншиков. Утирая простонародно уста ладонью, молвил:
— Влага самая натуральная, только малость, может, железом отдает. Но сие нередко происходит с подземной водой.
Рокентин воздел вновь очи к небу, торжественно провозгласил:
— А теперь, мать всех субстанций, обратись в кровь живую!
Он слил воду в одну банку и сверху на мгновение прикрыл ее плащом. Когда он плащ сдернул, по залу пробежал вздох ужаса:
— Ах, кровь натуральная!..
Затем подошел к чаше на высоких трех ножках — что-то вроде языческого жертвенника. Рокентин высыпал в чашу столовую ложку вещества красноватого цвета. Вновь посмотрел на присутствующих:
— Сей магический кристалл невоспламеним…
Тут же нашлось несколько охотников, которые пожелали опровергнуть слова чародея. Однако у них ничего не вышло. Затем Рокентин протянул публике пузырек с жидкостью:
— Это обычный винный спирт, и желающие могут это безвредно ощутить на вкус. — И вдруг неожиданно мощным голосом чародей рявкнул: — Каждый попробуй со владать со страхом своим. — Возвел очи к потолку. — Огонь небесный, снизойди к нам!
Он плеснул жидкость в жертвенник.
Яркое белое пламя метнулось под своды зала. Истошный дружный крик ужаса вырвался одновременно у всех. Даже Петр, сидевший в первом ряду, невольно прикрыл глаза рукавом кафтана. Дамы попадали в обморок, мужчины побледнели.
Но Рокентин решил публику ошарашить до конца. Он важным тоном произнес:
— Если государь позволит, а дамы и господа пожелают, я в сей же миг подыму весь этот дворец с людьми и скотами на высоту в одну версту с четвертью. Оттуда каждый сможет в сию подзорную трубу, что лежит на моем столике, зреть столицы мира — Рим, Лондон, Париж. Но вперед говорю: при обратном опускании порой случаются значительные разрушения и жертвы. Будем рисковать?
— Будем, будем! — радостно закричал Меншиков, принявший очередную порцию ренского.
Однако собрание уже успело увериться в беспредельных возможностях Рокентина и наотрез отказалось подыматься на версту с четвертью. Особенно пугала эта самая «четверть», придававшая словам Рокентина незыблемую достоверность.
Но вскоре главную славу Рокентин приобрел как умелый и исключительно честный бриллиантщик.
В 1719 году умер знаменитый проектировщик Петербурга Леблон. Его небольшой дом о девяти окошках с видом на Невскую перспективу купил у наследников Рокентин.
И тут же устроил в нем ювелирную мастерскую. Он не держал ни поваров, ни шутов, ни приживал, ни садоводов. Семьи у него тоже не было. Из всей прислуги — можете смеяться! — у него был лишь кучер, управлявший скромным выездом, да вся высохшая, с выбитым глазом, беззубая, похожая на мощи старуха, которая мыла, стирала, готовила на барина. Жалованья она не получала, довольствуясь теплым углом, ибо Рокентин был скрягой изумительным.
И это вопреки тому, что бриллиантщик работал с самыми важными заказчиками и получал за работу деньги бешеные.
В дом к себе Рокентин никого не пускал, но светлейший как-то нарочно, любопытства ради завернул к нему.
Кривая старуха не посмела задержать высокого гостя, провела Меншикова в мастерскую. Рокентин стоял возле жаркой печи, работая мехом. Возле него на верстаке лежали многочисленные молоточки, клещи, циркули, тигли, напильники, февки — трубочки для пайки. На стене висела в черной рамке древняя гравюра. На ней был изображен магический круг с четырьмя апокалипсическими зверями, с шестиконечной звездой посредине, заключавшей в себе произведения первых шести чисел.
Рокентин вежливо поклонился гостю, но от работы не оторвался, лишь независимым тоном бросил:
— Простите, светлейший, заказ срочный: для супруги генерал-полицмейстера Антона Девиера диадему делаю, ко дню ее ангела заказана.
Меншиков полюбопытствовал:
— Господин Рокентин, отчего ты живешь анахоретом, нет у тебя друзей?
Бриллиантщик оторвался на мгновение от работы, назидательно произнес:
— Оттого, ваше сиятельство, что друзей надо принимать, пивом угощать, а у меня нет ни свободного времени, ни денег на пиво.
Меншиков недоверчиво покачал головой:
— Это ты все врешь насчет денег. Ну да ладно, я червонцы в чужих карманах не считаю. Своих хватает. — И уехал.
Но вот в жизни странного и одинокого бриллиантщика случилась невероятная перемена. У него в небывалом для девицы качестве — лаборантки и секретаря — поселилась плутоватая красавица Нина Севож. Та самая, которая прежде составляла свиту леди Гамильтон.
Туманным субботним днем 14 марта 1719 года на Троицкой площади за разные шалости леди отсекли голову (об этом мы еще расскажем). Жестоко допрашивали Нину Севож, но вины за ней не обнаружили и из крепости освободили.
Оставшись в одиночестве, Нина употребила все свои женские, то есть вполне колдовские, чары. Она пробила жесткую оболочку бриллиантщика: он воспылал страстью и желанием обладания. И хотя ввел в свой дом девицу, однако под венец ставить не собирался, объяснив:
— Я хочу иметь богатую независимую старость. Вот почему я так много работаю, вот почему я отказываю себе в самом насущном. Но страсть моя к вам столь велика, что я обещаю сделать вас законной супругой. А пока что присмотримся друг к другу.
Молодые, может, и присматривались друг к другу под одеялом, но зажили дружно, хотя в большой свет вместе выезжать не могли: приличие сего не позволяло.
Нина, справедливо подозревая у сожителя неимоверные капиталы, с чисто женским терпением вынесла скуку и нищенский быт его дома. Рокентин от венца не отказывался: девица ему нравилась и в общем, и в частностях. Была назначена помолвка, как вдруг случилось то ужасное происшествие, с которого мы начали наш рассказ: Рокентин был ограблен какими-то коварными людьми, которых пока что тщетно искал бравый генерал-полицмейстер Девиер.
Государь пребывал в страшной меланхолии.
И трех недель не минуло, как по Невскому проспекту прошла погребальная процессия сына Петра, малолетнего Петра Петровича, похороненного в Благовещенской церкви Невского монастыря, рядом с могилой царевны Наталии Алексеевны.
И вот новый удар: с необычной наглостью похищена коронационная застежка любимой супруги. А стоимость ее? Почти в шесть раз она превышает годовые расходы Петра на себя и свой двор. Ох, ну и унижение!
Всю оставшуюся ночь государь провел рядом с Девиером. Были задержаны сотни пеших и конных людей, обысканы, допрошены. Одних хромых взяли под караул не менее десятка человек. И все тщетно!
На дорогах творилось нечто необычное! Сотни конников рыскали без устали, хватали всех подряд.
Здесь тоже похитителей найти не умели.
Едва рассвело, Петр прискакал к Апраксину, дабы вновь поговорить с бедным Рокентином: вдруг он вспомнил какие-нибудь новые приметы? О чем говорили между собой грабители? Возможно, это даст ниточку, которая поможет распутать дело!
Государь прибыл как раз в тот момент, когда четверо слуг несли на руках к карете слабо стонавшего Рокентина. Рядом шла его невенчанная супруга Нина. Она галантно присела перед государем, развела ручки, промолвила:
— Дома больному будет лучше! Мой Рокентин пожелал вернуться к себе на Невский…
Вид больного ужаснул государя: заметней проявились ушибы и ссадины, в лице разлилась бледность.
— Потеря крови велика, — объяснил доктор Спектор, принимая умный вид. — Но самое опасное — ушибы и сотрясения груди пациента. Смотря по степени оных и состоянию частей, можно ожидать воспаления грудной оболочки и внутренностей, оной одеваемых, равно как расширения боевых жил — аневризма.
— Что, может и преставиться? — На лице государя ясно читалась тревога.
Спектор неопределенно пожал плечами, словно говоря: все в руках Божьих! Но вслух произнес:
— Повреждения внутренних органов, произошедшие от ушибов, сказываются не вдруг, ибо происходит посте пенное накопление крови в расслабленных сосудах. Так же возможны излияние оной в клетчатую плеву и расстроение других внутренних частей.
Петр весьма увлекался медициной. Из сей тарабарщины вывел: «Избиение несчастного бриллиантщика может окончиться его смертью. И тогда не останется свидетеля ограбления». По этой причине государь приказал:
— Хорошо, сей же час едем к тому месту, где злодеи отобрали шкатулку. Бывает, что утеряют на месте преступления пуговицу от кафтана, а портные по ней владельца определят! Или иные следы оставят. Славный Рокентин сослужит добрую службу, покажет все на месте.
Кавалькада, сопровождающая карету, направилась в сторону Красного Села. Граф Апраксин наконец сказал:
— Стойте, вот место, где я вчера нашел несчастного бриллиантщика…
— Осторожно вынесите больного на воздух, — распорядился государь. — Да смотрите, не тряхните, а то я вас!
Вот уже сутки, как установилась ясная солнечная погода. Лес сквозил на влажном и ярком утреннем небе. Остро пахло лежалой листвой, рыжим ковром покрывшей остывающую землю.
— Господин Рокентин, тут ли происшествие случи лось? — Петр, постукивая себя по голенищу арапником (он ехал верхом), внимательно и с надеждой смотрел на бриллиантщика.
Тот встал на ноги, опираясь с обеих сторон на слуг, показал перстом:
— Да, тут я ратовал с разбойниками, тут они меня волоком из кареты вытащили, во-он к той сосне вервием привязали.
Петр приказал всем оставаться на местах, а сам, низко наклонившись к земле, внимательно разглядывал оставленные неравной битвой следы. Поскольку незадолго до тех печальных событий, как помнит читатель, прошел сильный дождь, а затем все время было сухо, земля четко сохранила картину происшедшего.
Осторожно ступая длинными ногами, государь проделал весь путь до сосны, осмотрел песчаную почву и вернулся к дороге. Сказал:
— Господин Рокентин, вы вчера в этих сапогах были?
Тот удивился:
— Конечно, а сей кафтан, что на мне, нынче из дому Нина принесла.
— Коли так, то ваши следы, мне очевидно, вот эти? Приложите сюда стопу, точно, подходит. Вот еще следы одни — вашего сообщника по преступлению…
Задохнулся Рокентин, возмутился:
— Государь, мое достоинство и честь не следует оскорблять даже великому монарху! О каком таком «сообщнике» вы речете?
— О том самом, с которым ты спокойно сошел с кареты. Мирно беседуя, ибо никаких признаков борьбы вокруг нет, вы дошли до облюбованной вами сосны. Тут ты, Рокентин, спокойно докурил трубку, вытряс пепел о дерево, прижал его каблуком к земле и затем уж дал себя привязать. И никаких троих в бархатных кафтанах и треугольником загнутых шляпах в помине не было. И тем более никто землю тростью не дырявил. Это все, Рокентин, твои выдумки. А сообщником твоим была блудная сожительница Нина Севож. — Он повернулся к карете, возвысил голос: — Эй, девица, иди сюда… Это твой ведь след возле сосны? Совсем маленький, вельми изящный.
Рокентин воздел к небу руки:
— Какая несправедливость, какой напрасный поклеп! Если великий государь не отречется от своего заблуждения, то я прикажу небесной сфере упасть на землю, которую в сем случае на веки вечные объемлет тьма промежная!
Петр ударил арапником Рокентина:
— Не клуси, человек похабный! Тут все тебя обличает. Разве не сам утверждал, что карета со злодеями прочь города поехала? Но вчера утром во дворе дрябня была, земля сырая, влагой напитанная. Вот, зри, следы колес той кареты полукругом на обочине отпечатались, а ныне под сохли и тебя в воровстве обличают. И жалобы на внутренние боли — притворство одно.
— Се поклеп! — Рокентин встал в гордую позу.
Государь изумился:
— Таких глупых в упрямстве только баб встречал. Что же ты не опрокинул на грабителей свод небесный, не опалил их огнем газовым? Тебе, Рокентин, хоть ссы в глаза — все божья роса. А что твоя блудница скажет?
Тут настала минута для всеобщего удивления: пока государь обличал Рокентина, девица словно сквозь землю провалилась.
Впрочем, ее особо никто не искал, ибо в тот же день эта история благополучно завершилась.
Рокентин был подвешен на дыбу и после первого удара кнутом повинился. Устроить весь маскарад ему посоветовала умная Нина: «Одним махом разбогатеем!» Она же отходила любовника палкой и привязала к дереву.
Бриллиантщик повел государя к себе в сад. Под старой березой нашли шкатулку, завернутую в прочную парусину. В шкатулке лежала бриллиантовая застежка. Обнаружил Петр и изъял много золота и камней, а также большую сумму наличности — всего на двести десять тысяч рублей.
15 ноября того же 1723 года государь продиктовал манифест «О короновании блаженной памяти Ее Императорского Величества Государыни Екатерины Алексеевны». Дело было непрочным, вот государь и приводил в манифесте исторические примеры и утверждал, что «всем ведомо, как во всех христианских государствах непременно обычай есть потентами супруг своих короновать, и не только ныне, но и в древности…».
И далее государь, отринув правду, взахлеб живописал подвиги и самоотвержение супруги в двадцатилетней войне со Швецией и о спасении якобы ею русского войска на берегах Прута. «Того ради, — говорилось в манифесте, — данною нам от Бога самовластию за такие супруги нашей труды решились мы короновать ее Императорским венцом».
7 мая 1724 года над землей Московской плыл праздничный колокольный звон. То, по обычаю предков, в Кремле Петр короновал свою Катеньку. Народ широко открыл рот, когда увидал богатейшую робу императрицы из штофной материи с великолепным золотым шитьем. Коронационную мантию для царицы за безумные деньги изготовили в Париже из золотого штофа. Да и чего их, деньги, жалеть? Чай, не в гроб Петру Алексеевичу их с собой брать.
Впрочем, узнай тогда государь некоторые подробности амурных приключений своей возлюбленной, так, может, и не столь щедрым был бы? Но он сведает о них лишь тогда, когда самому жить останется слишком мало. Даже царское величие не служит порукой женской верности. А что касается аграфа-застежки, из-за которой разгорелся весь сыр-бор, так он красовался на коронационном платье императрицы. И его хорошо видно на старинной гравюре.
Что стало с Рокентином? По закону он мог бы, как человек звания благородного, претендовать на смерть легкую — отрублением головы. Но суд приговорил его как колдуна к сожжению на костре. Уж очень огорчил сей злодей государя нахальными угрозами насчет небесной сферы. Государь, конечно, не поверил, а в душе все ж некоторые сомнения оставались: а вдруг и впрямь рухнет? Но Бог миловал, все обошлось.
И все же правы остались те, кто утверждал: Рокентин знается с нечистой силой. Толпы народа, жаждавшие собственными очами зреть справедливый акт правосудия, приперлись на Троицкую площадь. И вот когда под позорным столбом палач сложил костер и добавил в необходимой пропорции, проверенной практикой, серы — чтоб гнусным в ноздрю шибало, вдруг в ясном небе показался в форме яйца странный предмет. Тот предмет остановился над площадью, как раз против солнца, чтоб разглядеть его нехорошую сущность было нельзя.
Рокентин, уже привязанный к столбу, стал творить молитву. Все сразу же поняли: молитва сия дьявольская. Глупые людишки, давя друг друга, начали разбегаться. Умные же советовали государю казнь отменить, дабы с посланником ада рук не пачкать, а сослать его или в рудники, или — что еще страшней — в латинские окаянные страны.
Пока государь размышлял, небо от видения расчистилось. Государь махнул платочком, палач зажег дровишки. Они оказались сухими, и Рокентин, поначалу оравший нечеловеческим голосом, вскоре наглотался дыму и сгорел быстро.
Но бриллианты, видать, и впрямь обладают дьявольской силой. Пробегут годы, и застежка Рокентина вновь окажется в центре событий трагических. И события эти повлияют даже на ход российской истории. Об этом вам еще предстоит узнать из нашей книги.
—
—
—
Пока снарядили лакеев для поиска и доставки старенького искусствоведа и гравера, собирателя исторических сведений Штелина, государыня с любопытством и некоторым страхом разглядывала мертвые головы:
— Я просто поражаюсь, до чего хорошо они сохранились! И обратите внимание, Екатерина Романовна, ка кие красивые лица. А ведь некогда жили, улыбались, любили…
Дашкова задумчиво сказала:
— Наверняка с этими персонами связана какая-то страшная история.
— Я тоже так думаю, — согласилась императрица. — Как жаль будет, ежели мы в сию тайну не проникнем.
Наконец, белым фуляровым платком утирая круглое, доброе лицо, появился запыхавшийся Штелин. Едва взглянув на сосуды, сразу же сказал:
— Зрите сюда, государыня! На основании банок гравировка: для женской головы — «Марта 14, года 1719», а для мужской — «Ноября 16, года 1724». Сии головы принадлежали, быть может, самым красивым и знаменитым людям эпохи Петра Великого. Оба поначалу были обла сканы судьбой и оба кончили на эшафоте.
Государыня нетерпеливо спросила:
— Яков Яковлевич, не томите: так кто они? И почему все-таки в петровской Кунсткамере?
— О, милостивая государыня, сей разговор вельми долгий.
— Мы готовы слушать! Сейчас нам принесут вино и фрукты, а мы уже превратились в само внимание.
Екатерина Великая удобно устроилась на бархатной козетке, с очаровательной простотой усадив рядом с собой Дашкову. Штелину лакей подал глубокое кресло. Тот, смакуя рубиновый шато-лафит, неторопливо начал:
— Петр Великий, всячески ратуя о развитии наук в России, в январе тысяча семьсот двадцать четвертого года подписал указ об образовании Академии. По ходатайству Блументроста, будущего президента ее и лейб-медикуса, отпустил денег на ежегодное содержание оной без малого двадцать пять тысяч.
И в ведение Академии перешла существовавшая уже Кунсткамера. В сей музеум вносились самые невероятные и курьезные предметы, скажем, павших слона и льва — для изготовления их чучел.
— Ах, какие еще диковинки? — полюбопытствовала Дашкова.
— Ну, скажем, в банке и по сей день хранится младенец с рыбьим хвостом, родившийся в Москве на Тверской. Или такое, чему особенно поражался великий преобразователь, — собачонка, которую родила шестидесятилетняя баба. Государь решил, что баба занималась содомией, и приказал живьем закопать ее в землю.
Екатерина с возмущением покачала головой:
— Неужто живую? Сколь много дикости было в древности! Но вы, сударь, продолжайте.
— Перечислять разных уродов можно долго. Упомяну лишь про несчастного, вывезенного из Сибири. Его почтили особенно — и не случайно — предоставили отдельный кабинет. Сей мужчина — простите за необходимую подробность! — родился без нормального полового органа.
— Что, живой экземпляр? — ужаснулась императрица.
— Совершенно верно, ваше императорское величество. На причинном месте у него был некий грибообразный нарост, похожий на коровье вымя (в библиотеке Академии хранится гравюра). Посреди торчал какой-то кусок мяса, откуда постоянно выходила, с позволения сказать, густая моча. Все это было в высшей степени отвратительно. Сему экспонату разрешалось развлечение — рубить дрова для дворцовой кухни. Мне рассказывали очевидцы, что экспонат на коленях многажды умолял Петра Алексеевича отпустить его домой и не мучить, но государь ответил: «Не смей подобными просьбами меня утруждать, ибо желание твое ведет к оскудению Кунсткамеры». Всего более сотни уродов собрал государь — живых, а более того — мертвых.
— То, что Петр Великий тщательно и многосторонне обогащал коллекцию курьезов, сие нам известно. Но мертвые головы тут при чем?
— Ваше императорское величество, повторюсь: ведь это не просто головы каких-то смердов. Это были головы особ значительных. Сегодня я расскажу про голову женскую… Она принадлежит знаменитой леди Гамильтон.
Штелин, рассказчик искусный, начал:
— Гамильтоны принадлежат к числу древнейших родов шотландских и датских. Один из их представителей обосновался в России еще при Иоанне Васильевиче. Ближний боярин Алексея Михайловича — Артамон Матвеев — был женат на Гамильтон. Представители сей знатной фамилии чрез Матвеева имели богатые связи. Та Гамильтон, о которой я реку, была племянницей Матвеева и носила имя Мария. Ее отец, по моим сведениям, был полковым командиром.
Где-то в семьсот тринадцатом году леди Гамильтон появилась возле государыни Екатерины в качестве прислужницы. Была она красоты удивительной. Известно, что государь Петр Алексеевич любил женскую прелесть. Так что не стоит удивляться: Гамильтон вскоре оказалась среди его фавориток. Судя по всему, страсть государя была к сей девице велика. Гамильтон стала пользоваться при дворе большим значением, заимела нескольких горничных. Подобно государыне Екатерине, она испытывала настоящую страсть к нарядам и дорогим украшениям. Доходило до того, что Гамильтон пользовалась вещами самой государыни.
Нравы при дворе были совсем нестрогими, скорей наоборот — весьма распущенными, любострастие дошло до пределов бесстыдства.
Часто оставляемая государем, пока тот занимался переменами, к тому же не шибко баловавшим свою избранницу подношениями (царь был вельми скуповат), леди Гамильтон нуждалась в роскоши. За ней волочились многие. Девица начала дарить свою благосклонность, порой не разбирая чинов, званий и возрастов своих любовников.
И вот, на свое несчастье, Гамильтон завела себе нового любовника — государева денщика Ивана Орлова. Собой он был весьма пригож, а ум имел простоватый. Вопреки его дикости и малообразованности, Гамильтон полюбила его. Судьба не разлучала их. Двадцать седьмого января тысяча семьсот шестнадцатого года в свите государя и государыни возлюбленные отправились за границу.
Тут возлюбленные порой жестоко бранились, не стесняясь людей, как самые последние простолюдины, и так же, почти не таясь, мирились в страстных ласках. Но несчастье уже близилось.
…Екатерина Алексеевна обратила внимание на камергера, давно переминавшегося с ноги на ногу посреди зала в позе ожидающего человека. Она недовольно спросила:
— Чего ты хочешь?
Тот с поклоном произнес:
— Ваше величество, супруга принца Вюртембергского Зельмира ждет назначенной вами аудиенции.
Екатерина с сожалением посмотрела на Штелина:
— Самые большие невольники — это самодержцы: они принадлежат всем и почти никогда — себе. Я надеюсь, Яков Яковлевич, услыхать окончание вашего увлекательного рассказа вечером. Жду вас после чая.
В вечерний час, держа под мышкой книги и бумаги, Штелин появился у императрицы. Та сидела на розовой козетке, держа на коленях рыжую левретку, и что-то горячо обсуждала с Дашковой. При виде Штелина сказала:
— Коли человек желает быть несчастным, ему обязательно надо вступить в брачный союз. Сегодня я имела встречу с Зельмирой, милое юное существо, а вся в синяках и кровоподтеках.
— Ее по-прежнему бьет супруг, принц Вюртембергский? — спросил Штелин. — О сих истязаниях ведает, кажется, вся Европа.
— Нет, дикарь сей дал когда-то мне слово не трогать жену. И сам не трогает. Теперь избивает женщину его денщик. Что за жестокие нравы!
Штелин опустил книги и бумаги на инкрустированный столик, печально покачал головой:
— Увы, в нашей истории дикость вполне обычна — во все века.
Екатерина вопросительно посмотрела на Штелина:
— Это вы о Гамильтон? Да, необузданность чувств всегда ведет к несчастью.
По лицу Дашковой пробежала легкая улыбка, а Штелин, взяв в руки увесистый том в кожаном переплете, начал рассказывать:
— Это указы Петра Великого, изданные в тридцать девятом году дочерью его императрицей Елизаветой. Четвертого ноября семьсот пятнадцатого года Петр подписал указ «О гошпиталях». Но точнее было бы назвать его «О приютах для зазорных детей», то есть незаконнорожденных. Здесь государь показал свое истинное величие. До него к зазорным детям и их несчастным матерям отношение было ужасным. Чтобы не навлекать на себя беды, матери подбрасывали прижитых детей в чужие семьи, где те, не успев вырасти, делались рабами. Или — еще хуже! — малютки безжалостно вытравлялись из чрева, а коли родились, то нередко умерщвлялись — страшно подумать! — самими родителями.
И вот Петр указывает: «Зазорных младенцев в непристойные места не отметывать, а приносить в гошпитали и класть тайно в окно». И далее: коли кто умертвит такого младенца, то «оные за такие злодейственные дела сами казнены будут смертию». И позаботился государь о кормовых деньгах тем младенцам и приставленным к ним нянькам.
Государыня спустила на пол собачку и спросила:
— Обаче, каким образом рассказанное вами имеет отношение к Петру?
— Самое непосредственное, ваше императорское величество. Сейчас вы это поймете. Петр хотя делил свое внимание среди многих женских персон…
— Их имена известны истории, — вставила слово Дашкова. — Это Анна Монс, Матрена Балк, Анна Крамер, княгиня Кантемир, Авдотья Чернышева (заразившая государя дурной болезнью) и многие другие.
— И хотя первая страсть к леди Гамильтон, понятно, прошла, но все же в сердце государя еще хранились остатки нежности к той, которую он первой на Руси сделал камер-фрейлиной. И он продолжал дарить свои ласки первой красавице Петербурга.
