Почему я внезапно ушёл из движения новых правых и его самого прекрасного цветка, GRECE[13], в 1986 году? Ответ очень прост. Нет, меня не завербовало ЦРУ, и я не сошёл с ума после укуса поющего рок–н–ролл комара. Во–первых, некоторые рабочие проекты не давали мне принимать активное участие в деятельности GRECE; во–вторых, я заметил, что настрой и общее направление этого движения теряет импульс и превращает его в какую–то компанию или клуб по интересам. В–третьих, идеология новых правых постепенно менялась в неверную, по моему мнению, сторону. Возникла угроза маргинализации движения, несмотря на непреходящую ценность его членов. Я ничего не мог с этим поделать. Через 12 лет мой диагноз подтвердился — влиятельность новых правых уменьшилась. Почему?

В свое время каждый выпуск «Элеман» («Eléments»)[14] был идеологической баррикадой, привлекающей яростные отзывы традиционной прессы. Сегодня этот журнал стал почти что замкнутым, а широкая образованная публика и властные круги его игнорируют. Сходным образом и «Парижские конференции» больше не получают того внимания СМИ, которого они удостаивались 80–х. Пусть они собирают примерно то же количество людей, но не стали ли они вечерами воспоминаний клуба ветеранов? Кроме этого, я сомневаюсь, что GRECE по–прежнему способна, как в былые годы, заполнять залы крупных французских и бельгийских городов еженедельными конференциями и семинарами. Единственный недавний случай, к которому имели отношение новые правые, это диспут в журнале «Кризис» по поводу надувательства современного искусства: основная тема, которая шокировала мелких мастеров, получающих субсидии, и художников–жиголо от мэйнстримного не–искусства. Увы, это освещение в СМИ было краткосрочным и недостаточным: в конце концов, широкие массы его в целом проигнорировали, чего не скажешь о поднимавшихся нами до середины 80–х горячих спорах по главным вопросам, которые распространялись повсюду: от США до СССР.

Сегодня даже наиболее интересные работы новых правых вращаются лишь в узкой группе последователей, в то время как банальности, целомудренные и многословные глупости, а также лицемерные каламбуры таких людей, как Ферри[15], Серр[16] и Конт–Спонвиль[17], как и глупости Бурдьё[18] и бездарная ипохондрия Бернара–Анри Леви[19] — посредственностей, выставленным интеллектуалами в СМИ, подконтрольных нынешнему мягкому тоталитаризму, — распространяются благодаря нахальному самомнению идиотов. Это поражение. Однако поражение в битве не обязательно означает поражение в войне.

Говоря вкратце, новых правых вытеснили на обочину. К сожалению, это движение превратилось в идеологическое гетто. Теперь оно видит себя не энергичной командой, накапливающей энергию с конечной целью взятия власти, а скорее довольно скромным издательством с ограниченными амбициями, заодно организующим конференции. Конечно, в основе этого процесса маргинализации лежат как внешние причины (враждебная или равнодушная окружающая среда), так и внутренние (проблемы самого движения). Второй тип более важен. От временного поражения можно оправиться, только признав его таковым и взяв на себя ответственность. Скромность порождает амбиции — нельзя развиваться без самокритики. Те, кто обвиняют в своих неудачах врагов, всех прочих и политический климат в целом, не заслуживают победы. Ведь враги по самой логике вещей должны тебя подавлять, а обстоятельства должны быть враждебными. Ошибка состоит в отрицании реальности и опоре на намерения, а не на последствия, в приведении нереалистичных аргументов: «Знаешь, у нас на семинарах народу как раньше»; «В ‘Летнем университете’[20] полно молодёжи». Черт возьми! Хватит уверять себя, что все хорошо, скрывая тем самым реальность. Нужно избегать стерильной полемики и не отвергать положительную самокритику. Вопрос в том, почему новые правые, обладавшие впечатляющим идеологическим арсеналом, объективно теряют позиции? Наблюдаем ли мы закат движения или всего лишь паузу, предвещающую его перезапуск?

Я попытаюсь ответить на этот вопрос, но сначала нужно сделать два предварительных наблюдения. Во–первых, никто в смутно очерченном «идеологически правом» движении Европы не добился такого интеллектуального влияния, которое у новых правых было в конце 80–х. Их единственным потенциальным наследником является возглавляемое, среди прочих, Робером Стойкерсом панъевропейское интеллектуальное движение «Европейские синергии», поражающее меня верностью своего направления, преследованием высоких целей. Однако игра ещё не закончилась. Второе наблюдение: в 1998 году единственный случай подлинного и весомого влияния новых правых на общество в целом ограничился сбежавшими оттуда в «Национальный фронт»[21] членами, которые придали организации антиамериканский курс — настоящая умственная революция для этого движения. С другой стороны, влияние новых правых заметно в формировании широко распространенной культурной и экономической враждебности по отношению к американизации («французское исключение») — враждебности, остающейся в целом бесплодной, учитывая вялость властных кругов. Так что, в целом, конкретный идеологический вклад новых правых довольно слаб.

Начиная с 1986 года я начал ощущать, что не осталось никакого рвения и усердия, а дух замкнутого общества и литературный языческий романтизм подменили собой историческую волю. Я видел, что главной целью стало не основание школы мысли, не проявление конкретного идеологического влияния, не развитие радикальной мысли при помощи «шокирующих идей», а скорее своего рода элегантный интеллектуализм и укрепление «сообщества» — благородное дело при опоре на реальную силу, но лишь разлагающее в данном случае.

Необходимо проанализировать причины этого спада, который, уложившийся в менее чем десять лет, был куда внезапней и смертоносней упадка старой «Аксьон Франсез»[22]… Как и почему ведущее альтернативное идеологическое движение послевоенной Европы превратилось всего лишь в комету? Какие уроки можно из этого вынести? И что нам делать теперь? Можно ли вновь запустить этот механизм?

Конечно, никто не знает, что останется в будущей истории из массы текстов, создаваемых новыми правыми и их последователями. Без сомнения, будут свои продолжения, подтверждения и переосмысления. Возможно, будет и революция в 2050 году? Но давайте пока говорить о настоящем, прежде чем переходить к обсуждению стратегий восстановления.

Это верно, что культурные сообщества, теоретические журналы и новые интеллектуальные системы теперь сталкиваются с громадными проблемами, которых не было ещё двадцать лет назад: с концом пирамидального распространения знания; с тяжёлой артиллерией культурно–развлекательной индустрии, маргинализующей и скрывающей всю новую или бунтарскую мысль; с огромным количеством новых СМИ и т. д. Эти внешние причины, однако, не объясняют сути дела. Новые правые могли бы превратить препятствия в новые возможности, адаптировав свою коммуникационную стратегию к новому времени. Они не смогли сделать этого — мы не смогли сделать этого. Мы не смогли увидеть приближающийся метеор.

Я считаю, что главными причинами этого провала стали:

1. Появление конкурентоспособного «Национального фронта» и превратно понятое новыми правыми учение Антонио Грамши[23];

2. Усиление цензуры в традиционных СМИ после укрепления идеологического запрета на все виды альтернативной мысли: новые правые подчинились этому диктату, не осмелившись противопоставить ему изобретательную, дезориентирующую и провокационную реакцию;

3. Глубокая неадекватность публикаций новых правых в контексте современных стратегий коммуникации СМИ вкупе с неэффективной политикой редакторов;

4. Постоянное использование устаревшей «аппаратной логики», свойственной политическим партиям и не подходящей для движения и школы мысли, а также журналистская или редакционная политика, приведшая к утечке кадров по причине «аппаратных проблем»;

5. Некоторая идеологическая окаменелость в сочетании с настаиванием на «правой культурной приверженности к прошлому и его сентиментализации», отвержение идеи «радикальной мысли» — единственной мысли, способной дать шоковый импульс и обратить на себя внимание СМИ. К этому можно прибавить противоречие между подразумевающимися евроимперскими отсылками и открытой «этноплюралистической» или даже одобряющей иммиграцию позицией;

6. (Неизвестное доселе) смягчение доктрины по экономическим и научным вопросам и пышный расцвет литературных рассуждений;

7. Предпочтение критики позитивным формулам, реакции — действию.

Давайте изучим некоторые эти вопросы.

На первый взгляд, «Национальный фронт» не может быть соперником новых правых, никогда не объявлявших себя французскими националистами. Однако и в правом движении существуют некоторые «шлюзы». Наименее идеологически рафинированная публика (или клиентура?) всегда притягивается к самому крупному полюсу. В начале 80–х GRECE была важнейшей организацией в этой сфере политики: «Национальный фронт» считался микроскопической группой ни на что не годных бездельников. Мы считали их фанатиками, папистами, реакционерами, американскими прислужниками, ура–патриотами и врагами Европы. Ле Пену — этому мутящему воду необуланжисту[24], старому вояке с лицом пирата — было закрыт вход на наши собрания.

Затем всё перевернулось: «Фронт» приобрел несомненное влияние, а GRECE уже не была единственным полюсом притяжения в правом движении. Кадры и лидеры, как вода, бегущая из крана, пусть даже ценой пересмотра своей идеологии (слишком человеческий поступок) перемещались туда, где что–то происходило: в «Национальный фронт». Барде, Бло, Ле Галлу, Мартинез, Мегрэ, Мийо, Виаль и около двадцати прочих — все достойные люди, прежде тесно связанные с GRECE — передали свои силы Национальному фронту. Если бы он не был образован, скорее всего, этот важный «человеческий ресурс» остался бы в сфере новых правых. Настоящая утечка мозгов…

Другой причиной падения влиятельности GRECE является переманивание «Национальным фронтом» внимания СМИ — феномен, хорошо известный рекламщикам. СМИ, околдованные шокирующей неполиткорректностью «Национального фронта» и его президента, быстро забыли о новых правых, производивших свои тексты и организующих куда менее привлекательные и провокационные мероприятия. С конца 80–х «Фронт» играл роль медиа–завесы для новых правых, которые, как мы увидим, не смогли отреагировать и открыть ответный огонь.

Следует также сказать, что одной из помех для новых правых стало превратное понимание грамшизма, основанное на принятии стратегии «всё через культуру, всё через интеллект».

В нашей метаполитической «грамшистской» стратегии мы просто недооценили тот факт, что культурная битва, о которой говорил Грамши, была связана с политической и экономической битвой Итальянской коммунистической партии и происходила не в пустоте. Однако, к сожалению, Грамши мы так и не прочитали… Мы создали себе лишь самонадеянный псевдограмшизм. Для того чтобы идеологическое и культурное действие было эффективным, его должны поддержать конкретные политические силы, которые оно интегрирует и расширяет. Например, бывший CERES[25] Шевенмана или SOS–Racisme — спутники Социалистической партии — это отличный пример успешной пропаганды. Определяя основную идею новых правых в 70–х годах, мы просто недооценили политический элемент.

Переоценив культурный и интеллектуальный полюс, пользуясь искажённой точкой зрения (перенятой из работ Огюстена Кошена[26]), черпавшей вдохновение в культурных кругах, существовавших до Французской революции, мы слишком быстро похоронили выигрышную политическую стратегию прошлого — и настоящего, не осознав современную формулу «интеллектуальная и культурная пропаганда в сочетании с электоральной и политической мобилизацией». Мы забыли, что живем уже не в XVIII веке, что каждые полгода проходят всевозможные выборы, что политики — медиа–глашатаи партийной системы. Стратегия «всё через культуру» работала лишь в прошлом, когда отсутствовали выборы… Мы слишком рано объявили о смерти политики. Об этом свидетельствует тот факт, что «Либерасьон»[27] куда сильнее озабочена растущей медиа–активностью ассоциации Пьера Виаля «Тёрр э пёпль» («Земля и народ») — культурного и интеллектуального движения, связанного с деятельностью партии «Национальный фронт», чем кругами друзей Мадлен[28] и Юппе[29].

Какова причина этого? Интеллектуальные движения, добивающиеся внимания публики, облекают в слова мысли о существующих проблемах, а также представляют собой конкретную политическую угрозу.

Таким образом, положение новых правых становилось всё хуже и хуже — они лишились политического тыла и были отрезаны от собственной аудитории, чьи взгляды по большей части совпадали с позициями «Национального фронта». Аудитория новых правых была озадачена их непостижимой идеологической ориентацией на страны третьего мира и ислам, считала её выражением безразличного к проблемам иммиграции «буржуазного мышления» или даже свидетельством нашего заигрывания с левыми неякобинского толка. Начиная с этого времени новых правых, неспособных привлечь новых людей, постепенно поглощал Фронт — культурная ценность текстов просто не могла догнать смещение идеологических акцентов. Без сомнения, как мы увидим, растущая враждебность СМИ также затрудняла распространение идей новых правых. Система уделила работам де Бенуа ограниченную сферу влияния, как то уже было с Рюйером и Фрейдом (но не Дебором, реабилитированным парамарксистом).

Однако не заблуждайтесь: это ни в коем случае не оправдание. Сильное давление на власть со стороны хорошо интегрированных кругов меньшинств и лобби, таких как SOS–Racisme, MRAP, LICRA, DAL, Ras l’Front, LDH, ACT–UP или «Гринпис», а также различных вдохновляющих их идеологий нельзя объяснить их политической ультракорректностью и полной совместимостью с системой: также играет роль тот факт, что они все оказались способны на доходчивое донесение своих мыслей, в ходе которого использовались все трюки нового медиа–цирка. Новые правые не смогли сделать того же, оставшись привязанными к устаревшим способам распространения идей.

Создание устойчивой группы в населении Европы, дестабилизированной «кризисом» и бунтующей против конкретных результатов этой системы, послужило бы новой питательной средой для новых правых.

В начале 80–х усилил свою хватку мягкий тоталитаризм, направленный против всех «некорректных» форм выражения мыслей. Когда поколение 68–го года, пользовавшееся лозунгом «Запрещено запрещать», пришло к власти, оно отличилось конформизмом, любовью к запретам и желанием насадить идеологический порядок.

Цензура осуществляется как посредством законодательного уничтожения свободы мысли и слова (даже путём судебных процессов), так и благодаря намеренному молчанию в СМИ, когда дело касается людей или событий, которые могут привести к волнениям: демонизирование или вымарывание. Новые правые, определённо, стали жертвой такой цензуры, которая даже стала повесткой дня на одном из собраний GRECE. Однако не будем делать из мухи слона. Боюсь, что цензура является отговоркой для обоснования нехватки воли и неспособности рискнуть.

Любая форма цензуры представляет собой стимул, любая форма подавления — испытание: нужно встретить проблемы лицом к лицу, а не жаловаться. Почему же новых правых угрожали запретить, угрожали им преследованиями и насилием? Сказать по правде, они никогда не могли использовать в своих целях «согласованность идей» (уместное определение, созданное Аленом де Бенуа и популяризованное впоследствии Жаном–Франсуа Каном[30], который парадоксальным образом является лакеем политической корректности и господствующего мышления).

С другой стороны, в свои лучшие годы, начиная с 1979–го, новые правые подвергались нескольким серьёзным нападкам в СМИ и даже физическим проявлениям агрессии. Однако сам этот дух битвы придавал им сил и вызывал творческую реакцию.

Нет нужды придумывать оправдания, преувеличивая коварство и всесилие цензуры. Тишину со стороны СМИ можно также объяснить безразличием к новым правым, — движению, которое больше не удивляет, не шокирует и не провоцирует и, несмотря на явную ценность изданных работ, прекратило предлагать что–то новое. Держу пари (я ещё вернусь к этому), что если бы новые правые сохранили боевой дух, если бы желали устраивать провоцирующие обсуждения и формулировать радикальные идеи, молчание СМИ продлилось бы недолго: они обязательно должны атаковать (а значит и рекламировать) всё, противостоящее их системе. Мне платят за знание этого.

Агрессия всегда предоставляет шанс — она распространяет мысль, позволяя ей отточиться и нанести ответный удар. Любой, обладающий умением и волей, должен выводить из себя людей, если хочет, чтобы к нему прислушивались. Что более важно, он должен спасти свои мысли от «обуржуазивания».

У новых правых есть три журнала (скорее похожих на лёгкие буи, а не на маяки): «Нувель Эколь», «Кризис» и «Элеман». Задачей первых двух, теоретических по своей сути, является установление интеллектуальных основ. «Элеман», главный медиа–мост, напротив, позиционирован плохо: он должен быть печатным центром деятельности новых правых, должен обращаться к образованной публике и влиять на приверженцев других направлений мысли, но не справляется с этим. Ему не хватает динамизма, он обращается ко многим ненужным литературным и интеллектуальным темам, в то же время игнорируя многие социальные вопросы; в нем печатаются длинные, сложные и зачастую повторяющиеся статьи, неадекватное оформление с плохими заголовками — всё это ограничивает привлекательность журнала. Макет журнала, особенно в новой версии, эстетически безупречен, но слишком аскетичен и не подходит для столь амбициозного издания.

Однако, несмотря на все это, талант у издателей присутствует. Редакционные ошибки чередуются с отличными репортажами, хоть вторых и слишком мало. Например, обсуждение вреда от автомобилей и достигнутого «прогрессом» тупика, помещённые в выпуск 86 (октябрь 1996 года, «La société folle») служит примером того, что должно регулярно там появляться: крайне интересные для всех темы, захватывающие внимание читателей — своеобразное интеллектуальное очищение мозгов и идеологическое возрождение.

В то время как проводимый «анализ» обычно очень точен и конкретен, практические тезисы и предложения, как правило, не идут дальше простой критики и поднимания вопросов типа «Давайте подискутируем: что же нужно делать?».

Другая ошибка состоит в рассеивании аудитории. Впервые я заметил эту угрозу в начале 80–х. Нам нужно не увеличивать количество изданий, а собраться с силами.

Шарль Шампетье показал мне маленький журнал «Картуш», полный динамичных и стимулирующих обличений. Отлично, но… любой работник сферы коммуникаций скажет вам, что логику этого журнала нужно объединить (и слить воедино) с «Элеман». Короткие тексты, острая информация, живой стиль, и т.д. Даже «Кризис», журнал, считающийся «презентабельным» (но почему?), частично пересекается с «Нувель Эколь», и слишком часто поддается привлекательности парижского сленга, не всегда способствующего дискуссии…

В целом, я говорю вот о чём: я считаю, что некоторые тексты могут быть пригодны лишь для «внутреннего» потребления, но многие другие можно распространять «снаружи», в самом сердце системы. Никогда нельзя недооценивать собственные навыки: талант, сопровожденный смелостью и умом, всегда побеждает цензуру.

Основной причиной спада влиятельности новых правых, проявившегося в 1980–х, стала неясность идеологической линии. Несмотря на качественные аналитические тексты (например, «Homo Consumans» Шампетье или статья о «цветах» Алена де Бенуа в 50–м номере «Нувель Эколь»), к этому мы добавим возврат к доктринальным обличениям и своего рода интеллектуальную помпезность.

Давайте исследуем эти ошибки.

1. С самого начала новые правые и члены GRECE, включая и меня, допускали семантическую неуклюжесть и постоянные оговорки. Двойная риторика многих статей, журналов и книг колебалась между неявными намеками на типичные для ультраправых (особенно немецких) авторов проблемы и символические мотивы, а также антирасистскими, происламскими, псевдолевацкими или поддерживающими страны третьего мира тирадами, которые не обманывали врагов, но озадачивали наших читателей. Я рад указать на эти столь пагубные недостатки, за которые и сам несу ответственность. Сегодняшние новые правые не исправили эти ошибки, а усугубили их.

2. Вторая серьёзная ошибка — эксплуатация и политизация язычества. Начав с верного ницшеанского положения насчет эгалитарной, уравнительной и этномазохистской вредности христианских проповедей, новые правые создали корпус неоязыческих текстов, имеющих свои недостатки. Странным образом, бессознательная отправная точка этого неоязычества была вполне христианской по духу — ответом доктриной на догму. Язычества как такового не существует: есть лишь различные, потенциально бесчисленные виды язычества. Новые правые представляют себя «языческой церковью», не имеющей, кстати говоря, никакого божества. Однако язычество по самой своей природе не может служить метаполитическим знаменем, в отличие от христианства, ислама или иудаизма.

Второй недостаток: ожесточённое антикатоличество (хотя правильнее было бы относиться к нему с безразличием), временами граничащее с антиклерикализмом, при открытой симпатии к исламу. Это рискованная позиция, ведь Европа сталкивается с реальной исламской угрозой, и довольно абсурдная идеологическая установка, ибо ислам — жёсткий теократический монотеизм, «религия пустыни» в своей самой строгой форме — куда строже классического католического генотеизма, сильно смешанного с языческим политеизмом. Более того, сущность языческой точки зрения, состоящей в позиционировании себя не «против», но «за» или «вместе» с кем–то, производит гораздо более конструктивное впечатление. Лично я стал действовать именно так, а новые правые так и не исправились.

Третий недостаток: это язычество было и, кажется, все ещё наполнено формами фольклора, не нашедшими себе места в реальной европейской культуре (в отличие от американской!). С этим я пытался мягко бороться, но всегда безуспешно.

В итоге, одни потенциальные сторонники так и не посмотрели на новых правых, а другие от них сбежали. Почему? В первую очередь, потому что многие не могли понять предпочтение язычества многим более важным и конкретным политическим проблемам: например, разрушению европейской этносферы и мазохистской политике правительств, направленной против рождаемости. Другое следствие: в результате пропаганда язычества в СМИ, особенно во Франции, стала вызывать отвращение. Открытые отсылки к язычеству «напоминают людям секту», как мне однажды сказала одна великая французская актриса, втайне близкая идеям новых правых, но не желавшая, как и многие другие, смешивать политическую идеологию с околорелигиозными элементами. Можно осуждать такую позицию, однако некоторые правила пропаганды игнорировать нельзя.

Что до нападок на католическую церковь, то в прошлом — да и сейчас — их лучше было бы направить на околотроцкизм, потворство иммиграции и боязнь собственной национальности высшего духовенства, желающего вернуться к жесткому рвению христиан древности, «большевизму античности». Это мазохистское и глупое высшее духовенство, ложно раскаиваясь, с радостью воздвигнет мечети на европейской земле!

На мои взгляды повлияли две книги: «Антихрист» Ницше и «Боги Греции» Вальтера Отто[31]. Кроме того, важен был инициатический «дельфийский обет» Пьера Виаля в начале 80–х. На восходе у святилищ Аполлона последователи из Греции и Бургундии, Тосканы и Баварии, Бретани и Валлонии, Фландрии и Каталонии поклялись сохранить языческую душу. Всё это очень хорошо, но языческие обряды такого рода должны оставаться внутренними делами.

Языческая душа — это внутренняя сила, которая должна пропитать все идеологические и культурные выражения. Она подобна сердцу ядерного реактора — её не следует выставлять напоказ лозунгами. Язычник не разглагольствует «Я язычник!», язычник просто является таковым.

В общем, я думаю, что это продвижение язычества как околополитического знамени озадачило естественную аудиторию новых правых, как будто целью было отвлечение внимания от второстепенных проблем, а также начало искусственного конфликта с «традиционными католиками», которые не такие уж и христиане… Использование язычества было огромной коммуникационной и пропагандистской ошибкой, отдалившей новых правых от многих католических движений, изначально благожелательно настроенных к ним, разделявших их идеи, но сентиментально привязанных к местным традициям. Мы сделали эту серьёзную ошибку в самом начале, и она остаётся неисправленной.