Но и Иван Орлов, любовник многих придворных дам, в открытую заезжал к Гамильтон, уединялся с нею.
Суровый меч петровского правосудия уже повис над любовниками.
Какое женское сердце, даже если оно принадлежит императрице, не замрет в волнении при рассказе о любовных приключениях! Вот и сидели, боясь пропустить хоть слово, наши милые дамы.
Штелин приказал принести ему чай с бисквитами и продолжал:
— Многие дамы, которым дарил ласки Орлов, негодовали на него и ревновали к Гамильтон. Да и поклонники самой леди, среди которых были пажи, царевы денщики, камер-юнкеры, были не прочь рассорить сию возлюбленную пару. Тут Орлову шепнули, что у Гамильтон от некоего Родиона Кошелева, денщика, якобы был ребенок, которого она умертвила и подбросила-де к фонтану Летнего сада.
— А что, детский трупик там и впрямь находили? — изумилась Дашкова.
— Екатерина Романовна, в том-то и дело, что за месяц до оных сплетен младенец был обнаружен задавленный шнурком, коий во дворце служил для поднятия штор.
Императрица с некоторым ужасом перекрестилась:
— Страсть какая! Умертвить собственное дитя…
— Орлов бросился допрашивать возлюбленную. Я нынче нарочно выписал из пыточного дела содержание ихнего разговора. Послушайте, что показывал Орлов: «Я спросил ее: „Как это на тебя говорят, что ты родила и убила ребенка?“ Та стала клясться и плакать: „Разве я тебе не сказала бы, коли забрюхатила? Ведаешь ты и сам, какая я охотница до робят, и, любя тебя, в тайне содержала бы и растила дите. Носила в чреве дважды, да они, робята, сами по себе мертвыми выкинулись. Твои, Ванюша, кровными были. А напраслину говорят на меня потому, что все завидуют и никто меня не любит“». Орлов показал, что он словам Гамильтон не поверил, ибо, «напротив, подозревал и случаи к тому являлись, что у нее было очень много любовников сразу и по сей причине робят не должно быть».
— Ну, это заблуждение Орлова, — заметила Дашкова. — Большое число возлюбленных вовсе не помеха для беременности.
— Томимая печальными предчувствиями, Гамильтон встретила новый, тысяча семьсот восемнадцатый год. Тягостное впечатление на нее произвело предсказание петербургского календаря: «В новом году случится много необыкновенного, и нехорошего больше, чем хорошего».
А тут еще возле строящейся на северной стороне Черной речки каменной церкви во имя святого Лазаря какой-то юродивый, завидя леди Гамильтон, стал биться в истерике, выкрикивая: «Смерть к тебе, барыня, идет! Зрю, уже над твоей главой косу острую занесла!»
И действительно, нехорошее уже скоро случилось.
А началось все как бы из ничего, по воле случая.
Глаза императрицы и Дашковой горели любопытством, а Штелин, все больше впадая в азарт и даже несколько жестикулируя, продолжал:
— С началом года весь двор вслед за государем прибыл в Москву. Петр Алексеевич самолично вел розыск по делу об измене своего сына. Допрашивались первая жена царевича, сестры Петра, десятки вельмож, духовные лица.
Преобразователь был крут: пытки, слезы, кровь, самооговоры, оговоры непричастных к делу — все это было.
Палачи выбивались из сил: кнуты мочалились, топоры иступились, застенки шатались,
…Чай стыл перед рассказчиком. Но он, одушевленный необыкновенным вниманием императрицы и Дашковой, с увлечением продолжал:
— Орлов прознал об одном тайном сходбище, разведал о людях, на сходбище присутствовавших, и вечером, же лая выслужиться, подал государю донос. Государь поло жил донос в сюртучный карман, а тот завалился за под кладку.
Проснувшись на другое утро, государь полез в сюртук: «Где донос? Нет его! Ах, меня раздевал Орлов Ванька, он и решил выкрасть свою же обстоятельную записку! Сыскать злодея и предоставить — срочно!»
Рассыпались гонцы по всей Москве, но найти не умеют. Гнев государя достиг высших пределов: «Бежал, изменник! По всем дорогам выслать гонцов, выловить аспида ядоточащего!»
Выпив рюмку мятного ликера, Штелин продолжал:
— Орлов тем временем, ничего не подозревая, всю ночь пользовался ласками одной замоскворецкой вдовы-купчихи. Едва он оказался на улице, его схватили, связали, привезли в Преображенский дворец и ввели к государю. Тот, ни слова не говоря, повалил денщика и стал бить.
Орлов и впрямь был не мудр. Он решил: «Прознал государь-ревнивец про мои шашни с Гамильтон». Стал ноги государю целовать, молить:
— Прости, государь, всей душой люблю Марьюшку Гамильтон!
Удивился государь:
— Давно ли амуры у вас? Рассказывай всю правду!
— Третий год!
— Стало быть, бывала она беременной?
— Бывала, милостивец, бывала!
— Понимаю, что и рожала? Где ваши дети воспитываются?
— Нигде, государь, не воспитываются, потому как младенцы в утробе померли.
— Видал ли ты их, мертвых?
— Никак нет, не видал, а знал сие от самой Гамильтон.
Любопытная догадка мелькнула в голове у прозорливого государя: недавно при очистке места для нечистот был обнаружен новорожденный, завернутый в дворцовую салфетку. Петр воскликнул:
— Это так исполняются мои указы: зазорных младенцев не отдаете в гошпитали, а, словно крысы кровожадные, их, беспомощных, подданных моих, уничтожаете? Ну да я вас! Гамильтон сюда приволоките, всю правду сластолюбица брюхатая доложит!
Поначалу Гамильтон во всем запиралась, выгораживая Орлова. Но денщик был призван к допросу и обличил ту, которой многажды клялся в любви:
— Чего юлишь? Сама со мной малакией блудной и по-разному развлекалась, а теперь перед государем-батюшкой крутишься?
Потащили в застенок красавицу, кнутом били — терпела. Стали веником каленым пытать, с третьего веника дико заорала, во всем повинилась:
— Ой, не надо! Бога ради и всех святых умоляю, не жгите тело! Взяла на душу грех тягчайший… Двух младенцев в чреве умертвила, а третьего, что у фонтана нашли, уже рожденного живота лишила. А того, что в нечистотах брошенный, так это не мой, клянусь! Другой кто-то сделал… А Орлов ни в чем не повинен, не ведал он о моих пакостях.
Да, благородно сердце любящей женщины! Орлова продолжала всячески обелять.
И все же ему почти год, не ведая дальнейшей своей судьбы, пробыть пришлось в застенке.
Государь уж потом вспомнил о бывшем денщике и обратно на ту же должность принял.
— А что сталось с Гамильтон? Государь ее простил, поди? — спросила слабым голосом императрица, вытирая платочком слезы жалости.
— Ваше императорское величество, так изволили многие современники сих событий думать. Дожидаясь смертного приговора, надеялась на милость и несчастная Гамильтон. Она решила, что ее бывший любовник помнит те утехи, кои она ему в алькове дарила. До последнего мгновения она ждала помилования.
Туманным утром четырнадцатого марта тысяча семьсот девятнадцатого года она оделась в белое бальное платье, с шелковыми темными лентами. Ее отконвоировали на Троицкую площадь, возвели на эшафот. Тысячи людских глаз следили за ней со страхом и жалостью. Гамильтон давно и искренне раскаялась в своих преступлениях. Душа ее теперь была чиста.
Петр встретил ее ласково, не ругал и не бранил, как это бывало с другими жертвами. Секретарь, обращаясь к толпе и шамкая черной дырой беззубого рта, выкрикивал:
— Девка Марья Гамильтон! Петр Алексеевич, всея Великая и Малыя, и Белыя России самодержец, указал на твои, Марья, вины, что ты жила блудно и была оттого брюхата трижды и двух ребятенков из себя лекарством вытравила, а третьего родила, удавила и отбросила, в чем с розыском повинилась. За такое твое душегубство над лежит тебя казнить смертью.
Затрепетала Гамильтон, упала на колени пред государем:
— Хоть в монастырь на вечное покаяние, не лишайте токмо живота, Петр Алексеевич, милостивец!
Государь со всяческой любезностью поднял с колен осужденную, долгим поцелуем приник к ее устам, сказал печально:
— Без нарушения Божественных и государственных законов не могу, Марьюшка, спасти тебя от смерти. Итак, прими со смирением казнь. Бог простит тебя, помолись токмо с раскаянием и верою.
Гамильтон вновь опустилась на колени — теперь для молитв. Петр тайком (!) дал знак палачу. Сверкнул топор — голова, обагряя доски, со стуком покатилась по помосту.
Штелин закончил рассказ.
У женщин по щекам текли слезы.
Екатерина Великая осенила себя крестным знамением:
— Хвала Господу, смертную казнь я отменила… И пусть эти головы закопают в землю. Они заслужили покой, да и на спирт расходоваться неразумно.
Дашкова поспешила добавить:
— Это вельми жуткая и трогательная история. Ежели государыня не возражает, про вторую голову, находящуюся в сей банке, вы, Яков Яковлевич, поведаете нам как-нибудь в другой раз.
Почтенный академик пожалел чувства высоких дам и не рассказал того, что последовало после усекновения головы леди. Петр взял голову в руки, осторожно, дабы не залить кровью дорогой кафтан немецкой работы, с чувством поцеловал мертвые, но еще теплые губы.
И тут же, словно ничего не произошло особенного, повернув голову к угрюмо молчавшей толпе, произнес:
— Всякий здравый человек — и благородный, и подлого звания — должен любой случай использовать для своего научения, должен иметь понятие о своем организме. Чтобы вы могли удовлетворить сие любопытство, зри те сюда! Вот разверстая широкая трубка — это трахея, обаче говоря — горло для дыхания. Переднюю часть его составляют полукружные хрящевые кольца. Промеж себя они крепко соединены упругой перепонкой, которая составляет заднюю часть горла, — вот тут, видите? А сие есть позвоночный канал, внутри коего, — вот, пальцем ковырнул я, — спинной мозг. А вот эти трубочки, откуда руда капает, — сонные боевые жилы. Фу, на сапог кровь попала! Офицер, вытри! А вот, зрите, шейные мышцы, про которые объяснять нынче недосуг, как-нибудь в другой раз.
Государь поехал трапезовать. Очень захотелось вина принять.
Штелин о содержимом другой банки не рассказал: вскоре он серьезно занедужил и в феврале следующего, 1769 года преставился.
Но мы-то знаем, что в другой банке находилась голова казненного за два месяца до смерти Петра красавца Виллима Монса. Об этой истории, где тугим клубком переплелись судьбы самого Петра и его ближних, — следующий рассказ.
В доме виноторговца Иоганна Монса, с незапамятных времен перебравшегося из Германии в хлебосольную Москву, царит веселье. Гуляет любимец царя Петра — умница, дебошир и бабник Франц Лефорт. На коленях у него сидит младшая дочь Монса — Анна, синеглазая, с крепкой грудью и высокой прической густых русых волос. Веселая и не стесняющая себя условностями поведения, она способна вскружить голову любому мужчине.
Лефорт подымает бокал:
— За твою неземную красоту, Анхен! Пусть она послу жит во благо всем нам, немцам, проживающим в Московии. Я уже говорил о тебе герру Питеру, он жаждет с то бой иметь рандеву.
Анна лукаво смотрит на своего друга:
— Ой, Франц, не пожалеешь ли? Сумеешь ли отсушить Анхен от своего сердца?
Лефорт с наслаждением выпивает вино и вновь льет в лафитник из пузатой бутылки. Потом хохочет, обнажив крепкие, желтые от курения зубы.
— Русские хорошо говорят: «Баба — не лужа, всем хватит напиться». — И он вдруг надолго присасывается к сочным губам девицы.
В углу сидит за шахматным столом малолетний братец Анны — Виллим. Он разыгрывает партию сам с собой и внимательно слушает разговоры. На пороге вырастает с новой бутылкой вина старый Монс. Отец с добродушной улыбкой смотрит на дочку, ставит ренское на стол и вдруг замечает Виллима:
— Уходи отсюда! Лучше дай корм курам и поменяй им воду.
Неделю спустя, теплым розовым закатом на Яузе-реке, против Кукуй-городка, показался тяжелый струг. На носу лодки стоял царь Петр. Сложив по привычке на груди руки, вздернув подбородок и крепко сжав маленький рот, он с острым любопытством разглядывал сие немецкое благополучие: мельницы с флюгерами, чистенькие домики под островерхими черепичными крышами, стриженые газоны, посыпанные песком и гравием дорожки.
Петр скосил глаза в сторону Лефорта, сидевшего на передней скамейке:
— Невероятная перемена! Плыли мимо черных изб-развалюх, поваленных плетней и заборов, убогих огородишков — и вот на тебе! Уют, достаток, порядок. Словно в царство иное попал! Отчего так?
Лефорт хмыкнул, пососал вишневую трубочку, произнес:
— А это и есть царство другое — германское. Каковы люди — таково и царство. Тут много чего любопытного, герр Питер. Коровы дают молока раза в два больше, чем у ваших крестьян. Огородные овощи куда крупней и вкусней. Покажу вашему величеству мельницу водяную. Она трясет ткацкий стан, подымает воду в деревянный громадный чан и трет табак. Еще больше вещей изумительных в домах кукуйцев. Тут живет, я вам упоминал о нем, честный виноторговец Монс. Так у него хранится музыкальный ящик с двумя птицами-сиринами, кои поют дивными голосами, машут разноцветными хвостами и хлопают крыльями. А под их музыку танцуют персоны, вполне согласные натуре, но величины самой незначительной. — Лефорт выставил свой мизинец.
— Хочу видеть, — коротко приказал Петр.
Петру ящик очень понравился. Заводили его Анна и норовивший помочь ей Виллим.
Наглядевшись на танцующих персон, Петр неожиданно сказал:
— Подыми, Лефорт, крышку, что там внутри?
Старый Монс побледнел: ящик был семейной реликвией, а главное — стоил дорого. Тогда Анна качнула бедрами, сделала танцевальное движение и ласково заглянула в глаза Петра:
— Ваше величество! Я тоже умею петь и танцевать, но если любопытство заставит вас заглянуть в мои внутренности, то я уже более никогда не сумею делать этого.
Петр было недовольно сморщил нос, дернул ногой, но вдруг добродушно улыбнулся. Все радостно расхохотались, а старый Монс, удержав вздох облегчения, пригласил:
— Садитесь, пожалуйста, ваше величество, за стол. Будем вместе ужинать!
Сметливый Виллим попытался подтолкнуть тяжеленное кресло поближе к Петру, но оно даже не сдвинулось с места. Ребенку помог Лефорт, а царь спросил у мальчика:
— Ты науки изучаешь?
— Грамматику немецкую, а также русскую, математику и рисование. Со мной Анхен и фатер занимаются. Я родился в Московии и хочу зер гут читать и писать по-русски.
— Молодец! — Петр хлопнул мальчишку по плечу. — Когда выучишься и подрастешь, приходи ко мне. Приму тебя, Виллим, на государеву службу.
…С той поры зачастил Петр в дом Монса. Уже не таясь, запахивала Анна золотые занавесочки спальни, кричала оттуда брату:
— Виллим, принеси герру Питеру свежего пива, да не расплескай!
Лефорт ходил довольный. Монс, с карандашом в руках, подсчитывал доходы. Петр строил для Анны дом. Та, напрягая все свои испытанные женские чары, крепче и крепче привязывала к себе царя. Малолетний Виллим часами просиживал над книгами, мечтая о службе государевой.
Бежало время. Круша старые порядки и человеческие судьбы, Петр возводил новую Россию. Многое менялось на глазах, лишь страсть к девице из Немецкой слободы не ослабевала в царском сердце.
Читатель помнит, что в марте 1697 года Петр отправился путешествовать по чужим землям. Пропадал года полтора…
Каких только тряских дорог не исколесил самодержец, каких народов и стран не насмотрелся! Дотошные историки подсчитали: лишь в пути Петр был более пяти месяцев. Не шутка!
По неделе и более провел в Риге, Митаве, Либау и Колберге. По делам турецким прожил более месяца в восхитившей его Вене. Два месяца потребовали своего разрешения дела польские — сидел в те дни в Пилау и Кенигсберге. Зато все остальное время отдал любимому занятию — неотлучно находился на верфях Голландии и Англии: жила мечта утвердить прочною десницей Россию на морских просторах.
Хорошо писал об этом в своей капитальной шеститомной «Истории царствования Петра Великого» (СПб., 1858) академик Николай Устрялов: «Из этого расчета очевидна истинная цель его путешествия: вопреки общему мнению, едва ли помышляя тогда о преобразовании своего государства по примеру государств западных, он искал за границею единственно средств ввести и утвердить в России морское дело. Для того неутомимо изучал кораблестроение и мореплавание сам, заставлял учиться морскому искусству своих царедворцев и бомбардиров; приглашал сотни иностранцев исключительно в морскую службу и покупал „про свой царский обиход“ преимущественно корабельные инструменты, якори, канаты, парусные полотна…
Только флотом, сильным, хорошо устроенным, думал он взять перевес в войне с Турцией, разгромить татар крымских и кубанских, вытеснить господство турок с северных берегов Черного моря, раздвинуть пределы России до безопасного рубежа и, укротив негостеприимный Понт, открыть своему народу широкий путь в Юго-Западную Европу…»
В оставленной на попечение бояр России за эти полтора года произошло немало важных событий.
Царевны Софья и Марфа, властолюбивые более, нежели умные, мутили народ, как могли. Действовали они через главных заводил мятежа — стрельцов Чубарова полка Борьку Проскурякова и Ваську Тума.
Распустили слух: Петр-де в неметчине умер и царство осталось ныне свободным.
Сказать правду, Петр, едва ли не каждодневно присылавший письма, а порою и не одно, вдруг замолк. Даже верные бояре обеспокоились, не смекнув, что письма сии должны были задержаться по причине весенней распутицы.
Дурная весть, усилиями царевен, моментально разнеслась по Москве, достигла крайних пределов государства.
Ромодановский и Шеин, не жалевшие плетей и не забывавшие пользоваться раскаленными щипцами, крушившие ребра, первоисточника так и не доискались. Зато стало доподлинно известно, что другую ложь распустили из хором Марфы: «Бояре желают умертвить царевича, и если стрельцы не вступятся, то беда свершится».
Стрельцы призыва только и ждали: на Петра они держали многие обиды, и не все напрасные. Людей тот мало ценил, особенно если они морскими навыками не владели.
Число мятежников из четырех стрелецких полков составилось две тысячи двести — внушительное количество, тем более что все они были хорошо вооружены.
И еще много чего любопытного и тревожного случилось, но все закончилось битвой под стенами Воскресенского монастыря в июне 1698 года. Мятежники были разбиты.
Перепугавшиеся было бояре-правители вздохнули облегченно и давали Шеину указание письменное: «Начальных воров, бывших по полкам выборными, расспросить накрепко, с пыткою: кто из стрельцов первые к бунту заводчики и к ним пристальцы? Собою ли они такое воровство всчали или по чьему научению?.. И расспросив, казнить их смертию…»
Розыски начались, кровь полилась — рекой.
Ожидая прибытия Петра, Москва трепетала.
Но не успел еще слух о его прибытии распространиться по городу, как, забросив все дела важнейшие, государственные, Петр, подбадривая скакуна шпорами, полетел к возлюбленной в Немецкую слободу.
Анхен уже и не чаяла видеть государя в своих объятиях. За все долгое отсутствие он не написал ей ни строки. И она горько вздохнула, да не однажды:
— Бросил меня Питер, не хватило у меня хитрости приковать к себе! А ведь и русской царицей я могла стать. О мой Бог, сколь скорблю о счастье упущенном.
В августовском саду налились тяжелой зрелостью плоды. Сладостно пахло скошенной травой. Молодые птенцы начинали вылетать из гнезд.
В чистеньком домике Анны Монс с полотняными ковриками на полу и геранью в горшках на подоконниках был гость желанный — высокий, с узкими бедрами и жилистыми, но нежными руками польский посланник Кенигсек.
— Ах, как буду, очаровательная звезда моя, сладостная Анхен, скучать до следующей встречи с вами! — говорил Кенигсек, натягивая на себя белые шелковые рейтузы. — Ваша душа прекрасна, а тело — восхитительно. Поверьте мне…
Вдруг Кенигсек осекся, лицо его стало белее мела. Он невнятно промычал, ткнув рукой в окно:
— Невероятно, но это — Петр… Это ужасно!
Анна, убиравшая измятую любовными играми постель, взглянула в окно и ахнула. По песчаной дорожке прямой, словно проглотил аршин, шел государь.
— Аллес капут! — воскликнула Анна. — Мы пропали. Царь, черт его подери, сюда идет. Откуда он взялся?
Кенигсек лихорадочно пытался напялить туфли, да перепутал правый с левым. Он моментально взмок от страха, мысли его помутились. Он взвыл:
— Оторвет голову мою, ревнивец! О доннер веттер…
Вдруг Анна вздохнула:
— Виллим, умница, остановил Петра. Задерживает его разговором, знает, что вы у меня в гостях! Идите скорее сюда, в заднюю дверь. Через огород, бегом. В углу, возле старой яблони, доска приподнимается. Прощайте!
Едва посол выскочил из дома, как в него вошел Петр. Он загорел, пропылился, и весь облик его стал каким-то мужественным. Былая юношеская резвость сменилась некоторой степенной важностью.
Петр захлопнул за собой дверь, порывисто обнял Анну:
— Как я скучал без тебя, Аннушка! Каждый день думал о тебе. Теперь твердо решил: свою супругу Авдотью Федоровну в монастырь заточу. Пусть лбом пол долбит, грехи мои замаливает. А мне еще, — он коротко хохотнул, — ой сколько грешить предстоит! Вот и сейчас… Желанная, дай к персям твоим прильнуть! Тебя жажду…
Анна схватила руку государя:
— Ах, исстрадалась без тебя, мое солнце, жизнь оживляющее. Тебя не было, и мир померк для меня… Герр Питер, я сохла в разлуке, как герань, кою влаги лишили!
Вдыхая запах дорожной пыли и пота, целовала и целовала его, не веря своей радости: «Присох ко мне Петр, взойду на российский трон царицей!»
И они повалились в тяжко заскрипевшую и еще не успевшую остыть постель.
Когда, утомленный дальней дорогой и любовью, Петр отдыхал в объятиях Анны, он похвалил ее брата:
— Толковый мальчишка! На моих глазах вырос, не оставлю его своими заботами, сделаю государственным мужем.
Анна благодарно прижалась к груди Петра.
Пылкая любовь порой кончается столь же неожиданно, как и возникла.
Пока Петр выламывал хребет России под западный камзол, пока обагрял брусчатку Красной площади кровью стрельцов и разных людишек — разбойных, а больше безвинных, — пока в сельце Преображенском и Разбойном приказе подвешивал несчастных на крюки за ребра, он не забывал Кукуй-городок. Кукуйцы встречали герра Питера радушно: умные беседы, хозяйственные советы, а еще танцы, выпивки, хорошенькие женские лица, жаркие объятия Анны — все это веселило душу, уставшую от перестройки государства.
— Тебе, Аннушка, единственной я верю без оглядки, всю натуру свою распахиваю, — доверительно говорил царь девице Монс.
Не ведал Петр того, о чем давно шушукались за его спиной: Анна была блудлива, мало кому из ухажеров в ласках отказывала.
Меншиков как-то случайно застал ее в беседке, в одиночестве задумчиво глядевшую в голубое небо. Решительный в любви, светлейший князь тут же, возле резных перил, шанса своего не упустил.
С Кенигсеком и вовсе Анхен крепко спуталась.
Государь об этом узнал нечаянно. Вскоре после виктории над шведами под Нотебургом Кенигсек по пьяному делу и неосторожности свалился в глубокий ручей, ушел под лед. При утопленнике нашли тугую пачку писем, а с раздувшейся груди Петр снял большой медальон. Письма положили возле огня просушиться, ибо выяснить следовало: не содержат ли тайн государственных?
Государь колупнул ногтем золотую крышку, раскрыл медальон и весьма удивлен был:
— Что зрю аз? Портрет Аннушки? Как? Почему? А сие что — прядь волос с ее очаровательной головки? И эту прядку я, неразумный, может, целовал?
Брезгливо — двумя пальцами — взял письмо, начал читать. Потом другое, третье. Содержание их было пустяковым: «Ежечасно, мой прекрасный друг, воздыхаю о вас… Меня пожирает страсть, которую вы разожгли в душе моей… Когда вас нет, жизнь делается постылой… Вечно посылающая вам любовные вздохи Анна».
Петр швырнул письма, плюнул вслед:
— Ах, дура! А как лгала мне замечательно, я ведь и впрямь думал, что без меня ей нет радости. Блудница вавилонская!
Кликнул Меншикова:
— Алексашка, отправь срочную депешу князю Федору Ромодановскому!
Почти без запинок продиктовал:
— «Анну Монсову под строгим караулом заточить в доме ее. Из оного запретить любые отлучки под страхом смерти. К ней никого, окромя прислуги, не допускать. За все ее худые поступки запретить выходить даже в кирху. Зело извольте выполнять все написанное со всей неукоснительностью.
Гонец, молотя шпорами лошадиные бока, полетел в Москву.