3. Третья ошибка — слишком сильный акцент на фольклоризме и чрезмерный культ корней. Душа европейской творческой культуры не в маленьких пирамидках из обожжённой глины, не в раскрашенной мебели из Шлезвиг–Гольштейна, бретонских капорах или наивных деревянных скульптурах скандинавских фермеров. Она скорее в Реймском соборе, двойной спиральной итальянской лестнице в Замке Шамбор, рисунках Леонардо да Винчи, комиксах Либераторе и брюссельской школы, дизайне Феррари и немецко–франко–скандинавских ракетах «Ариан–5». Сведенная к простому фольклору, европейская культура обесценивается и падает до уровня «примитивного искусства», столь любимого Жаком Шираком. Необходимо было, пользуясь ницшеанской антиэгалитарной логикой и картезианским «здравым смыслом», утверждать о превосходстве — именно так, превосходстве — европейских художественных и культурных форм по сравнению с любыми прочими. Однако этому мешала этноплюралистическая догма, противоречащая антиэгалитаризму. Слишком сильно веря в этнокультурное родство и проникшись столь распространённым мазохистским комплексом вины, мы не осмеливались утверждать о превосходстве нашей собственной цивилизации. Сделав это мягко, мы бы понравились широким массам, пораженным нашей смелостью.

Огромное множество текстов о европейских «традициях», зачастую связанных с позабытыми или мифическими народными обычаями, заставляют нас забыть о главном вопросе: самоутверждении современной европейской культуры, нависших над ней геодемографических угрозах и потребности в реконкисте[32]. Фольклоризм как уравнивающий механизм поместил европейскую культуру на один уровень с другими, в то время как нужно было открыто и умело заявлять о её творческом первенстве. С другой стороны, этот, зачастую фольклорный, традиционализм работает на завоевательный дух американских «культурных продуктов» — он нейтрализует европейскую культуру и превращает её в музейные экспонаты. Фольклоризм не стал связью идентичностей в современной культурной битве, а, напротив, разоружил нас.

Современная европейская культура ловко сопротивляется упадку во многих направлениях: в музыке, архитектуре, дизайне, высоких технологиях, скульптуре… Новые правые не уделили этому достаточно внимания.

4. Четвертой ошибкой является недостаток внимания к конкретным проблемам. Новые правые сейчас ещё более озабочены культурализмом и историцизмом. В конце 70–х он достаточно сильно повлиял на общество, благодаря идеологическим посягательствам и новым обсуждениям евгеники, биологической революции, различия IQ у разных народов, этнологии, новых экономических перспектив, места сексуальности в обществе спектакля, и т.д. Я считаю, что новые правые и их тексты слишком сильно граничат с торжественными церемониями поминовения, литературной культурой и устаревшими, ностальгическими формами интеллектуализма. Это настоящий позор, ведь те немногие обращения к важнейшим современным проблемам, которые легко можно найти на страницах журнала «Кризис», весьма интересны.

Не хотелось бы быть понятым превратно: я критикую новых правых не столько за то, что они делают, сколько за то, чего они не делают или уже не делают — или, если быть объективным, за то, чего они делают недостаточно.

Нужно обсуждать такие вещи, как азиатский финансовый кризис и биотехнологическая революция, устраивать обсуждения по вопросам европейского федерализма (за или против Соединённых Штатов Европы?), роли интернета, европейской космической политики, солнечной системы, загрязнению окружающей среды, последствиям старения населения, моде на латиноамериканскую музыку, всплеску женского гомосексуализма, миру порнографии, спорту, демографической колонизации Европы, энергетической политике и ядерной энергии, транспорту и преступности.

Новые правые лишь снова доказали бы свою неординарность и надежность, если бы сформулировали дезориентирующие положения, касающиеся всех основных современных проблем, если бы смогли создать корпус текстов новой идеологии (представленный в форме «обсуждения», а не набора догм), затрагивающих экономические, научные, геополитические и социологические вопросы.

5. Пятая идеологическая ошибка: симпатия к странам третьего мира. Я сам её испытывал и хочу заняться самокритикой. Эссе Алена де Бенуа «Европа и Третий мир: одна и та же битва» (Europe—Tiers–monde, même combat), важнейшая работа на эту тему, и мои статьи о том же, вышедшие в начале 80–х, были вызваны неверно направленным антиамериканизмом и привели в идеологический и стратегический тупик, который беспокоил меня с тех самых пор. Все народы в истории ведут свою войну — любой альянс носит временный характер. Помимо этого, само понятие «третий мир» потеряло смысл. Перед нами Китай, Индия, будущая мусульманская империя… «Третьего мира» не существует. Симпатия к третьему миру, служившая нам неуклюжей заменой антирасизма, игнорирует реальную историю: иммиграционное и геополитическое давление Юга на Север. Более того, эта несправедливая симпатия к странам третьего мира сопровождалась сбивающей с толку и наивной происламской позицией, которую мы все приняли, в то время как на самом деле арабо–мусульманский мир стал представлять собой объективную, агрессивную, реваншистскую и серьёзную угрозу Европе, ставшей «землей для завоевания». Догмы действительно ослепляют. Они ещё и опасны: ясно, что большая часть аудитории новых правых и прочие не разделяли эти наши сюрреалистические взгляды.

6. Шестая идеологическая ошибка: антиамериканизм и чувство, что нас колонизируют. В начале 70–х наряду с антикоммунизмом, всё ещё популярном среди правых, GRECE продвигала проамериканские настроения и поддерживала «Запад». Так, в одном из старых номеров «Нувель Эколь» под фотографией Рокфеллеровского центра в Нью–Йорке была подпись: «Энергия в сердце силы». В 1975–м году, однако, Джорджио Локки развернулся на 180 градусов, опубликовав вместе с Аленом де Бенуа спецвыпуск «Нувель Эколь», в котором цивилизация США отделялась от европейской, от своих корней. Впоследствии, испытывая те же настроения, я предложил альтернативную идеологическую ось, основанную на отделении Европы от Запада — революционная идея в движении, сделавшем «Запад» своим знаменем. Мы желали подтвердить свою идею о том, что понятие «западной цивилизации» или «западной идеологии» не обязательно совместимо с судьбой Европы как земли братских народов. Запад — абстрактное географическое понятие, а подлинная пропасть лежит между Севером и Югом, ведь жизненное геополитическое пространство Европы простирается до Дальнего Востока России. Такова была наша идеологическая ось.

Однако она была извращена неверным предположением, что между европейцами и африканцами, азиатами и латиноамериканцами существует структурная солидарность, направленная против янки. На самом деле, как мы увидим, США лучше считать противником и оппонентом (inimici), чем врагом (hostes).

7. Седьмая ошибка, без сомнения, наиболее серьёзна: неясность определения «этноплюрализм», усугубившаяся сейчас из–за добавления «мультикультурализма» и внутриэтнического коммунитаризма. Эти определения были приняты новыми правыми, а я считаю их полным идеологическим тупиком.

Этноплюрализм изначально обладал ярко выраженным «внешним» значением: все народы разные, все заслуживают уважения, однако каждый должен обитать на своей земле, в определенной этнокультурной сфере, сотрудничая с другими. Это подразумевало неприятие потоков мигрантов в Европу и идеи глобального этнокультурного плавильного котла (на самом деле, только Европа является целью этих миграций). Пока все нормально — это целостная точка зрения. Однако новые правые (см., например, «Элеман» № 91 за март 1998 года, говорящий о «вызове мультикультурализма» на первой странице) желали придать понятиям этноплюрализма и мультикультурализма «внутреннее» значение, противоречащее первому (например, яростно защищая ношение исламской паранджи в школах). Признавая присутствие отдельных этнических сообществ на европейской почве, мы превратили этноплюрализм в способ племенного, геттоизированного и совершенно американского взгляда на наше общество, противоречащего самому значению выражения «каждый народ на своей земле». Так этноплюрализм был извращён и стал отрицать понятие европейского народа — даже «народа» в целом. Это вновь уводит от нас людей: подобные позиции вводят в заблуждение нашу естественную аудиторию, но не могут убедить наших врагов в том, что мы политкорректны.

Моя критика этноплюрализма и мультикультурализма новых правых выражается в следующем.

Во–первых, новые правые сводят к минимуму (как из альтруистических побуждений, так и игнорируя этнические и социально–экономические события) катастрофу, представленную демографической иммиграцией в Европу — область, в отличие от США, приспособленную только для внутриевропейских передвижений. У этой катастрофы есть три последствия: быстрое этно–антропологическое изменение населения, размывание европейских культурных корней (в котором американизм не столь и виновен), сильный экономический и социальный спад, ведущий к бедности и местной преступности. Современный коммунитарный и мультикультуралистский дискурс новых правых можно считать своего рода фатализмом, т. к. этнический калейдоскоп Европы, мультирасовое общество и иммиграция считаются неизбежными явлениями, которые нам нужно принять, приспособившись к ним как можно лучше. Такая позиция обезоруживает, и она несовместима с идеологией, считающей себя революционной, — хотя, в конце концов, она оказывается «политически корректной».

Оправдание мультикультурализма очевидными фактами происходящей глобализации и закатом национального государства — признак слабости. Только Европа и США стали жертвами демографической колонизации Югом. Однако США могут выстоять, а Европа нет. По всему миру наблюдается самоутверждение огромных гомогенных этнических популяций, а не мультирасовый «коммунитаризм». Перспектива «мультикультурной» планеты — это мечта из Диснейленда, заблуждение миролюбивого обывателя. Будущее принадлежит народам, а не племенам. XXI век станет свидетелем глобальной этнической войны, а легионы иммигрантов в Европе станут «пятой колонной» агрессии Юга. Это не паранойя, а геополитика. Тащиться по пути ослепляющего, потворствующего иммиграции пацифизма европейских левых интеллектуалов означает сделать серьёзную ошибку, которая вскоре приведёт новых правых к краху.

Обвинение в «параноидальной риторике» тех, кто боится «вторжения» иммигрантов, «исламизации», фундаментализма и «этнической войны», и вера, что постоянные волнения в пригородах происходят благодаря отчуждённой и американизированной молодёжи без всяких корней (которых можно было бы прекрасно интегрировать, если хорошо к ним отнестись), существуют благодаря серьёзной ошибке в рассуждениях, вызванной абстрактной и игнорирующей социальные события идеологией. Этническая война во Франции уже началась. Варваризация общества и явная или скрытая агрессивность по отношению к европейской культуре, проявляемая многими молодыми иммигрантами, составляют среднесрочную угрозу, как уже заметили многие беспристрастные американские социологи. Почему бы это не признать?

С другой стороны, новые правые представляют себе модель социальной гармонии в мирном мультикультурном обществе. Это утопия. Всякое мультирасовое и мультикультурное общество является мультирасистским и «инфраксенофобским»: от Бразилии и бывшей Югославии до Алжира, Черной Африки и Кавказа. Многоэтничность Франции ещё продемонстрирует свою взрывоопасность и не будет иметь ничего общего с безмятежным трайбализмом, описанным моими друзьями Аленом де Бенуа и Шарлем Шампетье (см. «Элеман» № 50) в рамках дискурса, представляющего собой хороший пример «социологии мечтаний». Трайбализм никогда не был мирным. Готов поспорить, что в ближайшие десять лет история резко и убедительно докажет несостоятельность всех мультикультуралистских планов, даже для левых. Ален де Бенуа желает «взрастить плодотворный диалог между группами, явно связанными друг с другом» («Элеман», выпуск 50, стр. 3). На европейской почве эта перспектива кажется мне нереальной и происходящей из той же иллюзии, которая вдохновляла защитников «этнической гармонии» в Америке 50–х, противостоявших идее ассимилирующего «плавильного котла». На самом деле, я уверен, что все ассимиляторы (якобинцы и сторонники «плавильного котла») и коммунитаристы ошибаются. Общество, основанное на этнотерриториальном сосуществовании было, есть и всегда будет невозможным. Одна земля, один народ — вот чего требует природа человека.

Я полностью согласен с антиякобинским, органицистским и полицентрическим социальным подходом моих вышеупомянутых друзей. В то же время я порицаю их неспособность признать, что гармоничного социокультурного различия, о котором они говорят, можно добиться только среди разных, но родственных европейских народов. Непреклонные защитники Европы, почему же они верят или притворяются, что верят в возможность построения во Франции гармоничного общества посредством «мультикультурного» сосуществования с сообществами азиатского, африканского и арабо–мусульманского происхождения, сильно отдаленными от основ европейского менталитета? Будь они последовательными, они стали бы защищать жесткую и абстрактную республиканскую идею насильной интеграции, столь любезную госпоже Баданте[33]. С такой точки зрения, «гармоницизм» новых правых противоречит сам себе. Они настаивают на развитии идеи, которую физически невозможно реализовать, и верят в чудеса, свойственные эгалитарным идеологиям.

Мои друзья из новых правых нарисовали себе воображаемый образ ислама. Они считают, что ислам можно интегрировать в модель европейской гармонии и общей толерантности, не принимая во внимание тот факт, что этот ультрамонотеизм в действительности является завоевательной, теократической и антидемократической религией, желающей (как предвидел генерал де Голль) заменить каждую церковь мечетью. По самой своей природе ислам нетолерантен, антиорганичен и выделяет своих сторонников из всех прочих. Современные мыслители из новых правых заворожены бессмысленной болтовнёй о «французском исламе», не понимая, что перед ними стратегия лисы[34], столь умело описанная Макиавелли. Не смотря на почитание Карла Шмитта, на практике они никогда не применяют ни концепцию «исключительного случая» (Ernstfall), ни концепцию «объективного врага» — того, кто считает тебя врагом лишь потому, что ты существуешь, что бы ты ни делал.

Мультикультуралистская и происламская позиция новых правых объективно близка неосторожной позиции французского католического епископата, также из чистого альтруизма верящего в идею будущего гармонического и этноплюралистического общества на европейской земле.

Ещё более странным выглядит тот факт, что новые правые, кажется, не понимают, что в глазах мусульман даже «язычники» — абсолютные враги и семя дьявола, в то время как к ним самим евреи и христиане относятся толерантно, даже если смотрят сверху вниз. Недавно я ездил в Саудовскую Аравию, где мне пришлось написать «католик» на удостоверении личности, выданном на самолете: если бы я написал «язычник» или что–то другое, связанное с немонотеистическими религиями, у меня бы возникли проблемы.

Ожидать согласия между язычеством и исламом — то же самое, что ожидать, что дьявол помирится со святой водой.

Рассказывая о мультикультурном обществе, «Элеман» не обсуждает проблему невозможности депортации нелегальных иммигрантов (из–за реакции околотроцкистских объединений и левых христиан). Не обсуждается социальная и экономическая цена иммиграции или постоянного наплыва иммигрантов с Юга в Европу: будем ли мы заделывать эту брешь, а если да, то как? Подобные важнейшие вопросы так и не поднимаются, а люди ждут. Есть и другая проблема: в то время как каждый год десятки тысяч французских выпускников уезжают в США, Франция привечает (в обмен на что?) десятки тысяч иммигрантов с Юга без всякой квалификации. Почему бы не обсудить это? Потому что это табу? Верно.

Я порицаю новых правых за верность мировоззрению, подрываемому разрушительной концепцией «реализма», часто переходящего в сломленный фатализм.

Я ницшеанец и не люблю термин «реалист». История не реалистична. Коммунизм рухнул за три года: кто бы мог это реалистически предвидеть? В пятом выпуске журнала «Терр э пёпль» Пьера Виаля историк Филипп Конрад[35] рассказывает об испанской реконкисте против афро–мусульманских захватчиков, делая акцент на том, что в истории нет «свершившихся фактов». Реконкиста была нереалистичной, но конкретной попыткой, которая, в конце концов, удалась. Сущность истории одновременно реалистична и нереалистична, ведь её двигатель питается двумя видами топлива: волей к власти и властью воли. Те, кто из слабости решают сдаться перед лицом неприятных и разрушительных исторических событий, должны вспомнить слова Вильгельма Оранского: «Там, где есть воля, есть и путь».

Миссия новых правых должна была заключаться в проторении этого пути. Им нужно исправить свои ошибки, заключив союз с другими европейскими группами, согласными по вышеприведенным пунктам.

Наиболее эффективная идеологическая линия заключалась бы в одновременном отторжении мультикультурного и мультирасового общества с одной стороны и республиканского якобинского французского национализма, поощряющего это, с другой. Да — великой федеральной Европе, нет — мультикультурной (и, по сути, мультирасовой) Франции и Европе, открытой все более широким афро–азиатским и мусульманским массам.

8. Восьмая и последняя идеологическая брешь: отсутствие экономической доктрины. Однажды я начал предлагать свои соображения по поводу экономической доктрины новых правых, сосредоточенной на понятиях «органической экономики» и «автаркии больших пространств», а также на политическом понимании публичной власти в противовес экономическому и финансовому. Эта доктрина призывала к самодостаточности и свободному внутреннему обмену в рамках крупных блоков (в том числе Европы и, впоследствии, Евросибири). Теории такого рода, совместимые с построением Европы, требовали и все ещё требуют дальнейшего развития.

Почему? Потому что, как Хеннинг Айхберг[36] сказал мне в Ницце (в 1973 году!), для изменения народного мнения и влияния на ход истории, необходимо говорить не просто об «абстрактных идеях», а о «вещах», которые интересуют людей. Духовная составляющая необходима для одушевления движения, но одной её не хватает. Нужно считаться с извечным человеческим материализмом. Подобно Марксу (к сожалению), я уверен, что экономика входит в число человеческих забот. Для повторного построения эффективной идеологии необходимо обладать альтернативной экономической доктриной. Это означает вернуться к конкретным социальным проблемам, влияющим на жизни людей: урбанизации, транспорту, финансовой политике, окружающей среде, энергетической политике, здравоохранению, рождаемости, иммиграции, преступности, технологии, телевидению и т.д.

Далее приведено мое понимание различных осей и путей идеологического восстановления, которые я опишу более подробно позже. Вот несколько предположений:

1. Первую я бы назвал виталистским конструктивизмом — это общий идеологический каркас, объединяющий органический и смелый подход к жизни с ницшеанской волей к власти, римским порядком и реалистической эллинской мудростью. Основной принцип: «конкретная волевая мысль, создающая порядок».

2. Вторую ось можно назвать археофутуризмом: будущее общество сочетает научно–технологический прогресс с возвращением к традиционным решениям, уходящим своими корнями в туман времен. Возможно, это и есть подлинное лицо постмодернизма, лишенное привязанностей к прошлому и к глупому культу под названием «в ногу с прогрессом» — гармоничный союз древнейшей памяти с фаустовским духом. Скорее «и», чем «или». Разумный традиционализм — наиболее могущественная форма футуризма, как и наоборот. Нужно объединить Эволу и Маринетти, избавившись от понятия «современности», введенного идеологией Просвещения. Древних нужно ассоциировать не с модернистами, а с футуристами.

Как отмечали новые правые, на фоне крушения политических и социальных структур современности происходит затрагивающее все области человеческой жизни возрождение архаичных — важной частью этого феномена является распространение ислама. Наконец, технологическая наука (особенно генетика) в XXI веке вызовет серьёзные потрясения и вернёт нас к реальности, и это потребует возвращения к архаическому менталитету. Модернизм всё более похож на одну из форм привязанности к прошлому. Однако дело не в принятии классического «традиционализма», отдающего фольклором и призывающего к возвращению в прошлое. Современность устарела. Будущее должно быть «архаичным»: ни «современным», ни привязанным к прошлому.

3. Третья ось — представление будущей агонии европейских национальных государств и европейской революции как основных политических событий XXI века. Для этого надо запрыгнуть на уходящий поезд объединения хотя бы для исправления его ошибок — пусть даже этим поездом управляют, как говорил Ленин, «полезные идиоты», строящие Евросоюз. Великие революции никогда не бывают такими прямолинейными, как любят их представлять себе догматические и романтические интеллектуалы. Болезненное созревание объединения европейских народов на их общей земле — от французского Бреста до Одера, и далее от Бреста до Берингова пролива — лежит в основе всего, скрывая империалистический заряд. Такова реакция на деколонизацию, демографический кризис и иммиграцию, таково возможное решение многих проблем, кажущихся сейчас неразрешимыми. Нам нужно представить себе Евросибирь. За всем этим лежит предположение, что Землей, глобальным городом и обиталищем взаимозависимых народов, не может управлять множество различных национальных единиц (особенно из–за охраны окружающей среды). Ей должно править ограниченное количество «империалистических блоков»: Великая Европа, Индия, Китай, Северная Америка, Латинская Америка, мусульманский мир, Чёрная Африка и полуостровная Азия.

Без сомнения, в ближайшее время этого не произойдет. Однако роль «мыслителей» состоит в предсказании будущего. Сегодня мы должны запустить идею Соединённых Штатов Европы.

4. Четвертая ось: считать, что в XXI веке человечество столкнется с конвергенцией катастроф. Далее я разовью эту важнейшую тему. Человеческие общества всегда реагируют, если их прижать к стене. Отдельные последовательности крупных катастроф сходятся в переломном моменте где–то в начале XXI века: природный, экономический и военный апокалипсис, произошедший благодаря «вере в чудеса» — включая уверенность в том, что «развитие» может продолжаться бесконечно без создания риска глобального краха. Эгалитарная цивилизация современности доживает последние хорошие деньки. Мы все должны подумать о последствиях катастрофы: уже сейчас нужно разрабатывать свое видение археофутуристического мира, вышедшего из хаоса.

5. Пятая ось: подумать о возникающем конфликте между Севером и Югом (возможно, Третьей мировой войне) и исламе, способном стать символическим знаменем мести. Возникает необходимость в переосмыслении понятий «врага» и «объективной угрозы»: мы должны быть готовы ко всяческим ученым разговорам о безвредности любого «глобального исламского фронта» и решительно взяться за этнический вопрос, который можно добавить к вопросам экономики и охраны окружающей среды в грядущем новом железном веке…

С этой точки зрения нам следует прекратить изображать южные страны и, в особенности, Африку вечными «жертвами» злобных планов северных стран. Миф о мучениках неоколониализма должен уйти. Каждый народ сам в ответе за свою судьбу. Надо собраться с духом и посмотреть на бедные страны как на ответственных деятелей, а не жертв: беды Африки, в первую очередь, вызваны сами африканцами — хватит бить себя в грудь и принимать решения за них. Новые правые должны отдалиться от патерналистского постколониального мазохизма европейской интеллигенции, как левой, так и правой.

6. Шестая ось, связанная с первой: являются ли США врагом (потенциальным захватчиком и разрушителем) или оппонентом (ослабляющим нас на культурном и экономическом уровне противником)? Действительно ли США («единственная сверхдержава на следующие 20 лет» согласно Збигневу Бжезинскому) являются главным врагом? Кто опаснее: США или Юг? Я считаю, что мы теперь ближе к русским (нашим бывшим абсолютным врагам), чем к американцам (нашим бывшим абсолютным друзьям); однако, уже считая себя евросибиряками, мы обязаны создать стратегию достижения безоговорочного или осторожного сотрудничества с Америкой против серьёзной внешней угрозы. Нужно решительно порвать с мифом о США как «неуязвимой сверхдержаве»: США сильны, потому что слаба Европа. Они ни к чему нас не принуждают силой в отличие от СССР в его отношении к странам Центральной Европы. Американская имперская республика совершенно справедливо в собственных глазах пользуется тактикой мягкого империализма. Мы должны взять собственную судьбу под контроль — суметь отличить смертельных врагов от противника и, как бы то ни было, начать самоутверждаться.

7. Необходимо сосредоточиться на эпистемологии техники. Проблемы таковы: разве информатика и генная инженерия не подорвут основы господствующей эгалитарной идеологии, создав пропасть между реальным и желаемым, между природой и ультра–природой? Таковы важнейшие вопросы, стоящие перед биологией и информатикой. Мы должны восстановить прерванное обсуждение биологии, ведь трансгенные техники сегодня уже позволяют влиять на процессы передачи генов — ещё недавно исключительно природный феномен, неподвластный какому бы то ни было вмешательству. Мы уже способны создавать скот без беременности, в инкубаторах, а скоро сможем делать то же самое и с человеческими телами: соединив современные компьютерные системы с трансгенными техниками, мы сможем программировать генофонд, а значит, и способности «людей второго поколения». От кукурузы к овце, от овцы к человеку. Ещё одна проблема: компьютеры третьего поколения смогут создать виртуальную вселенную или симулированный антимир, выглядящий реальнее настоящего, населенный уникальными и автономными гипервиртуальными трёхмерными персонажами, ведь «компьютерный разум» ещё только зарождается. Те, кто презрительно называют его «всего лишь машиной», совершают серьёзную ошибку. Эти новые удары по антропоцентризму, наносимые самим человеком, напоминают, что технологические науки представляют собой действующий фаустовский дух. Является ли это смертельной опасностью для человека — «больного животного» и сбоя в программе эволюции? Или это судьба, которой можно управлять? Вот какие философские вопросы должно задать себе всякое движение, претендующее на интеллектуальность.