Шел слух, что посол короля прусского Георг Иоганн фон Кейзерлинг в свое время амурился с Анной Монс. Так это было или иначе, правду теперь не сыскать. Но из архивных документов достоверно известно следующее.
Летом 1707 года главная квартира русской армии, ожидавшей Карла XII, находилась близ Люблина. Здесь присутствовали Кейзерлинг и… Виллим Монс, юный красавец, лицом поразительно схожий со своей сестрой. Посол опекал Монса, тот даже нашел приют в его жилище. Еще прежде Виллим откровенно признался Кейзерлингу:
— Самое выгодное дело для меня — служба русскому государю. Когда я был еще мальчуганом, Петр заметил меня. Но моя сестренка, у которой между ног всегда свербит, сотворила мне великую обиду — поссорилась с царем Петром. Ныне я ею полностью тем ограблен, ибо не имею средств к достойному существованию. Если бы вы, мой благодетель, замолвили за меня хоть слово единое! Государь вельми вас уважает…
— Сие есть правда! — Кейзерлинг тряхнул париком, роняя с него на камзол пудру. — Это хорошо, что вы уведомили, Виллим, меня о своих намерениях. Завтра у государя очередная пьянка. Вы знаете, что русские не умеют жить без пьянства и безобразий. Я попрошу герра Питера, он, я уверен, мою просьбу уважит.
Если бы знал посол, на какой срам он себя обрекает!
На другой день Кейзерлинг, пригласив с собой Виллима, прибыл на званый ужин к Петру. В комнатах было накурено и душно, так что в открытые окна даже не влетали комары, полчища которых развелись тем летом.
Сразу же столкнулись с Меншиковым — почти двухметровым богатырем, румянолицым, всегда веселым, говорившим столь громко, что слышно было за версту.
Кейзерлинг любезно расшаркался:
— Князь, позвольте представить вам сего молодого человека…
Меншиков грохнул смехом.
— Ха-ха! Виллима я знал еще шпингалетом, когда на вещал его сестричку. В отсутствие, — он хитро подмигнул, понизив голос, — государя-батюшки. Помнишь, Виллим? Я тебе еще заморских конфет дарил, чтоб государю не про болтался, а ты, шельмец, в окно спальни подглядывал. Учился! Ха-ха! Ax, простите, герр посол, я забыл, что вы тоже согревали ложе очаровательной Анхен. Я не прав?
Скрипнул зубами от досады посол:
— Цум тойфель!
Но оскорбление стерпел, с возможной галантностью осклабился:
— Нынче день веселья, самое время прощать виноватых. Князь, молю вас, окажите протеже Виллиму, замолвите словечко перед государем. Нельзя ли принять Монса на военную службу?
— Ой, хитрец! — Меншиков ткнул перстом под посольское ребро. — Ты, сказывают, скоро с Монсами породнишься, на Анхен женишься, вот и хлопочешь. А я-то с какой стати перед государем буду за опальных поклоны метать?
Кейзерлинг поднял жирную пятерню и стал стаскивать с указательного пальца крупный бриллиант. Светлейший брезгливо отстранился, скорбно покачал головой:
— Хочешь пустяком откупиться? Птенцы гнезда Петрова честью не торгуют, чай не уличные мы девки. — Подумал, почесал волосатую ноздрю, махнул рукой, за брав перстень, и сказал, хитро улыбнувшись: — Ты сам улучи момент благоприятный, а государю, коли совета моего спросит, я слово и замолвлю.
На том и расшаркались.
Меншиков отправился к Петру и, похохатывая, сказал:
— Мин херц, посол с Монсихой развратничал, а теперь за наш счет откупиться желает. Перстенек сунул: помоги, дескать, государя охмурить. И еще Анну в жены мечтает взять. Что, в постели, небось, проворная?
Царь налился кровью, засопел тяжко, сжал кулаки:
— Собака! Крыса поганая! Возгря зеленая!
И тут — хуже момента не придумаешь! — к нему с ужимками и приседаниями, таща за руку Монса, приблизился посол.
— Ваше величество, — сладко улыбнулся Кейзерлинг, подстрекаемый одобрительным подмигиванием Меншикова, — позвольте представить вам…
Петр раздул щеки:
— За кого просишь, посол? Мне мало того срама, что я от сестры его перенес? Эту хищницу я воспитывал для себя, имел намерение на ней жениться. Но ее природная натура оказалась столь блядской, что более не желаю слышать ни о ней, ни о ее родственниках.
Тут встрял Меншиков:
— Мин херц, дело прошлое… Ведь я с ней во времена оны развратничал, да и ты, Кейзерлинг, поди, своего с сей порочной особой не упустил. Не так ли? Ныне хочешь ее в жены взять? Молодец, бери. Она бабенция… того… на передок горячая! Х-ха!
— Как вы смеете, князь, говорить столь дерзкие речи! — топнул ножкой Кейзерлинг. — Сицевыми словами между нами противность чинится. Аллес ист цу энде!
Меншиков схватил посла за локоть и громко сказал, хотя и на ухо:
— Ну ты, козлобородый, катися отселя к… — Далее шли выражения вовсе не дипломатические и равно для печати не годные.
Светлейший дал пинка Кейзерлингу под мясистое гузно, и тот спешно застучал туфельками с бантиками по крутой деревянной лестнице, едва не опрокинув с ног старого воина генерала Нетельгорста.
Петр стоял рядышком, мусолил трубочку и ехидно посмеивался.
На другой день Кейзерлинг поднялся спозаранку. Опасаясь, что чья-нибудь депеша опередит его, застрочил на бумаге: «Люблин, 1707 года, 11 июля нового стиля. Вседержавный великий король, августейший Государь и повелитель! Всеподданнейше и всенижайше повергаю к стопам Вашего Величества донесения о происходившей вчера попойке. Обыкновенно сопряженная со многими несчастными происшествиями, она вчера имела для меня пагубные последствия. Ваше Королевское Величество соблаговолит припомнить то, что почти повсюду рассказывали в искаженном виде обо мне и некой девице Монс из Москвы. Говорят, что она любовница царя. Эта девица и вся ее фамилия содержатся уже четыре года под постоянным арестом, а ее брату преграждена всякая возможность поступить на царскую службу. Я, по несчастью, хотя невинным образом вовлеченный в их роковую судьбу, считал для себя обязанным заступиться за них…»
Тут, от быстрого движения руки, чернила брызнули на бумагу.
Посол чертыхнулся, присыпал кляксы песком, смахнул его и продолжал писать о тех унижениях, кои он претерпел вчера по причине своего исключительно доброго сердца: «Царь и Меншиков напали на меня с самыми жестокими словами и вытолкнули не только из комнаты, но даже вниз по лестнице, через всю площадь… Я не прошу о мести, но я слезно и всенижайше умоляю Ваше Королевское Величество как о величайшей милости уволить меня, чем скорее, тем лучше, от должности при таком дворе, где участь почти всех иностранных министров одинаково неприятна и отвратительна…»
Через пять дней, узнав за верное, что «посольские магнаты» пишут Карлу донос о скандале, Кейзерлинг вновь торопливо заскрипел пером, не доверяя скромности своего секретаря, напрягая фантазию, приводил якобы упущенные прежде обстоятельства и подробности: «Князь Меншиков начал грубить мне непристойными словами, вследствие чего Его Императорское Величество в негодовании удалился, тогда как я только возразил, что благородный человек не упрекнет меня в бесчестном поступке и тем менее никогда не докажет того; но, когда князь Меншиков не переставал обращаться со мною с насмешкой и презрением и даже подвигался все ближе и ближе ко мне, я, зная его всему миру известное коварство и безрассудство, начал опасаться его намерения, чтобы, по московскому обычаю, ударом „под ножку“ не сбил меня с ног — искусством сим он упражнялся, когда разносил по улицам лепешки на постном масле и когда впоследствии был конюхом. Я вытянутой рукой хотел отстранить его, заявив ему, что скорее лишусь жизни, нежели позволю себя оскорбить, и не считаю доблестным человеком того, кто осмелится меня позорить…
Свидетелем этого происшествия был бригадир фон Нетельгорст, состоящий на польской коронной службе; он всенижайше прилагает тут свое письменное свидетельство и готов во всякое время присягнуть в справедливости слов, полностью меня оправдывающих.
Статс-секретарь тайный советник Шафиров на днях признался в возмутительности всего происшедшего датскому королевскому послу.
Князь Меншиков собственно вытолкнул из комнаты и вдоль лестницы при мне находящихся лакея и пажа (прочая прислуга отправилась домой с экипажем). Потом, вернувшись, спросил меня, зачем я хочу с ним ссориться?
На что я отвечал, что я не начинал ссору и никогда не начну ее, но не позволю никому на свете оскорблять меня. Тогда он сказал, что если я не считаю его благородным человеком, то и он меня таковым не считает, что как я первый позволил себе его толкнуть, то и он может меня толкать, что действительно он тут же и исполнил, ударив меня кулаком в грудь и желая вывернуть мне руку; но я успел дать ему затрещину и выругал его особливым словом…
Я отвечал, что сам ничего не затеваю и драться не могу, потому что у меня отняли шпагу, но что если я не получу желаемого удовлетворения от Его Царского Величества, то готов во всяком другом месте драться с князем Меншиковым.
Тогда царь с угрозой, что сам будет драться со мной, обнажил свою шпагу в одно время с князем Меншиковым; в эту минуту те, которые уж меня держали за руки, вытолкнули меня из дверей, и я совершенно один попал в руки мучителей, или лейб-гвардейцев князя Меншикова; они меня низвергли с трех больших ступеней и, мало того, проводили толчками через весь двор, где я нашел своего лакея одного (паж поехал за экипажем).
Ваше Королевское Величество, обладая столь светлым умом, рассудите сами по нижеизложенным обстоятельствам, что не я, а князь Меншиков затеял ссору, ибо по первому пункту я не имел ни злобы, ни малейшего неудовольствия против него; доказательством тому могут служить все мои всенижайшие донесения, в коих до сих пор я не только не упоминал об его ежедневных глупостях, но скорее писал о нем только все хорошее. По второму пункту, ясно как Божий день, что он начал оскорблять меня непристойными словами».
Всячески себя обеляя, посол немало сочинил тут, особенно про свой отважный нрав.
История смешная, конечно! Но она нам любопытна, ибо Кейзерлинг в нашем повествовании лицо не последнее и еще появится вновь.
Государь проклинал неверную любовницу, но никто не мог или не умел занять место Анны в его сердце. Он послал ей несколько писем, но внезапно получил такой отпор, что крепко в чувствах задет был, а надежда на примирение сделалась призрачной.
Наконец в 1711 году Анна была освобождена от ареста.
Кейзерлинг, мусоля ее лицо поцелуями, нежно говорил:
— Моя любовь, нам следует немедля заключить брак…
И в этой срочности была необходимость суровая — Кейзерлинг опасно заболел.
Петр еще ничего не знал о победе своего счастливого соперника. Бракосочетание было тайным. Но два человека облегченно вздохнули, когда им донесли о случившемся. Читатель догадался, кто это?
Это были Меншиков и Екатерина.
За всю свою беспутную жизнь Петр ни разу не был столь сильно влюблен, как в Монс. Душу его все годы разлуки раздирала жестокая ревность. Порой, оставшись наедине с собственными думами, Петр мечтал: «Ax, коли бы Аннушка пришла ко мне, попросила прощения за все свое беспутство, то… облился бы слезами радости, прижал бы к сердцу своему: Господи, как томлюсь по ней, по единственно желанной!»
Немец Хельбиг, живший в Москве, так вспоминал о тех событиях: «Меншиков и Катерина рисковали потерять все, если бы красавица Монс уступила страсти государя. Меншиков употребил весь свой ум, чтобы воспрепятствовать этому сближению. Пылкая страсть властелина могла бы победить интриги Меншикова, если бы твердость Анны не помогла бы желаниям светлейшего и Екатерины. Если Екатерина при посредственных своих достоинствах сумела возвыситься до звания русской императрицы, то Анна Монс со своими куда более превосходными качествами гораздо скорее достигла бы этой великой цели. Но она предпочла истинную свободу и любовь…»
Меншиков, прознав от кого-то из своих клевретов о тайном браке, понесся во дворец к Петру. Тот уединился в своем кабинете и занимался с картами Петербурга.
Меншиков, напустив на себя возмущенный вид, проговорил:
— Мин херц, вот уж сущая истина: чем ты больше печешься о какой-либо персоне, тем паче неблагодарностью черной она, персона, тебе платит.
Петр, с неохотой отрывая взгляд от карт, лениво спросил:
— Ты, светлейший, об чем?
— Сказать, государь, и то срамно, язык не поворачивается: не ты ли по великой своей милости благодетельствовал обезьяну сластолюбивую, макаку развратную, алчную до корысти, дуру необразованную?..
Петр, начиная догадываться, о ком пойдет речь, уже с полным вниманием повернулся к Меншикову:
— Дело говори, не тяни!
— Монсиха с фон Кейзерлингом в немецкой кирхе при закрытых дверях обвенчались, а теперь в доме, тобою же построенном, блудом утешаются. Не веришь? Можем сгонять в Первопрестольную.
Смертельно побледнел Петр, хрустнул суставами пальцев, не таясь, застонал от душевной боли. С легкой надеждой спросил:
— Так ли, не ошибка?
— Верный человек донес. Да ты его знаешь, это лейтенант Семеновского полка Серега Богатырев. Он к матери на побывку в Москву ездил, ему знакомый немец, приятель Кейзерлинга, правду и открыл. — И опять с тяжким вздохом: — Не ты ли, мин херц, ее из ничтожества поднял?..
Меншиков осекся, но Петр понял то, о чем промолчал светлейший, подумал: «Да, из-за этой развратницы предал жестокой участи супругу свою законную Авдотью Федоровну, которая мои достоинства понимала, которая любила меня. Наследник мой Алексей надзору материнского лишился…»
Помолчали. Петр, криво усмехнувшись, произнес:
— Дом-то я строил не для их блудных утех… Ныне же прикажи, чтоб дом сей у Монсы отобрали.
…Меншиков с трудом сдержал радость.
Уже через час-другой поскакал в Москву гонец — Серега Богатырев — с дурным для новобрачных известием.
Царево повеление было выполнено: Монс и ее супруг вместе со всей обстановкой были вытряхнуты без излишних церемоний на улицу.
Новобрачных приютила в Немецкой слободе, недалеко от кладбища, их соотечественница.
Перенесенные потрясения ускорили конец фон Кейзерлинга. 11 декабря 1711 года он испустил дух.
Похороны его не были пышными, да и вдова, сказать правду, печалилась весьма немного. Едва облачившись в траур, она тут же сцепилась с братом умершего. Причиной свары стало наследство покойного.
Монс уже успела за свою бурную жизнь нахапать много, но ей все было мало. В этой холодной красавице словно сидел нечистый, который постоянно разжигал ее алчность.
Впрочем, свойство это — алчность — часто встречается у людишек, которые не умеют помнить о хрупкости своего существования, о том, сколь короток сей век.
Монс сумела оттягать в свою пользу часть наследства и вскоре допустила к своему телу пленного шведа Миллера. Они были уже помолвлены, уже на кухню свозили провизию к брачному столу, как 15 августа 1714 года величайшая интриганка петровского времени скончалась.
Не успел остыть прах Анны Монс, как началась новая драка — теперь уже за ее наследство. Жаждавших чужого добра оказалось трое: швед Миллер, старуха мать Модества Монс и братишка усопшей, ухватистый Виллим.
А драться было за что. Судя по архивным документам, одних бриллиантов, алмазов, вещей золотых и серебряных, подарков адмирала Лефорта, царя Петра, иноземных послов Кенигсека и фон Кейзерлинга было несметное количество, а еще — серьги, большой золотой с изумрудами крест, золотые пряжки, запонки, булавки, шпажка с крупным бриллиантом и зубочистка с алмазами, множество ниток жемчуга, золотых и серебряных часов, золотые с перламутром и бриллиантами табакерки, перстни с изумрудами, «образ государя Петра с дорогими каменьями» и прочее и прочее — на многие десятки тысяч рублей.
И эта женщина при жизни часто жаловалась на нищету и убожество, торговалась из-за грошика с молочницей, срамила братца Виллима за растрату небольшой суммы рейхсталеров… Ничтожное создание!
Анна была похоронена на Немецком кладбище в Лефортове. За гробом шли всего несколько человек — московских немцев.
Над ее могилой иждивением наследников воздвигли громадный обелиск из черного мрамора. По странному совпадению он был хорошо виден из окошек того дома, в котором Анна провела последние годы.
Это надгробие с немецкими надписями сохранялось до 60-х годов XX столетия, а потом бесследно исчезло: то были годы другого повального воровства — большевистского.
Рассказывают, что Петр тайком несколько раз посетил могилку Анны. Из его глаз, привыкших видеть всякую жестокость, скатилось несколько слезинок.
Душа деспота была все еще прочно привязана к той, которую он полюбил в нежном своем возрасте.
Но история имела важное продолжение, ибо у покойной Анны оставался здравым братец Виллим, удивительно схожий с сестрицей лицом и повадками.
И вновь вернемся к ушедшим событиям.
Еще 28 декабря 1706 года в старом Зимнем дворце (напомню, позже на его месте выстроили Преображенские казармы) искрилось вино. Изрядно хмельной государь то и дело кричал:
— Виват Катерина! Виват наследница! — и бдительным взором пронзал окружающих: все ли пьют за столь важный предмет до дна?
Двадцатитрехлетняя пленница Марта Скавронская, успевшая побывать замужем за каким-то незначительным человечком и наградить любовью нескольких петровских «птенцов», родила государю дочь.
Марта сменила имя на Екатерину, а католичество на православие. Венчание и возведение в императорское достоинство были впереди.
А пока Петр прижимал ее к золотым пуговицам мундира:
— Матка, Катеринушка! Требуй что хочешь — исполню!
Известный историк еще в середине XIX столетия писал: «Суровый деспот, человек с железным характером, спокойно смотревший на истязание на дыбе и затем на смерть родного сына, Петр в своих отношениях к Катерине был решительно неузнаваем: письмо за письмом посылалось к ней, одно другого нежнее…»
В народе поговаривали:
— Ейный папаша в какой-то Лифляндии крестьянствует, а у дочки тут — власти до сласти. Сказывают, когда во втором году в полон ее взяли, под телегой солдат утешала за краюху хлеба, а теперь — царица…
Разговорчивых регулярно вылавливали и кнутом до костей облиховывали. Но вылезшая из грязи новоявленная царица готовила своему самодержавному супругу казнь такую, до которой и в Разбойном приказе не додумались.
Немолодой, вечно занятый государственными делами и войнами муж становился все скучнее. Зато красота голубоглазого Виллима Монса с первой встречи пронзила любвеобильное сердце Катерины. Блудливая мысль заметалась в ее голове, как мышь в темном погребе: «Не отпускать его, зело смачен, пусть рядом будет… Утешением сердечным!»
— Папочка, — равнодушно-ленивым голосом обратилась однажды Катерина к Петру, — тут без особых дел Монс, тебе известный, обретается. Позволь, майн либе, ему в моем ведомстве корешпонденцией ведать.
Петр поморщился, но покорно вздохнул:
— Пусть.
Виллима он допустил на службу еще в восьмом году. В качестве генеральс-адъютанта тот состоял при государе и беспрестанно мотался с места на место с различными поручениями. И даже успел отличиться в Полтавской битве, за что получил от Петра внеочередной чин.
— Будешь моим камер-юнкером, — томно говорила Катерина, в развратной позе развалившись в шелковом кресле и масленым взором лаская стройного красавца. — Ведай всем, что до моих интересов относится. И прекрати шашни, зело ты, камер-юнкер, до баб охочий. Гамильтонша мне хвалилась, что ты ее возишь изрядно. Берегись, дружок любезный. Не спущу! Тебе есть кому дарить амурное внимание… — Она многозначительно глянула на Монса.
Тот упал на колени, осыпал ее руки горячими поцелуями.
Катерина рук не отнимала. Лишь потом слегка оттолкнула, потрепала по щеке.
— Иди, записывай свои новые обязанности. — И на чала диктовать: — Управление моих сел и деревень. За писал? Затем, ведание казной. Принятие на службу в мое ведомство…
Список был длинный. И сулил он блага немалые.
На другое утро отправились кататься на восьмивесельном шлюпе. День был тихим. Ветер самый слабый, лишь после полудни к зюйду подался.
Оркестр, расположившийся на корме, услаждал слух музыкой.
Лакеи ставили блюда с изысканной пищей.
Выбор вин был большой — из французских.
Катерина и Монс сидели в непосредственной близости на особой скамейке, прикрытой шатром и обитой дорогим штофом.
После обеда, склонившись к царице, Монс читал ей свои стихи:
Купидон, вор проклятый,
Пробил стрелою сердце, лежу без памяти.
Не могу я очнуться, и очи плакати,
Тоска точит сердце кровавое,
Рудою запеклося, и все пробитое.
У Катерины слеза пробилась из глаза. Она шепнула:
— Никто прежде виршей мне не сочинял. Приходи нынче же после захода солнечного. Ах, заплутай ка кой. — И она игриво провела ладошкой по его нежному месту.
Уже через неделю-другую после описанных событий, катаясь в карете по Летнему саду, Катерина как бы между прочим заметила Монсу:
— А ведь ты уже не самое ли главное лицо среди всех моих аристократов — камер-фрау, вельмож, фрейлин… Цени сие!
— Ценю, матушка! — склонился к руке Монс. («Матушка» была на пять лет его моложе.)
И впрямь, вскоре ни одно мало-мальски серьезное дело не решалось без участия Монса. Взятки вчерашний изгой брал почти не таясь, а без мзды стопорилось любое благое начинание.
Добычу ему тащили самые видные люди, самые именитые и знатные. Давали деревеньками, лошадьми, крепостными девушками, бриллиантами.
Хапал Монс так алчно, словно жить собирался два века.
Так продолжалось более восьми лет — до ноября 1724 года. Длилось бы и далее, но…
Многие ведали про амурную связь Монса с Катериной и про его лихоимство, но никто — ни Меншиков, ни Ягужинский, ни Толстой и прочие, им равные, — на Виллима не донес. Ибо учинить такой донос на немца означало донести на саму Катерину. Храбрецов столь отважных не находилось.
А обличительную кляузу сделал некий Ширяев — один из неважных дворцовых слуг. Сделал по глупости, зависти и по той причине, что терять ему было особенно нечего. (Любопытно, что подметное письмо было направлено вторично — первое где-то затерялось, возможно, что в самом Тайном приказе у грозного Ушакова — намеренно.)
В воскресный день 8 ноября в спальню к Монсу пожаловал кровавый инквизитор Ушаков. Гаркнул:
— Сдай шпагу и ключи! Ты арестован! Поедешь ко мне на квартиру.
Конвоиры, возглавляемые рослым гвардейским офицером Сергеем Богатыревым, славным многими любовными победами, обнажив шпаги, повели арестанта к дому Ушакова.
Там их уже дожидался Петр, сильно сдавший после операции на мочевом пузыре и последующей болезни.
Он окинул Монса презрительным взглядом, грустно качнул головой:
— Значит… с Катериной? До чего же Монсова фамилия гнусная. Много крови мне испортили… за мою доброту. Но и ты, однако, Виллим, отвеселился.
Весть об аресте Монса заставила трепетать сотни сановников. Каждый знал за собой вину, а Петр умел искать и жестоко наказывать.
Опасения оказались напрасными. Петр был уже не тот, что прежде. Болезни точили его тело, на своем челе государь уже ощущал смрадное дыхание смерти. Да и не желал оскорбленный муж долгих розысков, жаждал скорой расправы. Доказали три случая взяток — и довольно!
15 ноября судьи (среди них был знаменитый Яков Брюс) объявили приговор:
— За многие вины учинить Виллиму Монсу смертную казнь, а имение его — движимое и недвижимое — конфисковать.
Петр собственноручно начертал: «Учинить по приговору».
После христианского напутствия в жизнь загробную Монс остался в одиночестве. Он сник, словно тяжелая могильная плита уже придавила его.
Вдруг заскрипел ключ в замке, дверь медленно приотворилась. Тяжело ступая, вошел Петр.
Радостная мысль вспыхнула в душе: «Катерина заступилась. Власть ее над государем безмерна. Помилован? Пусть буду влачить дни свои в убогой нищей избушке, но только жить, жить!»
Виллим, оживая, с надеждой смотрел на Петра.
После долгого молчания государь медленно произнес:
— Мне очень жаль тебя лишаться, но как быть иначе?
Монс ответил:
— Я виноват перед вами, государь. Вы всегда были ко мне добры.
Петр вдруг порывисто обнял обреченного на смерть, но ничего не промолвил.
У обоих на глазах блеснули слезы. Они понимали то, о чем промолчали.
Следующим утром белокурого красавца возвели на эшафот, огласили приговор.
Впрочем, не весь, а лишь экстракт из него — дабы не тратить времени попусту.
Монс стоял печально-величественный и вполне спокойный.
Когда читавший закончил, Монс кивнул ему:
— Благодарю вас, сударь, за труд…
Затем он простился с народом — на все четыре стороны низко поклонился.
Вынув что-то из кармана, он протянул пастору:
— Возьмите, падре, на память о безвинном мученике. Может, я и был плох, но, видит Бог, не хуже других.
Пастор с любопытством взглянул на подношение: это были золотые часы с портретом Екатерины.