8. Необходимо поразмыслить о проблеме иммиграции, представляющей собой форму демографической колонизации Европы преимущественно афро–азиатскими народами (а не «вторжение», как это старается представить демагог Жискар[37] — автор новых правил, касающихся воссоединения семей). Коренные европейцы по объективным историческим причинам находятся в ситуации, не тождественной, но очень похожей на положение индейцев и северных африканцев в XIX веке, когда те столкнулись с прибытием европейских поселенцев, покинувших перенаселенный материк. Три поколения спустя колонизация Европы представляет собой форму мести европейской колонизации. Создавая реакцию, необходимо сместить центр обсуждения. Это не просто культурная или социально–экономическая проблема, как хотели бы считать обсуждающие этот вопрос: это глобальная антропоэтническая проблема. Нужно будет ясно указать на это методологическое разделение при ответе («да» или «нет») на реальную проблему: примем ли мы или отвергнем серьёзное изменение этнокультурного субстрата Европы? Основа интеллектуальной честности и ключ к идеологическому успеху лежит в способности и смелости обратиться к реальным проблемам, не пытаясь их обойти.

9. Представить себе двухуровневый глобальный порядок, учитывая технологическую, социальную и природную невозможность распространения логики «прогресса и развития» (т. е. «веры в чудеса») на всю планету. Разве нельзя представить и предвидеть сценарий развития событий, в котором человечество перейдет к жизни в традиционных обществах, социально стабильной и требующей меньше энергии, приносящей больше счастья, в то время как меньшинство продолжит жить согласно индустриально–технической модели? Может быть, в будущем будут параллельно существовать миры нового средневековья и гипернауки? Кто будет жить в каждом из этих миров, сколько там будет жителей? Все смелые и дерзкие мыслители должны помыслить немыслимое. Я считаю, что археофутуризм, взрывоопасная смесь противоположностей, является ключом к будущему уже хотя бы потому, что парадигма современности на глобальном уровне нежизнеспособна.

10. С этой точки зрения необходимо что–то решить по экономическому вопросу автаркии больших пространств (возможной Евросибири) и выхода за пределы социализма и либерализма. Для этого потребуется оживить идею органической экономики третьего пути, которую могут вдохновить как подлинный либерализм, так и подлинный коммунитарный социализм. Мы должны подумать о происходящей трансформации экономических систем в неофеодальные сети, радикальным образом переосмыслить роль верховной политической власти, которая должна политическими средствами направлять экономику, а не управлять ей. Мы должны представить себе огромные полуавтаркические блоки, которые могут по–разному производить и потреблять и в которых могут существовать связанные, но различные типы общества и экономики. Могут ли ультратехнологические зоны, связанные с глобальной сетью коммуникаций, граничить с неоархаическими зонами, где восстановлены образ жизни и производства традиционного общества?

Направление мысли является сильным, если может поднять важные, но неожиданные вопросы, если бьет на упреждение, а особенно если использует при этом недогматический язык.

Лишь радикальная мысль плодотворна, ибо лишь она способна на создание смелых идей и уничтожение господствующего идеологического порядка, на освобождение нас из порочного круга рушащейся системы цивилизации. Как говорил Рене Том, автор теории катастроф, только «радикальные идеи» могут ввергнуть систему в хаос — «катастрофу» или травматические перемены — таким образом, чтобы возник новый порядок.

Радикальная мысль по природе своей не является ни «экстремистской», ни утопичной. Будь она таковой, она бы не держалась за реальность. Вместо этого она должна предвосхищать будущее, четко отделяя его от испорченного настоящего.

Революционна ли такая мысль? Сегодня она должна быть именно такой, потому что наша цивилизация находится в конце цикла, а не в начале витка нового развития, и потому что ни одно направление мысли не осмеливалось стать революционным после краха коммунистического эксперимента. Только после выявления новых перспектив цивилизации оно сможет стать предвестником историчности и аутентичности.

Почему эта мысль «радикальна»? Потому что она обращается к корням вещей, «к мозгу костей»: она подвергает сомнению само мировоззрение, на котором построена существующая цивилизация, эгалитаризм — утопическую и живучую идею, своими внутренними противоречиями ввергающую человечество в варварство, экономический и природный ужас.

Для изменения истории нужно вызывать идеологические бури, нападая, как верно отметил Ницше, на ценности, формирующие каркас и скелет системы. Сегодня этого никто не делает, ведь впервые именно экономическая сфера (телевидение, СМИ, видео, кино, шоу–бизнес и индустрия развлечений) удерживает монополию на (вос)производство ценностей. Это естественным образом приводит к господству идеологии, лишенной всяческих идей и не создающей изобретательных, сложных проектов, основанной вместо этого на догмах и анафемах.

Лишь радикальная мысль сегодня позволит интеллектуальным меньшинствам сформировать движение, встряхнуть мамонта и обеспечить электрошок (или идеошок) ради изменения общества и современного мирового порядка. Мысли такого рода обязательно должны быть недогматичными, обязательно должны постоянно изменяться («революция внутри революции» — единственная верная мысль маоизма), защищая свою радикальную сущность от невротического искушения статичными идеями, бесплотными мечтами, гипнотическими утопиями, экстремистской ностальгией и одержимостью — рисками, угрожающими любой идеологической перспективе.

Для воздействия на мир всякой радикальной мысли необходимо беспристрастно и гибко создать целостный и прагматичный идеологический корпус текстов. Радикальная мысль, в первую очередь, является вопросом, а не доктриной. Предлагаемое ей должно склоняться к сослагательному, а не повелительному наклонению. Никакого компромисса, никакой ложной мудрости «осторожности», правления невежд–«специалистов» и парадоксального консерватизма («поддержание статус–кво») обожателей «современности», верящих в её вечность.

Последнее качество эффективной радикальной мысли: признание гетеротелии, заключающейся в понимании того, что идеи не обязательно приносят ожидаемый результат. Эффективная мысль признает собственную приблизительность.

Следует плыть по собственному усмотрению, меняя курс в зависимости от ветра, но всегда зная, куда плывешь и к какому порту намерен прийти. Радикальная мысль не забывает о рисках и ошибках, свойственных всем человеческим поступкам. Её скромность вдохновлена картезианским сомнением и заставляет весь механизм двигаться. Здесь нет никаких догм, лишь сила воображения и немного аморальности: творческое стремление к новой морали.

Сегодня, на заре XXI века, объявляющего себя веком железа и огня, века колоссального риска и смертельной угрозы для Европы и человечества в целом, в то время как наши современники отуплены мягкой идеологией и обществом спектакля посреди идеологического вакуума, радикальная мысль, наконец, может быть сформулирована. Она даже может утвердиться посредством представления новых и ранее немыслимых решений.

Прозрения Ницше, Эволы, Хайдеггера, Карла Шмитта, Ги Дебора и Алена Лефевра[38], касающиеся инверсии ценностей, наконец, можно применить на практике, как и ницшеанское философствование молотом. Теперь наше «государство цивилизации» готово — в XIX и XX веках, веках современности, оно уже было заражено, но ещё не чувствовало этого.

С другой стороны, мы должны прекратить пользоваться отговоркой, что система будет «подавлять» радикальную мысль. Система глупа. Её цензура далека от точности, сама она неповоротлива и атакует лишь мифические провокации и проявления идеологической бестактности.

В среде официальных и признанных членов европейской интеллигенции мысль была сведена на уровень приземленности СМИ и пустого трёпа эгалитарных догм из страха нарушить законы «политкорректности», недостатка концептуального воображения и игнорирования реальных рисков, существующих в современном мире.

Сегодня европейские общества находятся в состоянии кризиса и готовы к распространению радикальных и решительных способов мышления, пропагандирующих революционные ценности и предпочтение утопии прагматике в современной глобальной цивилизации.

В возникающем трагическом мире радикальная и идеологически эффективная мысль должна сочетать достоинства картезианского классицизма (принципы разума, реальной возможности, постоянного наблюдения и критического волюнтаризма) и романтизма (ослепительность мысли, взывающей к эмоциям и эстетике, а также смелые перспективы) таким образом, чтобы объединить достоинства идеалистической философии утверждения с критической философией отрицания посредством coincidentia oppositorium[39], как это сделали Маркс и Ницше, пользуясь методами, основанными на «герменевтике подозрения» (т. е. обвинении господствующих идей) и «положительной инверсии ценностей».

Мысль такого рода, сочетающая смелость и прагматизм, интуитивное предсказание будущего и наблюдательный реализм, эстетическое творчество и волю к исторической власти, должна быть «конкретным и волюнтаристским путем мышления, способствующим созданию порядка».

Мой учитель, Джорджио Локки, считал эгалитаризм (как с этической, так и с практической точки зрения) центральной осью и движущей силой западной современности, доказавшей свою полную несостоятельность. Вдохновившись его работами, мы в GRECE подготовили развернутое критическое и историческое описание этого феномена. Мы развивали идею антиэгалитарного будущего, но самого термина было недостаточно. Ведущая идея не может определяться лишь противостоянием чему–то: она должна быть утвердительна и значима сама по себе. Но каково же содержание, активный принцип этого виртуального антиэгалитаризма? В чём конкретно состоит антиэгалитаризм? На этот вопрос в то время так никто и не ответил, несмотря на то, что только после этого может произойти мобилизация.

Находясь под впечатлением от работ Лефевра, Лиотара[40], Дебора, Дерриды[41] и Фуко[42], а также текстов таких архитекторов, как Порзампрак, Нувель и Поль Виоилио[43], я желал показать потребность в пост–современности. Здесь, однако, латинская приставка «пост–», как и греческая «анти–», не определяет содержание. Утверждать, что эгалитаризм и современность (теория и практика) иррациональны — недостаточно. Кроме того, необходимо воображать, заявлять и предлагать хорошие идеи. Любая критика понятия имеет смысл, только если сопровождается новым утвердительным понятием.

Но если так, то какую же ведущую идею следует нам представлять? Позвольте мне объяснить это небольшим воспоминанием.

Во время ведения подрывной радиопередачи (Avant–Guerre!) вместе с покойным гениальным художником Оливье Карре мне пришла в голову идея о полном чёрного юмора научно–фантастическом рассказе о воображаемой Евросибирской Империи («Федерации»), чье красно–белое клетчатое знамя напоминает флаг Хорватии и Ангумуа, крохотной провинции, где родились я и Миттеран[44]. В частности, мы использовали термин «виталистский конструктивизм» для описания титанической доктрины, лежащей в основе одной из гигантских компаний этой странной империи («Тайфун»). Цель её состояла в смещении Земли с орбиты… Оглядываясь в прошлое, позже я понял, что эта шутка на радио, ставшая вдохновением для комикса, возможно, возникла благодаря неудавшемуся с моей стороны идеологическому перевороту— lapsus linguae ac scripti[45]. В конце концов, сюрреализм и ситуационизм учат нас, что «подрывные идеи исходят лишь из принципа удовольствия»[46] (Рауль Ванейгем[47]) и что основы нужно закладывать только высмеиванием и эксцентрикой. Ален де Бенуа учил нас, что стиль человека определяет его идеи. В конце концов, Андре Бретон[48] уже осознал, что «опасно то, что не кажется серьёзным».

Впоследствии, исследуя эту интуитивную концепцию, я открыл четыре истины:

1. Слова, как утверждал Фуко в «Словах и вещах», крайне важны. Они закладывают основы концепций, в свою очередь воплощающих стоящий за идеями семантический импульс и движущую силу действий. «Заявить» и «описать» уже означает «создать».

2. Как поняли итальянские коммунисты, нет необходимости заимствовать семантические имена или эстетические символы из старых и уже потерпевших неудачу идеологий. Даже ярлык «консервативная революция» кажется мне слишком нейтральным, устаревшим и привязанным к 20–м годам XX века. Слепая вера такого рода не мобилизует и не готовит к новым испытаниям. Соответствуя активной традиции европейской цивилизации, мы должны поставить на шахматную доску истории новые ключевые слова. Сущность стиля остается той же самой, но форма меняется. Каждая ведущая идея должна быть яростной и изменчивой.

3. Термин «виталистский конструктивизм» раскрывает общее мировоззрение и конкретный синергический план, связывающий две умственные конструкции. «Конструктивизм» обозначает историческую и политическую волю к власти, эстетический проект построения цивилизации и фаустианский дух. «Виталистский» обозначает реализм; органический и немеханистический менталитет; уважение к жизни; самодисциплину, основанную на автономной этике; человечность (противоположность гуманности) и внимание к биоантропологическим проблемам, включая те, что связаны с этническими группами.

4. «Виталистский конструктивизм» — тот ярлык, которым я предлагаю утвердительно обозначать то, что называлось «антиэгалитаризмом», когда ещё не было термина получше.

Кроме того, антиэгалитаризм строил планы только в смутной и умозрительной концептуальной конструкции постсовременности. Основной идеологический план виталистского конструктивизма я предлагаю назвать археофутуризмом. Об этом мы поговорим позже.

Для определения возможной формы археофутуризма я должен подытожить основные положения своей критики современности. Порожденная секуляризованным евангелизмом, англосаксонским меркантилизмом и индивидуалистической философией Просвещения, современность смогла выполнить свой глобальный план, основанный на экономическом индивидуализме, аллегории Прогресса, культе количественного производства и утверждении абстрактных «прав человека». Однако это была пиррова победа, ибо построенный на этом мировоззрении план, стремящийся подчинить себе всё Царствие Земное, оказался в кризисе и, вероятно, рухнет в начале следующего века[49]. В конце концов, Тарпейская скала находится на Капитолии[50].

В первый раз за всю историю человечеству угрожает конвергенция катастроф.

Разные совокупности драматических событий всё приближаются друг к другу как притоки реки, и в переломный момент (между 2010 и 2020 годами) они соединятся, ввергнув человечество в хаос. Из этого невероятно болезненного глобального хаоса может возникнуть новый порядок, основанный на новом мировоззрении — археофутуризме, понятом как идея для мира, в котором уже произошла катастрофа.

Вот краткое описание природы этих совокупностей катастроф:

1. Повсеместные метастазы на социальной ткани Европы. Демографическая колонизация Северного полушария южными народами, несмотря на ободряющие заявления СМИ, становится всё более серьёзной проблемой. Её опасные последствия связаны, в частности, с крахом церквей в Европе, оккупируемой исламом; провалом концепции мультирасового общества, становящегося всё более расистским и неоплеменным; прогрессирующим этно–антропологическим изменением Европы — реальным историческим бедствием; возвращением бедности на Восток и Запад и медленным, но верным ростом преступности и употребления наркотиков; продолжающейся дезинтеграцией семейных структур; крахом системы образования и снижением качества школьного учебного курса; прекращением передачи культурного знания и социальных дисциплин (варваризацией и некомпетентностью); исчезновением народной культуры и её заменой скотством толпы, ставшей пассивной из–за аудиовизуальных технологий (Ги Дебор покончил с собой, потому что предвидел всё это в 1967–м году в своей книге «Общество спектакля»); прогрессирующим разложением городом и сообществ из–за беспорядочно разрастающихся пригородов, лишенных всякой прозрачности и слаженности действий, закона и безопасности; городскими бунтами, подобных свирепому маю 68–го, только ещё хуже; наконец, исчезновением всякой гражданской власти в странах бывшего СССР, охваченных экономическим кризисом. В то же время, суверенитет национальных государств исчезает, они не в состоянии ответить на вызовы бедности, безработицы, преступности, нелегальной иммиграции и растущей силы мафии, коррупции чиновников. Творческие и продуктивные элиты, напуганные налогообложением и растущим экономическим контролем, таким образом, привлекает перспектива уехать в Америку. Год за годом проявляются контуры нового, всё более эгоистичного и дикого общества, идущего к примитивизму, парадоксальным образом уравновешенного наивным и псевдогуманистическим дискурсом «господствующей морали».

2. Эти отдельные проявления социальной катастрофы будут усугубляться всё более серьёзным экономическим и демографическим кризисом. После 2010 года работающих людей не будет хватать на обеспечение пенсионеров «бэби–бума». Европа рухнет под грузом пожилых: страны со стареющим населением испытают торможение и пробуксовку экономики, ведь всё больше ресурсов будет тратиться на оплату здравоохранения и пенсии непроизводящих граждан. Кроме того, старение ограничивает техноэкономическое развитие. Эгалитарная идеология старой современности не давала взяться за эти проблемы, будучи парализованной двумя догмами: ограничением рождаемости (одной из форм этнического мазохизма), запрещающим любые попытки самовольно увеличивать рождаемость, и эгалитарным отказом перейти от основанной на перераспределении системы социального страхования к капитализации (пенсионные фонды). Худшее ещё не произошло. Безработица и бедность будут расти, в то время как небольшой класс, работающий на международном рынке и поддерживаемый классом бюрократов и хорошо устроившихся офисных работников, будет жить в полном комфорте. Нас ждет экономический ужас. Противоестественным образом эгалитаризм порождает общество социально–экономического подавления, противопоставляя тем самым себя справедливости в понимании Платона[51]. Даже основанное на мифе Прогресса социал–демократическое государство всеобщего благосостояния рухнет ещё сильнее коммунистической системы. Европа превращается в третий мир. Нас ожидают времена кризиса, или скорее даже падения основ социально–экономической структуры, назвавшейся цивилизацией.

Америка — огромный материк, видевший миграцию первопроходцев и привыкший к культуре жестокости и движимой конфликтами системе этнических и экономических гетто, кажется менее уязвимой, чем Европа, более способной выдержать этот дисбаланс — по крайней мере, в вопросе социальной стабильности. Однако и Америка не выживет в глобальном водовороте.

3. Третья линия разлома современности — это хаос Юга. Запустившие подрывающий традиционные культуры процесс индустриализации страны Юга, ослепленные обманчивым и неопределенным экономическим ростом, создали на собственной земле социальный хаос, который продолжает расти. Недавние события в Индонезии служат предупреждением всем нам[52]. Проницательно отвернувшись от собственной идеологической семьи, англо–французский бизнесмен Джимми Голдсмит[53] прекрасно всё это проанализировал: бум огромных урбанизированных конгломератов (Лагос, Мехико, Рио–де–Жанейро, Калькутта, Куала–Лумпур), превращающихся в адские джунгли; сосуществование почти рабов–бедняков и богатого, неуправляемого и авторитарного буржуазного меньшинства, защищенного «вооруженными силами» для внутренних репрессий; ускоряемое тем самым разрушение окружающей среды, рост социально–религиозного фанатизма и т.д. Страны Юга — это пороховая бочка. Недавние случаи геноцида в Центральной Африке, развитие кровавых внутренних конфликтов в Индии, Малайзии, Индонезии, Мексике и т. д., часто питаемых религиозным экстремизмом и подстрекаемых США, предвещают кровавое будущее. Эгалитарная идеология маскирует это, поздравляя страны Юга с «развитием демократии» — обманчивые слова в отношении фальшивых демократий. С другой стороны, разве дело не в том, что противоестественным образом («гетеротелично» в представлении Моннеро[54]) «демократия» эллинско–европейского толка приводит к трагическим последствиям из–за интеллектуальной несовместимости при насильственном внедрении в культурах Юга? Если вкратце, пересадка социально–экономической модели Запада в эти страны приводит к опасным результатам.

4. Четвёртая линия разлома, недавно описанная Жаком Аттали[55]: угроза глобального экономического кризиса, куда более серьёзного, чем в 1930–е, и способного стать причиной крупномасштабной рецессии. Первым признаком этого может быть обвал рынков ценных бумаг и валют на Дальнем Востоке, а также рецессия, происходящая там сейчас. Этот экономический кризис произойдет по двум причинам: а) слишком многие страны — и не только бедные — имеют больше долгов, чем может покрыть международная банковская система (даже долг европейских стран достиг угрожающего уровня); б) мировая экономика все больше зависит от игры на разнице курсов и потока выгодных вложений капитала (рынки ценных бумаг, трест–компании, международные пенсионные фонды и т.д.); это предпочтение игры на разнице курсов производству подразумевает риск, что падение долей в данном секторе создаст «волну паники»: международные игроки заберут свой капитал, «высушив» мировую экономику падением инвестиций, вызванным крахом капиталистического рынка, на который опираются компании и государства. Последствием этого станет жестокая глобальная рецессия, которая серьёзно повлияет на общество, где трудоустройство полностью зависит от прихотей экономики.

5. Пятая линия разлома: всплеск фундаментального религиозного фанатизма, особенно в исламе, хотя индийские политеисты тоже сюда относятся… Подъем радикального ислама представляет собой реакцию на излишества современного космополитизма, желавшего навязать всему миру идею атеистического индивидуализма, культа товаропотребления, ликвидацию духовных ценностей и диктатуру спектакля. Отвечая на эту агрессию, ислам принял более радикальную форму и стал играть соответствующую исторической традиции господствующую и империалистическую роль. Количество мусульманских стран продолжает расти, в то время как христианство полностью избавилось от воинствующего прозелитизма и находится на спаде — даже в Южной Америке и Чёрной Африке — после самоубийства, совершенного им благодаря Второму Ватиканскому собору[56] — величайшей теологической ошибке в истории религий. Несмотря на ободряющие заявления со стороны западных СМИ, радикальный ислам распространяется как пожар, угрожая все новым странам: Марокко, Тунису, Египту, Турции, Пакистану, Индонезии и т. д. Последствием этого станут будущие гражданские войны в мультирелигиозных странах вроде Индии; жестокие столкновения в Европе — особенно Франции и Великобритании — где существует риск, что ислам в течение двадцати лет станет самой распространенной религией; обострение международных кризисов, затрагивающих исламские государства, многие из которых обладают «грязным» ядерным оружием. В связи с этим необходимо обвинить в глупости тех, кто верит в идею «вестернизованного ислама, уважающего секулярную республику». Это немыслимо, ведь ислам, в сущности, теократичен и отвергает само понятие секулярности. Таким образом, конфликт внутри Европы и за её пределами представляется необратимым.

6. Противостояние Севера и Юга на теологическом и этническом уровне. Всё больше похоже на то, что оно заменит не проявившийся пока конфликт Востока и Запада. Никто не может предвидеть, какую форму он примет, но, определенно, всё будет серьёзно — в основе лежат коллективные ставки и чувства, куда более сильные, чем те, что стали фундаментом старой и, по сути, искусственной вражды между США и СССР, капитализмом и коммунизмом. Теперь же масла в огонь подливает завуалированная, подавленная и тайная агрессия стран Юга по отношению к своим бывшим колонизаторам. Происходит быстрый переход спора в расовые категории. Недавно премьер–министр одной азиатской страны обвинил французское правительство в «расизме», потому что оно предпочло итальянского инвестора одной из компании его страны после небольшого экономического противоречия. Этот рост расизма в человеческих отношениях, конкретный ненормальный результат «антирасистского» космополитизма современности заметен и на Западе: лидер американских чернокожих Фаррахан[57], а также американские и французские рэпперы (NTM, Ministère AMER, Doc Gynéco, Black Military и т. д.) постоянно тайно разжигают гражданское неповиновение и «месть белым». Парадоксальным образом, эгалитарный космополитизм привел к глобализации расизма — подпольному и неявному движению, которое скоро проявится открыто.

Люди, сведенные воедино в «глобальном городе», которым стала теперь Земля, готовятся к столкновению. И именно Европа, жертва демографической колонизации, рискует стать главным полем боя. Тот, кто представляет будущее человечества широким расовым смешением, неправ: Европа — единственное место, где оно происходит.