Монс поглядел на палача и обратился к нему с просьбой — теперь уже последней в жизни:
— Сделай милость, покончи все скорее, — и, не удержав тяжелый вздох, покорно лег на плаху, хранившую рыжие следы чьей-то крови.
Палач исполнил просьбу. Подняв с помоста голову, он водрузил ее на шест, по которому побежали струйки крови.
Полуоткрытые глаза Монса смотрели в серое небо. Золотистые волосы вились по ветру.
Народ плакал.
В тот же день Петр привез к месту казни царицу, ткнул пальцем в сторону шеста:
— Узнаёшь?
Екатерина равнодушно глянула в мертвые глаза фаворита, кисло сморщилась:
— Жаль, что разврат придворных достиг такой степени!
Петр фыркнул, но ничего не сказал.
Лишь всходя по ступеням Зимнего дворца, с грустной усмешкой молвил:
— Обаче, слыхал я: некоторые особы языком плюскали, мол, Монс самый рафленый среди всех придворных. Желая сим дурам радость доставить, прикажу Монсову голову спиртом в банке залить и в Кунсткамере на виду поставить. Пусть себе зрят, утешаются!
Совсем немного не дожил Виллим Монс до своего настоящего триумфа. История ведает немало примеров того, как из грязи попадают в князи. То и мы видели.
Желтоватый спокойный свет закатного солнца освещал золотистые кроны деревьев Летнего сада. Здесь прямо под открытым небом шумел веселый пир. Речи многочисленных гостей сделались хмельными, неумеренно льстивыми. На Неве то и дело воздух сотрясала пушечная пальба. Праздновали день ангела Петра Алексеевича.
На обширном месте возле сада, выпячивая богатырские груди в золотых позументах, выстроились гвардейцы Преображенского и Семеновского полков.
Шестеро гвардейских же гренадер, немало натуживаясь, тащили попарно на коротких шестах громадные чаны с вином и пивом. За ними, по-журавлиному вытягивая ноги, в темно-зеленых коротких кафтанах вышагивали майоры. Они угощали каждого, без пропуска:
— Ну-ка, братец, отведай за именинный день и за здравие полковника-государя!
И подавали чаши, наполненные с верхом.
Тут подоспел и сам государь. Он обходил строй, многих называл по имени, ни с кого нынче не взыскивал, но угощал из собственных рук.
— Серега Богатырев? Ax, земляк ты мой дорогой… Ловко ты из Ништадта трактат мне доставил. Говорят, Нептун хотел вас в свое царство утащить? А медаль, что тебе презентовал, в карты еще не проиграл? Смотри у меня. А твои подвиги еще с девятого года помню. Совсем малец был, а косил под Полтавой шведов, что мужик траву луговую. Сказывают, что когда тебя Карл увидал, так со страху в порты напустил. Ха-ха! Прими Ивашку Хмельницкого, испей до дна и спаси тебя Бог за преданность. Да мимо рта не пронеси, а я с тобою тоже чашу приму! И давай, гвардеец семеновский, тебя устне по целую. Вот так-то! Служи верно, а я, государь, службу твою николе не забуду.
В ответ раскатывалось дружное «Ур-ра!» и вновь сотрясали эфир пушечные выстрелы.
Нагрузившись вином сильнее обычного, поддерживаемый под локоть Меншиковым, государь с Царицыного луга вернулся в сад. У Большого фонтана, для коего вода накачивалась водовзводным колесом из речки, почему та и стала называться Фонтанкой, расположилась государыня с приближенными людьми.
Тут же на открытой галерее сладкозвучно играл итальянский оркестр. Кавалеры в завитых париках, густо посыпанных пудрой, галантно склоняли головы, приглашая избранницу к танцу. Свирепели мужья, ревниво поглядывали за своими дочками мамаши и папаши, люто ненавидя новые порядки и главную их «гнусность бесовскую» — ассамблеи. Тайком вздыхали: «Какая порча нравов, одна малакия развратная!»
Уклониться от ассамблеи — навлечь гнев государев, а в гневе тот страшен был, мог и порке публичной предать, самого живота и имения лишить.
Вот хоть и скрипели зубами, а шли на сии развлечения и вынужденно в своем дому принимали.
Девицы, страшно смущаясь, но всем сердцем любя ассамблеи, вспыхивали в ответ на приглашение к танцу, словно зори яркие, так что даже беспощадно наложенные толстым слоем румяна не могли скрыть того. Зашуршав пышными, как бочки, фижмами, потупя взор, подавали кавалерам руку.
Руки обтягивали белые шелковые перчатки парижской работы — последней моды новшество.
Бывают события вроде бы второстепенные, совсем пустяковые, по сравнению, скажем, с грандиозными баталиями или рытьем каналов, моря соединяющих. Но именно такие малозаметные дела порой оказывают на историческое развитие государства исключительное значение.
Так произошло и с петровскими ассамблеями.
До воцарения Петра домашняя жизнь русских людей была до одури скучна и однообразна. И если мужчины разнообразили свои дни пьяными пирами или охотой, то женщины жили в полном затворе, и это мало чем отличалось от настоящей неволи. Замкнутость женщины была такова, что даже в церковь ей муж или отец позволял ходить нечасто.
Известный исследователь русского быта С.Н. Шубинский еще в XIX веке писал: «Власть отца над дочерью и мужа над женою была почти безгранична. Невеста до дня свадьбы не знала и не видела своего жениха… Сидя в теремах, женщины шили и пряли и нисколько не участвовали в домашнем хозяйстве, не делили почти никаких удовольствий своих мужей и отцов. Единственными их развлечениями были песни сенных девушек, несвязанная болтовня шутих и дур, сказки мамок и россказни разных богомолок, странствовавших из одного боярского дома в другой за подачками».
Но вот любознательный Петр соприкоснулся с европейским образом жизни, с людьми Запада. Он был поражен первобытной дикостью нравов любезного Отечества. И посягнул на затхлые обычаи, складывавшиеся веками.
Указы, ломавшие этот быт, следовали один за другим. С трудом разбирая их, наши предки приходили в ужас, не верили собственным глазам: высшему классу общества повелевалось брить бороды или ежегодно платить за них сторублевую пеню. Предписывалось сложить в сундуки и предать забвению терлики, ферязи, опашни и летники, вместо которых носить: мужскому полу — камзолы и шляпы, а женскому — робы и фижмы. Боярские дети должны были становиться в ряды гвардейских полков простыми солдатами или ехать за море учиться у чужеземцев всяким наукам. Боярыни получили свободу выходить из теремов когда им вздумается. Боярышням, осужденным до того никогда не видеть женихов и знакомиться только уже с мужьями, разрешено смотреть на будущих спутников жизни раньше венчания. Им дано право выходить замуж по собственной склонности.
И теперь для самых любопытных — мало кому известный петровский регламент «О ассамблеях». Лишь один этот документ дает множество любопытных сведений о том, как жили наши милые предки.
«Ассамблея — слово французское, которое на русском языке одним словом выразить невозможно, обстоятельно сказать, вольное, в котором доме собрание или съезд делается не только для забавы, но и для дела, ибо тут можно друг друга видеть и о всякой нужде переговорить, также слышать, что где делается, притом же и забава. А каким образом оные ассамблеи отправлять, определяется ниже сего пунктом, покамест в обычай не войдет.
В котором доме ассамблея имеет быть, то надлежит письмом или иным знаком объявить людям, куда вольно всякому прийти, как мужскому, так и женскому.
Ранее пяти или четырех не начинается, а далее десяти пополудни не продолжается.
Хозяин не повинен гостей ни встречать, ни провожать, ни потчевать и не обязан в точности исполнять вышеописанное, и даже может в доме не находиться. Но только повинен несколько покоев очистить, столы, свечи, питье, употребляемое в жажду, игры, на столах употребляемые.
Часы не определяются, в котором быть, но кто в котором хочет, лишь бы не ранее и не позже положенного времени. И каждый волен отъезжать, когда хочет.
Во время нахождения в ассамблее каждый волен сидеть, ходить, играть, и никто не волен запрещать или унимать. Запрещаются всяческие церемонии вплоть до штрафования, но только при приезде и отъезде почтить поклоном должно.
Определяется, каким чинам на оные ассамблеи ходить, а именно: с высших чинов до обер-офицеров и дворян, также знатным купцам и мастеровым людям и знатным приказным. Все названное относится к женскому полу — женам и дочерям.
Лакеям или служителям в те апартаменты не входить, но быть в сенях или где хозяин определит».
Пусть сия инструкция, написанная канцелярским языком (и чуть кое-где автором в стиле упрощенная), не заставит думать моих современников, что язык предков был несколько коряв и сух. Это все равно как отдаленные потомки стали бы судить о языке нашей эпохи по какому-нибудь указу Думы или инструкции о пользовании мясорубкой.
Нет, язык Петровской эпохи был сочен, выразителен, ясен. Ведь близилась эпоха од Ломоносова, эклогов Сумарокова, великолепных стихов великого Державина и божественного Пушкина.
Но вернемся на ассамблею Петра в Летнем саду. Шел 1723 год.
Государь прошелся для начала два круга с императрицей, потом немного танцевал с другими. Отдышиваясь, опустился в кресло.
Тут же подлетел лакей с подносом шампанского. Государь отмахнулся:
— Принеси-ка мне водки!
Меншиков одобрил:
— И то! Сей пузыристый напиток хорош лишь, ха-ха, с похмелья, заместо огуречного рассола. — И запросто, на правах старого знакомца обратился к проходившей мимо красавице с громадными черными глазищами: — Авдотья Чернышева, ты, оказывается, знатно танцуешь. Где училась?
Авдотья вежливо присела перед государем и, не смущаясь, смело отвечала:
— Так у нас в доме содержится немец Винтер, который танцам учит, — и кокетливо улыбнулась. — Приходите и вы, Александр Данилович, будем вместе постигать, — и упорхнула на свое место, в углу галереи.
— Вот чертова баба! — с восхищением проговорил государь. — Ловкая да отчаянная, кажись.
Светлейший князь, умевший проникать в желания государя, с легкостью произнес:
— Мин херц, Бог тебя не простит, коли такую красоту вниманием не наградишь…
В тот же миг вновь заиграли музыканты.
Меншиков пересек зал и под носом английского посла, склонившегося к Авдотье, схватил ее за руку и приказал:
— Беги к государю. Желает с тобой, дурой, танцевать, — и строго посмотрел на англичанина: — У сей красавицы есть ревнивый жених, который уже зарезал трех ее ухажеров.
Англичанин смертельно побледнел и заспешил прочь.
Авдотья Чернышева, жгучая брюнетка, источавшая всей своей натурой истинно дьявольское лукавство, славилась красотой и откровенным беспутством.
Танцуя с ней, государь вдруг испытал не только приятное возбуждение, но и непонятное, с юношеских лет забытое любовное волнение.
Танцуя менуэт, государь спросил:
— Ты, Авдотья, была в гроте, куда я ставлю греческие и римские антики?
— Нет, государь, не была! — соврала Авдотья, понимая, к чему кавалер разговор клонит.
— Так я тебе покажу статую мраморного Венуса, которую мне почти за две сотни ефимков Кологривов в Риме купил. Она названа мною Таврической. Теперь же отправляйся в грот и ожидай меня там.
Авдотья покорно наклонила голову и тихо, с мягкой покорностью молвила:
— Да, государь…
Свидание в гроте состоялось. Оно было полно притворных клятв в вечной любви, фальшивых восторгов и прочей чепухи, которая является обязательной приправой к объятиям, как рюмка водки к обеду.
Но прошло немного времени, и Петр с горечью раскаивался: «Зачем этой гнусной распутнице Авдотье свидание назначил в гроте?»
Последствием сей неосторожности стала жесточайшая болезнь, носящая имя богини любви.
Минуло несколько месяцев.
Как вспоминал царский лекарь Христофор Паульсон, «государю сей недуг причинял мучительные запор в моче и рези. Однако он о том никому не сказывал и даже не давал того приметить воздержанием от горячительных напитков и соблюдением необходимой диеты. Он кушал и пил, работал и веселился так, что никто не подозревал о его болезни».
Но гонорея не насморк, сама по себе не проходит. Болезнь делалась все нестерпимей, хоть с жерновом на шее в Неву бросайся. Однако необъяснимая застенчивость продолжала владеть государем.
— Выхода нет, — решил наконец он. — Буду сам себя лечить. Анатомию я изучил, знаменитый Бургава из Лейдена давал мне уроки, зело восхищался моим умением вскрывать покойников. Великий анатом Фридрих Рюш читал мне лекции. А сколько операций я не токмо посетил, но и помог сделать? А себя уж вылечу…
После сего монолога, обращенного к самому себе, позвал камердинера Постнова. Вдруг ласково предложил вина, доверительно произнес:
— Послушай, Федор, тут… э-э… того, ну, понимаешь, один дипломат занедужил венериной болезнью, запор у него в моче и рези острые. Зазорно ему перед лекарями открываться. У тебя нет ли кого из знающих хорошее лечение?
Камердинер сразу понял, о каком «дипломате» речет государь, на мгновение задумчиво собрал морщины на лбу и вдруг с угодливостью произнес:
— Как же, ваше величество, обязательно есть! Эскулапий в сих делах знатный. Нынче же побегу…
И побежал.
Государя ожидала горькая беда.
Есть порода людей самоуверенных и увлекающихся. Беда, коли такие займутся медициной: пациентов их можно лишь жалеть.
Феликс Шварц служил в свое время подметальщиком в Петербургском сухопутном госпитале. Потом чем-то показался доктору Антонию Апостолову, и тот взял его к себе на должность, весьма неопределенную, скорее всего похожую на нынешнюю санитарскую. Во всяком случае, Феликс чувствовал, подобно самому Петру Великому, непреодолимую тягу к занятиям медицинским. Он помогал при вскрытии трупов, ставил пиявки, перевязывал, бросал руду — пускал кровь, делал примочки, клистиры и все, что прикажут.
Принимая умный вид, любил давать не бесплатные советы и лекарства, им самим изготовленные.
Когда такая важная персона, как государев камердинер, вдруг счел нужным обратиться к самозваному лекарю, тот аж задохнулся от гордости. Спрятав в кошелек гонорар и нацепив на узкий и длинный нос очки, он с умным видом произнес:
— Вот возьмите, сударь, микстуру, кою следует вводить в детородный орган через катетер. От рачительного употребления сего средства болезнь уже через месяц проходит. И еще, вот вам необходимая мазь. Ее состав — масло мушкатное, корень брусе и копелис венерис. Сим намазывайте больное место, от чего вскорости произойдет облегчение.
Государь вызвал придворного ювелира, приказал:
— Изготовь-ка, братец, полдюжины тончайших катетеров.
Ювелир-немец вопросительно поднял голову:
— Золотых или серебряных?
Государь на мгновение задумался: «Из золота бы, конечно, лучше, да ведь, подлец, украдет сколько-нибудь металла сего!» Вслух произнес:
— Из серебра, да срочно!
Уже на другой день ювелир принес катетеры. Государь, уединившись, испытывая жуткие боли, словно его истязал безжалостный палач Сысой, бужировал себе уретру.
Как ни странно, но на первых порах болезнь, казалось, отступила, урина стала выделяться лучше, а гной уменьшился.
Государь в надежде на еще лучшее счастливо улыбался, щедро одарил своего глупого камердинера и приказал:
— Вот, отнеси сей перстень с яхонтом лекарю, который лекарство доброе прислал! Как совсем выздоровею, так награжу его по-царски.
Камердинер выполнил приказ Петра лишь отчасти. Перстень он оттащил к себе домой, а лекаря напоил в австерии вином и говорил в уши ласковые, медовые речи:
— Знатная персона, кои ваши снадобья принимала, вельми довольна вами…
Лекарь едва не лопался от гордости:
— Всегда для вашей милости к услугам готов…
Но, увы, царская милость вскоре сменилась безудержным гневом.
Минуло еще две недели, как болезнь с новой силой навалилась на государя. Совсем невзвидел он света белого. Рассерчавшись, приказал:
— Шарлатана-лекаря доставить ко мне!
Приволокли гвардейцы самозваного эскулапия. Стал государь с врачевателем вести разговоры относительно анатомии и фармакологии, насчет терапевтии и истории медицины. Понял великий государь, что перед ним не лекарь умелый, а обыкновенный жулик.
Иван Трубецкой, любимец царя, тут же находился. Спрашивает:
— Куда его, в застенок, на суд?
Дернул государь головой влево, лицо его исказила гримаса, сквозь зубы выдавил:
— В Неву его, Вань, опусти, только камень привяжи покрепче!
— Пусть раков, мать его, кормит! — расхохотался Трубецкой. — Пойдем, эскулапий…
Гвардейцы выволокли по ступеням Шварца и тут же, прямо пред дворцом государевым, утопили проходимца.
Государь, раскрыв окно, внимательно за наказанием следил.
Сказывают, что именно тогда Петр Алексеевич произнес историческую фразу:
— Неумелый лекарь в доме хуже вражеского шпиона в государстве!
Впрочем, ходит слух, что тот зловредный эскулапий с помощью нечистого выплыл, бежал в Москву и еще немало добрых людей перекалечил, а его потомки в белых халатах и ныне действуют.
Ни с чем не сравнится документ, несущий аромат ушедшей эпохи и абсолютную достоверность! Вот что записал знакомый нам современник Петра Великого академик Яков Штелин со слов государева лекаря Паульсона: «Летом 1724 года болезнь открылась еще сильнее с запором мочи и с нетерпимой болью. В сей крайности Государь был вынужден сказать лейб-медику Блументросту о своей болезни и о лекарствах, которые принимал прежде. Блументрост сразу же усмотрел опасность, но не осмелился единолично лечить великого монарха. Он просил, чтоб призван был на помощь к нему доктор Бидло…»
Итальянец Николас Бидло был приглашен Петром в Россию еще в 1702 году. Целых тридцать три года (!) он возглавлял Московский гошпиталь и Медико-хирургическое училище, «оказал России великие услуги» (заметим, что в историю медицины вошли несколько Бидло — отец Николаса Годфрид и брат Ламберт. Все они были замечательными медиками).
Позвали еще одного чужеземца — знатного английского хирурга Горна.
Консилиум решил: «Делать операцию на мочевом пузыре».
Хотя ругаем иностранцев и их порядки, а здоровье и жизнь государей из века в век только их ручкам драгоценным доверяем.
Настал день, когда весь царский дворец тревожно замер: «Государю будут брюхо резать, страсть какая!»
Наркозом стал стакан крепкой водки. До начала операции Петр держался мужественно. Приняв «наркоз», он выкурил трубку, сбросил одежды и растянулся на операционном столе.
Тридцатидвухлетний Лаврентий Блументрост, тоже выходец из семьи знатных медиков, родившийся в Москве, которому спустя год с небольшим предстояло стать первым президентом Российской академии наук, смазал спиртом живот государя.
Здоровяк аптекарь Лингольд удерживал пациента за плечи, ноги были загодя привязаны к столу. Изголовье по приказу государя подняли: он пожелал посмотреть ход операции и свои внутренности.
Горн перекрестился и сделал скальпелем первый надрез чуть больше двух вершков — над лонной костью. Бидло вскрыл кожу и расширил надрез крючками.
Государь, вцепившись в руки Паульсона и Лингольда, заскрипел зубами, застонал, пытаясь удержать крик, силясь не вскочить, не разметать лекарей.
Горн обнажил мочевой пузырь, тампоном стал убирать гнойные затеки. Петр изумленно охнул, округлил глаза, разинул рот:
— Ax, невмоготу… Госпо-оди, прости! Преставлюсь сей же час…
Горн вскрыл скальпелем мочевой пузырь, начал вставлять катетер.
Завыл дико государь, заскрипел зубами, перемалывая их в крошку. На круглом лице, враз посеревшем, ввалились щеки, перекосило на сторону рот. Дико заорал он вдруг, стал звать стражу, посылая проклятия на головы своих спасителей-врачей. Лицо его омочилось обильными слезами, из прокушенной губы заструилась кровь.
Может, теперь он понял, на какие муки посылал своих рабов, чаще всего без всякой вины их? Может, теперь уразумел, что чувствовали те тысячи и тысячи несчастных, которых по его царскому произволу подтягивали на дыбе, крушили ребра?
Во всяком случае, Блументрост отчетливо услыхал слова, похожие на детскую просьбу прощения, выдавленные шепотом уже обессилевшего, терявшего от боли сознание государя:
— Господи, больше… никогда… никого… мучить… не буду!
Операция прошла блестяще. Урины, смешанной с кровью и гноем, вышло с большой пивной стакан. Несколько недель Блументрост ни на час не отходил от государева ложа. Паульсон и Лингольд ставили больному припарки и клистиры.
В сентябре, как записал во врачебном журнале Блументрост, «боли прекратились, урина выходила без препятствий».
Государь ожил.
Деятельная натура государя изнемогала, но теперь от безделья: Блументрост запрещал выходить из дворца.
Петр, осунувшийся, отощавший и побледневший, водку больше не пил, лишь мерил свой рабочий кабинет длинными ногами и сосал короткую трубку.
Наступил октябрь.
Однажды государь приказал Трубецкому:
— Приготовь-ка, братец, яхту, мы с тобой подышим морским воздухом. Денек зело славный: тихий, солнце вовсю греет! Да скажи, чтоб команда была в сборе, пойдем к Шлиссельбургу, а затем осмотрим, как канал на Ладоге тянут. Далеко, поди, ушли, пока я валялся? Гене рал Миних рапорты бодрые шлет, а как на деле? И при кажи Блументросту, чтоб с нами на яхте отправлялся… На всякий раз!
Лекарь, услыхав приказ, рухнул в ноги:
— Государь, не пущу, отмените свое предприятие. По года нынче переменчивая, ветер сырой…
Царь отмахнулся:
— Возьми, Лаврентий, необходимые лекарства и Паульсона. А то, сидя под образами, все мы уже паутиной покрылись.
Путешествие длилось несколько дней. Побывал государь и в Новгороде, и в самый дальний конец Ильмень-озера сходил, и в Старую Руссу наведался, где осмотрел ремонт соляных варниц.
5 октября, когда погода переменилась и ветер гнал резвую волну, сильно качавшую яхту, государь вернулся восвояси.
Но он приказал пройти мимо Петербурга, к Лахте. При этом весело смеялся над лекарями:
— Кто лучше ведает, что полезно для моего здравия? Вы речете «клистир», а я вам говорю: вода и свежий ветер морской. Видите, как я поздоровел?
И впрямь, государь выглядел бодрым, отлично спал, много и с аппетитом ел. Но не ведал он, что смерть уже приблизилась к нему…
Надо было так случиться, что попался государю бот, шедший из Кронштадта и севший на мель, ибо был сильно перегружен: на него набили, как сельдь в бочку, два десятка матросов и солдат. Сколько ни тужились, они не в состоянии были сняться с мели. Петр озабоченно посмотрел на вечереющее небо, на крепкую волну и покачал головой:
— Ночью, полагаю, шторм случится, все сии несчастные утопнут. Надо спустить шлюпку и помочь им…
Но посланные людишки бот с места тоже не сдвинули.
Тогда государь перекрестился и опустился по пояс в холодную воду.
Удивительно, но бот, подталкиваемый государем, все же поддался и вышел на глубокую воду.
…В ту же ночь у государя начался озноб и сильные приступы лихорадки. На другой день он вернулся в Петербург совсем больным и вновь слег.
Наш мир — сплошное чудо. Заглянув в смертную пустоту, пережив страшные мучения, государь, казалось, переменился сердцем. Он уже никого не посылал в пыточный застенок, не приказывал распластывать на эшафоте. Вся прошедшая жизнь более не казалась ему величавым подвигом, но сплошным преступлением перед людьми и Богом.
Другим чудом было то, что тяжкая болезнь вновь стала отступать. Государь почувствовал себя столь хорошо, что порой выходил на прогулки в саду, катался в коляске по возникшему на гнилом болоте и человеческих костях волшебной красоты городу — Петербургу.
Этот высокий душевный подъем прервал Виллим Монс, когда выяснилось, что этому белокурому красавцу дарит любовь императрица. Настроение государя круто переменилось. 16 ноября на Троицкой площади голова счастливого в любви соперника скатилась на доски эшафота.
Вновь застенки огласились воплями несчастных, вновь палачи намыливали веревки и точили широкие топоры.
И тут же болезнь опять навалилась на государя.
С начала декабря он уже более с постели не вставал. Лекари вновь нашли воспаление мочевого пузыря, урина выходила с трудом, окрашенная кровью. Ждали антонова огня — заражения крови, и оно началось.
Задыхаясь в предсмертных муках, государь 26 января 1725 года, желая умилостивить Небеса, продиктовал указ «О свободе каторжных».
Вытирая холодный пот со лба государя, Блументрост услыхал, как тот шептал сухими устами: «Господи, будь милостив ко мне, окаянному, прости мое жестокосердие. Аз предавался сатане в слепом озлоблении, сколь много крови напрасно пролил! Ныне оплакиваю грехи свои тяжкие, продли, Господи, дни мои, дабы делами исправить свою гнусную натуру мог…»
И приказал:
— Пусть подьячий придет. Указ новый желаю обнародовать: «О свободе из-под ареста колодников». Осужденным на смерть, всем жизнь жалую, кроме убийц… За убийство милости нет…
Календарь показывал 27 января 1725 года. Этот указ стал последним.
Без малого три недели труп правителя готовили к погребению.
Наконец 13 марта набальзамированного Петра выставили в траурной зале Зимнего дворца. Император с желтым остекленелым лицом лежал в гробу, глубоко утопая затылком в мягкой подушке. Простолюдины, допущенные поклониться тому, кого трепетали и ненавидели три десятилетия, с любопытством рассматривали алое платье покойного, парчовый камзол, украшенный брабантскими кружевами, сапоги со шпорами, словно самодержец все еще собирался скакать куда-то верхом, жадными взорами впивались в разноцветное сияние бриллиантов, золота, алмазов, эмали ордена Андрея Первозванного.
Смерть преследовала фамилию Петра. Чуть прежде отдала Богу душу шестилетняя дочь императора — Наталья. Ее гробик был поставлен рядом с отцовским.
Теперь же, надрываясь до хрипоты, выкрикивали на рынках и перекрестках указ, подготовленный Меншиковым, по которому «торговые лавки, вольные дома и кабаки» обязывались быть закрытыми, дабы не произошло «никакого шуму и ссор». Но сия предосторожность была излишней. Все живое высыпало на улицу, дабы лицезреть зрелище, равного которому на Руси не было вовеки.
Вся неблизкая дорога от Зимнего дворца до Почтового дома (нынче — Мраморный дворец) и оттуда по льду Невы до места погребения была посыпана речным песком и устлана еловым лапником. Кроме того, на льду Меншиков приказал положить деревянный настил с перилами, обитыми черным сукном. Вдоль всего пути застыли шеренги солдат, коченевших от ударившего вдруг мороза, странного для весеннего времени.
И вот процессия двинулась.
Унтер-офицеры с алебардами в черном флере, гоффурьеры, музыканты, дувшие в мундштуки, к которым примерзали и кровянились губы, бившие в литавры, придворные кавалеры, иностранные купцы, представители остзейских городов и дворянства. Два подполковника вели за узду лейб-пферд императора, затем несли тридцать два знамени, которые держали склоненными представители провинций.
Далее — штандарты, штандарты, штандарты.
Потом — два рыцаря, а перед гробом императора — острием вниз — четыре государственных меча, скипетр, держава и корона Российской империи, ордена.
И вот сама колесница с гробом, влекомая восьмью лошадьми. Лошадей вели под уздцы восемь полковников.
На колеснице, изображая скорбь бесконечную, уцепились за кисти балдахина тайные советники — Остерман, Голицын, Апраксин, Ромодановский, а сам балдахин тащили генерал-майоры и бригадиры. За гробом, едва переступая ногами от горя искреннего, шли самые близкие — Меншиков, поддерживавший под локоть императрицу Екатерину, царевны, княжны, родственники. Все они в знак траура — впервые в России! — были одеты в черные одежды.
Гроб поставили на возвышение под балдахин во временную церковь, ибо Петропавловский собор строительством окончен еще не был.
По соседству, под другим балдахином, разместили прах малолетней Натальи.
Вице-президент Синода Феофан Прокопович, вызывая постоянно слезы, произнес речь, которая даже спустя сто лет включалась в пособия по риторике: «Что се есть? До чего мы дожили, о, россияне! Что зрим? Что делаем? Петра Великого погребаем! Не мечтание ли сие?..»
Кое-кто, услыхав столь прочувствованную речь (длившуюся ровно час), начал причитать и завывать, что строжайше было запрещено Петром Великим. Но теперь грозный император лежал мертвым и взыскивать было некому.
И вот тело Петра присыпали землей, гроб закрыли и возложили на него императорскую мантию.
Шесть лет, словно странный символ, прах государя оставался во временной церкви посреди строящегося собора, в деловитой суете созидания.
Простившись с преобразователем, народы с облегчением от души вздохнули и перекрестились.
Ox, противное это дело для людишек — преобразовываться. Не надо и доброго, было бы привычное.
Ярким, полным солнечного блеска пасхальным утром 1726 года толпы любопытных сгрудились вдоль набережной. Они наблюдали выезд светлейшего князя Меншикова.
В окружении многочисленной свиты Меншиков вышел из парадного подъезда дворца, украшенного четырьмя мраморными колоннами, миновал две сторожевые будки и, поддерживаемый для важности клевретами, под локти спустился с семи высоких ступенек к воде.
Все видели, как Меншиков по сходням взошел на баржу, обитую зеленым рытым бархатом. Весна в тот год была ранней, Нева успела очиститься ото льда. Переехав реку, Меншиков вышел близ Исаакиевской площади к австерии.
Небо содрогнулось от пушечной пальбы, зеваки заорали во всю глотку:
— Виват светлейший!
Меншиков вновь под локоточки был подсажен в сиявшую золотом и перламутровой отделкой карету, сделанную наподобие, как утверждали очевидцы, веера. На дверцах сиял герб, а на империале — большая княжеская корона из чистого золота, которого ушло без малого полпуда.
Началось торжественное, вполне царское шествие ко дворцу. Меншиков направлялся разговеться к императрице Екатерине.
Впереди, широко размахивая руками, шла дюжина скороходов, наряженных в пестрое. За ними на двух открытых каретах ехали музыканты, услаждавшие слух светлейшего ласковой мелодией. Далее верхами следовали пажи, разодетые в расшитую серебром и золотом парчу. За ними двигался Меншиков в карете, запряженной шестью лошадьми в попонах из малинового бархата, с вензелями «А. Д. М.», шитыми золотом.
По сторонам шли камер-юнкеры, палашами отгонявшие любопытных. И наконец, это невероятно торжественное шествие замыкал отряд драгун собственного полка князя.
По указу светлейшего шесть лакеев швыряли в толпу конфеты, пряники, мелкие деньги.
Людишки с азартными криками дрались, катаясь по грязной земле, отнимали друг у друга подношение.
Лакеи кричали в толпу:
— Всемилостивейший светлейший князь Александр Данилович нынче вечером выкатит вам, рвани, шесть больших бочонков вина и пива! Молитесь за здравие светлейшего и его семейных, а прежде всего за нашу матушку-царицу Екатерину! Ур-ра!
Еще Петром Великим ученая, толпа во всю ширь разевала розовые глотки:
— Виват государыня, виват светлейший!
В алом бархате и тончайших кружевах, напудренный и надушенный, Меншиков появился в Зимнем дворце. Он уже про себя, мысленно, сложил сладкие тирады, которые скажет государыне.
Но все его благодушие враз слетело, когда он увидал Екатерину. Раздувая ноздри, она выдернула свою руку из лап светлейшего, который собрался ее целовать. Вместо пасхального приветствия государыня швырнула ему свернутый трубочкой лист бумаги:
— Ну-кась прочти, а я послушаю! — Повернулась к свите Меншикова и своим приживальщикам: — Оставьте нас. — Раздраженно махнула рукой и стала нервно рас хаживать взад-вперед.
Недоуменный князь, прищурив близорукие глаза и поднеся лист почти к носу, начал читать:
— «Люди добрые, православные! Лихие времена на земле нашей природной настали, отвернулся от нас Господь Вседержитель и Царица Небесная со ангелы. Пре ступив заповеди отеческие и Божии, Катька Скавронская, под телегой с солдатами малакией блудной занимавшаяся, и ейный полюбовник и изверг народа православного Меншиков, торговщик пирожками, царскую власть ныне себе против законов оттягали…»
Меншиков с брезгливой миной двумя перстами протянул бумагу Екатерине:
— Матушка, сделай милость, уволь… Сию мерзость про износить мне вельми отвратно, язык не поворачивается…
Екатерина грозно свела брови на переносице:
— А я тебе, князь, приказала: читай!
Меншиков вздохнул, продолжал:
— «Усердием нынешних правителей, погрязших во глубине страстей, корыстолюбцев и стяжателей срамных, с бесами и жидовинами сдружившимися, жаждут Россию погубить, в ад ввергнуть. Меншиков-пирожник хочет себя царем сделать, а для того желает дочку свою Марию с внуком Петра Великого — с Петром же, обручить, а нынешнюю государыню Катьку ядовитым мышьяком изводит, отчего уже ныне у ей ноги, как бревна, разбухшие. А после того всех нас, истинно православных, в жидовскую веру перекрестят, у кого чего в хозяйстве имеется, отнимут, а самим ноздри вырвут и на шею ярмо наденут. И об том лишь правители думают, как мошну свою туже набить, а над народом православным издеваться. Неужто поношение сие терпеть будем? Будьте оне прокляты, окаянные, со все ми замыслами лукавыми, блудники и хищники, тати и убийцы, мытари и всякому человеку лицемеры окаянные. Мир вам, православные, и благословение».
Меншиков закончил чтение. Лицо его и шея налились кровью, он грозно выдохнул:
— Где сие обнаружили?
— Лейтенант Преображенского полка Николай Божко, когда с солдатами шел мимо Исаакиевской церкви, заметил, что на паперти читали.
— Под караул кого взяли?
Екатерина вздохнула:
— Пьяного ярыжку, который оглашал, да еще семнадцать человек из слушавших. Остальные разбежались. Темно еще было, после всенощной службы оное случилось.
— Розыск ведут?
— Да, ярыжку спрашивают…
— Ну, дознаюсь до поганцев, каждую жилу отдельно вытащу!
Екатерина, характером нежесткая, несколько отошла сердцем, обиженно поджала губы:
— Откеля про мою болезнь прознали? Кроме тебя да лекарей, никто не ведает.
— А может, и лекаря к воровской грамотке причастны! Нынче верить никому невозможно.
— Садись, Александр Данилыч, за стол. Чай, проголодался за делами государственными…
— Прости, матушка, не до разговения мне. Поспешу в Тайную палату, а уж потом к тебе, к столу.
— Может, светлейший, все ж малость чего скушаешь?
— Не до того, да и в рот ничего не лезет!
Меншиков опрокинул в горло чарку померанцевой и, не закусывая, бросился из дворца.
Меншиков ураганом ворвался в застенок.
Писец испуганно вскочил со своего места, судьи низко поклонились.
На коленях перед столом, разоблаченный до исподнего, со свежими рубцами на ребрах, с кровавым куском кожи, отошедшим от лопатки и обнажившим белую широкую кость, стоял тщедушный мужичишка с жидкой седой бороденкой. Он тупо смотрел мутными глазками на светлейшего.
Меншиков схватил его за волосенки, оторвал от пола, рявкнул:
— Собачье семя, кто подметное письмо тебе дал? Али сам, крысиный потрох, начертал?
Мужичишка, размазывая по щекам сопли, заскулил:
— Кто писал, батюшка, того не ведаю, а лежало оно на ступенях папертных, камушком придавленное, чтоб ветерком не сбросило…
— Врешь, пес шелудивый! Говори, кто дал тебе письмо?
— Истинный крест, из-под камушка по глупости своей вынул, а мужики, что из церкви выходили, стали просить: «Об чем там? Коли грамотке знаешь, прочти праздника светлого ради…» Уговорили меня, глупого, вот я… А тут, батюшка, твои солдатики…
Меншиков глухо сказал:
— Палач, пытай! Светлое Воскресение? Так грех на себя беру. Правду во всякий день ведать угодно Богу.
Из-за дыбы вышел низкорослый безлобый человек с громадной челюстью, одетый в длинную, ниже колен, кумачовую рубаху. Он протянул руку к мужичишке.
Тот расширил зрачки, побежал, побежал от него на коленях, зажался в угол, по дороге разлив ведро с водой, которой окатывают пытаемых, когда те совсем обесчувствят.
Палач выволок мужичишку из угла, тряхнул за подмышки, поставил на ноги, завел руки за спину. Широким кожаным ремнем связал запястья, перебросил длинный конец за высокое, укрепленное под потолком бревно, напружинясь, начал тянуть ремень к себе.
Заскрипел блок, руки стали выворачиваться.
Охнул мужичишка, втягивая живот, вставая на цыпочки, а затем дико захрипел, выпучивая глаза, когда руки вышли из суставов.
Меншиков с ласковостью спросил:
— Ну, кто письмишко дал тебе?
Широко разевая рот, мужичишка простонал:
— Не давал… никто… А повсеместно говорят… де… не по закону царица… правит.
Меншиков дал знак палачу. Тот опустил мужичка на пол, опрокинул ему в рот стакан водки. Мужичишка блаженно прикрыл веки.
Меншиков опять нестрого спросил:
— А кто должен по закону?
— Царевич малолетний Петр… Еще врут, что Меншиков-пирожник вознесся выше всех царей.
Меншиков вздохнул, печально покачал головой и с кислой миной молвил:
— Сей лай мы уже слыхали! — Повернулся к судьям: — Как Светлая неделя пройдет, так сразу же вздернете его прилюдно. И нынче же допрашивайте тех, кто внимал его воровским речам. Тем рвать ноздри, резать язык, клеймить на лбу «вором» и — в соляные рудники.
Судьи с рабской покорностью наклонили головы.
Уже на другой день подьячие на всех углах выкрикивали: «Того, кто поможет открыть писавшего противные письма, ждет награда в тысячу рублев, а окромя того, коли это холоп или слуга, будет освобожден из крепости, а коли сию важную услугу окажет человек чиновный, то, сверх денег, будет повышен в должности. За укрывательство вора, равно как и за участие, виновные будут преданы казни смертной».
…Толпы любопытных завистливо вздыхали. Они ежедневно часами простаивали возле наградных денег, которые были положены на масляных фонарях: возле церкви Троицы на Петербургской стороне, а другая тысяча — близ церкви Исаакия.
Шли бесконечные предположения: «Куда денет такой несметный капитал тот счастливец, которому он достанется?»
Раза три-четыре желающие получить деньги кричали «Слово и дело», и каждый раз быстро выявлялась их ложность. За что заявители и были нещадно биты.
Истинных виновных так и не отыскалось.
Меншиков ходил как бешеный. Из своих денег уже на третий день он премию поднял до двух тысяч, но — без полезного результата.
И был обнародован новый указ: «Коли виновные сами не объявятся и вообще отысканы не будут, то предать их церковному проклятию».
Людишки, услыхавшие о таком страшном наказании, цепенели от ужаса, а в душе сочувствовали преступнику: не бывает власти, которая была бы мила народу.
Какую ночь подряд светлейший не мог сомкнуть глаз: подметное письмо его тяготило нещадно. Он ведал, что против него много ропота в народе, но приписывал все злоязычию дураков и проискам противной партии. Были и бунтовские против него письма, но в них почти в одних и тех же выражениях и словах повторялось, что он заставил императрицу нарушить закон престолонаследия. Царапали людишки малограмотные, в делах дворцовых несведущие.
Теперь же все было иначе, и Меншиков, вновь придя к императрице, рассуждал:
— Слог, слог-то каков! Ну что тебе Авраамий Палицын или сам Стефан Яворский. И знает, душегуб, многое тайное…
Екатерина горько усмехнулась:
— Это что, хочешь меня ядом извести? Меншиков возмутился:
— Нет, сие как раз поклеп, жаждут нас с тобой раз ладить. Вор где-то рядом находится, и на сем противном сочинении он не остановится, за каждым шагом следить станет. — Сжал кулаки, унизанные бриллиантами. — Нет врага у меня худшего…
Перекрестился, горько вздохнул, выпил чарку померанцевой и закусил кулебякой с семгой.
Уже какой день верный человек светлейшего, бывший государев денщик Иван Трубецкой, обходил приказы, коллегии, канцелярии, Сенат, проглядывал все, что было написано пером. Искал сходную бумагу, почерк, чернила.
Бумага подметного письма была редкая, дорогая — китайская, белая, с мелкой сеткой верже. Почерк — аккуратный, четкий полуустав округлой формы, каким мало кто умел писать, — буква к буковке.
Трубецкой уже третью неделю каждый вечер докладывал:
— Никто, светлейший, письма такой руки и бумаги в глаза не видел! А уж нынче работа всех писцов и дьяков известна. Лейтенант Божко всех перешерстил. Бояр тоже удалось проглядеть почерк руки, врагов наших — герцога Голштинского, Девиера, Голицына, — нет схожести…
Меншиков строго вскидывал очи:
— Ищи! А то с самого взыщу — небо с овчинку по кажется.
А тем временем в базарный день на Морском рынке новая воровская эпистола обнаружилась. Прежде чем стража подметное письмо арестовала, многие, видать, с ее бунтовским содержанием познакомились — весьма зачитана была, края от пальцев залоснились.
Но бумага и почерк были теми же, а Меншикова уже прямо «похитителем самодержного скипетра» называли, упоминали о его войне с Сенатом, который «отвергает гнусный, полный пагубы и разорения для России деспотизм князя-пирожника».
Было и бесстыдное посягательство на величие государыни.
Сочинитель красочно сравнил «мариенбургскую пленницу» с растением вьющимся, которое «обвивалось вокруг могучего ствола. Но коль скоро великан-дуб пал, то и продажная блудница вновь вернулась к своему ничтожеству прежнему».
На этот раз схватили девять людишек и бросили на пытки в застенок.
Стало ясно: наглость такая возможна лишь потому, что у противников власти заговор уже созрел.
Меншиков, полный тревоги, решил малость развеяться.
С полгода назад он уговорил государыню принять в число камер-фрейлин молодую свою наложницу Анну Зонеберг.
Это была веселая разбитная девица, ни на мгновение не погружавшаяся в печальные мысли, скользившая по жизни, как солнечный луч по водной глади. И притом она была необычно начитанна, кроме русского и немецкого языков, владела французским.
Встречаясь с Анной, Меншиков наслаждался и любовью, и покоем. Как ни с кем другим, именно с этой красавицей, лежа под шелковым балдахином, был откровенен.
На этот раз обоими было выпито много вина, ласки девицы казались особенно жаркими.
Меншиков нежно гладил округлое бедро возлюбленной:
— Ах, сколь восхитительно тело твое, Анна!
Целуя его грудь, девица в ответ проворковала:
— Ты, любимый, мой дуб могучий, а я тонкий плющ, вьющийся вокруг тебя!
Меншикова как жаром обдало, в голове пронеслось: «Откуда Анна может знать, что в подметном письме написано?»
Однако он сдержал порыв чувств, лениво потянулся и сказал:
— Пора уезжать, дела важные ждут…
Она обвила его руками:
— Побудь со мной, поговори хоть малость, так соскучилась о тебе. Что с императрицей, как здравие ее? Деньги на флот Балтийский нашли? А подлого вора, что письма позорные сочиняет, схватили?
— Да, сегодня на дыбе, как ребра клещами потащили, так сразу признался один канцелярист, говорит: «Оба подметных письма аз начертал». В базарный день вешать на Морском рынке будем, а тех, кто стоял и слушал, приговорили к кнуту, обрезанию языка, клеймению и вечной ссылке.
Анна вся аж расцвела:
— Так им, подлым, и надо! А я рада за тебя, Александр Данилович. Я тебе верна и очень скучаю одна…
Меншиков вдруг вспомнил о жадности возлюбленной к драгоценностям. Ему пришла хитрая мысль. Малость подумав, он притворно-добродушно улыбнулся:
— Твою верность вознагражу. После смерти Петра у меня осталась его большая шкатулка с яхонтами и бриллиантами. Выходи нынче же, как государыня спать уляжется, к задним воротам в десять вечера. Мои слуги тебя тайно переправят ко мне во дворец. Выберешь из шкатулки все, что по вкусу придется.
— Какой ты щедрый! Всегда, всегда любить стану только тебя. — И поцеловала в губы.
Меншиков тайком, как и пришел, покинул дальнюю часть дворца. За углом его ждала карета. Он приказал:
— Неситесь на Мойку, к Трубецкому!
Трубецкой, человек ловкий и хитрый, одобрил Меншикова:
— Ты, Александр Данилович, очень каверзно насчет шкатулки придумал. Вымани девицу из дворца, а мои ребята у нее обыщут тщательно. Может, и нагребут чего…
— А я тем временем допрошу сию гризетку. Не с извратом ли она? Ведь я с ней откровенен был, как ни с кем. Она, скорпия лукавая, всегда меня выпытывала, слушала внимательно. — Вздохнул. — И все ж не верится: она вельми искренне любит меня, смотрит на меня пылающим взором.
— Ведь по твоей, светлейший, протекции Анна попала во фрейлины?
— В том-то и кручина! Случись, что девица интриговала и шпионила, каким я окажусь пред Екатериной? Она сдуру может от меня отшатнуться, вот врагам радость доставлю!
Трубецкой согласился:
— Курьезная история! Ждать, впрочем, недолго оста лось. Давай, Александр Данилович, выпьем да покумекаем, что к чему. Коли девица окажется невиновной, ты и впрямь ей бриллианты дарить будешь из петровской шкатулки?
Меншиков усмехнулся:
— У меня нет никакой шкатулки, от Петра доставшейся! Да она смекнет сразу обо всем, как шлепом канатным по заднице отхожу да прикажу, чтобы императрице-матушке не проболталась о наших разговорах.
— Ну, болтать о том ей самой резона нет.
Ровно в десять вечера Анна тихой тенью проскользнула мимо дворцовой стражи, загородив лицо платком, и нырнула в поджидавшую карету.
В это время Трубецкой со своими адъютантами начал ворошить вещички девицы.
Начался последний, самый страшный эпизод из светской жизни фрейлины.
Девица, едва влезла в карету, к своему удивлению, увидала светлейшего. Тот без дальних разговоров решительно заявил:
— Я все про тебя, Анна, знаю! Ты шпионила и сочиняла подметные письма. Для кого воровство делала?
Анна стала плакать, божиться, клясться:
— Такой поклеп не в силах я снести! Александр Данилович, только ты мне люб. Твоя напраслина меня кручинит. Коли столь скверно обо мне мыслишь, так лучше мне не жить. Останови карету, я с горя в хладные воды Невы брошусь. Прощай навеки, любимый!
Меншиков заколебался. Он уже без прежней уверенности спросил:
— А почему ты назвала меня дубом, а себя плющом тонким? Ведь таковые слова и в подметном письме есть, а письма ты знать не могла. Так?
Анна рассмеялась.
— Нет, не так. — Она погладила щеку Меншикова. — Какой ты у меня глупый, хоть и очень красивый. Это волшебные строки из сонетов знатного старинного поэта Франции Пьера де Ронсара. Их многие знают. Не я одна. А ты, любезный мой, разве их не ведаешь?
Женщины — великолепные актрисы. Меншиков поверил. Он чмокнул девицу в губы, пробормотал:
— Не сердись, моя чудесная!
Далее началось самое забавное. Высадив девицу у бокового прохода во дворец, Меншиков направился вдоль набережной Невы, на условленное с Трубецким место.
Ждать долго не пришлось. Вскоре за окошком кареты раздалось конское ржание, приглушенные голоса.
Спешившись, Трубецкой влез в темную карету. Весело проговорил:
— Фонарь зажечь надо! Хочу на твое личико, Анна, посмотреть, как ты крутиться сейчас станешь.
Фонарь зажгли.
Трубецкой ахнул:
— Где девица?
Меншиков невозмутимо ответил:
— Зачем она тебе? Анна невиновна, так я ее отпустил.
Трубецкой начал дико хохотать и кататься по кожаному сиденью.
— И-хо-хо, «невиновна»! А это что? — Он влез в не большой баульчик, протянул светлейшему бумаги. — Вот черновики двух первых подметных писем и чистовое третье. Написала его, но, видать, передать по назначению не успела. И шесть тысяч рублев, что вместе с письмами в тайном ящичке секретера лежали, да я его легко углядел и вскрыл.
Ошарашенный Меншиков изумился:
— И впрямь, бумага-то китайская, та самая! И начертано искусно, как на воровских эпистолах. — С печалью проговорил: — Ах, стерва, меня чернила, «пирожником» именовала… А еще в вечной любви клялась. До чего ж женское семя коварное, ничего святого нет.
Трубецкой озабоченно сказал:
— Поскачу ее ловить. Может, у себя в комнатах сдуру задержалась?
Трубецкой заблуждался: Анна бежала из дворца, даже не заглянув к себе. Однако уже через час ее схватили караульные Аничкова моста.
В эту ночь Меншиков глаз почти не сомкнул. Поначалу он сызнова допрашивал Анну. Он совал ей в лицо письма, обличал. Но все напрасно — на женский ум такие доводы не действуют. У женщин мышление особое.
Меншиков с яростью тряс девицу за плечи:
— Откуда в тебе столь лживое окаянство? Признавайся, гидра ядоточивая!
Та выпучивала светлые глаза и фыркала:
— Фу, сие все поклеп! Ничего не писала, ничего не ведаю…
Трубецкой уже отправил на Лазаревское кладбище четырех гвардейцев, которых возглавлял бравый капитан-семеновец Сергей Богатырев. Когда подъехала карета с жертвой, на левом берегу Черной речки возле кладбищенской ограды темнела глубокая яма.
Трубецкой сделал последнюю попытку узнать правду:
— Где, Анна, ты взяла шесть тысяч? Не передком же заработала?
Девица уже изрядно трусила, но все еще твердила:
— Я не виновата!
Меншиков брезгливо сказал:
— Засунь, Трубецкой, воровские письма ей в глотку, пусть с ними ждет второго пришествия! И свяжите по рукам и ногам.
…Когда девицу потащили к яме, она неимоверным усилием сумела выплюнуть письма и заголосила:
— Ка-ра-ул! Помогите! Все скажу… Это герцог Голштинский с Девиером грозили мне… чтоб докладывала… и письма тоже для них писала. По две тыщи за каждое… Простите, Христа ради, не буду!