Другие континенты, особенно Африка и Азия, продолжают формировать непроницаемые этнические блоки, экспортирующие избытки населения и ничего не импортирующие.

Важнейший момент: ислам становится символическим знаменем этого бунта против Севера — фрейдистским возмездием «западному империализму». В коллективном бессознательном народов Юга возникает следующая главная идея: «построить мечеть на христианской почве» — месть за крестовые походы и возвращение к архаическому состоянию ума. История возвращается бумерангом. Интеллектуалы Запада и мусульманского мира крайне сильно заблуждаются, споря с тем, что сутью ислама является империалистический и нетолерантный фундаментализм. Ведь по своей сути ислам, как и средневековое христианство, является империалистическим теократическим тоталитаризмом. Те же, кто обнадеживают нас, со знанием дела обсуждая современный «недостаток единства» исламских стран, должны бы знать, что они будут готовы объединиться против общего врага, особенно в экстренной ситуации.

Колонизация Севера Югом предстает в форме мягкой колонизации, не объявляемой открыто и прячущейся за кажущейся солидарностью, правом на убежище и равенство. Это «стратегия лисы» (отличающаяся от «стратегии льва»), о которой говорил Макиавелли. На самом деле колонизатор, оправдывающий свои действия западной и «современной» идеологией своей жертвы, ни в коей мере не разделяет эти ценности, несмотря на любые его заявления. Он настроен против эгалитаризма, деспотичен (хотя выставляет себя угнетенным и преследуемым), жаждет возмездия и завоевания благодаря коварной настороженности, оставшейся со старых времен. Разве мы не должны для противостояния ему сами вернуться к архаическому складу ума, избавившись от обездвиживающей преграды «современного» гуманизма?

Другой причиной конфликта между Севером и Югом стала глобальная политическая и экономическая конкуренция. Сюда входит война за рынки и контроль иссякающих скудных ресурсов (питьевой воды, рыбы и т.д.), а также отказ недавно индустриализированных стран Юга принять меры по предотвращению загрязнения и желание отправить избыток своего населения на север. В истории повторяются одни и те же приёмы. Шаткий, бедный и молодой Юг своим демографическим избытком давит на морально безоружный, неуклонно стареющий Север. Давайте не будем забывать, что Юг накапливает ядерное оружие, в то время как Север продолжает говорить о «разоружении» и «создании безъядерных зон».

7. Седьмая совокупность катастроф: неумеренное загрязнение планеты, угрожающее не Земле (которой по–прежнему остаются четыре миллиарда лет и возможность продолжить весь процесс эволюции с нуля), а физическому выживанию человечества. Это разрушение окружающей среды является результатом либерального и эгалитарного (а в прошлом и советского) мифа о всемирном индустриальном развитии и всеобщей экономии энергии. Фидель Кастро, в кои–то веки верно заявил в речи на собрании Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ) в Женеве 14 мая 1998 года:

«Климат меняется, океаны и атмосфера нагреваются, воздух и воды загрязнены, почва выветривается, пустыни растут, леса умирают, вода заканчивается. Кто спасет наш вид? Может быть, слепые и неуправляемые законы рынка, принимающая глобальные масштабы неолиберализация, сама по себе и ради себя растущая экономика, подобно раку пожирающая человека и разрушающая природу? Таким путем идти нельзя — иначе этот период истории очень скоро пройдет». Нельзя было выразиться яснее…

Произнося эти пророческие слова, Фидель Кастро имел в виду, без сомнения, безответственное высокомерие, с которым США отказались снизить свои выбросы углекислого газа (на конференциях по охране окружающей среды в Рио–де–Жанейро и Токио)[58]. В то же время этот «парадоксальный марксист» говорил о верности всех народов экономической модели получения исключительно коммерческого и краткосрочного дохода, ведущего к загрязнению, уничтожению лесов, запасов рыбы, разграблению растительных ресурсов и полезных ископаемых безо всякого глобального планирования. Фидель Кастро, сам того не подозревая, взывал не к марксизму, столь же разрушительному, как и капитализм, а к древней платоновской идее справедливости.

8. Следует добавить, что при этих семи сближающихся катастрофах существует масса усугубляющих факторов, которые могут ускорить этот процесс. Вот некоторые из них: растущая уязвимость техно–экономических систем, вызванная применением компьютерных технологий (знаменитая «проблема 2000 года»), распространение ядерного оружия в странах Азии (Китай, Индия, Пакистан, Ирак, Иран, Израиль, Корея, Япония и т. д.), серьёзно конфликтующих с соседями и способных на любую несдержанную и непредвиденную реакцию; ослабление государств по сравнению с мафиями, контролирующими наркотрафик (состоящий как из натуральных, так и из растущего количества синтетических наркотиков) и расширяющими его в новых секторах экономики — от военной промышленности до недвижимости и сельского хозяйства. Согласно недавнему отчету ООН эти глобальные мафии обладают средствами, недоступными международным силам правопорядка. Давайте также не забывать о новом проявлении архаических вирусных и микробных заболеваний, разрушающих миф о нашем иммунитете к эпидемиям — СПИД был лишь первой брешью в нем. В частности, из–за мутагенного ослабления антибиотиков и сильных перемещений народных масс нам угрожает перспектива всемирного краха системы здравоохранения: недавно на Мадагаскаре не смогли вылечить четырнадцать случаев лёгочной чумы.

Если вкратце, стоит ли верить, что современность закончится и начнется неизбежная глобальная разруха? Может и нет. А может… Разве сама сущность истории, её двигатель не приводится в действие катастрофами? Теперь, однако, впервые существует риск глобальной катастрофы в глобализированном мире. Ещё в 1973 году гениальный американский этолог и драматург Роберт Ардри предсказал: «Современный мир подобен эшелону с боеприпасами, катящемуся с выключенными огнями в туманную безлунную ночь».

Возможно, лишь после катастрофы, которая уничтожит современность с её глобальным мифом и идеологией, силой необходимости утвердится альтернативное мировоззрение. Ни у кого не хватит дальновидности или смелости внедрить его до того, как всё рухнет.

Таким образом, создать образ мира после катастрофы — это задача для нас, живущих в междуцарствии (по выражению Джорджио Локки). Он может быть основан на археофутуризме, но это понятие необходимо наполнить смыслом.

1. Сущность архаизма. Необходимо вернуть слову «архаический» его подлинное позитивное значение, представленное греческим существительным archè, означающим «основу» и «начало» — другими словами, «начальный импульс». Это слово также означает «то, что создает и не меняется» и отсылает к понятию «порядка». «Архаическое» не значит «оглядывающееся в прошлое», ведь именно историческое прошлое породило умирающую эгалитарную философию современности, а значит, любая форма исторического регресса была бы абсурдной. Современность уже принадлежит прошлому. Является ли архаизм одной из форм традиционализма? И да, и нет. Традиционализм подразумевает передачу ценностей и справедливо противопоставляется тем доктринам, которые хотят начать всё с чистого листа. Всё зависит от того, какие традиции передавать: универсалистские и эгалитарные традиции неприемлемы, как неприемлемы и нездоровые, парализующие и годные только для музея. Разве не стоит провести черту между полезными и вредными ценностями, передаваемыми традициями? Наше течение мысли всегда было разорвано и ослаблено искусственным разделением между «традиционалистами» и «смотрящими в будущее». Археофутуризм может объединить эти два семейства, преодолев борьбу противоположностей.

Испытания, оказавшиеся перед миром и грозящие обрушить эгалитарную современность, уже сами по себе архаического толка: религиозное испытание исламом; геополитические и талассократические[59] битвы за скудные сельскохозяйственные, рыбные и энергетические ресурсы; конфликт между Севером и Югом и колонизирующая иммиграция северного полушария; загрязнение планеты и физическое столкновение идеологии развития с реальностью.

Все эти испытания уводят нас к вековым проблемам. Почти теологические политические дискуссии XIX и XX веков, подобные спорам о поле ангелов, отброшены и забыты.

Возвращение к «архаическим» (стало быть, фундаментальным) вопросам озадачивает «современных» интеллектуалов, толкующих о разрешении однополых браков и прочих глупостях. Увлеченность несущественным и мемориализация прошлого является свойством умирающей современности. Современность оглядывается назад, в то время как архаизм футуристичен.

С другой стороны, как предсказал ненавистный левым интеллектуалам философ Раймонд Рюйер в своих главных работах «Идеологические неприятности» и «Последние сто веков», с завершением XIX и XX веков и катастрофой эгалитарных галлюцинаций этого периода человечество обратится к архаическим ценностям, по природе своей биологическим и человеческим (т. е. антропологическим): разделению гендерных ролей; передаче этнических и народных традиций, духовности и организации духовенства; видимым и структурируемым социальным иерархиям; поклонению предкам; инициатическим обрядам и испытаниям; восстановлению органических сообществ (от семьи до народа); деиндивидуализации брака (союзы должны быть предметом заботы всего сообщества, а не только молодожёнов); разделению чувственности и супружества; престижу воинской касты; неравенству социальных статусов — не подразумевающегося несправедливого и раздражающего неравенства, распространенного в эгалитарных утопиях, а явного и идеологически легитимного неравенства; обязанностям, соответствующим правам, а значит и жесткой системе правосудия, дающей людям чувство ответственности; определению народов и всех установившихся групп или организаций как диахронических сообществ, предопределенных судьбой, а не синхронических скоплений отдельных атомов.

Если вкратце, в ходе всеобъемлющего ритмического исторического движения, названного Ницше «вечным возвращением того же самого», в будущие века мы так или иначе вернемся к этим архаическим ценностям.

Наша задача как европейцев состоит в том, чтобы утвердить эти ценности самим, воссоздав их по исторической памяти, а не струсить и ждать, пока их передаст нам ислам.

Недавно известный своими социал–либеральными взглядами великий покровитель французской прессы, чьё имя я не могу озвучить, поделился со мной своими печальными мыслями: «В долгосрочной перспективе ценности рыночной экономики проиграют исламским ценностям, потому что они основаны исключительно на личной экономической выгоде, а это противоестественно и мимолетно». Перед нами стоит задача убедиться, что неотвратимо возвращающим нас к реальности фактором станет не ислам.

Очевидно, что господствующая сегодня идеология, которой осталось недолго, считает вышеупомянутые ценности дьявольскими, подобно тому, как безумный параноик может считать дьяволом лечащего его психиатра. На самом деле, это ценности справедливости. Навеки приспособленные к человеческой природе, эти ценности отвергают распространившуюся благодаря философии Просвещения ложную идею личного освобождения, ведущего к изоляции человека и социальному варварству. Эти архаические ценности справедливы в древнегреческом смысле этого слова, ведь они рассматривают человека как то, кем он является — zoon politikòn («социальное и органическое животное в коммунитарном городе»), а не как бесполый изолированный атом, обладающий универсальными и вечными псевдоправами.

На практике эти антииндивидуалистические ценности позволяют самореализоваться, достичь активной солидарности и социального мира, а якобы «освобождающий» индивидуализм эгалитарных доктрин приводит к закону джунглей.

2. Сущность футуризма. Постоянным свойством европейского склада ума является отказ от неизменности: фаустовский, дерзающий и искушаемый дух, стремящийся к новым формам цивилизации. Европейская культура, унаследованная Америкой, характеризуется поиском приключений и, что более важно, постоянным проявлением воли. Она стремится изменить мир построением империй или развитием науки и техники, созданием широких планов, воплощающих желаемый образ сконструированного будущего. «Будущее», противостоящее повторяющемуся историческому циклу, лежит в основе европейского мироощущения. Перефразировав Хайдеггера, можно сказать, что история подобна пути, лежащему через лес (Holzweg), или, скорее, течению реки, вдоль которого всегда приходится сталкиваться с новыми опасностями и совершать новые открытия. Помимо этого, в соответствии с таким футуристическим взглядом, технологические и научные изобретения, как и испытания политических и геополитических проектов рассматриваются с эстетической и утилитарной точки зрения. Авиация, ракеты, подводные лодки и ядерная энергия порождены рационализованными мечтами — научный дух смог выполнить планы, намеченные эстетическим началом.

Европейская душа стремится к будущему — это признак молодости. В целом, она опирается на историю и образ (постоянно представляет себе историю будущего согласно некоторому плану).

Так и в искусстве — европейская цивилизация была единственной, в которой формы искусства постоянно обновлялись, а постоянное циклическое возвращение моделей прошлого было под запретом. Дух произведений искусства должен оставаться неизменным (архаический полюс), но их форма должна постоянно меняться (футуристический полюс). Европейская душа постоянно создаёт и изобретает — греческий поэзис[60] — в то же время осознавая тот факт, что общее направление и ценности должны соответствовать традиции.

Сущность футуризма состоит в планировании будущего (а не «устранении прошлого»), представлении цивилизации (в данном случае европейской) как работы в движении, перефразируя выражение Вагнера о музыке. Политика здесь понимается не только в узком смысле как «определение врага» (Карл Шмитт), а как определение друга (кто является частью народного сообщества?) и, что наиболее важно, как будущее преобразование народа, подпитываемое амбициями, духом независимости, творческим подходом и волей к власти…

Однако эта динамическая сила и направленность на будущее сталкивается со многими препятствиями. Первое из них — эгалитарная современность, её обвиняющая силу мораль и исторический фатализм. Второе — извращённая форма футуризма, которая может привести к помешательству на утопии исключительно из жажды «перемен ради перемен». Наконец, предоставленный самому себе (особенно в области науки и техники) футуризм может разрушить сам себя, особенно благодаря собственному влиянию на окружающую среду и риску обожествления технологии как решения любых проблем.

Таким образом, футуризм нужно усмирять архаизмом, или, используя более крепкое выражение, архаизм должен очистить футуризм.

Футуристический склад ума также столкнулся с рядом преград: ограничением на космические предприятия из–за их высокой стоимости, обессмысливанием и сведением к банальности технологической науки, разочарованием во всех позитивных и «творческих» ценностях мобилизации, повсеместной потерей поэтических и эстетических качеств из–за коммерциализации и т. д.

Всё это означает, что футуризм может стать движущей силой, только если сменит направление. Лишь приближающийся неоархаический мир способен освободить этот футуристический дух от цепей современности.

3. Археофутуристический синтез как философский союз между аполлоническим и дионисийским. Футуризм и архаизм оба относятся к принципам аполлонического и дионисийского, всегда противопоставлявшимися друг другу, а на деле друг друга дополняющими. Футуристический полюс характеризуется аполлоническим властным и рациональным планом по изменению мира, а также дионисийской эстетической и романтической мобилизацией чистой энергии. Архаизм теллуричен в своем обращении к вневременным силам и подчинении «архе», но также и аполлоничен в своей опоре на мудрости и прочности человеческого порядка.

Будущему обществу предстоит перестать думать согласно логике «или» и принять логику «и», одновременно обратиться к ультрасовременной науке и вернуться к древним и традиционным ответам на вопросы. Футуризм на деле решительнее архаизма: по чисто реалистическим причинам футуристический план можно выполнить, лишь прибегнув к архаизму.

Отсюда и парадокс археофутуризма, отвергающего все идеи прогресса (ведь всё, относящееся к мировоззрению, должно опираться на неизменные основы, хотя формы и выражения могут меняться): за последние 50 000 лет homo sapiens практически не изменился, и архаические, домодерновые модели социального устройства подтвердили свою верность. Ложную идею прогресса должно сменить движение.

Революция, к которой привела технологическая наука, многим обязана архаическим ценностям. Почему? Например, потому что эгалитарный и гуманистический склад ума современного человека не дает ему принять опасные перспективы генной инженерии или новых разрабатываемых видов электромагнитного оружия. Несовместимость современной эгалитарной идеологии и футуризма проявляется в невиданно сильных ограничениях, наложенных западными странами на мирную атомную индустрию посредством влияния на народное мнение, или в псевдоэтических преградах, возникших на пути генной инженерии, создания «модифицированных» людей и позитивной евгеники.

Чем архаичнее футуризм, тем он радикальнее; чем футуристичнее архаизм, тем радикальнее будет он.

Нет нужды говорить, что археофутуризм основан на ницшеанской идее Umwertung[61] — радикального преодоления современных ценностей — и на сферическом понимании истории.

Эгалитарная современность, основанная на вере в прогресс и безграничное развитие, приняла секулярный линейный, восходящий, эсхатологический и сотериологический (искупительный) взгляд на историю, уходящий корнями во времена религий спасения и принятый также в социалистической и либеральной демократической мысли. Традиционные общества (особенно неевропейские) считают историю циклической, повторяющейся, а значит, воспринимают мир с фаталистической точки зрения. Ницшеанская точка зрения, названная Локки «сферической», отличается от обоих этих понятий прогресса.

Так в чём же она заключается?

Представим себе сферу, бильярдный шар, двигающийся беспорядочно по некой поверхности или двигаемый некой обязательно несовершенной волей игрока: после нескольких оборотов ткани стола коснется та же самая точка на его поверхности. Это «вечное возвращение идентичного», но не «того же самого». Ведь сфера движется и даже если «та же самая» точка касается ткани, её положение уже изменилось. Это воплощает возвращение «схожей» ситуации, но в другом месте. Той же картиной можно объяснить последовательность смены сезонов и исторический прогноз археофутуризма: возвращение к архаическим ценностям следует понимать не как циклическое возвращение к прошлому (которое потерпело неудачу, породив катастрофу современности), а скорее как повторное возникновение архаических социальных схем в новом контексте. Другими словами, речь идет о применении старых решений в решении совершенно новых проблем; это повлечет за собой повторное возникновение забытого и изменившегося порядка в ином историческом контексте.

Стоит отметить ещё три момента философского характера. Первый: археофутуризм отделяет себя от обычного традиционализма своим подходом к технологической науке, которую он не демонизирует: ведь сама сущность технологической науки не связана с эгалитарной современностью — её корни скорее лежат в этнокультурном наследии Европы, а особенно Древней Греции. Давайте вспомним, что Великой французской революции были «не нужны учёные» — настолько не нужны, что нескольких гильотинировали.

Второй момент: археофутуризм — меняющееся мировоззрение. Направленные в будущее ценности «архе» меняются и вновь становятся значимыми. Будущее не отрицает традицию и историческую память народа, а скорее подразумевает их преображение, посредством которого они укрепляются и восстанавливаются. Вот понятная метафора: что общего у подлодки с ядерными баллистическими ракетами и афинской триремы? Ничего и всё сразу вместе: одна представляет собой преображенный вариант другой, но обе в разные эпохи служили совершенно одинаковой цели и воплощают одни и те же ценности (включая эстетические).

Третий момент: археофутуризм — концепция порядка, потрясающая современных людей, на чей разум повлияли ложная индивидуалистическая этика эмансипации и отторжение дисциплины, приведшее к надувательству «современного искусства» и ввергнувшее в хаос социально–экономическую и образовательную системы.

Согласно взглядам Платона, изложенным в «Республике», порядок не является несправедливостью: всякая концепция порядка революционна и всякая революция является возвращением к подлинному порядку.

4. Конкретное применение археофутуризма. Концепция, не приводящая примеров, не является эффективной. Марксизм потерпел неудачу ещё и потому, что Маркс и Энгельс, увлеченные «философией отрицания» и крайним критицизмом, не смогли дать конкретное, хотя бы короткое описание своего «коммунистического общества». Результат: хотя их критика капитализма часто была уместной, коммунизм устраивали все по–своему, часто под руководством самодержцев и тиранов. Коммунизм рухнул, потому что, несмотря на радикальное противостояние буржуазному порядку, люди пытались воплотить на деле именно абстрактный ресентимент[62] посредством на скорую руку сформулированных политических догм. Сегодня нужно проторить новые пути:

А. Ответ на приближающееся противостояние Севера и Юга, а также усиление ислама. Этот начавшийся в 1980–е глобальный возврат к архаическому радикальным образом изменил современную геополитику: ислам снова вышел на тропу войны, прерванную европейской колонизацией несколько веков назад; поток мигрантов–колонизаторов в Северное полушарие как ответ на колонизацию и демографическое старение Севера; противостояние между Европой и Северной Америкой, характерное для XIX и XX веков, а в Евразии — между «Западом» (не всегда включавшем в себя Германию) и славянскими народами, подходит к концу. Сегодняшнее различие и завтрашнее противостояние происходят между Севером и Югом. Перед нами уже археофутуристические испытания.

Поддаваться наивному мифу «межрасовой интеграции» или этноплюралистического «коммунитаризма» — значит заблуждаться.

Склад ума мусульман и иммигрантов–южан и их детей, заселяющих европейские города агрессивными массами, а также лидеров возникающих мусульманских и дальневосточных сил, замаскированный лицемерным западным современным глянцем, все же остается архаичным: он основан на примате силы, законности завоеваний, обостренном чувстве своей этнической исключительности, агрессивной религиозности, племенном характере, мачизме и поклонении лидерам и иерархическому порядку — несмотря на маскировку под демократическое республиканство.

Мы стали свидетелями возвращения широкомасштабных вторжений в новом обличье. Сейчас это явление куда серьёзнее, ведь «вторгающиеся» сохранили крепкий тыл: покинутые ими страны — это их родина, всегда готовая защитить их, и втайне стремящиеся так и поступить в будущем. Вот почему я говорю скорее о колонизации, а не о вторжении.

Современный эгалитарный склад ума совершенно бессилен. Разве не лучше будет вновь принять архаические ценности, вдохновляющие наших врагов и с небольшими различиями оставшиеся неизменными для всех народов, до и после краткого промежутка «современности»?

Б. Ответ на потерю позиций национальными государствами и испытание европейской унификации. В этом контексте необходимо подготовиться к вероятному противостоянию, расправившись с современным альтруизмом и идеей всеобщей гармонии.

Нужно переосмыслить понятие войны — не в современной её форме войны между нациями, а в античном и средневековом смысле — противостояние огромных этнических или этнорелигиозных блоков. Было бы интересно вновь подумать в новых терминах о макро–солидарности, имевшей место в Римской империи и в европейском христианском мире, и прагматично определить идею Евросибири как блока, простирающегося от Бреста до Берингова пролива, от Атлантического до Тихого океана, через четырнадцать часовых поясов. Это земля, где не заходит солнце, и крупнейшая геополитическая единица на планете. Российские лидеры уже об этом думают[63] — пока неопределённо и сквозь водочный дурман, но всё–таки думают об этом. Стоило бы спросить себя, не совершенно ли устарел французский национализм; не является ли европейское национальное государство таким же анахронизмом, каким монархистское движение Морраса[64] было в 1920–е; не станет ли неуверенное умозрительное построение федерального европейского государства, несмотря на все краткосрочные неудобства, единственным способом в долгосрочной перспективе сохранить братские народы нашего великого континента от гибели, используя адаптированный вариант римской и германской имперской модели.

Стоит также спросить себя: являются ли в этом контексте США по–прежнему врагом (как я считал когда–то) — государством, представляющим смертельную угрозу — или же противником, то есть экономическим, политическим и культурным соперником. Поднять этот вопрос — значит определить неоархаическую проблему глобальной солидарности Севера (этническую по своей сущности) против угрозы Юга. В любом случае, понятие Запада исчезает и заменяется идеей северного мира или Севера.

Как в античности или в средних веках, будущее требует от нас представления Земли, разделенной на огромные квазиимперские единицы, находящиеся в состоянии конфликта или сотрудничества.

Разве будущее принадлежит не неофедеральной Европе, состоящей из автономных регионов — современной версии древнего и средневекового устройства этого континента? И всё потому, что укрупнённая техно–бюрократическая Европа, насчитывающая 21 неявную и разделённую нацию существенно различающихся размеров, будет лишь аполитичным сбродом, контролируемым США и НАТО, открытым для колонизации иммигрантов и бесконтрольной конкуренции со стороны новых индустриальных стран. После евро — первого возвращения к континентальной валюте с конца античности — можем ли мы представить Соединённые Штаты Европы — огромное федеральное государство, открытое союзу с Россией?