— Бросай! — коротко распорядился Меншиков. Он был оскорблен, как никогда. — «Пирожник»!
— Ай! — вскрикнула девица, стукнувшись о дно могилы.
Трубецкой чертыхнулся, подул на ладонь:
— До крови расцарапала, блудодейка!
— На ее персте, поди, крупный бриллиант! — предположил капитан Богатырев. — Златолюбива, шельма. Ну, все свободные от караула — в казарму!
Еще долго петербуржцы со страхом показывали место возле кладбищенской ограды и приговаривали: «Здесь живьем была похоронена фрейлина. Сказывают, из земли три дня и три ночи шли жалостливые вздохи и стоны, а преображенский гвардеец разгонял любопытных».
Во дворце поначалу недоумевали: куда Анна Зонеберг девалась? В потаенном месте ее спальни были обнаружены золотой браслет, бриллиантовые серьги и еще кое-что, принадлежавшее Екатерине. К грехам девицы прибавился еще один — воровство. А потом такие времена пришли, что стало не до пропавшей фрейлины.
Эпоха была бурной, переходной.
В жарко натопленной и прокуренной австерии, что на набережной, как раз против дворца Меншикова, во второй день Рождества шла карточная игра.
Высокий белокурый капитан с прекрасной и открытой наружностью метал банк. Это был знаменитый на весь Петербург покоритель дамских сердец и отчаянный рубака, отличавшийся в боях со шведами и турками, с многочисленными боевыми шрамами на теле Сергей Богатырев.
Именно он когда-то арестовал проворовавшегося в делах и зарвавшегося в отношениях с государыней Монса, по приказу государя расправлялся с детоубийцей леди Гамильтон.
Принимал карты однополчанин, майор Дубинин, вечно нетрезвый и жизнерадостный человек лет сорока. Он притворно вздыхал:
— Ой, день мой настал последний! С такой картой впору в Неве топиться. Богатырев, что ты мне кидаешь? Тоска безутешная…
Вскрыли, Дубинин расхохотался:
— Надо же, опять моя взяла…
— Чего ж ты врал, что плохо тебе сдаю? — спрашивал Богатырев, вытряхивая из портмоне последние деньги.
— Так карта слезу любит! — веселился Дубинин. — Игра да баня, кабак да баба — вот и вся гвардейская забава. — Он бросил быстрый взгляд на перстень капитана. — Играем за два червонца?
Бриллиант был редкой величины и стоил не меньше сотни. Богатырев мгновение колебался. Но вспомнил, что нынче проиграл месячное жалованье, а старушка мать, бывшая у него на содержании, ждала в Москве присылку денег. Решил рискнуть.
Он с трудом стянул с мизинца бриллиант и положил на сукно. Через десять минут, ехидно улыбаясь, майор Дубинин натягивал бриллиант себе на большой палец — с других он соскакивал.
Богатырев густым голосом сказал:
— Скверный день, однако. Ныне мне положительно не везет.
За игрой наблюдал молодой лысоватый человек с родимым пятном на лбу — сухопутный фендрик Уткин. Ему тоже хотелось испытать фортуну, но он не решался, боялся проиграть. Не без легкого злорадства Уткин вставил:
— Богатырев, зато тебе в любви повезет.
Дубинин подтвердил:
— Примета верная! — Повернулся к Богатыреву: — Сер гей Матвеевич, выпивка моя. Ты ведь рейнвейн предпочитаешь? Эй, слуга, тащи пару бутылок… Бегом, марш!
Лакей принес бутылки и моченую бруснику. Разлил в три лафитника. Выпили.
Дубинин теплым голосом стал рассказывать:
— Ты, фендрик, насчет приметы в самую цель попал. Однажды наш полк был на марше. Помнишь, Богатырев, ты еще на шпагах дрался с каким-то пехотным полковником и плечо ему проткнул, а государь тебя простил в тот раз? Остановились на постой в Мытищах. Помещик из немцев, шулер отъявленный. Продулся я ему в пух и прах. Сижу кислый, вдруг в залу входит его дочка лет осьмнадцати. Зрю на нее и внутри аж все холодеет…
Далее последовала одна из нескончаемых историй, на которые в своей компании горазды мужчины и в которых вранья больше, чем истины.
Богатырев пробасил, когда Дубинин закончил:
— Ты прошлый раз говорил, что это была жена помещика, а теперь она у тебя в дочку превратилась. Другой раз она внучкой станет?
Фендрик заливисто расхохотался, потер пятно на лбу и произнес:
— Уж не знаю, как у майора, а у меня карточная при мета всегда сбывается. В том году зашли мы в кабачок, что в Красном Селе. Трактирщик — хам, что-то мне сказал не так. Тут, на его беду, трактирщица выскакивает — лет двадцати пяти, бабешка складная, пухленькая. У меня мысль быстро работает. Кричу своим солдатам: «За оскорбление государева офицера кабатчика арестовать!» Солдаты утащили его. Кабатчица ко мне: «Что с мужем будет?» Я невозмутим, строго говорю: «Допросим на дыбе и повесим!» Ха-ха! Падает мне в ноги бабешка, молит: «Все для вас, господин офицер, сделаю, только Поликарпа моего отпустите!»
Богатырев хмуро посмотрел на фендрика:
— И что?
— Как и обещала, все сделала, да еще вина с собой бочонок дала. Я с ротой своей распил его.
— Ну, Уткин, ты подлец! — покачал головой Богатырев. — За такие шуточки тебя «кошками» драть надо.
В раздор вмешался Дубинин:
— Ну, хватит вам! Тебе, Богатырев, так и хочется с кем-нибудь на шпагах сразиться. Фендрик вельми веселую историю рассказал, не придирайся к нему. Эй, лакей, тащи любимого вина господина капитана Богатырева, да быстрей, а то башку сниму! А ты, Сергей Матвеевич, сам лучше чего-нибудь нам поведай.
Рослый красавец полез в потаенное место: из красного обшлага вытащил новенький золотой двухрублевик с профилем Екатерины, который всегда хранил для крайнего случая, бросил слуге:
— Выпивку! — Повернул крупное лицо к своим товарищам: — Не люблю в долгу сидеть. За выпивку — выпивка, за байки — байку. Про своих полюбовниц никогда и никому не рассказываю. А вот, — он сбавил голос до шепота, но шепот у него был таким, что все равно было слыхать за версту, да благо, что в австерии все галдели и было весьма шумно, — про матушку-государыню нашу расскажу.
— Ну, ну! — подзадорили его собутыльники. — Зело забавно…
— Помер, стало быть, Петр Алексеевич, скучно стало государыне. «Ну, — думает, — наряжусь попроще да прогуляюсь по Питербурху, все малость развеюсь!» Позвала служанку. Та ей свою одежду дала. Катерина на себя напялила и вышла. Идет вдоль Мойки, а навстречу солдат: двадцать пять годов отслужил и теперь домой в деревню отправился. Зрит: тащится баба. Из себя ядреная, сытая, брови бархатные, щеки блестят, глазищи — ну омуты глубокие. Конечно, в возрасте она, а солдату то даже нравится. Думает: «Зато уж так меня полюбит, будто в последний раз в жизни!» Да как взять ее? Солдат бывалый, сразу смекнул. Строго говорит: «Баба, ты слыхала царский указ про отслуживших?» Государыня глазищами хлопает, вспомнить не может. «Какой такой указ?» — «А такой, что всякий, полностью службу отломавший, имеет право на любую бабу, у которой хоть единый зуб остался, как на свою жену. И под страхом казни такая отказать не имеет возможности!» Государыня в затруднении: как поступить? Может, и впрямь такой указ был. Всего не упомнишь, за всем не проследишь. Негоже свои же указы нарушать! Вздохнула, отвечает: «Коли так, то я согласная!» Потащил солдат государыню в лесок, там она все по царскому указу сделала. Солдат оправил на себе кафтан и дальше пошел. А государыня ему вслед кричит: «Эй, служивый, а нет ли указа, чтоб старушку два раза?»
Грохнули веселым смехом офицеры и по полкам разошлись.
Тут история получила продолжение, вполне для нас привычное. Фендрик Уткин, человек глупый и трусливый, всю ночь не спал, трясся: «А что, коли кто прознает, как я речи похабные слушал и не донес на Богатырева? Так за его воровство отвечать мне придется? Нет уж!»
Сел фендрик за стол и мелким корявым почерком нацарапал донос, который хранится в архиве уже без малого три столетия. Описал фендрик довольно подробно и карточную игру, и разговоры относительно женского пола, и особенно остановился «на непотребных словах капитана Семеновского гвардейского полка Богатырева». «Ибо, — сообщал фендрик, — моя человеческая совесть не стерпит, ежели кто сущий христианин и не нарушитель присяги, слыша вышеописанные поношения против персоны Ее Величества, якоже аз слышал, всенижайше, без всяких притворов, но самою сущею правдою при сем не донесет. А паче того сообщаю, что живу я во всяческом мизере и от вспомоществования, как по закону за донос предписано, не отказываюсь и стараться впредь буду».
Дело завертелось.
Согласно принятому порядку, и доносчик, и ответчик, и свидетель преступных разговоров были взяты под стражу. Опять же по регламенту первый кнут и первые пытки на виске доносчику Уткину.
Тот орал благим матом и все показания подтвердил.
Из-за позднего времени и пьянки ради по случаю дня ангела генерала Миниха, куда судьи приглашены были, розыск отложили до другого дня.
Бурхард Миних был уроженец Ольденбурга, но карьеру сделал на российской службе.
Утром другого дня Миних был на докладе у государыни. Среди прочих дел, держа в руках донос фендрика, он упомянул и о государственном преступлении Богатырева — «богомерзком хулении».
— Ну-ка, генерал, зачти вслух, что про меня рек сей семеновец?
Делать нечего, прочитал генерал поносные слова и от себя желчно добавил:
— Государыня, невозможно допускать вольнодумство в армию. Полагаю сего хулителя лишить дворянского звания, имения и отправить в вечную каторгу.
Подумала малость государыня, почесав пальчиком кончик носа, и вдруг приказала:
— Пущай сего капитана сюда доставят, дабы он свои наглые речи в моем присутствии произнес!
Последствия этого желания стали самыми невероятными.
В ту же ночь под караулом трех стражников славного красавца и воина Богатырева, связанного по рукам, повели из крепости во дворец к государыне.
Молоденький пехотный лейтенант — командир конвоя, по фамилии Лагуткин, родившийся в Рязани, тяготившийся нынешней службой и мечтавший о баталиях с барабанным боем, свистом ядер и о славных викториях, — завистливо вздохнул:
— Вы, господин капитан, хоть и под арестом, а вот повезло же вам, нынче же станете беседовать и зреть нашу императрицу!
— Да, матушка-императрица вообще без меня жить не может, — бодро начал врать Богатырев. — Бывало, призовет меня, сокрушается: «Что ж ты, Матвеевич, все холостой ходишь? Желаешь, так я за тебя любую камер-фрейлину отдам! Или сама за тебя пойду, не все ж мне во вдовьем состоянии находиться!»
Лейтенант тяжело засопел. Ему начало казаться, что капитан говорит правду. Вдруг Богатырев, приблизив усы к уху собеседника, выдохнул:
— Я желаю подарить вам, господин лейтенант, золотую табакерку и пять червонцев. Только выполните единственную просьбу…
— Что вы, сударь, желаете? — В голосе лейтенанта появилась заинтересованность.
— Я обязан уничтожить записки, ну, понимаете, мне порой писали некоторые знатные дамы. Иначе содержание сих амурных эпистол дойдет до их мужей и случится большой афронт. Вы сами, я вижу, мужчина бравый, поэтому меня поймете: честь дамы превыше всего!
Лейтенант засопел сильнее прежнего. Спросил:
— Где ваш дом?
— Это близко и как раз по пути: возле театра Манна, на Мойке. Мы быстро все сделаем: одна нога здесь, другая там.
Лейтенант решился:
— Пусть будет так, да про табакерку, сударь, не запамятуйте.
Возле театра Манна, возникшего шестью годами раньше вместо канцелярии главной полиции, стоял небольшой двухэтажный домишко. Богатырев долбанул ногой дверь:
— Савелий, хватит дрыхнуть, уши оторву! Отчиняй!
Тут же дверь отлипла, гостей окатило теплом и запахом жареной баранины, упревшей каши и еще чего-то аппетитного. На пороге стоял денщик. Увидав командира, бросился ему на грудь, запричитал:
— Наконец-то, батюшка! А что ручки веревочкой стеснили вам? Ай беда какая?
Богатырев весело произнес:
— Сие для безопасности империи необходимо! У нас мало времени. Быстро накорми и напои служивых. — И он стряхнул на руки денщика медвежью шубу, наброшенную ему на плечи.
Смекалистый денщик быстро поставил на стол жареного гуся, капусту квашеную, гречневую кашу с бараниной и салом, грибки, штоф водки.
— Развяжи руки господину арестанту, — распорядился лейтенант.
Богатырев потер затекшие запястья. Не садясь за стол, махом вытянул чарку водки, захрустел капустой. За ним выпили и остальные. Началась трапеза.
Конвойный лейтенант вопросительно посмотрел на Богатырева:
— Где обещанное? Да скорее свое дело делайте — эпистолы жгите и пойдемте, доставлю вас к государыне.
— Подымемся наверх, в мой кабинет! — предложил Богатырев.
Лейтенант заколебался: оставаться с глазу на глаз со здоровяком гвардейцем не хотелось, но принимать взятку при других не мог. Жадность пересилила осторожность. Он решился, приказал конвоирам:
— Перекрыть двери, смотреть у меня, чтоб чего не вы шло! — и затопал за Богатыревым.
Конвойные поставили лавку возле дверей — спокойнее так будет! — пододвинули туда же стол и начали гулять по-настоящему. Штоф (1,2 литра) быстро осушили.
Лейтенант с арестантом не возвращались.
Денщик вынул из поставца еще бутылку. Выпили ее, съели всю кашу, от гуся остались лишь косточки — лейтенант не шел.
Тогда один из конвоиров крикнул:
— Господин лейтенант! Вы слышите нас?
В ответ — тишина.
Конвоир застучал сапогами, побежал вверх по лесенке, толкнул дверь — она была закрыта изнутри. Закричал: «Господин лейтенант, вы тут?»
И снова — без ответа. Конвоир надавил плечом, крючок изнутри отскочил. Конвоир увидал забавную картину: окно открыто, лейтенант, таращивший глаза, обрывком кожаных вожжей привязан к кровати, рот заткнут кляпом.
Капитан Богатырев бежал через окно.
Началась паника.
Все пикеты и караулы были предупреждены о побеге. На улицах Петербурга и дорогах осматривали каждую повозку, приглядывались к каждому пешеходу: не тот ли преступник-капитан, что бежал?
Трижды был допрошен несчастный конвойный лейтенант и посажен на гауптвахту:
— До сурового суда!
Матушка-государыня гневалась. Миних, до русских людей жестокий, нагло выговаривал императрице:
— При вашем покойном муже все как шелковые ходи ли, потому что три шкуры с виновных спускал. А вы, государыня, добротой своей нацию русскую ослабляете. Я бы, по доброму обычаю старины, сего преступного Богатырева колесовал или — еще лучше — на костре сжег.
Так целый день минул в бесплодных поисках. Богатырев будто в воду канул. Пришла ночь, а вместе с ней нечто ошеломляющее.
Богатырев целый день отсиживался у приятеля — знакомого нам по битве с разбойниками под Ништадтом, — теперь уже командира третьей роты Невского полка капитана Чердынцева. Когда наступила глухая полночь и часы на Адмиралтействе пробили двенадцать, к проштрафившемуся капитану пришел Чердынцев.
— Вот, Сережа, тебе шинель артиллерийского полков ника, а мой писарь изготовил проходное свидетельство на фальшивое имя. Жаль, что не желаешь еще день-другой посидеть у меня в роте.
Богатырев решительно возражал, набрасывая на плечи шинель с чужого плеча:
— Прости, брат Чердынцев, недосуг мне на твоей печи лежать, да и не желаю, чтоб тебя по моей вине в солдаты разжаловали. Проведи-ка лучше через полковой караул, а уж дальше буду уповать на Мать Царицу Небесную и собственное проворство. — Капитан осенил себя крестным знамением. — Вперед, нас ждет виктория!
Полная луна серебристо освещала крыши домов и чешуйчатый снежный наст. На Полицейском мосту караул потребовал проходное свидетельство. Командир, подняв фонарь, долго всматривался в лицо Богатырева, потом все же произнес:
— Можете следовать дальше, господин полковник!
Богатырев без особых приключений добрался до Зимнего дворца. (Напомню читателю, что нынешний Зимний сооружен по проекту Растрелли лишь в 1762 году, а прежде на его месте стоял старый, построенный Петром, куда более скромный по размерам.)
Дворец был о трех высоких этажах с двумя флигелями. Парадный подъезд без козырька — точно посредине главного фасада, и к нему с двух сторон вела лестница. Обычно там стоял караул. Но теперь, как с радостью заметил Богатырев, стражники, видимо продрогнув на морозе, ушли в помещение — погреться. Шесть высоких масляных фонарей — по три с каждой стороны — радужно горели.
Там, где была опочивальня императрицы, окна желтовато светились.
— Прекрасно! — сказал себе Богатырев.
Он все рассчитал загодя.
И уже было собрался подыматься по узкой пожарной лесенке, находившейся на левом флигеле, как вдруг его чуткое ухо уловило скрип снега под чьими-то ногами и голоса, хорошо слышимые в ночной тишине.
Он выглянул из-за угла: караул из шести человек обходил дворец.
Сердце бешено заколотилось.
Спрятаться было некуда.
И как бывает в моменты наивысшей опасности, пришло единственно верное решение. Он подпрыгнул, зацепился за нижнюю ступеньку высоко отстоявшей от земли лесенки. Подтянув свое могучее тело, он перехватился за следующую ступень и резво поднялся до третьего этажа.
Богатырев увидал стражников, появившихся под ним внизу, их теплые бараньи башлыки, услыхал веселые голоса. Не заметив его, они прошли дальше и скрылись за углом.
Теперь предстояло самое главное: пройти по узкому оконному наличнику, перебраться через широкий простенок, вновь пробраться, не грохнувшись с высоты, по следующему наличнику. Совершить такой фокус и цирковому акробату было бы вряд ли по силам, а громадному, весившему шесть с половиной пудов человеку и вовсе невозможно.
Но… Сбросив вниз шинель и даже перчатки, чтобы цепляться было удобней, Богатырев начал свой беспримерный подвиг. Забыв про опасную высоту, он двинулся вперед, вплотную прижавшись к стене, не видя, лишь ощущая под ногами узкий металлический наличник. Кончики пальцев моментально одеревенели, почти не слушались, колени цеплялись за стену, ноги скользили, каждое мгновение грозя сорваться…
И все же он дошел до нужного окна и постучал носком сапога (руки-то заняты!). В ответ — тишина. Тогда он грохнул сильней, готовый уже высадить стекло, ибо сил держаться более не оставалось, и застыл в ожидании.
И вдруг, словно волшебное видение, перед Богатыревым возникла сама императрица — в исподней рубахе, с подсвечником в руке, с изумленным лицом.
Он счастливо улыбнулся, губы его прошептали:
— Пусти!
Малость подумав, императрица решила: «А почему бы мне не пустить в спальню сего красавца?» Она не без труда раскрыла окно. В него влетел свежий ночной воздух и высоченный семеновец.
Оказавшись на паркете, галантно поклонился:
— Матушка, дозволь войти?
Она подумала: «Господи, как он похож на казненного Монса! Только ростом выше, моложе годков на пятнадцать и лицом веселее». Вслух же сказала (и тон ее был вполне обыденным, словно капитан явился на заурядную аудиенцию в приемном зале):
— Ты зачем?
Гость невозмутимо продолжал:
— Матушка, явился согласно твоему приказу — я капитан-семеновец Сергей Матвеевич Богатырев. Прости, что вышла задержка: не привычен я к самой изумительной российской даме под караулом ходить. Пришлось самого себя освобождать.
— Ах, ты тот самый нахал! Прикрой, Сергей Матвеевич, окно — дует ведь. И, приперевшись бесстыдно в опочивальню к императрице, на что ты теперь рассчитываешь?
— Матушка, я человек служивый, мне уставом рассуждать не положено. Ты приказала, я подчинился — вот стою пред тобою, и весь я в твоей, матушка, власти.
Императрица улыбнулась:
— Ты довольно находчив. Так дай совет одинокой женщине: что с тобой, нахал, теперь делать?
— Я бы приказал принести сюда ужин, бутылку рейнвейна, а там будет видно.
— Но что обо мне подумают во дворце?
— Матушка, мы живем не перед дворцовыми сплетниками, а перед лицом Господа Вседержителя. Он же повелевает быть ко всем несчастным снисходительным и без умеренности добрым.
— И чем же ты несчастен?
— А тем, матушка, что давно и безответно люблю тебя, и не только как императрицу, а как самую завлекательную и красивую женщину.
— Нет, ты, Сергей Матвеевич, точно нахал! И все врешь небось.
— Позволь поцеловать твою туфельку, — Богатырев приник к обутой в сафьяновый башмачок ноге, — и за это несказанное блаженство открою тебе всю правду.
— В чем твоя правда?
— А в том, матушка, что сам великий государь Петр Алексеевич, знавший толк в женской красоте, предпочел тебя всем остальным на свете. Это и есть высшее доказательство правдивости моих, матушка, слов.
Сорокадвухлетняя императрица милостиво сим словам улыбнулась и сказала:
— Хорошо, я поступлю согласно твоему совету: прикажу принести ужин на двоих и две бутылки рейнвейна. Это и мое любимое вино. Но только есть условие…
— Какое, матушка?
— Чтоб ты, нахал, с одинокой женщиной был скромен. Богатырев отставил ногу и подкрутил усы.
— Среди гвардейцев Семеновского полка разные офицеры есть, но не сыщешь ни труса, ни дурака. Так что условие сие отметаю…
Императрица хитро посмотрела на гостя, усмехнулась:
— Ох уж эти бравые гвардейцы! Распустила я вас. Ну да ладно, не будешь покойник, так будешь полковник. То-то мои дуры-фрейлины удивятся, когда завтра увидят тебя, нахала. И люто позавидуют. А стражу, коя тебя проспала, отправлю к Миниху канал рыть, пусть он их службе учит.
— Правильно, матушка! Они скверно тебя охраняли. Только у меня к тебе просьба будет: прикажи освободить лейтенанта Саню Лагуткина, командира караула, от которого я сбежал. Я рассказал ему про мои чувства к тебе, и он меня понял, не противился побегу, а дал себя привязать.
— Не успел ко мне войти, как с просьб начал?
— Не о себе хлопочу!
— Хорошо, о лейтенанте завтра распоряжусь. Только когда поешь, ты, нахальный капитан, и мне на один вопрос ответишь.
Когда ужин закончился, императрица этот вопрос задала:
— Скажи-ка, капитан, сколько у меня во рту зубов? — и широко открыла рот.
Богатырев ответил:
— Подожди, сосчитать следует. Так-с! Кажется, матушка, все до единого — тридцать два-с!
— Отчитаешься мне за каждый.
— Матушка, я со всей охотой, да только нынешняя ночь коротка!
— Хорошо, пусть еще на две разложим!
Через часа два в двери спальни тревожно застучали.
Государыня приказала:
— Лезь под кровать,
В дверях стояла служанка. Она с почтительным поклоном произнесла:
— Государыня, под вашей спальней нынче граф Миних ночует. Прибежал, а сам испуженный. Речет: «Чтой-то с потолка лепнина сыплется?»
Государыня захлопнула перед носом служанки дверь:
— Пошли вон, не отвлекайте!
Вернулась в спальню, приказала:
—
Утром императрица, утомленная, но счастливая, сказала:
—
Как всегда бодрый, Богатырев отвечал:
— Прости дерзость, матушка, но ты несешь ахинею, мой болтливый язык помог мне карьеру сделать. И при мета оправдалась: кому в картах не везет, тому в амурах удача бывает.
Лейтенант Лагуткин был милостиво прощен императрицей.
Жестокосердный Миних отличился не столь ратными подвигами, сколь своим вандализмом. В 1732 году, укрепляя Киев, он приказал взорвать часть знаменитых Золотых ворот, которые еще в начале XI века возвел князь Ярослав. Четырьмя годами позже приказал сжечь библиотеку древностей в Бахчисарае. Всякое зло обязательно наказывается: благодетельная дочь Петра Елизавета отправила Миниха в двадцатилетнюю ссылку.
Удачливый карточный игрок майор Дубинин погиб в 1736 году при взятии Перекопа.
Сухопутный фендрик Уткин, хотя и выслужил чин лейтенанта, но проворовался и с позором был изгнан из армии.
Что касается нового фаворита, то полковник Семеновского полка Богатырев вскоре оказался в самом центре придворных интриг. Его приблизил к себе сам Меншиков и об этом не пожалел: полковник оказал ему исключительные услуги, стал самым незаменимым человеком.
Тем более что главный враг светлейшего — могущественный обер-полицмейстер Антон Девиер — жаждал погубить его.
Об этом — следующий рассказ.