В. Ответ на кризис демократии. Питер Мендельсон, стоящий за британской «Новой лейбористской партией» Тони Блэра, и Вольфганг Шойбле[65], соперник христианских демократов Коля[66], в марте 1998 года устроили несколько встреч для обсуждения «будущего демократии», о которых сообщала лондонская газета «Гардиан». Шойбле был растерян и не всегда соглашался с прекрасным «левым» британским политическим теоретиком.

Вот цитата из Мендельсона: «Возможно, эра чистой представительной демократии медленно подходит к концу. […] Демократия и легитимность требуют постоянного обновления. Их нужно переосмысливать раз в поколение. […] Представительное правительство дополняется более прямыми формами участия от Интернета до референдумов. Для этого нужен другой стиль политики, и мы пытаемся ответить… У людей нет времени на такое правительство, которое говорит с ними или принимает их слова на веру»[67].

Шойбле, поражённый такой «антидемократической» смелостью, прокомментировал это так: «Я думаю, что мы, политики, должны принимать решения. Если вкратце, вердикт мистера Мендельсона звучит как: «Представительная демократия закончилась». В переводе это значит: «Всё нужно приблизить к народу». Это значит, что политики слишком трусливы для принятия решений. Мендельсон также утверждал, что если Европа и будет функционировать, то только благодаря межправительственному сотрудничеству. Таков будет конец европейской интеграции, если вы не захотите проявлять политическую волю и принимать решения».

Сложно представить себе более точную атаку на «современную» модель западной парламентской демократии, сформулированную Руссо в «Общественном договоре» и уже устаревшую. Англосаксонский прагматизм часто допускает идеологические бреши, пусть и неясные, которые полностью вычеркиваются французским доктринализмом, немецким идеализмом и итальянским византизмом.

Г–н Мендельсон, выдающийся интеллектуал из «Новой лейбористской партии», сам того не зная, является археофутуристом. Ведь он говорит нам, что «современная» парламентская демократия, перенятая нами из парадигмы XVIII и XIX веков, не подойдет в мире будущего. Мягкое и слабое принятие решений, компромиссы и недостаток власти, способной утвердиться в «экстренных случаях», становятся всё более общими, как и диктатура бюрократии и биржевых дельцов, бессилие парламентов, коррумпированное продвижение членов партии по карьерной лестнице, рост мафиозных группировок и т. д.

Современная демократия защищает не интересы народа, а интересы нелегитимных меньшинств. Она не доверяет народу и дискредитирует идею «представления интересов народа», приравнивая его к диктатуре, что совершенно абсурдно. Безо всяких идеологических или псевдоморальных предубеждений Мендельсон также говорит о необходимости восстановления дерзкой и решительной формы политической власти, в то же время опирающейся на волю народа, особенно благодаря «более прямым формам участия — от Интернета до референдумов».

Эти предполагаемые пути очень интересны, ведь они ведут к реформированию демократии сочетанием двух архаических элементов с одним футуристическим.

Первый архаический элемент: суверенная власть, принимающая решения и движимая прямой волей народа. Это напоминает модель auctoritas[68] первой Римской Республики, символизируемой идеалами SPQR (Senatus Populusque Romanus — «Сенат и народ Рима»): тесная связь между народными чаяниями и установленной властью, издающей законы без всякой цензуры судей или «закона», находящегося над волей народа. Также можно обратиться к модели Афин IV или V веков до нашей эры или структуре германских племён.

Второй архаический элемент: примирение политических институтов с народом. Современное национальное государство, по замыслу Гоббса, отдалило народ от суверенитета иллюзией более полного выражения народной воли. Лейборист и член парламента Мендельсон неявно подразумевает возвращение к афинским, римским и средневековым принципам посредством более тесной связи между народом и его лидерами. С другой стороны, термин demos («демократия» — «власть демоса») буквально означает «соседство» или «сельскую местность». В связи с этим, можно было бы представить себе децентрализованную Европу, где «местные народы» сами устанавливают себе законы в соответствии с имперской римской или средневековой германской моделью.

Третий элемент, футуристический: возможность прямого голосования на референдумах по электронной почте или с использованием личных зашифрованных кодов. Боясь народных масс, верхушка властных и медийных кругов отвергает этот вариант — ведь так могут раскрыться их действия. Здесь, как и в биологии, господствующая идеология современности стремится ограничить возможности, предоставляемые технологической наукой. Современность реакционна.

Однако что такое народ и чем он станет в будущем?

Является ли народ laios — «массой», любимой марксистами и либералами, т. е. «существующим населением», основывающимся на законе территории — или это ethnos, народное сообщество, созданное законом крови, культуры и памяти? Современность стремится определять народ как laios, лишенную корней массу индивидов, произошедших из разных мест. Однако неотвратимо приближающееся будущее пробуждает этническую верность и племенной строй на локальном и глобальном уровне. Завтра народ вернётся к тому, чем был всегда, за исключением короткого промежутка современности — этносом, культурным и биологическим сообществом. Я настаиваю на важности биологического родства для определения народов вообще и семьи европейских народов (как и всех прочих), в частности, не только потому, что человечество вопреки мифу плавильного котла всё более явно определяет себя через «этнобиологические блоки», но также и потому, что унаследованные свойства народа определяют его культуру и виды на будущее.

Г. Ответ на социальное разобщение. Надвигающийся крах можно увидеть в состоянии систем образования, которые более не могут сгладить безграмотность и преступность в школах, впитав иллюзию «неавторитарных» методов обучения; в распространении городской преступности, вызванной не только необузданной иммиграцией, но и нереалистическими догмами сдерживания преступности при помощи образования и устранения древнего принципа усмирения — совсем не тиранического, если он основывается на законе. Также это видно по демографическому краху, вызванному как политикой различных правительств по ограничению рождаемости и этническим мазохизмом господствующей идеологии, так и обострённым гедонистическим индивидуализмом, вызывающим всплеск противоестественного: автоматизированные разводы, которые скоро станут простой административной формальностью; необыкновенно упрямое экономическое и общественное отторжение роли домохозяйки; распространение недолговечных и стерильных форм гражданских браков; прославление гомосексуализма и скорая легализация однополых браков (которая позволит вступившим в них усыновлять детей) и т. д. Демографический спад, вызванный такой политикой, приведет к экономическому коллапсу Европы к 2010 году — старение населения увеличит рост дефицита социальных бюджетов.

Повсеместно якобы победившая современность слабеет и рушится, пытаясь заниматься социальным регулированием: согласно Арнольду Гелену[69], потому, что она основывается на вымышленном представлении о человеческой природе и ошибочных антропологических положениях.

Скорее всего, мир после катастрофы будет вынужден переустроить общество в соответствии с архаическими принципами — весьма человечными по своей природе, стоит отметить.

Каковы эти принципы? Сила семейных ячеек, наделённых властью и несущих обязательства перед своими отпрысками; закреплённое законом предпочтение наказания предотвращению; подчинение прав обязанностям; конструирование индивидов в рамках коммунитарных структур, а не привлечение их туда; сила социальной иерархии, снова заметная благодаря торжественным социальным обрядам, выполняющим эстетико–магическую функцию; реабилитация аристократического принципа, состоящего в награждении лучших и наиболее достойных (храбрых, полезных и умелых), сопряженного с уверенностью, что избыток прав ведёт к избытку обязанностей и что аристократиям никогда не следует вырождаться в плутократии, не следует передавать этот статус по наследству.

Значит, это вопрос «устранения свободы»? Парадоксальным образом, именно «освобождающая» современность уничтожила конкретные свободы, объявив об абстрактной Свободе. В Европе практически невозможно выселить нелегальных иммигрантов, мафиозные структуры растут, банды преступников наслаждаются всё большей безнаказанностью, а горожане, уважающие общественный договор, всё чаще попадают в полицейские сводки, в то время как налоговые службы наблюдают за ними, проверяют, контролируют и опустошают их счета.

Имея перед глазами такой позор, не лучше ли было бы восстановить конкретные средневековые или античные институты: вольности, местные коммунитарные пакты и формы органической солидарности соседей?

Таковы основные принципы. Они могут послужить основами будущих обществ, которые возникнут из руин современности. Новые идеологии нашего течения мысли должны определить эти принципы и претворить их в жизнь. Несколько конкретных вопросов нужно поднять уже сейчас. Их порядок не важен.

Зачем нужно обязательное обучение в школе до 16 лет, когда можно ограничиться начальной школой, в которой основные предметы будут эффективно преподаваться благодаря установленной дисциплине? Дети после 13 лет получили бы свободу выбирать, хотят ли они работать подмастерьями или продолжать учиться. Так мы смогли бы выйти из тупика современной системы, ведущей к неудачам, антиобщественному поведению, невежеству, полуграмотности и безработице. Хорошо организованная и жёсткая система начального образования, без сомнения, выпускала бы молодёжь уровнем повыше некоторых людей, занимавшихся в рамках рушащейся системы высшего образования, но на деле безграмотных. Всякая дисциплина приносит свободу. Почему же должна быть неверна двухуровневая образовательная система, основанная на жёстком отборе и выдаче грантов, если она предотвращает плутократию и диктатуру денег и ведёт к смене элит и меритократии?

Новые общества будущего наконец преодолеют сбившийся с пути современный эгалитарный механизм, где «каждый солдат стремится стать генералом» или кадровым работником, или дипломатом, несмотря даже на то, что всё указывает на нехватку у большинства умений, необходимых для этих ролей. Эта модель порождает повсеместное разочарование, неудачи и ресентимент. Общества, оживлённые всё усложняющимися технологиями, напротив, потребуют возвращения к архаическим неэгалитарным и иерархическим формам, в соответствии с которыми компетентное и меритократическое меньшинство жёстко отбирается для выполнения лидерских функций. Те, кто «подчиняется» в этих неэгалитарных обществах, не будут раздражаться: их достоинство никем не оспаривается, ведь они примут свое положение, приносящее пользу органическому сообществу, и, наконец, освободятся от индивидуалистической спеси современности, неявно и обманчиво заявляющей, что каждый может стать учёным или принцем.

Другой пример касается обращения с преступниками. Будущее заставит нас переосмыслить современные неэффективные средства предотвращения преступлений и повторного включения преступников в общество, начав юридическую революцию за восстановление архаических методов подавления и насильственного перевоспитания. Здесь тоже надо сменить образ мышления.

В целом, использование «гипертехнологий» в социальных моделях будущего приведет нас не к большему эгалитаризму (что произойдет благодаря Интернету, если верить глупым апологетам всемирных коммуникаций), а скорее к возвращению архаических и иерархических социальных моделей. С другой стороны, именно глобальное технологическое соревнование и экономическая война за контроль рынков и скудных ресурсов подталкивает нас в этом направлении: победят народы с самыми сильными и лучше всего отобранными «блоками элиты» и наиболее органически интегрированными массами.

Д. Ответ на глобальную неспособность принимать решения, неадекватность «машины» ООН и риск повсеместных конфронтаций. Национальные государства, входящие в ООН (от США до островов Фиджи), не способны справиться с перенаселённым космическим кораблем, которым стала Земля. Это было хорошо видно на саммите в Токио, где эти государства не смогли достичь согласия по способам избежания грядущей природной катастрофы.

В качестве среднесрочного решения будет необходимо организовать планету по воле нескольких огромных «неоимперских» единиц, способных на принятие решений и совместные переговоры. Это значит вернуться к древнему мировому порядку, основанному на таких блоках, пусть и в другой форме.

Сценарий будет таков: сино–конфуцианский блок, евросибирский блок, арабо–мусульманский блок, североамериканский блок, чёрный африканский блок, южноамериканский блок и, наконец, блок, состоящий из тихоокеанской и полуостровной Азии.

Е. Ответ на экономический и природный хаос. Как мы видим, современная экономическая парадигма, основанная на вере в чудеса, столкнется с непреодолимыми физическими препятствиями. Утопия «развития», доступного десяти миллиардам людей, объективно недостижима.

Предвиденный крах глобальной экономики позволяет нам представить и сформулировать гипотезу революционной модели, основанной на эгоцентричной и эгалитарной мировой экономике, к которой нас могут привести исторические события, но которую было бы мудро предвидеть заранее. Эта гипотеза основана на трёх главных парадигмах. Вот археофутуристический сценарий:

Во–первых, большая часть человечества будет вынуждена вернуться к дотехнологическому добыванию средств на пропитание, основанному на земледелии и ремеслах, к неосредневековой демографической структуре. Население Африки, как и всех прочих бедных стран, будет полностью включено в эту революцию. Коммунитарная и племенная жизнь вновь утвердится в правах. «Общественного счастья», скорее всего, будет ещё больше, чем в странах–джунглях вроде Нигерии или мега–трущобах современных Калькутты и Мехико–Сити. Даже в промышленных странах — Индии, России, Бразилии, Китае, Индонезии, Аргентине и т. д. — значительная доля населения может вернуться к жизни по этой архаической общественно–экономической модели.

Во–вторых, небольшой процент человечества продолжит жить согласно научно–технической экономической модели, основанной на продолжении развития путем установления «сети глобального обмена» примерно из миллиарда человек. Значительным преимуществом этого было бы сильное уменьшение загрязнения. Помимо этого, трудно представить другое решение, обеспечивающее сохранение глобальной экосистемы, ведь даже в недалеком будущем невозможно будет широко применять чистые источники энергии.

Наконец, эти огромные неоархаические экономические блоки будут построены по континентальному или мультиконтинентальному образцу, практически без всякого взаимного обмена между ними. Лишь научно–техническая часть человечества будет иметь доступ к глобальному обмену.

Эта двухуровневая мировая экономика, таким образом, объединяет архаизм и футуризм. Научно–техническая часть человечества не будет иметь права вмешиваться в дела неосредневековых сообществ, составляющих большую часть населения, как не будет, что более важно, и быть обязанной «помогать» им любым способом. Без сомнения, это чудовищно для современного и эгалитарного мировоззрения, но в плане реального коллективного благополучия — справедливости — революционный сценарий такого рода может оказаться весьма уместным.

С другой стороны, освободившись от экономического бремени «развивающихся» стран, нуждающихся в «развитии» и «помощи», меньшая часть человечества будет жить в научно–технической экономической системе, где инновации будут куда заметнее, чем сейчас. Здесь тоже возвращение к архаизму может способствовать развитию футуризма, и наоборот.

Это всего лишь набросок, черновик. Развивать эти размышления будут экономисты.

Ж. Биотехнологическая революция. В сфере биотехнологий нужда в археофутуризме кажется наиболее явной. Современные и эгалитарные мысли, пойманные в порождающую комплекс вины ловушку основанной на человеческом праве «этики», неспособны справиться с биотехнологическим прогрессом и моральными преградами, по сути своей околорелигиозными. Таким образом, модернизм в конце концов антинаучен. Он тормозит развитие генной и трансгенной инженерии. Парадоксальным образом, только неоархаические виды мышления позволяют использовать генетические технологии, постоянно сдерживаемые сегодня. Современные прогнозы наталкиваются на серьёзную преграду: антропоцентризм и эгалитарную сакрализацию человеческой жизни, унаследованную у секуляризованного христианства.

Давайте рассмотрим многочисленные способы, которыми можно использовать уже разрабатываемые биотехнологии, раз уж этап экспериментов на животных пройден.

Технологии, относящиеся к позитивной евгенике, могли бы помочь не только в лечении генетических заболеваний, но и в усовершенствовании трансгенными методами определенных наследуемых качеств человека. Также стоит упомянуть необратимое применение к человеку процесса, уже успешно опробованного на животных: создания внутривидовых гибридов, «человеческих химер» или «пара–людей», что нашло бы массу способов применения.

Два американских исследователя уже запатентовали подобные практики, запрещённые политкорректными «комитетами по этике». Гибриды человека и животного или полуискусственные живые существа нашли бы себе массу способов применения, как и человеческие клоны с удаленным мозгом, которых можно использовать в качестве банков органов. Это бы положило конец гнусной торговле, затрагивающей, например, бедных жителей Анд.

Давайте также вспомним потенциал применения к людям технологии, уже проверенной на шотландских овцах: «рождение без беременности» благодаря развитию эмбриона в искусственной околоплодной среде (в «инкубаторе»).

Понятно, что сторонники современной идеологии считают одно упоминание таких технологий чем–то сатанинским. Однако их использование становится возможным… Что же лучше: грубо вымарывать упоминания о научных открытиях или взвешенно поразмышлять об их социальном применении?

З. Археофутуристическая этика. Археофутуризм позволит нам отбросить бич эгалитарного модернизма, едва ли совместимого с ожидающим нас железным веком: слабый дух гуманизма, притворная этика, возводящая «человеческое достоинство» на уровень бессмысленной догмы. Это если не упоминать лицемерие многих исполненных благих намерений душ, вчера забывших осудить преступления коммунизма, а сегодня умалчивающих об эмбарго, наложенных американской сверхдержавой на Ирак и Кубу, индийских атомных испытаниях, подавлении палестинцев и т. д.

Эта духовность способствует моральному разоружению, устанавливая обессиливающие предписания, порождающие вину табу, не давая европейскому народному мнению и лидерам оценить современные угрозы.

На самом деле под личиной моральных принципов распространяется и внедряется левацкая политика, нацеленная на уничтожение собственно европейского субстрата в Европе. Примером может стать кампания против легальной депортации sans–papiers[70] — нелегальных иммигрантов, — устроенная французской интеллигенцией, и попытки шоу–бизнеса сделать депортацию любого иммигранта невозможной во имя человеческих прав и псевдопринципов благотворительности. В основе этого лежит идеология и историческая задача, соответствующая неотроцкистскому плану по наводнению Европы народами юга.

Возникает ещё одна дилемма: кампании против ядерной энергетики, ведущие к демонтажу шведских и немецких электростанций и полному отказу от неё некоторых европейских государств, кроме продолжающей сопротивляться Франции, которая неизвестно сколько протянет. Все знают, что за исключением редких несчастных случаев, ядерная энергия является наименее «грязной» среди всех существующих на сегодняшний день.

Это тоже необходимо для ослабления Европы под прикрытием гуманизма, лишающего её энергетических технологий, экономической независимости и, одновременно, любой возможности ядерного сдерживания. Стимулом, лежащим в основе этих манипуляций, нацеленных на легковерную интеллектуальную и богемную буржуазию Европы, является что–то вроде чудовищно преувеличенной максимы «возлюби ближнего своего как себя» — апологии слабости и патологической формы изнеженности, а также самобичевания. Мы столкнулись с субкультурой эмоциональности, культом упадка, необходимым для проведения лоботомии европейскому общественному мнению.

Пораженчество, однако, совершенно неизвестно архаичному образу мысли. Он нам будет необходим для восстановления архаичного склада ума, если мы хотим выжить в будущем. Определенная жёсткость; решительная откровенность; гордость и честь; здравый смысл; прагматизм; отторжение всех неселективных общественных организаций; этика, допускающая в исключительных случаях применение силы и не идущая на уступки догматическому гуманизму при столкновении с испытаниями технологической науки; верность воинской доблести и принципам крайней необходимости и неизбежного столкновения; понятие правосудия, творимого посредством долга, а не легитимных прав; естественное принятие неэгалитарного и плюралистического устройства мира (в том числе, на экономическом уровне), стремление к коллективной власти и, наконец, коммунитарный идеал: вот некоторые из достоинств архаического взгляда на мир. Они будут необходимы в мире завтрашнего дня, в жестких столкновениях. Неоархаический склад ума — ни в коем случае не варварский, включающий в себя догуманистический и неэгалитарный принцип справедливости — будет единственным совместимым с духом надвигающегося века.

И. Археофутуризм и вопрос смысла. Какая религия? Одна из немногих понятных вещей о нашей эпохе, насчет которой согласны и традиционалисты, и модернисты — это то, что западная цивилизация уничтожила духовность и все трансцендентные ценности.

Неудачные попытки установления секулярных религий, пустое разочарование, вызванное цивилизацией, ставящей превыше всего ценности обмена и культ денег, саморазрушение христианства, породившего ситуацию, с которой не может справиться. Малро[71] был прав: XXI век увидит возвращение к духовности и религии. Отлично, но в каком виде?

Уже сейчас ислам совершает набеги через эту брешь, предлагая заполнить собой духовную пустоту Европы. Однако эта потенциально реализуемая гипотеза опасна. Своим экстремистским догматизмом ислам рискует уничтожить творческую силу и изобретательность европейской души, её свободный фаустовский дух. С другой стороны, макиавеллианские планы некоторых американских стратегов привели их к поддержке внедрения ислама и закрепления его в Европе, что способно вызвать паралич. Вспоминаются слова генерала де Голля: «Не хотелось бы, чтобы Коломбэ–ле–дё–Эглиз превратилась однажды в Коломбэ–ле–дё–Моске»[72].

Постепенно появляется другой вариант ответа на уничтожение духовности. Уже некоторое время мы наблюдаем подъем «диких религий», языческих по сути своей. Это, по всей видимости, соответствует древней европейской чувственности: множатся гуру, ясновидцы, астрологи, культы, харизматические группы, но также распространяется и буддизм с калифорнийским привкусом. Это решение, однако, заведет нас в тупик. Для получения кредита доверия и выполнения социальной функции религия должна быть организованной и структурированной, должна обладать определенной духовной осью.

Что же до секулярных и политических религий, столь охотно принятых современностью — французского республиканства, советского коммунизма, маоизма, кастроизма, национал–социализма, фашизма и т. д. — помимо возникающей в конце концов тирании, они не способны вновь «соединиться» с религией и мобилизовать народ в долгосрочной перспективе, дав ему постоянное питание и исторический смысл жизни.

Археофутуристический ответ может быть таким: неосредневековое, квазиполитеистическое, суеверное и ритуализованное христианство для масс и языческий агностицизм — «религия философов» — для элиты. Соборы по–прежнему стоят. Должны ли мы терпеть их превращение в вечные музеи? Сколько ещё европейский епископат и духовенство будут продолжать играть центральную роль в этническом мазохизме, поощряя нелегальную иммиграцию и превращая религиозные обряды в околополитические литании?

Как бы то ни было, кажущееся сегодня немыслимой фантастикой завтра может стать реальностью. Ведь ожидающие нас катастрофы могут привести к коллективному умственному потрясению.

Идея «политической корректности» основана не на каких бы то ни было искренних чувствах и даже не на страхе физического преследования: её основа — интеллектуальный снобизм и социальная трусость. По сути, всё дело в политической элегантности. Журналисты и «мыслители» системы формируют «мягкую» и буржуазную версию сталинистского механизма осуществления власти: люди уже не рискуют попасть в ГУЛАГ — вместо этого их прекратят приглашать в модные рестораны, запретят посещать важные места и ограничат проявляемое к ним внимание СМИ, уменьшат привлекательность в глазах симпатичных девушек и т. д. Именно такая беда случилась с Жаном Бодрийяром[75]. Политкорректность — вопрос не идеологии, а социального одобрения.

Политкорректность применяет потрясающий прием «обратного притворства»: нужно порицать такие вещи, как «политкорректность» и «господствующее мышление», и в то же время самому быть абсолютно «корректным»; можно казаться политически некорректным, подобно Жану–Франсуа Кану, в то же время идеально вписываясь в господствующую идеологию. Таким образом, любая подлинно бунтарская мысль нейтрализуется притворным бунтом. «Политкорректных» людей, прячущихся под маской политической некорректности, нужно выкурить — от Бенаму[76] до Бурдьё, не забывая о всей редакции «Шарли Эбдо»[77].

Система применяет жёсткую цензуру очень ограниченно: обычно она использует интеллектуальные ложные атаки — отвлечение внимания, постоянный разговор о второстепенных проблемах. Перед нами не просто обычное доведение публики до звериного состояния посредством всё усложняющегося аппарата СМИ в обществе спектакля — настоящий «аудиовизуальный прозак», — а скорее сокрытие основных политических проблем (иммиграции, загрязнения, политики передвижения, старения населения, финансового кризиса социальных бюджетов, ожидаемого к 2010 году, и т. д.) постоянным поверхностным обсуждением второстепенных вопросов: однополых браков, ПАКС («гражданского договора о связи»)[78], гендерного равенства политических кандидатов, допинга в спорте, легализации марихуаны и т. д. Зацикленность на этих несущественных проблемах не даёт обсуждать срочные и крайне важные вопросы. Разумеется, это удобнее всего для политического класса, члены которого заинтересованы лишь в продлении собственной карьеры и нежелании «раскачивать лодку» согласно принципу «после нас — хоть потоп». Константинополь в осаде, а мы обсуждаем пол ангелов.