Во дворе был настоящий потоп. Конюх, прикрыв полой балахона фонарь, держал под уздцы резвого коня.
— Держись, ретивый! — Богатырев прямо с крыльца прыгнул тяжелым телом в седло, отчего жеребец аж про сел на задние ноги.
На резвую лошаденку влез и Лагуткин. Богатырев приказал:
— Сундук с драгоценностями и людей Девиера держи под строгим караулом. Коли сам генерал-полицмейстер учинит какую строптивость, то арестуй и его. Попомни, лейтенант, головой за все отвечаешь! Ну, беги…
Сам же полковник поскакал к Меншикову. Он растолкал переправщиков, забившихся от дождя в теплый сторожевой домик, дал кому-то для пользы дела в скулу и на сильно качавшей волне, грозившей перевернуть ботик, с великим трудом все же переправился к Васильевскому острову.
Уже через минуту-другую, образуя лужицу на паркете, появился в трапезной.
Меншиков, завидя Богатырева, выронил из руки нож:
— Что случилось, полковник? Неужто… матушка-государыня?
— Слава Господу, жива! — перекрестился, оглянулся на слуг. — Прикажи, светлейший, чтоб нас наедине оставили.
— Пшли вон! — Слуги горохом посыпались в двери. — Может, за стол сядешь? Или вот прими хоть померанцевой под огурчик. Ну же, говори, не томи душу! Что стряслось?
Богатырев поведал про сундук с драгоценностями. Меншиков грохнулся на колени перед образами:
— Господи, услышал ты мои молитвы, этот змей алчный, Девиер треклятый, попался. Теперь он во-от где у меня! — И воздел вверх кулачищи. — Ишь, шакал гнусный, роптал против венчания моей дочери-красавицы Машеньки с наследником престола Петром Алексеевичем.
Счастливо улыбаясь, рывком поднялся на ноги, заграбастал в объятия Богатырева, чмокнул его в мокрый лоб:
— Ты, полковник, будешь у меня генералом. Заслужил!
Дернул за шнурок. Тут же вбежал комнатный лакей.
Меншиков приказал:
— Скажи матросам, чтоб срочно отплытие готовили! А пока накормите гостя дорогого. Богатырев, сбрось свой мокрый камзол. Сейчас тебя во все сухое переоденут. — И задушевно, как равному, как старому другу: — Ведь Девиер давно жаждал меня погубить… Ах, выпей чего-нибудь, пусть кровь по жилам быстрей забегает. Португальское, шпанское, бургонское?
— Нет, светлейший, я водки предпочитаю.
— Тогда прими «Гданьской» или «Боярской». А лучше всего давай вместе замолодимся «Приказной». За здравие государыни! Собаки паршивые, что делают, что творят! Матушка-царица еще, хвала Создателю, жива, а они уже добро ее растаскивать начали. Ух, дураки безумные! Ведь Девиер хорошего не помнит. Государыню Екатерину я своей силой на престол возвел, а Девиер туда же примазался. Моими же заботами произведен был в генерал-лейтенанты. Я же хлопотал, чтоб государыня пожаловала сему португальскому аферисту орден Святого Александра Невского, а заодно графский титул и звание сенатора. А прежде того сестру мою родную в жены заполучил — столь жестоко приказал Петр Алексеевич. Хотя сердце кровью обливалось, но аз противиться не смел. Как же, Богатырев, тебе такой ловкий маневр удался, что ты за руку злодея схватил?
Новоиспеченный «генерал», еще полгода назад ходивший в капитанском чине, выпил еще одну чарку «Приказной», закусил черной икрой и ответил:
— Комнатного лакея Девиера подкупил, Андрюшкой кличут. Он возле своего хозяина вертелся, мне шептал тайком. Я еще нынче утром ведал, что Девиер ларец к выносу приготовил, караул я по сему случаю усилил, верного лейтенанта Лагуткина командиром оного назначил. Расхитители гнусные дождались, когда ты, светлейший, уехал из Зимнего дворца, да и я отлучился малость, вот и ринулись с бриллиантами и золотом. А тут их мои люди накрыли!
— Девиера надо было застрелить — и делу конец! Ну, по его спине кнут еще погуляет. Пора, Богатырев, поехали венец сему делу вершить. Нынче же разбужу государыню, доложу ей о воровстве. И указ на подпись: всем головы рубить. Иначе воров на Руси не вывести.
Ликующий Меншиков среди ночи явился в Зимний дворец. Жаждая упиться победой, он намеревался сразу же отправиться допрашивать взятых под караул воров и уже предвкушал счастливый миг — арест Девиера.
Но обстоятельства подготовили светлейшему такой сюрпризец, что он едва не лишился дара речи. Войдя в главный подъезд дворца, он едва не споткнулся о труп караульного офицера в семеновском зеленом кафтане, в котором Богатырев узнал Лагуткина.
Тут же в лужах крови распластались и пятеро остальных караульных.
По углам испуганно жались дворцовые слуги.
Богатырев, уже вполне ощущавший себя в шитом золотом генеральском мундире, спустился с небес на землю. Он раздул щеки:
— Что такое? Заговор?
Слуги, утирая слезы, рассказали, что Девиер привел с собой несметное количество полицейских, которые внезапно напали и перебили дворцовую стражу, освободили арестованных товарищей. Сам же Девиер, жаждая оправдаться, среди ночи побежал в спальню государыни, где теперь и находится.
Меншиков нутром видавшего виды царедворца почувствовал: вот он, важный момент: или голова скатится на плахе, или власть — сладостная, упоительная! — станет еще прочнее. Скрежетнул зубами:
— Хулу на меня источает, погубить ищет! Богатырев, скачи в свой полк, приведи сюда две — нет, три! — роты семеновцев! А я к государыне.
Уже на лестнице у светлейшего зарябило в глазах от василькового цвета. Повсюду сидели и стояли вооруженные людишки в кафтанах, брюках и картузах сего мрачного цвета, отведенного полицейским: с лосинной перевязью, с набитыми патронташами, с пистолями и шпагами, красновато отсвечивавшими медными эфесами. На светлейшего они смотрели с наглыми ухмылками, не торопились замереть во фрунте.
Светлейший, как никогда, остался спокойным. Он даже с легкой улыбкой подумал: «Господи, как это до смешного похоже на возведение Екатеринушки на трон. Тогда, помнится, все эти шакалы алчные — Голицыны, Нарышкины, Толстые, Долгоруковы, Лопухины, герцог Голштинский — жаждали императором сделать внука Петра Великого — малолетнего Петрушу, сыночка злополучного Алексея, дабы от его имени государством управлять и разворовывать оное. Когда эти недоумки совещались, я привел ко дворцу Преображенский и Семеновский полки. По знаку моему они в решительный миг во все свои гвардейские глотки гаркнули: „Да здравствует государыня императрица Екатерина Алексеевна!“ Эти вельможные холуи со страху пообмирали. Ах, изменщик Девиер, неужто дело на сей раз в свою сторону склонит?»
Он степенно вошел в спальню.
Пахло камфорным спиртом, настоем трав и еще непередаваемо тяжелым, что появляется в воздухе перед смертью человека.
Меншиков первым делом перекрестился на образа, потом поклонился лежавшей в постели императрице, затем чуть заметно кивнул остальным — лекарям Блументросту и Паульсону. Не стал здороваться лишь с одним — Девиером, сидевшим на низком пуфике возле государыни и что-то страстно шептавшим ей в ухо.
Девиер резанул волчьим взглядом вошедшего. Меншиков почтительно приник к руке императрицы и негромко, но со скорбью в голосе произнес:
— Матушка, пока ты болеешь, тебя разворовывают. И главный вор тот, которому ты доверяла когда-то обучение своих детей чужеземным языкам, которого возвела в ранг высших сановников, — Антон Девиер. Нынешней ночью его людишки утащили твой большой кипарисовый ларец с бриллиантами.
Девиер нагло усмехнулся, обнажив крепкие лошадиные зубы:
— Светлейший князь, вашему сану и вашему возрасту негоже лгать, ибо свидание с Богом совсем близко. Кипарисовый ларец я нарочно взял, чтобы поставить у Екатерины Алексеевны в опочивальне. Вот он. — И главный полицмейстер Петербурга откинул бархатный полог свекольного цвета: за ним стоял ларец. Девиер открыл крышку: — Екатерина Алексеевна, все в полной сохранности.
— А для чего ты, Девиер, касался своими руками царских драгоценностей, для чего ты и твои приспешники хотели вынести его из дворца? — гневно выговорил Меншиков. — Как посмели твои хищники перерезать весь дворцовый караул?
Повернув лицо к государыне, Девиер елейным тоном молвил:
— Нам стало доподлинно известно, что светлейший князь Александр Данилович жаждет завладеть вашими, Екатерина Алексеевна, сокровищами. С этой целью мы решили из казначейской комнаты поставить ларец ближе к вам, в спальню. Узрев, что воровские планы рушатся, Александр Данилович чрез своего клеврета полковника Богатырева приказал караулу напасть на нас. Екатерина Алексеевна, что делать было? Защищая свои жизни и вашу честь, Екатерина Алексеевна, мы этих негодяев изменников перебили. Теперь самое время Александру Даниловичу и его приспешнику Богатыреву ответ держать.
Государыня, выпучив глаза, с удивлением слушала эту тираду.
Меншиков глотнул воздуху, схватился за сердце:
— Какой поганец! Все, блядин сын, перевернул…
Императрица, переводя глаза с одного царедворца на другого, со страхом прошептала:
— Зачем вы так? Чего оба хотите?
Девиер победоносно гнул свою линию:
— Екатерина Алексеевна, все же прикажите арестовать смутьяна…
В этот момент за дверями послышались крики, звон клинков. На пороге стоял улыбающийся Богатырев:
— Три роты семеновцев приведены, полицейские-воры взяты под караул.
Девиер широко разинул рот, Меншиков облегченно перекрестился:
— Бог правду видит! — И к императрице: — Матушка, позволь Девиера, этого гнусного поганца, арестовать! Он ведь тебе все наврал…
Императрица собралась с силами, гневно воскликнула:
— Прекратите свару! Богатырев, ты всегда был нахалом, отпусти полицейских. Девиер и Меншиков, отправляйтесь по своим делам и не лайтесь. Иначе я вас… — Она не знала сама, что сделать с двумя самыми приближенными людьми, которые, как казалось, во имя любви к ней готовы были растерзать друг друга. Добавила: — Пожмите руки и обещайте по-христиански любить друг друга.
Девиер брезгливо сморщился, а светлейший заключил генерал-полицмейстера в медвежьи объятия, да так, что кости у того затрещали. С ненавистью дыхнул в ухо:
— Я тебе, кривоносый, еще оторву… — и назвал пред мет, который оторвет. Повернулся к императрице: — Матушка, не сомневайся! Мне Девиер близкий родственник, а люблю его, словно отца родного.
Меншиков родного отца-пьяницу люто ненавидел.
— Вот так-то лучше! — вздохнула императрица, с грустной нежностью улыбнулась другу сердечному Сереженьке Богатыреву, неслышно промумлявила: — Мой аманат! — и устало смежила веки.
Теперь Меншиков почти не отходил от постели умирающей царицы. Он ел в ее опочивальне, вздремнуть ложился на бархатную козетку. Порой его сменял Богатырев, выставивший караул возле спальни Екатерины, объяснив придворным фрейлинам: «Господа лекари запретили беспокоить матушку-императрицу, ныне неможно к ней навещаться».
10 апреля у больной открылась горячка. Все понимали, что оставшиеся ей дни пошли уже на счет. Меншиков вместе с князем Голицыным и Остерманом сочинили «духовное завещание» Екатерины. Наследником престола назначался великий князь Петр Алексеевич, а его невестой — дочь Меншикова. В завещании было указано цесаревнам и «администрации» стараться о сем браке.
Чтобы утешить обеих цесаревен — Елизавету и Анну, жену герцога Голштинского, — и «
Меншиков достиг желанной цели. Он потирал свои ручищи:
— Сильно Господь помог мне! Теперь ждать лишь одного осталось…
«Чего ждать?» — не договаривал, но и так ясно.
И вдруг — очередная беда. Богатырев, удрученный едва ли не до слез, приплелся однажды к спальне императрицы и вызвал Меншикова. Отведя того в тихий уголок, молвил:
— Андрюшка, ну, мой осведомитель, что комнатный лакей у Девиера, сейчас шепнул: готовит-де сей змей на нас кляузу самую гнусную. Будто, прости, светлейший, твоя дочка, невеста Петра, пребывает… в блудном грехе.
Меншиков вытаращил синие глазищи, плюнул на паркет, задохнулся изумленно:
— Что?! С кем?..
— Со мной. И как только станет она женой государя, так сразу же мы его — тьфу, говорить срамно! — отравим и безраздельно с тобой властвовать станем. Каково?
Затопал ногами Меншиков, заскрипел зубами, зрачки в точку сузились, лицо исказилось бешенством. Он хрипло проговорил:
— Ах, умет вонючий, кал собачий, гной змеиный! Не человек — брат сатаны, тьфу на него, чтоб сдох нынче же он! — Вдруг кулаком двинул в нос Богатыреву. — А ты тоже хорош: прикончить его, пса шелудивого, надо было, когда он с ларцом ворованным ухищрялся… Ка кой же срамной человек Девиер… Что делать станем, ась?
Богатырев молча потирал ушибленный нос.
— А письмо метать тайно, поди, будет? И когда такое случится? — вопрошал Меншиков.
— Ябедник сказал, что подслушать кое-чего удалось, когда Девиер диктовал его своему подьячему. Было сие нынешней ночью. Стало быть, не залежится…
— Торопятся, блудни злосмрадные, со мной расправиться. — Вдруг радостно зареготал: — Ну, да я отыграюсь на них, потешусь вволю. Если, конечно, прежде того… — И опять не договорил, глубоко задумался. — Что же делать нам?
Богатырев зашептал:
— Запалить дом Девиера! Бог милостив будет, так сгорит и эпистола воровская, и сам сочинитель.
— А охрана? Коли ее перебить, так ясно станет, чьих рук дело. Государыня осерчать на меня может, а уж тебе, не сомневайся, башку отрубит.
— Охрана стоит снаружи, а ябедник Андрюшка подожжет изнутри, возле спальни изверга. В случае чего отговорится: «Лампадка разбилась, вот и воспламенилось!» Подарим ему тысячу рублев и выкупим из рабства.
Меншиков поцеловал Богатырева в распухший нос, перекрестил:
— Храни тебя Господь! Коли попадешься и на дыбу вздернут, постарайся меня не назвать. Удобный случай выпадет — спасу тебя, Сереженька. Коли не выйдет — не суди строго.
Два богатыря обнялись и разбежались по своим делам важным, государственным.
В следующую ночь на Фонтанке занялся пожар. Горели, правда не сильно, внутренние комнаты генерал-полицмейстера Антона Девиера. Потушили огонь быстро, так что особо громадной толпы, как обычно бывает, собраться не успело.
Больше всех старался комнатный лакей Андрюшка: с ведрами лез в самое пекло, вытаскивал, спасая, хозяйское добро. От сего усердия, надышавшись дымом, в тот же день он отдал Господу душу.
Осталось неизвестным, сгорело ли подметное письмо или нет, но Девиеру — это уже точно — на какое-то время стало не до придворных интриг, пожар выбил его из привычной колеи. А вот светлейший злых намерений генерал-полицмейстера не забыл.
16 апреля Девиер, как обычно, пришел в Зимний дворец. По какой-то причине (может, новую каверзу придумал?) был он в приподнятом настроении.
Богатырев, стоявший с Софьей Скавронской — племяшкой императрицы — возле камина, пригласил Девиера выпить с ними вина. Тот криво усмехнулся, но не отказался. Сначала пропустили по чарке волошского вина — за «скорейшее выздоровление государыни Екатерины Алексеевны». Потом много пили шампанского — за «государя-наследника Петра Алексеевича». Добавили бургонского — за «мудрую дочь государя — Елизавету Петровну».
Пили, как приучил Петр Великий, до дна и заровно. Только русский Богатырев был на голову выше хлипкого португальского Девиера и без малого пуда на три тяжелее. Так что Богатырев голову сохранял в свежести, а погорелец Девиер уже едва на ногах хранил равновесие. Он уже собрался отойти прочь, как Богатырев строго произнес:
— Генерал, куда поплелся? Ты разве запамятовал: мы еще не пили за здравие красавицы цесаревны Анны Петровны, супруги славного герцога Голштинского.
— За Анюту? С нас-слаж-ждением. Ик!
— А теперь за супруга ее, важного воина…
— Пьем, полковник! А скажи, правда, что ты к нашей матушке Екатерине Алексеевне — хи-хи! — в окно лазил? Ик! А ты, Софья, что кручинишься? Ну, болеет твоя тетушка-царица, а все равно печалиться нельзя. Давай танцевать! Богатырев, я тебе, бабий угодник, приказываю: приведи итальянских музыкантов, да быстро. Ж-желаю танцевать!
В этот момент в зал вошла цесаревна Анна Петровна. Девиер, комично растопырив руки, стал кланяться:
— А я нынче пил твое здоровье, Анна Петровна! — Не удержавшись, он грохнулся на паркет, ухватил за край платья цесаревну. — Давай вместе выпьем…
Вокруг, тщетно пытаясь скрыть улыбки, толпились придворные.
Меншиков криво усмехнулся и незаметно для других подмигнул Богатыреву.
Тот стремительно покинул зал: пошел диктовать записку о случившемся.
26 апреля 1727 года состоялся Высочайший указ о назначении следствия и суда над генерал-полицмейстером Антоном Девиером.
В послеобеденный час, когда петербуржцы, воспрянув ото сна, вышли на вечереющие улицы, подьячий выкрикивал на Троицкой площади указ государыни:
— «Сего апреля шестнадцатого дня во время нашей, по воле Божьей, прежестокой болезни пароксизмуса, все доброжелательные наши подданные были в превеликой печали, обаче Антон Девиер, в то время будучи в доме нашем, не только не пребывал в печали, но и веселился и плачущую племянницу нашу Софью Скавронскую вертел вместо танцев и говорил ей: „Не надо плакать!“
Государыня цесаревна Анна Петровна, в безмерной печали быв и стояв у стола, плакала. В такой печальный случай Девиер, не отдав должного рабского респекта, но в злой своей предерзости говорил Ее Высочеству: „О чем печалишься? Выпей рюмку вина“.
Когда входила государыня цесаревна Елизавета Петровна в печали и слезах, и перед Ее Высочество по рабской своей должности не вставал и респекта не отдавал, а смеялся о некоторых персонах.
Как объявил Его Высочество великий князь, Девиер говорил ему: „Поедем со мной в коляске, будет тебе лучше, а матери твоей не быть уже живой. А еще, сговорился ты жениться на дочке Меншикова, а она станет за полковником Богатыревым волочиться, тогда станешь люто ревновать“».
Подьячий перевел дух, откашлялся, сплюнул на помост и, торжественно разделяя слова, заключил:
— «И за те злые слова против Бога и Императорского Величества повелеваю учинить розыск… Подлинный указ за собственною рукою Ее Императорского Величества подписан…»
Меншиков самолично пожаловал в пыточный застенок. Девиера вздернули на дыбу. Поначалу генерал упирался, но после двадцать пятого удара во всем повинился.
Светлейший князь торопил судей. Утром 6 мая Меншиков дышал в лицо полуобморочной императрицы:
— Девиер и его сообщники дерзали определять наследника российского престола по своему воровскому произволу, желали противиться сватанью Петра Алексеевича на законной невесте — моей дочери Марии Александровне… Кнута, псы поганые, заслужили! Матушка, держи перо, давай подсоблю, вот тут начертай подпись. Вот и хорошо!
Меншиков облегченно вздохнул и перекрестился:
— Теперь-то с него шкурку сволоку!
Через два часа государыня скончалась.
15 мая приговор привели в исполнение. Несчастного Девиера, еще не пришедшего в себя после пыток, обнажили и привязали к «кобыле». Палач, прежде не однажды изведовавший от Девиера зуботычины и порки батогами, подогретый водкой и наставлением Меншикова, артистически выместил на нем злобу. Как писал очевидец, «палач с таким изощренным зверством наказывал своего бывшего начальника, что каждый удар по спине ровненько, как по линеечке, ложился один к другому. Так что не осталось места живого — сплошное кровавое месиво».
Затем некогда всесильный царедворец был лишен всех чинов, наград, состояния и, оправившись от экзекуции, вместе с четырьмя малолетними детьми и женой (сестрой светлейшего!) должен был отправиться в ссылку — в деревушку Зигорица, что в Ямбургском уезде.
Жестоко пострадали и другие противники Меншикова.
Победитель торжествовал.
Однако радость сия была преждевременной. Политика — это всегда скользкая грязь, на которой падали и легко ломали и еще будут ломать свои хребты любители властвовать.
Об этом, как и о последующей истории с ларцом, который некогда хотел умыкнуть Девиер, история, заключающая нашу книгу.
Еще в апреле 1718 года Петр отчудил небывалое. Он собрал к себе в Зимний дворец первейших сановников, архиереев, членов Святейшего Синода, капитанов и чиновников иностранной коллегии. Внушительно помахал кулаком:
— Ведаете ли вы, почему я мостов не возвожу? Для того, чтоб каждый к морскому делу приучался. С той же целью ныне делаю царский подарок: определяю вам в вечное и потомственное владение сто сорок одно судно. Это яхты, буера, торкшкоуты, верейки. Приказываю каждое воскресенье маневры совершать, а коли выстрел произведет пушка из городской части — и в будни. Вы у меня смекать станете, чем остойчивость от метацентра отличается, а брашпиль от буйрепа.
Заскучали сановники, стали тяжко вздыхать. Кто-то с легкой надеждой спросил:
— А коли сгорит али, скажем, утонет?
— Не мечтайте! — Петр грозно нахмурился. — Постройте судно гораздо большее. За уклонение накажу сурово.
Понурив головы, про себя матеря Петра, суда разобрали, и на маневры ходили, и паруса ставить учились, и в направлениях ветров разуметь начали.
Среди же тех, кто остался весьма доволен подарком государя, был шаутбенахт (морской чин, равный сухопутному генерал-майору) фон Гольц, тот самый, что в октябре 1721 года из Гельсингфорса переправил в Санкт-Петербург Богатырева, доставившего Петру долгожданный трактат о мире со Швецией. Он получил небольшую, но роскошную яхту «Фортуна», на которой со своей семьей совершал дальние и ближние прогулки.
Большой знаток кораблестроения, фон Гольц восхищался:
— Моя «Фортуна» вполне красавица, а ход — что птица летит.
И он был прав.
Еще утром из городской части бухнула пушка: невская флотилия устремилась к причалу — перевозить гостей на остров.
Причиной сего стало… блестящее празднество, которое устраивал Меншиков по случаю переезда в его дворец Петра II, жениха дочери Марии.
К причалу одна за другой подкатывали роскошные кареты. Из них вылезали очаровательные дамы и важные господа, все в траурных одеждах, сшитых по последней парижской моде. (Заметим, что траурные цвета впервые на Руси были употреблены двумя годами раньше — во время похорон Петра Великого.)
Гости довольно плотной толпой сгрудились возле сходен. Каждый желал быстрее других предстать перед лицом генералиссимуса Меншикова, а заодно и Петра II. Сходни под напором тел прогибались, кто-то с отчаянным криком «Тону!» полетел в воду.
Выбивая искры из булыжной мостовой, сорвав удилами пену, подлетел на кауром жеребце бравый Богатырев. С необыкновенной легкостью для своего шестипудового тела он соскочил с седла, бросив поводья дежурному офицеру. Ждать гвардейскому полковнику было равносильно оскорблению действием.
Расталкивая великосветскую толпу, он ринулся к сходням. В этот момент к причалу подходила изящная, столь Богатыреву памятная по переходу из Гельсингфорса в Петербург «Фортуна» фон Гольца. Шаутбенахт с семейными напрасно пытался взойти на сходни. Стоявшие впереди жаждали забраться на чужое судно.
Богатырев проревел:
— Прочь с дороги! Донесение государственной важности!
Атлетическим плечом он раздвинул толпу, громадной лапой сграбастал крошечную ручку девицы фон Гольц — хрупкой, светловолосой, в белом декольтированном платье (белый цвет, наравне с черным, считается траурным). Он увидел в разрезе платья соблазнительные тугие полушария, уловил на своем лице восторженный взор. «Господи, — затрепетал Богатырев, — как манящие синие озера очи ее. Я влюблен».
Не выпуская руки, Богатырев провел девицу на корму, усадил в одно из глубоких кресел, нарочно поставленных для нынешнего случая. Сам остался стоять, широко расставив длинные ноги и оперевшись на брашпиль.
Отдали швартовы, яхта отвалила от причала, легко пошла наискосок убегающей волне. В лицо рванул мягкий ветерок, чуть пахнувший морем. Яхту то подымало, то опускало.
— Вы любите морские прогулки? — любезно улыбнулся Богатырев.
— Очень! — Девушка понизила голос и, словно посвящая в тайну, доверительно молвила: — Я даже паруса ставить умею, батюшка мой, Козьма Петрович, учил. А вы в каком полку служите? — говорила она просто, без малейшего жеманства.
— Я полковник Семеновского лейб-гусарского полка Сергей Матвеевич Богатырев. — Он назвал себя не без гордости.