«Умеренные» политики создали жуткое понятие «консультации», якобы «осовременивающее демократию», но на самом деле говорящее об упадке и самоубийстве её западной либеральной формы. Консультация служит поводом для бездействия, она останавливает всякое принятие решений, сводя его до ублюдочных и осторожных компромиссов, основанных на общем соглашении различных групп давления и мелких профсоюзов. В такие экстренные времена это принесет лишь беды. Посредством консультации они пытаются скрыть страх действия, страх рисков и ответственностей, избежать ссоры с СМИ, не шокировать политически активные меньшинства, не разозлить союзы, держащиеся за свои привилегии. Важнее всего то, что это попытка избежать конфликтов и проблем: нужды встречаться с водителями грузовиков, «молодёжью», учителями и т. д. Ключевое слово — «не раскачивать лодку!» К черту общий интерес! Тушить пожар сложно, можно даже обжечь себе пальцы. Консультация означает гибель демократического государства от правления закона: ведь властные круги отказываются от программы, одобренной большинством горожан, ради сделок с непредставительскими институтами. Подлинная «консультация» на самом деле осуществляется общими выборами. Примат консультации ведет лишь к поддержанию статус–кво, консерватизму, невмешательству и политической регрессии.

Мягкой стороной консультации являются «переговоры». Когда законное и легитимное политическое решение шокирует или вредит крохотному, но активному меньшинству, поддерживаемому СМИ, политики сдаются, лишая политику её содержания из страха, лени, трусости или упадка духа. Таким образом, исключения и привилегии подменяют собой закон, а неуверенность возникает вместо решений — всё из–за импотенции.

Вот несколько примеров: нелегальных иммигрантов больше нельзя выслать, невозможными стали всякие реформы больной национальной образовательной системы, провалились все планы по реорганизации системы социального страхования, рациональная депортационная политика стала нежелательной, и так далее…

Правое крыло парламента здесь чемпион: они никогда не признают тот факт, что политика — это битва, в которой непременно приходиться разочаровать часть электората, встречаться с группами интересов и терпеть моральные упреки левых. Правые правительства всегда были мягкими. Они боятся столкновения и не осмеливаются применить на практике идеи и программы, приведшие их к власти, чувствуя, что недостаточно легитимны для этого. Правое правительство скорее не будет раздражать голосовавших против него, чем порадует собственный электорат. Оказаться в фаворе у левых — для правых сущее удовольствие: члены парламента из RPR[79] были вне себя от радости, когда левые аплодировали им и превозносили их «современный» дух и республиканскую этику. Это произошло после того, как правые против воли собственной партии объявили, что будут голосовать за ПАКС!

Под предлогом морали и демократии консультация и переговоры конкретно выражают позорное бездействие демократии и государства, основанного на правлении закона. Отвергнув принципы власти и легитимного принятия решений, западные политические системы движутся к краху и саморазрушению. Может быть, они проторяют путь для возвращения тиранов?

Чтобы освободиться из идеологической клетки, в которую нас заперла система, важно обозначить идеологически освобождённые территории. Господствующая система слишком уверена в себе и действует неэффективно и неуместно, когда дело доходит до цензуры. Это шанс, которым должны воспользоваться радикальные направления мысли, особенно при обращении к молодёжи.

Великая слабость системы в том, что она верит в человеческую глупость и желает одурманивать их или неуклюже обходить их волю — от таких неэффективных действий люди устают. Избранная для сдерживания «опасных идей» стратегия заключалась в обезвреживании всех идей, какими бы они ни были, а также, что ещё более важно, в стерилизации мысли и размышлений. В СМИ или социальных отношениях всё привычное, банальное, предсказуемое, болеутоляющее, бессильное и бессмысленное или «моральное», «позитивное» и «вежливое», также политически корректно. Невероятная популярность спорта тоже вышла отсюда. Однако эта огромная идеологическая пустота и отсутствие ценностей (кроме затёртых клише лицемерного гуманизма), отсутствие серьёзности в тоне СМИ, поверхностность «культуры компьютерных игр» и отвратительное повторение вещей, лишенных всякого содержания, перспектив или глубины — всё это, в конце концов, порождает неполноценность.

Будущее и власть принадлежат тем, кому есть что сказать, кто может обозначить реальные проблемы. Просто потому, что эти люди интересны как романисты, рассказывающие реальные истории вместо скучных сказок — потому что они давят на больные места и говорят о «реальных проблемах реальных людей», если процитировать Маргарет Тэтчер. Любой радикальный проект должен пробраться в эту брешь, возникшую в век абсолютного консерватизма. Молодёжь изголодалась по смыслу.

Общество спектакля, которое Ги Дебор в 1967 году определил как общество отчуждения, основанное не просто на экономической эксплуатации, но и на постоянном использовании образов и объектов, на приумножении симулированного опыта индустрией развлечений — это общество стало куда более сложным. Не только из–за бума аудиовизуальных технологий и Интернета, но и ради лучшей ловли человеческих душ оно сконцентрировалось на спектакле игры. С незапамятных времен игры — поддельные войны — давали немалое психологическое облегчение, завораживали человека и позволяли «хозяевам игры» контролировать участников и наблюдателей. Игры римского цирка были политическим способом ослабить напряжение. Сегодня мы видим растущее влияние игр: миллиарды человек смотрят спорт по телевизору, произошёл бум видеоигр, телеигр, а скоро и виртуальных игр (апофеоза симулякра), «Française des Jeux»[80] и «funfairs» предоставляют всё больше продуктов… Но игра пуста par excellence. В играх ничего не стоит на кону, тем более для простых наблюдателей, попавших под колеса собственного высокомерия. Для системы всё просто: «Плати и играй, плати и смотри, как другие играют». Едва ли удивительно, что западные государства поощряют общество игры, как и Древний Рим на закате, только куда более эффективно, применяя современные аудиовизуальные и компьютерные технологии.

CD–игры, столь распространенные среди молодёжи, отвлекают их от опасного чтения и мышления. Игры расправляются со страшными вирусами идей.

Эта стратегия, однако, судя по всему, скоро потерпит неудачу. Более жёсткая её версия использовалась оруэлловским Большим Братом в «1984», а также её можно было видеть в фильме «451 градус по Фаренгейту». Общество не может долго просуществовать без всякой позитивной легитимизации. Отвлечение внимания от неудач общества, обращение с людьми как с детьми — «Поиграйте и оставьте папу в покое!» — слабая и деморализующая стратегия, которая не решит растущие проблемы общества. Без мобилизующих задач господствующая идеология не сможет преодолеть пропасть, созданную своей же опорой на пустоту и негативность, на культуру несущественного, индустрию развлечений, увеселения и постоянного отвлечения.

«Спортивные боги» довоенной мифологии давно мертвы. На глобальном уровне спорт не только стал индустрией (оборотный капитал FIFA[81] больше государственного бюджета Франции) и причиной повсеместной коррупции, употребления допинга и астрономических доходов, но является и важной частью шоу–бизнеса. Поэтому этот новый опиум для народа на утратившем религии Западе также имеет непосредственное отношение к общей лоботомизации общества.

Спектакль спорта инфантилизирует сознание, скрывает социальные проблемы и неудачи политики. Успех Франции на последнем Кубке мира по футболу — потрясающий тому пример. Он был представлен «победой мультирасового общества и успешной интеграции» и «символом победы Франции», но является лишь насмешкой, ложью и притворством.

Вот несколько фактов: объединение одиннадцати спортсменов разного этнического происхождения, которым платят миллионы франков, ничего не говорит о реальной «интеграции» населения. Интеграция в футбольной команде ничего не говорит об этнической интеграции в «плюралистической Франции» — напротив, этим притворством она помогает скрыть полный провал республиканского плавильного котла. Воздавая почести за победу северным африканцам и чернокожим, их единоверцам не разрешают посещать стадионы из «соображений безопасности»! Снятые на камеру «раскрашенные» болельщики, особенно девушки, с красно–бело–синими лицами, интеллигенцией были сочтены за факт «жизнеспособности мультирасовой Франции» — какая чепуха! Как и в Бразилии, чье мультирасовое сообщество на самом деле является мультирасистским, присутствие «раскрашенных» футбольных чемпионов помогает уйти от реальности. Когда погаснут огни рампы, вновь начнутся беспорядки в городах, кровавые потасовки на улицах и в школах. На Елисейских полях мы видели целые ряды алжирских флагов, посвященных натурализованному кабильскому[82] футболисту Зинедину Зидану[83]. После двух побед французской национальной сборной этнические банды несколько раз дрались с полицией и британскими фанатами в Париже и Марселе — отличное достижение «интеграции»! Верхом идиотизма (и расизма) стала критика газетой «Либерасьон», официальным органом конформистского антирасизма, немецкой команды, состоящей только из «игроков–блондинов», в которой согласно закону крови не было турецких или иных иммигрантов, и предположение, что поражение команды Германии было вызвано её шокирующей этнической «чистотой».

В общем, победа мультирасовой футбольной сборной помогла скрыть конкретные неудачи интеграции. Не создав мультирасовое общество, она создала мультирасизм, что и подтверждают вышеупомянутые случаи.

Послужила ли победа французской команды ликвидации «социального разлома» и борьбе с «маргинализацией»? Создала ли она новые рабочие места для предотвращения утечки французских мозгов в Калифорнию? Укрепила ли она дипломатические и культурные позиции Франции в мире (с «Макдональдс» в роли спонсора чемпионата…)? Проявило ли мультиэтническое сообщество своё превосходство перед моноэтническим? Ответ — нет. Спорт просто был использован для укрепления политической лжи.

Религия футбола, порожденная ею коллективная истерия и психологический бедлам (фанаты покупают билеты у перекупщиков за три месячные зарплаты, тратя последние деньги) демонстрируют извращённую функцию, которую стал выполнять спорт: создание доходного экономического сектора и массового спектакля, выливающегося в манипуляцию политическим сознанием людей. Система сосредотачивает дух масс на доходных мероприятиях — спорт превращает нейтральный спектакль в наполненное глубоким смыслом событие.

Таким образом, современный спорт вновь выполняет свою роль времён упадка Рима — «panem et circenses»[84], «RMI[85] и футбол»: он лжёт и заставляет людей забывать. Современный спорт устроен по той же самой логике — пусть и в более мягкой версии, ведь мы боимся крови и всего реального — которая вдохновляла постановщиков гладиаторских игр, где подхалимствующие и получающие немалые деньги рабы сражались друг с другом.

Спектакль спорта оправдывают тем, что он предотвращает войны, устраивая мирные и символические конфликты, нейтрализует тем самым националистический угар. Однако история футбола демонстрирует обратное — столкновения между фанатами и хулиганами подпитывают националистическую угрозу. В Европе национализм и шовинизм, которые должны бы были исчезнуть, вместо этого подпитываются поддержкой национальных футбольных команд…

Легко отметить отупление и инфантилизм, вызванные этим гневом в спорте. Больно смотреть на мужское, а теперь и женское население, страстно обсуждающее игру команды, никак не влияющую на их жизни или их страну. Вниманием народа овладевают бесплотные и несущественные проблемы.

Спорт также поощряет деструктивное очарование грубой физической силой, противостоящей свойственной солдату физической смелости или даже «физической форме», ведь тело великих атлетов часто изуродовано чрезмерными тренировками и допингом. Общество компенсирует недостаток физической смелости, заискивая перед бессмысленными количественными физическими выступлениями. Этот культ количественного поведения, побочный продукт неограниченного материализма — одержимость вопросом, кто же самый быстрый, высокий, мускулистый и выносливый и т. д. — находит своё выражение в необсуждаемой области рекордов. Атлеты, побившие физические рекорды, приходят к триумфу: подлинное озверение человека, отрицание его интеллектуального измерения. Ведь, в конце концов, любой заяц, борзая, лошадь или страус всегда победят Бена Джонсона в беге на короткие дистанции; любой шимпанзе побьёт Тайсона, мирового чемпиона по боксу в тяжёлом весе; в прыжках в высоту никто не превзойдёт сокола с его результатом в 5550 метров.

Можно возразить, что есть виды спорта, требующие ума, навыков и смелости: теннис, катание на лыжах или плавание под парусами. Без сомнения, но разве два парня, кидающие друг в друга мячик через сетку, заслуживают столько внимания СМИ? Разве цирковые выступления воздушных акробатов или укротителей львов не столь же восхитительны? Что касается экстремальных видов спорта — трансатлантических регат, пересечения Антарктики пешком (интересно, когда её перейдут на руках?) или Тихого океана на вёслах — в них есть какая–то бессмысленность, скука и пустота. Не зная, что делать дальше, давайте что–нибудь изобретём, давайте обдуманно рискнём, чтобы спонсоры и СМИ заметили нас. Когда–то в четырёхмачтовой регате по перевозке рома был смысл: нужно было перевезти этот продукт как можно быстрее, чтобы первым выйти на рынок. Сегодня такого рода регаты — бессмысленные выступления, не имеющие никакой цели, пустые задания, хорошо оплачиваемые шоу и ничего более — по сути, это глобальные цирковые представления без смеющихся клоунов.

Довольно интересно, что единственные оставшиеся интересные виды спорта — этнические, не распространяемые на глобальном уровне: например, пелота[86] басков.

Следует ли нам порицать спорт? Нет, если понимать его как физическое упражнение для любителей, если он служит разумному развитию тела или тренировке для боя. В этом случае спорт имеет цель, имеет значение. Олимпийские игры Древней Греции, ныне совершенно потерявшие свое оригинальное значение, не были никаким «спортивным мероприятием» — они были одним из видов военной тренировки. На Олимпийских играх не было профессионалов, только любители.

Глобализованный спортивный спектакль современности выполняет две функции: он поощряет ложный и инфантилизирующий энтузиазм по отношению к несущественным событиям, нейтрализующим идеологическое и политическое сознание людей; он питает новый сектор индустрии развлечений, создающей очень мало рабочих мест, но часто служащей прикрытием для мафиозных структур и мобилизующей огромные финансовые ресурсы, на которых многие наживаются.

Какое же место здесь занимает коррида? Ну, это не спорт, это коррида.

В соответствии с логикой цирковых игр система поощряет устроение праздников и вне спорта: гей–парады, техно–парады, Международный день музыки и т. д. В этих праздниках нет ничего спонтанного, они возникли не благодаря народным традициям или гражданскому обществу, в отличие от многих европейских карнавалов, праздников солнцестояния, процессий или танцев: Палио Сиены[87] или Мюнхенского пивного фестиваля[88]. Эти празднества сознательно и искусственно организованы и спонсируются государством подобно бессвязным проявлениям спеси, играющим роль коллективных наркотиков. У них нет смысла, и они ни в коем случае не служат выражением всеобщей радости. Помимо этого, такие смехотворные праздники систематически контролируются полицией и заканчиваются беспорядками.

В статье, опубликованной в августе 1998 года в журнале «Марианн», Пьер–Андре Тагиефф[89], отъявленный, но неоднозначный теоретик «анти–расизма», демонстрирует неуклюжесть своего направления мысли, господствующего в СМИ. Пытаясь продемонстрировать «опасности», создаваемые «Национальным фронтом», он яростно атакует тезисы демографа и экономиста, очевидно, близкого этой партии, утверждающего, что, во–первых, недавние иммигранты обходятся Франции более чем в 200 миллиардов франков в год, а во–вторых, что приток нелегальных иммигрантов очень серьёзен. Тагиефф называет эти утверждения странными. В то же время нигде в этой статье он не опирается на факты (цифры и статистику), нигде он не опровергает своего оппонента конкретно. Это удивительно для мыслителя, якобы рационального и научного. Вместо цитирования цифр и фактов, которых у него, конечно, нет, он прибегает к моральным обвинениям квазирелигиозного характера, утверждая, что обвинение иммиграции в чрезмерности и дороговизне служит предвосхищением «этнических чисток». Другими словами, обвиняет в смертном грехе «расизма», наказуемом секулярной республиканской религией.

Ответом на факты служат анафемы и обращения к сомнительной трансцендентной этике — инквизиторы так уже поступили с Галилеем. Какая удивительная историческая трансформация: наследники рационализма эпохи Просвещения прибегают к иррациональным и магическим или квазирелигиозным аргументам, наследники теорий свободы слова и личного освобождения просят запретить и объявить преступлением не нравящиеся им утверждения и наблюдения, наследники эгалитарной демократии по «этическим» и квазиметафизическим причинам отказывают людям в их праве высказываться по вопросу иммиграции, а также по многим другим!

Лишенные аргументов «просвещённые» элиты используют то самое оружие, в применении которого они обвиняли своих оппонентов: тиранию мракобесия.

Подобно многим другим, Годар[90] в своей последней книге жаловался на засилье американского кино. Я работал на американскую киноиндустрию (в рамках производства французских версий их фильмов) и увидел этот мир изнутри. Вот несколько конкретных фактов:

1. Американское кино подчинило себе мировой рынок, потому что считает себя индустрией, а не просто видом творчества. Голливудский фильм — это не просто «работа», он также является рекламой целой серии продуктов (посмотрите хотя бы на «Звёздные войны» или «Парк юрского периода» 1 и 2…). Производственная сущность работы не обязательно лишает её художественной ценности, как считают французы.

2. Успех голливудских блокбастеров имеет место благодаря их изобретательности и эпичности, драматичности, абсолютному профессионализму производства и распространения, а также использовании идеальных технологий… Это более чем компенсирует зачастую примитивные сценарии этих фильмов, их порой детские и сахарные клише. Голливуд напоминает Жюля Верна от кинопроизводства, его сценарии часто пишутся европейцами, уставшими от недостатка динамичности европейского кинематографа.

Французы и европейцы (за исключением Люка Бессона[91]) утратили любовь к эпосу и фантазии. Что мешает вернуть её? Что препятствует ей? Почему европейцы не обратились (по–своему, без сомнений, более тонко и не менее драматично) к темам фильмов «Инопланетянин», «Парк юрского периода», «Армагеддон» и «Столкновение с бездной» (в Землю врезается астероид), «Смерч» или «Титаник»? Финансовые отговорки, как мы увидим, не выдерживают критики. То же относится к романам, чей рынок заполнен переводами американских триллеров. Что мешает нам восстановить традиции Жюля Верна, Поля д’Ивуа[92] и Баржавеля[93]? Где наши Филипы К. Дики[94], Стивены Кинги, Роберты Ладламы и Майклы Крайтоны? Вместо этого у нас, как и в случае с кино, есть литература, игнорирующая и презирающая популярные жанры и создающая напыщенные, скучные работы, сосредоточенные на очень немногих проблемах, которые к тому же не очень хорошо продаются. Внутренне верить, что популярная работа должна быть низкого качества — значит предать Мольера. В общем, американское культурное господство в отношении фильмов и романов (а значит, и всех популярных аудиовизуальных развлекательных индустрий) можно объяснить, несмотря на зачастую посредственное качество этих продуктов, эпичными и захватывающими темами. Народ предпочитает драматичную работу без великих идей и эстетического совершенства скучной, но эстетичной и высокоумной. Решением для европейских продюсеров, желающих сравниться с американцами, стало бы создание работ драматичного, популярного характера и сценариями высокого культурного уровня. В XIX веке наши романисты знали, как этого достичь.

3. Для объяснения американского господства в этих областях приводят финансовые причины, а также присутствие «огромного одноязычного американского рынка», которого самого по себе хватает для больших доходов от экспорта работ. Это, однако, полная софистика. Блокбастер стоит от силы сто миллионов долларов, включая рекламу. Это небольшая деловая инвестиция, которую европейцы вполне могли бы себе позволить. Это не так дорого, как hôtels de region[95], щедро спонсируемые нашими налогами, или расширение линий метро. Достаточно вспомнить, что «Любовники с нового моста» — интеллектуальный, навевающий сон фильмец, оплаченный налогоплательщиками благодаря лоббированию Жака Ланга[96] и потерпевший сокрушительный коммерческий провал — стоил почти на уровне голливудского блокбастера (район «Пон–Нёф» близ Монпелье был перестроен в натуральную величину!). Можно решить, что это всё сон, но это правда. Мы не можем обвинять американцев (как это делал Бельмондо[97]) в «разрушении нашего кинематографа». Что же до одноязычного американского рынка, то этот аргумент также не выдерживает критики. Новые технологии заметно уменьшили стоимость дубляжа. Фильмы можно снимать на любом языке, зная, что в Европе пользуются успехом версии с субтитрами, чего нельзя сказать о США. Французский фильм легко может отбить стоимость производства распространением на нефранкофонном европейском рынке. Конечно, при условии, что фильм популярен… Однако мало кто любит слово «популярен»: оно плохо звучит и не подразумевает качества для критиков и властных кругов (особенно левых).

4. Американцы часто говорят, что «французы потрясающе талантливы, но они не знают, как развить этот талант, они непрофессиональны» или «они профессиональные любители». Действительно, французскому кинематографу не хватает строгости; широко распространены кумовство и клановость (не слишком одарённые отпрыски признанных звезд, как правило, занимают место молодых талантов); финансовые структуры неясны и нечетки; реклама фильмов плохо организована и т. д. Те же проблемы и с романами. В результате найденный талант тратится впустую, а у одаренных людей больше трудностей с поиском работы, чем у посредственностей с высокопоставленными друзьями. Это французская болезнь, уже обозначенная Лафонтеном[98] (синдром куртизанки) и Бальзаком (потребность в рекомендательных письмах).

Вот вам анекдот: в 1995 году я познакомился с молодым французским художником, который при своём огромном таланте не мог найти работу. Он жил на пособие и изо всех сил старался просто заработать себе на еду. Он не принадлежал ни к какой группе или мафии, он был бретонцем, гетеросексуалистом, женатым отцом четверых детей. Короче, в парижской Франции таких людей было ещё поискать. При предложении своих услуг или просьбе о встрече по телефону он никогда не продвигался дальше телефонистки. В итоге он сменил стратегию и перестал контактировать с французскими компаниями… Сегодня он работает арт–директором в студии Стивена Спилберга в Силиконовой долине, Сан–Франциско. Этот маленький одарённый бретонец, отвергнутый Францией, стал ключевым игроком в системе американского культурного производства, в которое он вносит свои французские черты. Скоро он получит американское гражданство.

В культурном плане, как и в политическом и геополитическом, американцы сильны, потому что мы слабы, рассеянны и зажаты, нам не хватает динамизма и воли. Давайте прекратим стонать: Америка вполне объяснимо занимает брошенное нами место.

В обществах с установившимися ценностями «семье» и воспроизводству вида, как и передаче важнейших ценностей, угрожает «принцип удовольствия».

Общество, основанное на порядке, вполне в состоянии применять параллельные практики, занимающие лишь меньшинство. Дело не в толерантности или слабости, а в органическом подходе. Здесь и правые, и левые делают ужасную ошибку, принимая монистическую логику исключения «или–или», а не плюралистические ценности включения «и». С органической точки зрения два противоположных принципа могут сосуществовать: плодовитая традиционная семья и извращения, мать и проститутка, спокойствие домашнего очага и буйство борделя — всё в рамках иерархического порядка.

Гомосексуальное лобби и левые интеллектуалы неявно нападают на модель семьи и женскую роль домохозяйки, часто подтверждая свои положения невероятной ненавистью и нетерпимостью. С другой стороны, консерваторы, усвоившие неверное и окаменелое представление о «традиции», всегда занимают пуританскую позицию.