— Ах, тот самый? Мой батюшка много рассказывал о вас. — Девушка простодушно прижала ладошку ко рту. В ее глазах светился неподдельный интерес: не каждый же день доводится на яхте кататься со знаменитым столичным красавцем и фаворитом императрицы. — А меня зовут Ириной…
— Красивое имя. — Вдруг спохватился: — Так завтра день вашего ангела! — Повернулся к дородной мамаше: — Поздравляю вас, госпожа фон Гольц, с именинницей. Ирина — загляденье, на вас похожа.
— Мы и не думали гостей собирать, — улыбнулась супруга шаутбенахта, гвардейский полковник явно покорил и ее. — Траур все ж! Но коли во дворце светлейшего праздник, так отчего нам скромный обед не устроить? Будут лишь свои, и вас, господин Богатырев, вельми просим.
Фон Гольц приветливо, как старому другу, улыбнулся полковнику:
— Обязательно ждем вас, Сергей Матвеевич, к шести. — Вздохнул: — А вот празднество светлейшего, боюсь, неуместно.
— Согласен с вами, Козьма Петрович. Тем более я только что зрел покойную императрицу с распоротым животом и спиртовой маской на лице.
Услыхав такую страсть, Ирина чуть не упала в обморок:
— Ах, как можно!
Яхта, описав изящный полукруг, мягко стукнулась о причал. В воздух взлетела чалка.
Гости поднялись по широким дворцовым ступеням.
Богатырев понесся с депешей к Меншикову. Тот сидел в пудермантеле, вокруг него суетился парикмахер, приводя в окончательный изящный вид светлейшего. Рядом стояли штоф водки и в золотой тарелке квашеная капуста. Осушив чарку, светлейший захватил с тарелки щепоть капусты, заложил в рот и стал хрустко жевать.
— Привез доношение? Что пишет Блументрост? Читай…
— «Ее Императорское Величество десятого апреля впала в горячку. Второго мая кашель значительно умножился, что было вызвано фомикой — воспалительным очагом в легких, и вышел значительный гной, и от той фомики шестого дня мая преставилась».
Светлейший слушал без интереса. Явно мысли его были заняты другим. Он спросил:
— Нынче мы учинили ревизию драгоценностям покойной государыни. Ты был близок к ней. Скажи, куда могла деться брошь, кою ювелир Рокентин делал, а потом посягал украсть, за что сожжен был?
— Нет, светлейший, я про сию брошь ничего не ведаю. Знаю только, что ценность ее необыкновенная, сказывают, поболее трехсот тысяч рублев.
— Сие так! Брошь Петр Великий презентовал императрице к ее коронованию. Я тоже лепту внес: одних бриллиантов шесть десятков пожертвовал. И вот ныне исчезла она. — И светлейший с подозрением вперился взглядом в Богатырева. С угрозой добавил: — Учиним розыск, из-под земли вора достанем!
Нечистый на руку человек твердо убежден, что и весь мир состоит из воров. Светлейший исключением не являлся.
На другой день влюбленный Богатырев ужинал в доме фон Гольца. Один за другим поднимали тосты в честь именинницы Ирины. Стол был небольшим — всего на двадцать персон. Собрались друзья и родственники, в основном морские офицеры. Среди прочих был и старинный приятель Богатырева — капитан Чердынцев, командир третьей роты Невского полка, тот самый, у которого когда-то приютился бежавший из-под караула будущий фаворит.
Пили шампанское, говорили о том, как Меншиков ловко своих врагов обошел:
— Шафирова отправил в хладный Архангельск, Ягужинского — на Украину. Не нынче завтра выдворит из России злобного герцога Голштинского, — усмехнулся Чердынцев.
Мужественный фон Гольц заметил:
— При всех государях воровали. Не боялись даже Иоанна Васильевича, тащили и при Петре Великом. А нынче ворам и вовсе укорота не стало. И то, самый главный тать — светлейший.
Чердынцев весело тряхнул копной каштановых волос:
— Весь Питербурх ведает, что он вместе с пожитками молодого государя перетащил к себе драгоценности покойной императрицы. По указу матушки Екатерины из казны герцогу Басевичу следует двадцать тысяч рублев, так Меншиков воровски все заграбастал себе, а у герцога Голштинского оттягал аж шестьдесят. Россию, словно девку похабную, насилуют. А пикни, тут же на дыбе растянут. — Кровь бесстрашных потомков — донских казаков — говорила в капитане.
Нашим влюбленным все эти разговоры были скучны. Они потихоньку улизнули из дома и, взявшись за руки, бродили по тенистым аллеям молодого парка.
В «Гроте влюбленных» они поцеловались.
Под сенью длинных, мотающихся ветвей берез, возле журчащего по камушкам ручейка они поклялись в вечной любви. Возле каскада вод, падавших на гранитные плиты с саженной высоты, решили: полковник станет просить у родителей Ирины ее руки.
Давно известно: страстная любовь бывает лишь с первого взгляда.
16 мая 1727 года прах Екатерины Алексеевны переносили в Петропавловский собор. Гроб поставили на обитую черным сукном колесницу, влекомую восьмью лошадями. Как и на похоронах Петра, каждую лошадь вел под уздцы полковник. На старинной гравюре можно разглядеть атлета-красавца Богатырева — он шел первым справа.
Величественное зрелище дополняли унтер-офицеры с алебардами, гоф-фурьеры и придворные гвардейцы со штандартами. Впереди генералы несли корону и державу — все согласно протоколу.
Петропавловский собор все еще строился. По сей причине гроб поставили во временной церкви, возложив на него императорскую мантию.
Бедной императрице погребения пришлось ждать до 1731 года, как и праху Петра. Только тогда их опустили в землю.
Меншиков мог бы теперь насладиться покоем — он был фактическим правителем при Екатерине, держал бразды правления при малолетнем государе. Но его терзало вечное беспокойство всех властителей — боязнь врагов скрытых и явных. А теперь еще крайне досаждала пропажа застежки, вещи любимой.
За трапезным столом, поминая императрицу, он сидел мрачный, время от времени бросая сумрачные подозрительные взоры на Богатырева.
Возле светлейшего расположился Остерман, уроженец Вестфалии, поселившийся в России в 1703 году и сделавший блестящую карьеру: он стал членом Тайного совета и был хитрющим дипломатом. Остерман знал: хочешь засушить могучее дерево — обруби его корни, и дерево засохнет. Желаешь ослабить властелина — лиши его самых верных людей.
Вот и сейчас шептал он подвыпившему Меншикову:
— Сию застежку-аграф все зрели на императрице на рождественском балу. — Многозначительно сощурил глаз, покачал головой. — А оттягал застежку твой, Александр Данилович, клеврет и императрицы угодник Богатырев. Он все терся возле покойной, а потом из-за царицыной шкатулки подрался с Девиером, хотел воровать ее.
— Сице, сице… — бормотал Меншиков. — Девиера в Сибирь уже отправили?
— В застенке он, отлеживается после дыбы и кнута. Коли, Александр Данилович, прикажете, так я его строго расспрошу.
Меншиков малость подумал и согласно тряхнул головой. С парика посыпалась пудра.
Остерман изощрился в допросах. Немало дней он провел возле дыбы, немало стонов и криков наслушался, крови и вывернутых членов навидался. После тризны минуло дня три. Сидя против сверженного и изломанного генерал-полицмейстера Девиера, спрашивал так, что ответ напрашивался сам:
— Скажи-ка, Антон, в том ларце, что хотел у тебя воровски отнять полковник Богатырев и который ты честным образом принес в спальню покойной императрицы, была застежка, кою бриллиантщик Рокентин делал?
Девиер, чтоб не висеть более на дыбе, готов был показать, что все сокровища мира находятся у ненавистного гвардии полковника: после того как Богатырев помешал ему ларец умыкнуть, Девиер его люто возненавидел. Опустив воровато глаза, хрипло выдавил:
— Та знатная застежка в ларце лежала. Богатырев под бивал меня: «Давай вместе застежку украдем, камни вы ковыряем и поделим. Тогда до старости забот ведать не будем».
Подьячий, разбрызгивая чернила, торопливо скрипел пером, закончил, присыпал песком. Дал Девиеру подписать.
Счастливый Остерман понесся к светлейшему.
Судьба гвардейского полковника накренилась в опасную сторону.
Богатырев, не привыкший важные дела откладывать в долгий ящик, уже на следующий день после объяснения в чувствах просил у супругов фон Гольц руки их дочери.
Согласие было, разумеется, получено. Помолвку назначили на 1 июля — День святых Козьмы и Демьяна.
На правах своего человека Богатырев стал запросто бывать в доме шаутбенахта. Однажды полковник разделил с семьей невесты загородную прогулку. Несколько карет и телег везли самовары, чайный сервиз, вина, закуски, слуг.
Проезжали берегом Черной речки. Когда поравнялись с Лазаревским кладбищем, Богатырев приказал кучеру остановиться. Он пригласил шаутбенахта и его семейных выйти из кареты, протянул вперед руку и задумчиво, с легкой печалью молвил:
— Вон холмик едва приметный, зрите? Сие место вечного покоя особы, среди придворных дам отличавшейся красотой и… амурными похождениями.
— Кто она? Почему зазорно похоронена за оградой? — воскликнула Ирина.
— Это камер-фрейлина покойной императрицы и фаворитка Меншикова Анна Зонеберг. Когда жадность заглушает чувство благодарности, это всегда кончается скверно. Анна умела красиво излагать мысли на бумаге. Но сей дар пошел ей во вред. Корысти ради она составляла подметные письма, в коих уничижительно отзывалась о покойной ныне императрице и своем благодетеле Меншикове. В наказание, когда открылось лаянье Анны, мы, гвардейцы, живой бросили ее в могилу. Почти три дня из-под земли слышались стоны. Уже опосля в разных потаенных местах ее покоев обнаружили драгоценности, кои Анна тайком уносила от Екатерины Алексеевны. Так что наказание сия неверная девица заслужила вполне.
Все глубоко вздохнули, а Ирина с грустью молвила:
— И все равно жаль ее! Такая страшная смерть…
Кучер тронул вожжи, лошади покатили дальше.
Фон Гольц с тревогой произнес:
— А что теперь будет? Всем будет править Меншиков, а он вор отъявленный, готов все государство себе за пазуху заложить. Малолетний же царь лишь два развлечения знает — звериную охоту и, — фон Гольц понизил голос, чтобы дамы не слыхали, — без отдыха лазит девкам под юбки. Говорят, к самой цесаревне Елизавете Петровне подбирается.
— Это так! — согласился Богатырев. — Остерман, нынешний наставник Петра, говорит: «Боюсь их вдвоем оставлять!» А ведь Петру даже тринадцати лет нет. Сия жажда плотских утех весьма удивительна в столь юном возрасте.
— Меншиков, понятно, опасается сближения Петра с Елизаветой, его цель — скорее сыграть свадьбу государя со своей дочерью Марией.
…Едва карета остановилась возле дома фон Гольца, как офицеры, скучавшие на крыльце, в которых Богатырев узнал охрану светлейшего, бросились на него, отобрали шпагу и под строгим караулом повезли на Васильевский остров.
В тот же день произвели обыски в доме Богатырева и в Семеновских казармах, в комнатах, кои полковник там занимал. Нашли медальон с портретом покойной императрицы и перстень с крупным бриллиантом, на котором был вензель Екатерины.
— Это презенты матушки-государыни! Где застежка? Понятия не имею, — объяснил Богатырев.
Меншиков, раздувая ноздри и редко пропуская слова сквозь стиснутые губы, выдавил:
— Ты, полковник, будешь сидеть в казематной клети, что с торца моего дворца, до той поры, пока не вернешь застежку.
Богатырев с презрением обжег взглядом светлейшего, произнес:
— Нынче утром проезжал я Лазаревское кладбище. И подумалось вот что. Среди тех, кто Анну Зонеберг живьем в могилу швырял, оказался и я, тогда еще капитан. Сия фрейлина на руку была нечиста и наказание свое заслужила. — Особенным взором впился в светлейшего. — Воровство — страшный грех, и каждый негодяй, покусившийся на чужое добро, обязательно по платится.
Меншиков намек понял, злобно скрипнул зубами:
— Дело говори, а проповеди попам оставь!
— Фрейлина-то, она ведь вся драгоценностями увешана была. Трубецкой об ее бриллиант аж руку себе раскровянил. Гвардейцам не пристало с бабы бриллианты стягивать, вот ее в могилу так и швырнули. Мысль ныне меня обнадеживает: не на ней ли застежка осталась?
Меншиков выкатил на Богатырева ледяные буркалы:
— Все сказал? Эй, караул, отведи сего вора под запор. Ишь, прелагатай, плутовство выдумал: «На ней застежка!» Ты бы, извратный, самый первый с нее сдернул.
Богатырев усмехнулся, с презрением посмотрел на Меншикова:
— Сколько же в тебе, светлейший, злобы и жадности!
Заорал тот, ногами затопал:
— Тащи его под запор! Язык вырву! И нынче же указ — отобрать деревеньку, кою тебе Екатеринушка покойная по бабьей простоте пожаловала.
Оставшись один, Меншиков, однако, задумался: «А застежку, может, и впрямь с фрейлиной в землю закопали? Навряд ли, но проверить следует».
Вызвал троих гвардейцев, сам сел в карету — дельце важное, почто людишек в соблазн вводить? — прихватили лопаты и отправились к Лазаревскому кладбищу. Не таясь людей (кого смущаться, сам не ниже государя!), раскопали могилу, достали изрядно разложившийся, шибанувший в нос гнусным запахом и источенный червями труп Анны. С пальцев сдернули четыре крупных камня — рубины и изумруды, с шеи — золотой кулон на витой цепочке. На разодранном платье, под кружевной пелеринкой, обнаружили богатую застежку, ради которой принял смерть на костре Рокентин.
Меншиков растянул в счастливой улыбке рот:
— Нашлась-таки!
И подумал: «Надо сказать, чтобы полковника отпустили!» Но тут же пришла трезвая мысль: «А для чего? Ишь, зазреть хотел меня, злобный-де я и жадный. Нет, слугой верным он теперь не будет, лютой злобой весь дышит, а врагов и без него хватает».
Вернувшись к себе, приказал:
— Щеглова ко мне!
Явился начальник дворцового караула — громадный, полноватый мужчина с неохватной талией и с чистыми глазами невинного младенца.
Меншиков ласково похлопал его по плечу:
— Вань, вина хочешь? Из Галиции привезли полдюжины бочонков. Мы нынче с государем уходим на охоту. В угловой, знаешь, сидит полковник Богатырев. К моему приезду чтоб духу его не было.
— Отпустить, что ль?
— Я тебе отпущу! — Помахал кулаком, как это Петр делал. Вдруг весело загоготал: — Ну да, отпусти… под воду. Дай ему винца испить, того, что на верхней полке в библиотеке моей стоит. Когда ноги протянет, в мешок — и под воду, да груз потяжелей, чтоб волной не подняло… Нам сплетни — лишнее. Да что, Вань, мне тебя вразумлять? Отыди к себе.
Минуло три дня. Однажды в полночь, впрочем довольно светлую, Богатырев лежал на узкой койке, подложив под голову руки, и размышлял: «Когда же светлейший уразумеет, что я невиновен, и отпустит из заточения?»
Вдруг слуха его коснулся чудный неземной голос:
— Сергей Матвеевич, вы меня слышите?
Богатырев подскочил к зарешеченному окну, в светлом сумраке белой ночи увидал Ирину. Радостно улыбнулся:
— Ирина, желанная моя! Каким образом?..
Возлюбленная прервала его:
— Начальник дворцового караула — папашин приятель. Мы на яхте, отец в ней ждет. Меншиков жаждет отравить вас, но Щеглов спасет. Сегодня он принесет вино, вы смело пейте, там яда нет. Притворитесь мертвым. Моряки вас положат в баркас, а мы с папой вас в полверсте от Васильевского острова встретим, к себе переложим. Моряки верны Щеглову.
— А что дальше?
— Убежим в одну из наших дальних деревушек. Обвенчаемся. Я, Сергей Матвеевич, вам много детишек рожу. Согласны? — Рассмеялась, словно серебряный колоколец зазвенел.
— Согласен, коли мальчишек будет немало…
Возлюбленная послала воздушный поцелуй, торопливо проговорила:
— Скоро увидимся! А пока следует мне поторопиться… — И она скрылась за углом.
И почти тут же загремел засов. Вошел Щеглов с тремя стражниками. Он деловито сказал:
— Светлейший прислал вам, господин полковник, вина. Испейте, и Александр Данилович нынче же избавит вас от узилища.
Один из стражников на подносе подал большой серебряный с эмалью кубок. Богатырев осушил его, вытер платком уста, с усмешкой произнес:
— Передайте светлейшему, что он умеет награждать преданность, — и вдруг, хитро подмигнув Щеглову, скорчился, покатился по полу. — Ах, жжет, помираю…
Стражники удалились, Богатырев остался недвижным лежать на полу.
Прошло немного времени, как Щеглов вернулся к морякам. Они засунули Богатырева в мешок и, кряхтя, потащили на причал. Тут моряки положили мешок на дно небольшого ялика, в котором уже сидели двое верных Щеглову людей.
Отчалив, взяли курс в сторону залива. Вдруг из-за луки мелькнули паруса «Фортуны». Мешок был развязан, оживший полковник счастливо улыбнулся:
— Коль скоро отрава Меншикова меня не взяла, буду сто лет здравствовать.
Богатырев с чувством пожал руку Щеглову и его помощникам и перелез на борт подошедшей «Фортуны». За рулем стоял Чердынцев, снастями занимались фон Гольц и его дочь.
Ирина, не тая чувств, бросилась на грудь Богатырева, разрыдалась:
— Милый!..
Еще не успели нарадоваться избавлению от гибели, как фон Гольц с тревогой указал вперед:
— Что это? Меншиков по воде возвращается с охоты. Мы идем по ветру, может, проскользнем мимо? Сергей Матвеевич, спрячься в каюте.
Богатырев юркнул в каюту.
Но Богатырев не ведал, что с большой царской яхты за ними наблюдали в подзорную трубу и тут же донесли Меншикову:
— Светлейший, какая-то фигура поспешно скрылась в каюте.
— Дайте знать, чтоб к нам подошли! — приказал светлейший.
Сигнальщик подскочил к корме, пальнул из сигнальной пушки, замахал вдоль борта белым флагом.
Однако яхта курса не меняла.
Сигнальщик схватил жестяной рупор, заорал:
— Меняй курс, подойди к борту!
Беглецы сделали вид, что команды не поняли, стали спешно отворачивать в сторону, желая избежать ненужной встречи.
Но ветер был слаб, побег не удался.
Весельный баркас, сопровождавший светлейшего, уже подходил к «Фортуне», готовясь взять ее на абордаж.
Богатырев понял, что в каюте не отсидеться. Он выскочил на палубу с каким-то тесаком и уложил двух матросов, первыми забравшихся на яхту.
Отчаянно размахивая шпагами, ему на помощь бросились Чердынцев и фон Гольц. Еще трое преследователей рухнули под напором беглецов.
Но пуля насмерть сразила верного друга — капитана Чердынцева. Обливаясь кровью от раны в плече, выронил шпагу фон Гольц. Пять или шесть нападавших навалились на Богатырева, выбили у него тесак.
Битва была проиграна.
Наставя в спину шпаги, Богатырева повели к баркасу, дабы немедля доставить к светлейшему, яхта которого успела подойти довольно близко к месту сражения. Проходя мимо Ирины, Богатырев на мгновение остановился, поцеловал ее в губы:
— Прощай, любимая! Мечтал быть с тобой всегда, да Бог, видать, судил иначе.
И вдруг, сильной рукой оттолкнув матросов, он бросился в воду. Широко загребая руками и взбурливая пену ногами, стремительно поплыл к берегу.
— Стреляй, уйдет! — заорал Меншиков и первым схватился за пищаль, открыл пальбу.
К нему присоединились и другие, в том числе малолетний любитель охоты Петр.
Вода вокруг Богатырева запузырилась от пуль. А потом окрасилась кровью. Славный гвардейский полковник и последний фаворит супруги Петра Великого на поверхности больше не появился.
Его возлюбленная, страшными глазами смотревшая на происходящее, вдруг крикнула:
— Нет, милый, нас никто не разлучит! — Она метнулась в воду и сразу же скрылась в пучине.
…Солнце уже взошло над водой, обещая новый, полный теплого света, тихий денек.
Александр Данилович мог торжествовать. Близилось венчание княжны Марии Александровны Меншиковой с государем. Все враги были уничтожены или подмяты.
Но Господь правду видит. Гром грянул с чистого неба. Несокрушимое доселе здоровье временщика вдруг пошатнулось. У него без видимой причины появилось кровохарканье.
Блументрост, осмотрев больного, задумчиво покачал головой:
— Светлейший князь, кровь, кою вы извергаете, цвета алого, и притом пенистая, из чего надлежит заключить, беря во внимание красноту щек, одышку и кашель: сия лихорадка легочная. Должен признаться: на благоприятный исход болезни надеяться трудно. Прописываю вам холодную воду с борной кислотой, кою употреблять будете по своему произволу. И еще пластырь к груди против болящего места. Не рекомендуется курение и употребление горячительных напитков.
Тем временем юный Петр, обретший вдруг свободу действий, бежал с Васильевского острова. Ему весьма противна была невеста — княжна Меншикова.
Государь вздыхал по своей тетке — Елизавете. Теперь он поспешил прочитать ей сонеты, кои сам и сочинял. В свои семнадцать лет, огневолосая, стройная, полногрудая, всегда оживленная и полная женского очарования, она покорила юнца. Кроме того, у них было общее увлечение — охота.
Меншиков, вопреки усилиям светил медицины, выздоровел. Но прежнего влияния на государя не имел. Тот откровенно сторонился светлейшего, предпочитая общество князя Ивана Долгорукова, который чуть не каждую ночь водил его на свидания с легкодоступными девицами.
Дошло до того, что даже хитрая лиса Остерман начал открыто грубить Меншикову.
7 сентября 1727 года наступила развязка: Петр приказал арестовать светлейшего.
Грянуло следствие.
У друга Петра Великого были конфискованы несметные сокровища: девяносто тысяч крепостных крестьян, восемь миллионов золотых червонцев, тридцать миллионов серебряной монеты, на три миллиона драгоценностей, двести пудов (!) серебряной посуды. А еще — бесчисленные дома в Москве, Ораниенбауме, Ямбурге, Нарве, громадные поместья в тридцати шести губерниях Великороссии.
Чуть позже выяснится, что в банках Лондона и Амстердама хранится девять миллионов рублей… Всего не перечесть!
Ах, властители, куда вы хапаете? Жизнь так непрочна и коротка.
Меншиков был обобран до нитки, ему и семейным не оставили даже сменного белья. Он со своей семьей был отправлен в городок Березов, построенный среди тундры, в тысяче верстах от Тобольска, на обрывистом берегу реки Сосьвы. Когда Меншиковы прибыли в Тобольск, озверелая толпа начала швырять в них камнями. Светлейший выпрямился во весь рост, воскликнул: «Бейте меня, а женщины ни при чем».
Жена светлейшего княгиня Дарья по дороге скончалась.
Заведомый лихоимец, предполагаемый делатель фальшивой монеты, в дни тяжких испытаний проявил истинное величие духа, столь свойственное русскому человеку.
Впрочем, край блистательной судьбы был уже близок. В ноябре 1729 года знаменитый сподвижник Петра Великого скончался от повторного апоплексического удара. Накануне смерти он вдруг вспомнил полковника Богатырева: «Я виноват в его печальной судьбе. Будь он со мною рядом, возможно, я избежал бы многих бед».
Спустя месяц отдала Богу душу дочь Меншикова — красавица Мария, бывшая царская невеста.
«Судьба играет человеком…» Эта или подобная мысль наверняка припомнилась и врагу Меншикова — Остерману. Бывший вице-канцлер и граф в марте 1742 года был заточен в березовский острог. Как писали современники опального, «он имел неосторожность возбудить против себя гнев и особенное нерасположение императрицы Елизаветы Петровны». Суд приговорил Остермана к смертной казни, но государыня — страстная противница лишения жизни даже преступников — заменила отрубание головы пожизненным заключением.
22 мая 1747 года начальник караула донес Сенату, что «нынче в четвертом часу пополудни бывший граф Остерман в остроге городка Березова от грудной болезни и головного обморока волею Божиею умре».
Все участники освобождения гвардейского полковника Богатырева были еще в 1730 году, после смерти Петра II, выпущены на свободу.
Тела влюбленных уже на следующий день после их гибели прибило к берегу. При этом они самым непостижимым образом лежали рядом — друг возле друга, словно взявшись за руки.
Молодых похоронила супруга фон Гольца. Местом упокоения стало Лазаревское кладбище. Почти двести лет сохранялась большая плита лабрадорита сказочной красоты, менявшего свой цвет с черного на синий. И хотя за давностью лет надписи на плите так истончились, что разобрать их никто не умел, но и летом, и зимой, среди глубоких снегов, сюда приходили люди.
Сказывают, могилку посетил сам великий Пушкин.
Зачем шли они? Наверное, для того, чтобы испытать жуткую близость к тем, кто пылал самой возвышенной страстью — страстью верной любви.
Так закончилась эпоха Петра Алексеевича Великого, полная человеческих страданий и государственных перемен.