Вместо этого нам нужно обратиться к архаическому взгляду на вещи, интегрируя буйство и «оргиазм», о чем Мишель Маффесоли[99] говорил в «L’Ombre de Dionysos», в рамках социального порядка. Чем этот порядок сильнее, тем проще оргиазму втайне развернуться в его тени, что и происходило в обществах древности. Такова мудрость веков. «Принцип порядка» соответствует миллионам лет законов о воспроизводстве вида и передаче культуры и ценностей потомкам. «Принцип удовольствия» необходимо терпеть и лицемерно управлять им (ведь он человечен и неустраним), но не позволять ему стать господствующей нормой и новым порядком. Он должен играть роль подчиненного и быть окруженным «социальной тишиной». Означает ли это апологию лжи и лицемерия? Ну, в общем, да. Вы когда–нибудь видели человеческие общества, основанные на принципе прозрачности? В целом, они ведут к тоталитаризму. Бордели следует снова открыть.

Чем меньше оргиазма на виду, тем больше он виртуально стимулируется порнографией — тем он сильнее. Бум сексуальной индустрии лишь отражает сексуальную бедность нашего времени. Что касается фильмов для взрослых, то я побывал «на том конце камеры» в качестве актера (почему бы и нет?). Было очень весело, но я жалел бедных, раздражённых зрителей.

Я защищаю оргии, вечеринки и дионисийские удовольствия, но только подчиненные ordo societalis[100], на котором они основаны. Вакханалии и сатурналии античности… Чем сильнее социальный порядок, тем проще в его тени развернуться принципу удовольствия и оргиазму, не вредящему социальному единству. Повторюсь: чем сильнее оргиазм тривиализуют, рекламируют и выставляют напоказ, тем сильнее он становится. Эрос и Дионис вянут, если показывать их каждую ночь по телевизору. Качественному буйству необходимы тишина и тайна, т. е. скромность — настоящий двигатель эротизма и сексуального освобождения. Однако общество спектакля и современности, требующее личного освобождения, в конце концов, враждебно распутству и чувственности, а также всем формам сексуального изящества.

Здесь, как и во всех прочих сферах, возвращение к радости секса и истинной чувственности будет возможно только после восстановления древних принципов порядка в контексте жестко ритуализованных обществ будущего. Археофутуризм…

Сегодня проблема состоит в том, что гомосексуализм украдкой изображает себя более продвинутой моделью: развитой и подходящей альтернативой якобы «устаревшему» гетеросексуализму. Проявив типичную нетерпимость своего псевдолибертарного течения мысли, в недавней колонке в еженедельном журнале «Journal du Dimanche» один одаренный интеллектуал и сторонник левых гомосексуалистов защищал идею «гражданских договоров» (ПАКС), утверждая, что его задело отношение правых к ним как к виду «однополого брака». В своей полной злобы и ненависти тираде против гетеросексуальных пар он назвал семьи «маленькими эгоистическими ячейками» («Le chagrin et la honte»[101], 11 ноября 1998 года).

У нас перед глазами происходит противоположное недавнему прошлому, когда гомосексуализм жестоко подавлялся. Гомосексуализм, который должен был остаться в сфере личной жизни, теперь представляется публичной ценностью.

По–видимому, существует какая–то зловещая связь между современным демографическим кризисом, изнеженностью западных обществ, пораженчеству перед лицом иммиграции и мачистскими ценностями ислама с одной стороны, а также скрытой апологией мужского и даже женского гомосексуализма — с другой. Как будто вследствие тайного этномазохизма все европейцы стали стыдиться повторения древней семейной, сексуальной и генетической модели.

Несколько лет назад великие благодетели атаковали рекламную кампанию, нацеленную на повышение рождаемости лишь потому, что в ней фигурировали младенцы–блондины. Другими словами, европейская политика, направленная на повышение рождаемости, считается формой расизма — быть собой значит нападать на других. Плодовитые европейские семьи стали виновны в биологическом империализме. Это невероятная подтасовка смыслов, типичная для тиранического и тоталитарного образа мышления.

Дело не в защите преследования гомосексуальности, не в запрете гомосексуальных пар или отделении геев от общества — просто перспектива легализации однополых браков будет иметь сильное деструктивное символическое значение.

Почему? Неважно, «противоестественны» или нет гомосексуальные пары. Всем безразлично — это бесконечный псевдонаучный спор. Бесспорно, однако, что брак и законные гетеросексуальные союзы пользуются защитой и привилегиями, потому что способны на рождение детей, а значит, и на обновление поколений, на объективную «службу» обществу. Легализация гомосексуальных браков и дарование им финансовых привилегий означает защиту бесплодных пар. Уравнивание гетеросексуальной пары, сохраняющей население, с мужскими или женскими гомосексуальными парами — это признак патологического обострения индивидуализма. Желания путают с правами. Происходит презрение общего интереса и здравого смысла, понятия, с которым французские левые — самые глупые левые на свете — воюют с 1789 года благодаря своим идеологическим галлюцинациям.

Легализация гомосексуальных союзов ввергнет нас в состояние общего замешательства, о котором говорил Ален де Бенуа, в котором «всё равно всему». Почему бы после этого не легализовать браки людей с шимпанзе? В конце концов, раз уж имеют значение личные права и желания, например, личные причуды, не соответствующие вековым биосоциальным реалиям… Прогрессивизм — это одна из форм инфантилизма.

Кроме того, гомосексуальные пары обычно держатся недолго и не очень крепки. В этом нет ничего странного: нельзя отрицать законы природы — за все биологические и этнологические аномалии нужно платить. Пусть геи живут спокойно, пусть их терпят и уважают, но пусть они не внедряют свои нормы и не требуют привилегии как тираническое меньшинство. Как отмечали многие психоаналитики — в первую очередь, Тони Анатрелла[102], пересмотревший мысли Фрейда по этому вопросу, гомосексуализм — это невроз, вызванный незрелостью. Всё большее количество биологов считает, что это просто наследственное душевное заболевание. По сути, гомосексуалисты, — и мужчины, и женщины — эмоционально несчастны. Они страдают от своей психосексуальной болезни и раздражены, потому что неспособны подстроиться под социобиологические нормы и равновесие.

Сегодня гомосексуализм является психоаналитической проблемой. Как все меньшинства, отчасти удовлетворенные и признанные, гомосексуалисты в ярости, что больше не являются жертвами: они раздражены, потому что их больше не преследуют. Они знают, что подняли много шума, но хотят ещё и ещё. Они хотят компенсировать прошлые несправедливости требованием инфантильных привилегий — отсюда их агрессивность, уравновешивающая внутренний дискомфорт.

Сказав это, давайте легализуем гомосексуальные браки со всеми подразумевающимися финансовыми и матримониальными преимуществами. Как всегда, именно сила реальности разрушит эту утопию. Sic transit gloria imbecillorum[103].

Sans–papiers, нелегальные иммигранты, нарушающие демократические законы, могут оставаться во Франции благодаря силе СМИ и групп давления из меньшинств. Их желание тем самым стало выше законов, за которые голосовали французы.

Вот один из парадоксов идеологии прав человека: хорошо защищаемый частный интерес превосходит волю большинства. Это открывает двери всем мафиям…

Водители грузовиков, рыбаки, пилоты, профсоюзы учителей и студентов (активное меньшинство), фермеры на дотациях и железнодорожники — все испытывают закон своим непослушанием и вынуждают правительство отступить, защищая свои эгоистические групповые интересы. Подключаются СМИ, и политики сдаются, не пошевелив и пальцем, из трусости или карьеризма.

Повсюду интересы меньшинства побеждают закон. Что за парадокс: поборники «республики» позволяют так обходиться с государством, основанным на законе. Они не понимают, что конец этим беспорядкам положит архаическое, но очень эффективное решение: тирания, где воля тирана займет место терпящей катастрофу системы закона и воли большинства, не удовлетворяя уже и частные желания.

Эту идею, наверно, разделяет Жан–Пьер Швенеман — но, наверно, только он один.

В XXI веке непременно произойдет столкновение между великими монотеистическими религиями (исламом, христианством, иудаизмом и секулярной религией прав человека), а также прогрессом технологической науки в области компьютеров и биологии. В книге «Биолитическая революция» Эрве Кемпф[104] утверждает, что наука испытает скачок, подобный неолитической революции, когда homo sapiens перешел от охоты и собирательства к земледелию и сельскому хозяйству, изменив тем самым окружающую среду. Сейчас происходит вторая великая перемена в области биологии и информатики. Эта революция состоит в искусственном преображении живых существ, в гуманизации машин (квантовые и особенно биотронные компьютеры будущего), а вследствие этого и во взаимодействиях людей и роботов.

Антропоцентризм и объединяющее понятие «человеческой жизни», представляющее ценность само по себе и состоящее из центральных догм монотеистических религий и эгалитарных идеологий современности, вступают в резкое противоречие с возможностями, предоставляемыми технологической наукой, а особенно «инфернальным» союзом информатики и биологии. Произойдет серьёзный конфликт исследователей с политическими и религиозными лидерами, желающими цензурировать и ограничить использование новых научных открытий — хоть, может быть и безуспешно…

Такие вещи, как искусственные роды в инкубаторах; разумные, «квазичувственные» и квазичеловечные биотронные роботы; химеры (гибриды человека и животного, уже запатентованные в США); генетические манипуляции или «трансгенные люди»; новые искусственные органы, вдесятеро улучшающие их функции; создание сверходаренных и сверхустойчивых людей с помощью позитивной евгеники; клонирование — все это угрожает разрушить старую эгалитарную и религиозную идею человека даже сильнее, чем эволюционные теории Дарвина. Уже разрабатываются «человеческие фабрики» — посредством создания искусственных органов, вспомогательных репродуктивных технологий, стимуляции функций и т. д. Создание машин на основе биологических процессов (например, нейрокомпьютеры и ДНК–микрочипы) — удел недалекого будущего. Сами понятия человека, живых существ и машин скоро будут переосмыслены. Искусственные люди и животные машины…

В XXI веке человек уже будет не таким, как раньше. Начнется разрушительный этический конфликт. Есть риск умственного шока, столкновения двух миров с непредвиденными последствиями: нового биотронного или биолитического взгляда с одной стороны и старых идей, распространяемых великими мировыми религиями, а также современной эгалитарной философией прав человека с другой.

Только неоархаический взгляд позволит нам справиться с этим шоком, потому что раньше (будь то цивилизации инков, тибетцев, греков или египтян) в центре мира находился не человек, а боги, способные принять любую форму. Технологическая наука будущего призывает нас не дегуманировать человека, а перестать его обожествлять. Означает ли это конец гуманизма? Конечно же, да.

Одна из центральных идей археофутуризма такова: парадоксальным образом технологическая наука XXI века прижала современность к стене, «рискуя» реабилитировать неэгалитарное и архаическое мировоззрение. Вот простой пример из области генетики: создание «карты генома человека», развитие генной терапии, исследования биохимии мозга, СПИДа и вирусных заболеваний и всё прочее уже начинают конкретно обозначать неравенство между людьми. Научное общество зажато в тиски: как подчиниться цензуре политкорректности, сдаться интеллектуальному терроризму эгалитаризма, в то же время пропагандируя полезные на практике научные истины? Здесь возникнет весьма серьёзный конфликт. Генетикам, сексологам и вирусологам всё труднее скрывать тот факт, что один из канонических мифов религии прав человека — принцип равенства групп людей и генетическая индивидуализация людей — научно несостоятелен.

С другой стороны, ясно, что биотехнологии (например, вспомогательные репродуктивные технологии, биотронные имплантанты, искусственные органы, клонирование, генная терапия, манипуляции переносимыми генами — технологии, являющиеся новыми формами евгеники, хотя это слово немногие осмеливаются использовать) не будут общедоступны, не будут покрываться социальной страховкой; более того, они будут распространены только в больших индустриальных государствах. Де–факто разновидность евгеники будет доступна меньшинству, которое удлинит свою жизнь: антиэгалитаризм прокрался как вирус в самое сердце современной эгалитарной цивилизации. Другая противная проблема: что антропоцентрические гуманисты подумают, когда будут созданы химеры (гибриды человека и животного), используемые в качестве банков органов и крови, для испытания препаратов или создания более качественного семени? Будут ли они запрещать их? Если так, то они потерпят неудачу. Для столкновения с глобальным шоком генетики будущего нам придется принять архаический взгляд на мир.

Западная цивилизация начала слабеть с момента придания абсолютной ценности патологическому чувству — любви. Эта патология размыла наши демографические ресурсы и наши защитные инстинкты. Это секуляризованное наследие христианства. Значит ли это, что ненависть должна быть двигателем завоевательных и творческих цивилизаций? Нет. Именно «любовь», личная или коллективная, представляет собой патологическую и эмпатическую форму солидарности, ведущую к неудачам и, как ни странно, ненависти и резне. Религиозные войны и современные формы фанатизма монотеистических религий любви и милосердия служат тому доказательством. Даже тоталитарный коммунизм был основан на идее «народной любви».

Необходимо иметь среди наций (временных) союзников, а не друзей. На личном уровне лучше говорить «ты мне симпатичен» (I am fond of you), чем «я люблю тебя» (I love you), и лучше поступать с другими согласно логике союза, а не согласно слепой — и ветренной — благосклонности любви.

Любовь абсолютна, а значит, и тоталитарна. Человеческие чувства и стратегии имеют свойство меняться. В политике и личных отношениях вместо глагола «любить» давайте использовать совокупность глаголов: хорошо относиться, восхищаться, находиться в союзе, приходить к согласию, защищать, помогать, ухаживать, желать и т. д. Детей нужно считать не подарком, даруемым любимому партнёру, а скорее следствием того, что мы считаем партнёра достойным для отцовства и приумножения нашей популяции. Сегодня половина всех браков разваливается, потому что они основаны на юношеских и эфемерных чувствах, исчезающих при первых же трудностях. Долгосрочные браки основаны на совместных планах и целях.

То же самое происходит и с обучением родителями своих детей. Оно тоже рушится, потому что опирается на блаженное низкопоклонство перед отпрысками (побочным продуктом любви), подрывающее легитимность и власть родителей, которые воспринимаются в качестве любящих овец. Политики также обречены на провал, потому что их идеология и действия искажаются остатками любви — хорошими чувствами, желанием улучшить мир, гуманизмом, жалостью, мазохизмом, неверно направленным и лицемерным альтруизмом — вместо волевого принятия решений и достижения целей до самого конца, любой ценой.

Эта цивилизация, долгое время внутренне основанная на извращенном понятии любви, должна однажды будет вернуться к аллегории Дона Жуана — подлинному символу анти–любви. Археофутуризм.

Отсутствие оригинальных философских ценностей в нашем fin de siècle[105] проявляется в комментаторах из СМИ, распространяющих пустые идеи и отпускающих очевидные комментарии о сторонниках господствующей мысли — таких людях, как Комт–Спонвиль, Ферри, Бернар–Анри Леви и Серр. Благодетельство без всякой метафизики или духовности, жалкий материализм, ребяческое возвращение к эпохе Просвещения, лицемерное морализаторство и альтруизм, этическая целомудренность, этномазохизм, ксенофилия, доброта со скрытыми мотивами и безответственный гуманизм: все эти состояния ума совершенно не подходят в наше время. Эти ослабляющие, изнеживающие и морально обезоруживающие ценности дают неверное направление в мире, который становится всё более жёстким и призывает к прямо противоположному: к воинственным ценностям. Нам нужна новая философия действия, но в этом коровьем обществе нас кормят несвежими остатками возникшей в XVIII веке философии сострадания, выдаваемой за великолепную новинку и чудеса духа.

Неодогматическая философия, способная только на «общение» (пропаганду), замаскирована под антидогматичную, свободную и эмансипирующую, являясь в то же время академической шарманкой устаревших идей и инструментом интеллектуального терроризма.

Философию господствующей французской интеллигенции XX века будут помнить за плагиат (Сартр, Леви), патологический альтруизм (Левинас[106]) и надувательство (Лакан[107] и структуралисты). Она примечательна невразумительным языком и «не–идеями». Вот почему прекрасная критическая работа Сокаля[108] и Брикмона о французской философии, «Intellectual Impostures»[109], подняла такой шум. Правда глаза колет.

Чтобы встретить будущее лицом к лицу, нам нужна неэгалитарная философия воли к власти. Мы вновь должны вернуться к Ницше, этому визионеру, восставшему против Просвещения. Надвигающаяся революция требует новой эпистемологии, способной расправиться с традиционным гуманизмом. Вернувшись к архаическим ценностям, мы должны представить себе человека не божеством, лишенным животной природы, а скорее творцом и материалом — тем, кто согласно фаустовской логике проводит эксперименты на самом себе.

Реклама скорее следует существующей моде, нежели создает её. Она нацелена на продажи, а не распространение новых прихотей или идей. В этом отношении, всякая реклама в точности отражает свою эпоху, ведь она сознательно создана деловой, эффективной и способной точно воплотить дух господствующей идеологии. В популярном журнале есть реклама дорогих туфель — в раздевалке спортзала изображена женщина и два нагих черных атлета, принимающих душ. Она их как бы подавляет. На другой странице — реклама футболок. Модели, два европейца, выглядят женственно и явно гомосексуально. Они воспринимаются как утонченные феи с томным, пресытившимся взглядом. Найдите ошибку.

Это не заговор, а кое–что похуже. Это своего рода логика — коллективное снятие с себя ответственности. Конспирологи ошибаются. Сильный народ не позволит захватить себя и раздавить правящей системой. Все народы сами в ответе за свою судьбу. Во всём нужно винить себя, а не кого–то другого. Мы совершаем поступки и отвечаем за свои неудачи. Народ никогда не становится пассивной жертвой культурного или этического забвения: он его создатель, желающий снять с себя ответственность и нежелающий защищаться. Культурное господство США и постепенная скрытая колонизация Франции и Европы странами третьего мира имеют место не просто из–за манипуляций. Мы сами это допустили. У нашего народа были средства — демократические средства — самообороны. Однако он ими не воспользовался. У «тайного дирижера» остаётся мало возможностей, если народ решает всеми силами ему сопротивляться.

Журнал Алена де Бенуа «Кризис» осмелился начать спор о современном искусстве: не является ли оно на самом деле обманом. СМИ немедленно объединились, чтобы объявить это преступлением, предательством со стороны «крайне правых». На самом деле, все знают (хоть никто и не говорит открыто), что за почти 50 лет «современное искусство», поддерживаемое государственными субсидиями и оценками СМИ, добилось лишь академичности и снобизма, а теперь постепенно рушится. Какой парадокс: современное искусство, своей творческой и жизненной силой должное послужить борьбе против академизма, само тонет в консерватизме ещё более радикального толка. Его постигла судьба коммунизма. Оно превратилось в официальное искусство, нулевое искусство.

Причины этого хорошо известны: обман и некомпетентность. В начале 1900–х годов утвердилась эстетическая идеология, немедленно принесшая плоды: вдохновение художников — их внутреннее состояние — стало считаться более важным, чем техника и профессиональные навыки; знание художественных правил и канонов выставлялось формой «подавления». Таким был миф о «свободе художника». Позже ложное вдохновение постепенно укрепилось: художники без вдохновения и умения добились популярности благодаря своим связям — среди прочих, Кальдер, Сен–Фалль и Сезар. Художники даже перестали пытаться «шокировать буржуа»: они желали лишь доказать собственную прогрессивность и начали повторяться снова и снова. К тому моменту они превратились в ждущих подачки рисователей пальцем. Недавно граффити, созданные умственно отсталыми детьми, сочли «шедевром». Я лично придумал следующий розыгрыш для «Echo des Savanes»[110]: я расписал перед судебным клерком несколько холстов мазками, смутно напоминающими фаллосы, потратив по минуте на каждую картину… Затем их продали восхищённым звездам шоу–бизнеса в престижной галерее на Rue de Seine. Такого рода розыгрыши уже имели место: высоко были оценены «полотна», «написанные» ослиным хвостом («Закат над Адриатикой»[111]) и самкой орангутанга.

Современное искусство избавилось от важнейшего понятия — таланта.

Сегодня в публичной сфере повторяющееся и далеко не изобретательное современное искусство — сущее надувательство — сосуществует с музейным поклонением перед шедеврами прошлого. Это типично для обществ, оказавшихся в эстетическом тупике. Интересно отметить, что система отвечает на любую критику, касающуюся подлинности и качества современного искусства, анафемой: «Да вы фашист!». Это доказывает тот факт, что система отлично знает о никчемности защищаемой «художественной» продукции и крахе её политико–эстетической модели. При нажатии на эту больную точку она отвечает оскорблениями и угрозами.

Даже сегодня, однако, существуют изобретательные художники, посрамляющие претенциозную пустоту официального искусства: например, Вивенца[112] со своим «bruit»; скульптор Мишель де Сузи или такие художники, как Фредерик Делёз, Оливье Карре и Тилленон[113]. Таких художников много, но на них смотрят с подозрением и отчуждением, потому что они обновляют искусство согласно европейским эстетическим принципам: возвращаясь к эстетическим канонам и смелому образу мысли, смыслу и красоте, технической работе и вдохновению.

Официальное современное искусство (которое не следует путать с «современными художниками», зачастую очень талантливыми, но лишенными права голоса) тесно связано с системой. Оно нацелено на разрыв связующей нити, на уход от эстетической траектории европейского искусства. Это всегда одинаковая воля к культурному иконоборчеству в попытке лишить европейцев их исторической памяти и идентичности.

Выбранная ими тактика умна: с одной стороны, несущественные работы рекламируются СМИ — обычно это ничтожные работы ничтожеств (в конце концов, в запутанном мире эгалитаризма, где «всё равно всему», никчемное может стремиться стать искусством — чем оно паскудней и грязней, тем больше оно достойно восхищения); с другой стороны, музейное восхищение прошлым — окаменелым и нейтрализованным — считается хитрым способом развития стерильного традиционализма. Важно, чтобы шедевры прошлого не помогли пробудить талант в настоящем или будущем. Цель состоит в уничтожении европейского художественного творчества, великолепного, эстетичного и талантливого; в порче вкусов народа путём представления работ бесталанных художников гениальными полотнами; в устранении всяких следов любой европейской эстетической личности путём уничтожения культурных корней искусства. Такая зачастую бессознательная, но всегда неявно присутствующая стратегия «мастеров искусства» бытует уже несколько десятилетий. Эта стратегия отражает своего рода зависть (чувство, которое наряду с жаждой мести и ресентиментом — как прекрасно понимал Ницше — всегда играло важную роль в политике и истории): зависть и рессентимент к врожденному таланту европейского искусства.

Частью этого предприятия стал страннейший культ «примитивного искусства», поддерживать который стал наивный Ширак. Примитивная статуя считается не хуже «Пиеты» Микеланджело — разве не так, г–н Пекюше[114]? Здесь эгалитаризм также противостоит здравому смыслу и реальности, ставя себя в тупик.

Подлинное неподавляемое эстетическое созидание искало убежища в технике, бессознательно возвращаясь к греческой эстетической традиции в качестве techne[115] и chrema[116] (объективной пользы). Сегодня изображения создают дизайнеры машин, самолетов и прочих предметов. Что выберем мы? Разбитый «Рено» обманщика Сезара[117] или «Феррари», подписанную Пининфариной[118]? Вполне может быть, что люди скоро устанут от ложных мастеров официального искусства — это уже начало происходить со спадом FIAC (Foire International d’Art Contemporain)[119].

Бурдьё осуждает вездесущее телевидение, но отражает в своих мыслях его идеологию. Это самозваный maître–a–penser[120] «левых левых» — новых левых, не предложивший никакого решения проблемы ультралиберализма, который считает всепроникающим. В то же время он не возражает сняться для СМИ и появиться в том самом, ненавидимом им телевизоре. Бернар–Анри Леви и г–н Гайо[121] не так уж проницательны относительно этого динозавра СМИ. Он забавный персонаж, этот Бурдьё…

Однажды он заигрывал с новыми правыми — в начале 80–х, тогда это было весьма модно. Мы обедали вместе в «Closerie des Lilas», обсуждая Ницше и переоценку ценностей. Его привлек антилиберализм новых правых. Однако подобно всем прочим таким же парижским интеллектуалам–бюрократам, Бурдьё по–настоящему не интересовали наши идеи. Его более всего интересовал он сам. Лишенный всяких теорий, новый интеллектуальный гуру немного оживившихся крайне левых был способен лишь на противостояние «господствующему мышлению» ультралиберализма при помощи другой идеи гегемонизма: устаревшим переизданием марксистского консерватизма. Подобно всем крайне левым, Бурдьё неспособен на анализ современного общественного положения. Как и многие другие, он иллюстрирует катастрофу левых интеллектуалов. Обманув себя собственными идеями, они тонут безо всяких идей.

Укротители тигров и прочих диких зверей для подчинения животных не пользуются грубыми методами (избиением, наказанием и лишением). Это слишком сложно и опасно. Побеждает пряник, а не кнут. Животные начинают зависеть от бесполезных, но приятных наград: сладкой еды или протеина, ухаживания, сексуальных услуг и т. д. после каждого послушания. Так их способность бунтовать против хозяев ослабляется и исчезает.

Правящая система и идеология пользуется рафинированной версией этого метода. Диссидентов больше не посылают в трудовые лагеря — этот метод устарел. Бунт маргинализуется и усыпляется не только привлечением внимания к несущественным вещам (Кубку мира по футболу и т. д.), не только классической стратегией интеллектуального отупления, но и принятием метода зависимости. Система делает гражданское общество зависимым, раздавая награды, преимущества, привилегии и бесполезные устройства.

Эти ложные преимущества подобны тем, которыми обладают животные в клетке. Нас уверяют в том, что мы свободны, а на самом деле мы в плену; что мы можем быстро передвигаться на больших дорогущих машинах, а на самом деле мы часами простаиваем в пробке или просиживаем на работе, пытаясь оплатить эти самые машины. Мы зависим от планирования выходных, от починки телевизора, от «необузданного желания бессмысленных объектов», как это назвал Бодрийяр. Это мягкая диктатура, которая должна заставить нас забыть о безработице, неуверенности в работе, испорченной еде, разрушении окружающей среды, постепенном вымирании нашего народа. Мы живём в клетках как звери в зоопарке, но физиологически мы счастливы. Мы — «последние люди» Ницше, восторженно благодарящие своих хозяев.

В арго[122] слово «арнак» обозначает что–то вроде лёгкого надувательства. Это ещё не обман, но уже близко к нему. Это ещё не красный свет светофора, но уже тёмно–жёлтый. Таков знак времени — арнак, некогда бывший главным образом уделом компаний, виновных в «ложной рекламе», теперь стал одним из основных двигателей рекламы и потребления. Сегодня им пользуются все предприятия и добропорядочные компании, даже государство. Хватит теории — вот несколько примеров.

Конкурирующие компании достигают обоюдного согласия (метод олигополии), создавая недолговечные продукты, которые скоро необходимо менять: корпуса машин ржавеют за три года, компоненты аудио– и видеоустройств ломаются после 500 часов использования, компрессоры холодильников испускают дух после четырёх лет, джинсы рвутся после двадцатой стирки, и т. д.

Воцарилась «культура арнака», а государство оказывает ей немалую помощь. Вот прекрасный пример: эксперты торжественно заявляли и пытались доказать, что к 1998 году прямое налогообложение и обязательные сборы уменьшатся, но случилось прямо противоположное: они выросли, пуще прежнего усугубив экономическую катастрофу финансовой и национальной политики государства.

Другой стороной арнака и обмана является ложная прозрачность. Люди настаивают, что честны и ничего не скрывают — как в политике, так и в сельском хозяйстве. Это способствует ложной уверенности. Вот несколько примеров: производители еды в целом подчиняются закону, заставляющему их отмечать, содержит ли их продукт эмульгаторы, усилители вкуса, красители или загустители. С другой стороны, немногие знают, что, несмотря на законность их использования из–за давления аграрного лобби, половина этих веществ вызывает рак у лабораторных животных, а может быть, и у людей, при регулярном потреблении. Однако ложная прозрачность — подход «мне нечего скрывать» — вызывает подозрение. Озвучивают лишь половину правды. «Да, я кладу E211 в кетчуп, который вы покупаете», — говорит производитель, а раз он это говорит, то вы верите, что он не токсичен, хотя на самом деле это не так.

СМИ и телевидение — это просто царство обмана и спецэффектов: ложные прямые эфиры, организованный обмен услугами, лживая реклама, реклама по дружбе или за услугу, отвержение всякой критики (кинематографической или литературной), и т. д. Спонтанные «ток–шоу» на деле создаются в качестве драм, имеющих некий посыл. Современная аудиовизуальная система не оставляет места спонтанности и правде, хотя и называет их источником легитимности. Не будет преувеличением сказать, что новости сегодня куда сильнее и куда более умело подвержены цензуре, управляемы и фальшивы, чем во времена ORTF[123] при де Голле. Патрик Пуавр д’Арвор[124] — всего лишь марионетка, как и люди с подвластного ему Canal Plus[125].

Арнак и обман больше не применяются лишь мелкими обманщиками: основные общественные и частные институты удивительно цинично применяют их под избыточным знаменем прозрачности. Как объяснил Пригожин (автор теории катастроф, наряду с Томом), когда система обосновывает А через не–А, она близка к своему концу.

Дискурс морали никогда не был таким требовательным и жёстким, как сейчас. Система и её СМИ производят проповеди против насилия, расизма и шовинизма, за всеобщие права, добро и доброту, независимое правосудие, всеобщую любовь, равенство, социальную справедливость, демократию и «гражданское сознание». Проповеди, достойные благочестивой старой дамы.

В реальности, однако, всё не так: политическая коррупция; крах социальных прав; терпимость к гражданскому насилию, раз уж его показывают в СМИ; рост экономического неравенства и несправедливости (левые миллиардеры первыми бросаются обсуждать социальную справедливость); исчезновение солидарности среди близких; индвидуалистический эгоизм; безнаказанность преступников; привилегии профессиональных категорий, уже и так защищённых государством; рост количества сомнительных работ в общественном секторе, и т. д.

Так было всегда. Психиатры называют это «компенсацией»: чем больше недостатков в общественной системе, тем сильнее её дискурс направлен на превознесение недостающих качеств. Аморальные люди читают нам мораль. Это не просто «изгнание дьявола», а скорее попытка заставить людей забыть: «Им нельзя понимать, что происходит».

Главная слабость этой системы и господствующей идеологии в том, что она не может врать долго. Как сказал американский сенатор Гингрич[126]: «Можно соврать десять раз женщине и один раз нации, но соврать десять раз нации нельзя». В долгосрочной перспективе недостаток конкретных результатов в проекте глобального общества невозможно будет скрывать пустыми контрмерами: интеллектуальным отуплением, отвлечением внимания людей, оцепенением мозгов, укреплением зависимости. Конкретная действительность наносит ответный удар. Люди просят результатов, ведь у всякого отчаяния есть пределы, установленные реальностью: ложью об уменьшении безработицы, экономической неуверенностью и беспокойством, увеличением бедности, вместо объявляемого её падения, объективным уменьшением безопасности, несмотря на всю подделанную статистику, всё сильнее ощущаемой иммиграцией и т. д. Даже высокоэффективная телепропаганда, желающая создать впечатление, что «всё идет хорошо», и демонизировать, криминализировать эти противоположные мнения, рано или поздно кончится. Когда льву нечего есть, он ест своего укротителя. Львом в данном случае является народ.

Западные демократии не могут воплотить в жизнь свои утопические проекты и обвиняют в этом воображаемого врага. Политики больше не говорят «Голосуйте за нас, потому что мы знаем, что нужно для улучшения вашей жизни, потому что мы лучше всех это знаем!» Это позитивная легитимность. Политики вместо этого как бы говорят: «Голосуйте за нас, несмотря на то, что мы кучка ничтожеств, растяп и бандитов, это же не важно — мы хотя бы можем защитить вас от возвращения фашизма. Если бы не мы, вы бы сильно пожалели!». Это негативная легитимность. Избыточное упоминание событий Второй мировой войны и вуайеристские описания «преступлений нацистов» с судами и порицаниями, неустанно повторяемые в СМИ спустя 50 лет — всё это является частью этой стратегии.

Это тактика серого волка: «Папочка плохой, но если ты его не будешь слушать, за тобой придет большой серый волк. Это будет ещё хуже!». Система, не получающая одобрения и результатов, придумывает виртуальных врагов, от которых якобы защищает общество: «Национальный Фронт — это NSDAP в новом обличье; если мы вышлем слишком много иммигрантов, произойдет обрушение экономики и установится диктатура». Эта старая стратегия имеет свои пределы, и скоро они станут видны.

«Республиканский фронт»[127] против «Национального фронта»: вот современные главные темы мира политики. «Республиканский фронт», выставляющий себя стражем чистой демократии от «фашистской угрозы», на самом деле является продуктом крайне левых и околотроцкистских меньшинств, последние 70 лет склонявшихся к тоталитаризму. Борьба с «Национальным фронтом» открывает сильнейшие противоречия в этом «Республиканском фронте», столь жаждущем спасти демократию — он не республиканский и не демократический. Как можно в этом сомневаться? Когда общество столь активно ссылается на некое политическое понятие (в данном случае, демократию или гражданство), это значит, что само понятие в опасности. Псевдодемократические потуги служат прикрытием всё менее демократичного режима. Дискурс «Республиканского фронта» использует тоталитарную риторику Национального конвента 1793 года, риторику отцов эпохи террора.

На «спонтанной» демонстрации в Лионе против предполагаемого альянса между Шарлем Мийоном[128] и «Национальным фронтом» Луи Мермаз[129] объяснил, что дело в «борьбе с недопустимым — с возможностью «Национального фронта» управлять регионом». Значит, по словам этого «демократа», занимать свой пост демократически избранному региональному советнику «недопустимо». Эта его оговорка значит, что демократия открыта не для всех — скорее, недопустимо, чтобы демократия играла по всем своим правилам; или, опять же, согласно нашей ограниченной версии демократии недопустимо, чтобы избиратели голосовали за кого–то кроме нас, «Республиканский фронт».

Этот «Республиканский фронт» включает в себя Коммунистическую партию и крайне левых, зелёных и Социалистическую партию, и «республиканских правых» — изнеженных, комплексующих и желающих пристроиться (например, в вопросе иммиграции) к позиции левых, чтобы стать «допустимыми». Политическая нелегитимность всех сил, кроме «Республиканского фронта», напоминает неявный призыв вернуться к однопартийной системе — черте тоталитарных режимов с 1793 года. В этой де–факто единой партии, «Республиканском фронте», допустимы лишь уклоны (как это было в правящих коммунистических партиях Центральной Европы). Эти уклоны могут «демократически» меняться, но очевидно только изменение левого и правого, которое не может оспорить общую политическую линию единой партии, принадлежащей к левому крылу.

Республиканский Фронт, как и партия тоталитарного СССР, явно более не преследует революционных целей. Скорее она служит консолидации существующих в обществе тенденций. Это искушение «де–факто единственной партии» под маской многопартийной системы стало сильнее с предлагаемым запретом «Национального фронта» и исками, нацеленными на то, чтобы сделать Ле Пена персоной нон–грата. Одно дело хотеть запретить маленькую группу и совсем другое — сделать то же самое с партией, набирающей 15% голосов…

Буксующая система пытается провести демоктомию — «ампутацию демократии». Вот до чего дошло. Та же логика и в основе «представительских профсоюзов», даже если это лишь феномен меньшинств. От Робеспьера и Советского Союза до «Республиканского фронта» — всегда одинаковый процесс, сегодня представленный в мягкой версии: людям дают проголосовать — это же демократия, в конце концов — но лишь за допустимых кандидатов, кандидатов партии.

Раздражённая система для обоснования своей антидемократической политики всегда прибегает к любимой одержимости — Гитлеру, большому серому волку. Аргумент таков: «Берегись! Гитлер пришел к власти демократическим путём!», а подтекст — нужно ограничить, изолировать и наблюдать за этой опасной демократией, исключить все недопустимые партии. Вообще–то этот слух, упрямо поддерживаемый левыми, не выдерживает пристального исследования: ведь Гитлер, как и Муссолини, пришел к власти посредством государственного переворота, хоть в то время это так и не называли.

Другой взгляд, озвученный на вышеупомянутой демонстрации в Лионе, таков: «Национальный фронт» неконституционен!» — ещё один пример сталинистской логики.

Повсюду противники «Национального фронта» выкрикивают «Против нетерпимости и ненависти!». Система, спонсировавшая никчемный фильм Матьё Кассовица «Ненависть» — апологию ненависти этнических банд к французам — осуждает политическую партию, желающую ограничить насилие этих банд, и называет её «разжигающей ненависть».

Система обвиняет «Национальный фронт» в нетерпимости, потому что желает запретить его. Призывает ли «Национальный фронт» к запрету каких–то враждебных ему партий? Система приписывает «Фронту» грех «защиты исключительности», в то время как хочет исключить миллионы избирателей с политической арены. Это может казаться дурным сном, но всё происходит на самом деле.

Тоталитарные или до–тоталитарные режимы не довольны извращением значения слов, описанным Оруэллом в «1984» или показанным в фильме «L’Aveu»[130]: они обвиняют и судят своих врагов, приписывая им собственные неудачи. Это своего рода изгнание дьявола.

Последняя мысль: в конце вышеупомянутой демонстрации против «Национального фронта» в воскресенье, 3 октября 1998 года должен был состояться «мультирасовый» концерт Чеба Мами[131]. Он так и не состоялся из–за «инцидентов, вызванных группами молодёжи», как смутно описала это пресса. На самом деле банды иммигрантов из пригородов Лиона напали на демонстрацию, которая должна была их поддерживать!

Этнические банды, без сомнения, являются лучшими соратниками «Национального фронта». Система всё больше похожа на змею, кусающую себя за хвост.

Можно провести параллель между левацким дискурсом против избирательности, запущенным в мае 68–го, и текущим дискурсом левых, противостоящим исключению. В конце концов, мы наблюдаем тот же самый процесс: желая до предела развить свои эгалитарные принципы («всегда требовать большего!»), господствующая идеология наталкивается на здравый смысл и впадает в социальный абсурд. Она проторяет путь неизбежному столкновению: или она повернёт назад ценой огромной лжи и сложных маневров, или будет сметена какой–либо формой социального антиэгалитаризма.

Отказ от принципа избирательности в школе и университете, направленный на замену равенства результатов равенством возможностей, гетеротелично привел к уменьшению социальной справедливости. Результаты, спустя 30 лет после введения этого извращенного принципа («ориентация вместо отбора»), таковы: обесценивание дипломов, ведущее к безработице; утечка мозгов в англосаксонские университеты; общее ухудшение образования и рост безграмотности; ликвидация школы как места соревнования и образования, её частичное превращение в невыносимые джунгли; создание двухуровневой школьной системы (частной, квалифицированной и избирательной для богатых и общественной и неквалифицированной для бедных). Парадоксальным образом, эгалитарное противостояние избирательности, начавшееся в мае 68–го, стало одной из причин нынешнего «исключения».

Лицемерные профсоюзы и правительства не осмеливались применить свой антиизбирательный принцип к научным делам: никто не хочет, чтобы его лечили некомпетентные врачи, как и космическое агентство не наймёт инженеров без процесса строгого отбора…

Напротив, бесполезные степени бакалавров и никчемные дипломы по «психосоциологии» или «эстетике» раздаются как сладости или листовки целым массам ничтожеств, которые после этого выстраиваются в очередь в офисах социального обеспечения для получения низкооплачиваемой работы типа работника на коммутаторе, разносчика пиццы или официанта в «Макдональдс». Таков итог демагогии и эгалитарной идеологии, отвергающей реальность и уже давно игнорирующей механизмы общества.

Эта ненависть к избирательности основана на антропологическом предрассудке: понятии, что все люди «одинаково одарены» — как сказал Ален де Бенуа, «всё равно всему». Таким образом, ни у чего нет ценности, а таланта, дара — как и превосходства — не существует. Теперь людям нельзя различаться по интеллектуальным способностям, творческим умениям и даже по характеру. Этот взгляд соответствует отвержению жизни, столь точно отмеченному Ницше. Все иерархические идеи изгнаны, а вместо справедливого установления природной иерархии и неравенства делается попытка насильно внедрить неприменимые эгалитарные принципы. Но так как это невозможно, это явление становится деструктивным: в конце концов, возникли безумные иерархии, всё сильнее подтачивающие общественные права. Именно лишённый угрызений совести капитализм заведует отбором, на который не хватило духа у государства.

Доктрина антиисключения всегда опирается на те же правила. Сначала она просит нас бороться против бедности, руководствуясь достойным чувством социальной справедливости. Очень хорошо. Но теперь само понятие исключения было извращено: нас просят предотвратить всякую дискриминацию иностранцев, включая нелегальных иммигрантов. Та же абсурдная логика лежит и в основе противоположности избирательности: эгалитарная идеология сталкивается с фактами, которые — подобно «Национальному фронту» — недопустимы, как утверждает Луи Мермаз.

Подразумевает ли отказ законно депортировать нелегальных иммигрантов из Африки, Китая, Пакистана и т. д., что любой француз может нелегально переехать туда? Ведь по логике взаимности должно быть именно так.

Существующая эгалитарная политика идет вразрез с международным законодательством, основанным на принципе обоюдной дискриминации. Иностранцам дают привилегии, в которых отказывают нашим соотечественникам в других странах. Почему же тогда законы требуют, чтобы чиновники были гражданами Франции? Это тоже форма исключения и дискриминации! Право голоса для иностранцев? А почему не для французских граждан, живущих за границей?

Почему новости о том, что несколько нелегальных иммигрантов законно депортировали и выслали на самолете домой, должны попадать в заголовки — в полной уверенности, что они вернутся при первой возможности и что десятки тысяч других появляются в стране каждый год — но никто не упоминает массовые и поспешные изгнания иммигрантов в странах Африки и Азии?

Эта фактическая невозможность изгнания нелегальных иммигрантов является официальным нарушением закона — ведь избранные правительства поддаются давлению меньшинств, узурпировавших моральную власть — и противоречит принципу национальности, лежащему в основе международного права. Таков ещё один признак упадка демократических ценностей и извращения понятия «республика» руками тех, кто якобы его изобрел.

На самом деле эгалитарная идеология развила абстрактное определение «принципа национальности» (обоюдная дискриминация и обоюдная же выгода в отношениях между странами) тогда, когда никакой проблемы иммиграции ещё не было. Сегодня она не уважает этот принцип и возвращается к его древнему кошмарному безумию: универсализму, идее мира без границ, без «шлюзов», подкармливаемая инфантильным романтизмом «граждан мира», мечтающих о «мировом правительстве». Они не понимают, что планетой, как любым механизмом, можно управлять только на основе отдельных чётко очерченных блоков — а не мешанины, превращающей мир в болото и джунгли.

Противостояние избирательности и противостояние исключению: неудача этих принципов приблизит катаклизм, который вернёт нас к архаичным способам решения проблем.

Только на пороге катастрофы — когда экономический гедонизм подойдет к концу — европейские народы найдут в себе силы противостоять ей. До начала катастрофы, которая, скорее всего, произойдёт, никаких эффективных решений не возникнет. Способность народа сопротивляться иссушена потреблением, комфортом и бесчисленными «удобствами» общества спектакля. Люди ослаблены вялой жизнью, безграничным индивидуализмом, распространяемыми телевидением и рекламой мечтами, виртуальными ощущениями. Всё это антрополог Арнольд Гелен назвал «опытом из вторых рук» — социально–экономическим опиумом. Общества, основанные на постоянном потреблении — как отметил Торстейн Веблен[132] в начале XX века — подорвали собственные экономические и социальные основы. Они уничтожили собственные мечты о свободе, эмансипации, равенстве, справедливости и процветании, развив их до предела, до абсурда. В итоге, согласно эффекту бумеранга эти общества не способны противостоять вызванным ими финансовым кризисам, преступным организациям и общественным беспорядкам. Это пример диалектической инверсии, описанной Марксом и Жюлем Монро.

Эти общества вызвали глобальное антропологическое ослабление, вследствие которого падает иммунитет человечества. Излечение может быть только радикальным и болезненным. Нас ждёт революция, по сравнению с которой революция в России будет выглядеть как всего лишь потасовка.

Все говорят о «провале системы образования» и о «насилии в школах», но это лишь плоды системы, противостоящей избирательности и дисциплине во имя утопий, которые защищаются, как догмы. Причина, по которой сотни тысяч молодых людей не могут найти работу — а отсюда возникает безработица и преступность — в том, что современная образовательная система служит не образованию (education от латинского e–ducere — «выводить из состояния невежества и недостатка культуры»), а скорее собственному увековечиванию в качестве корпоративного охраняемого управления, рекламирующего догматичную и неэффективную форму обучения.

Вот несколько предложений со стороны здравого смысла:

1) школа не должна быть обязательной для детей старше 14 лет;

2) она должна учить «ключам к знанию», а также правилам общественного поведения, при помощи дисциплины;

3) она должна следовать трём принципам: избирательность по способностям, вознаграждение, наказание. Также всё должно происходить с некоторой степенью торжественности;

4) для учеников старше 14 лет школы и университеты не должны быть бесплатными. Исключение можно сделать для того, кто не обладает сбережениями, но признан достойным стипендии после жёсткого отбора.

Последнее из этих предположений не является несправедливым в платоновском смысле: богатый, но неспособный ученик добьется меньших успехов в избирательной школе, чем бедный, но способный. Поэтому очень жёсткий отбор должен основываться на способностях и компетенции. Как показал Парето[133], чем жёстче происходит рациональный отбор в социальной системе, тем сильнее циркуляция элиты, так что богатые не смогут долго наслаждаться плюсами своего социального положения. В современном режиме, вдохновлённом крайне левыми и направленном против отбора, бедные пользуются всё ухудшающейся неквалифицированной системой образования: одарённый бедняк не достигнет успеха, а бесталанный богач — вполне.

Эти простые и совсем не тиранические принципы никогда не найдут применения в современной системе, ведь они положили бы ей конец. Они пригодятся после революции.

Отбор и дисциплина: эти архаические, но эффективные принципы — основа подлинной личной свободы, социальной справедливости будущего.

Сегодня, вместо попыток что–то восстановить, было бы лучше дать образовательной системе окончательно рухнуть. Она не способна достигнуть цели, а государство совершенно в этом не заинтересовано. Новое государство, которое возникнет после катастрофы, сможет снова взять всё в свои руки.

Антрополог Арнольд Гелен объяснил, что свобода порождается дисциплиной — ибо она создаёт новые умения. Он утверждал, что эффективное образование — то, которое приносит свободу — должно, согласно самой сущности человека, опираться на усилия, дисциплину, поощрение, разрешение и награду.

Джордж Стейнер[134], с другой стороны, при обсуждении древних принципов еврейского образования, полученного им самим и преподаваемого собственным детям, сделал следующее неполиткорректное заявление на страницах популярного еженедельного журнала: «Видя всё творимое для того, чтобы не беспокоить детей, чтобы у них не было неврозов, я утверждаю, что, напротив, невроз созидателен и именно он помогает нам становиться людьми. Поверьте мне, упрощая всё для детей, мы делаем их хрупкими не только с точки зрения образования, но и эмоционально, что гораздо хуже».

Сегодня с детьми, с «молодёжью» обращаются как с маленькими богами. Если они получают в школе плохие оценки, родители не наказывают их, а «поправляют» их учителей, разбивая им лица. Всякое наказание объявлено нелегитимным. Это обожествление детства и юности парадоксальным образом сочетается со статистическим ростом жестокости к детям и педофилии. Стареющие общества относятся к детям и молодёжи двусмысленно и патологично: низкопоклонство, избыточная любовь и безграничная вседозволенность сочетаются с извращённой жестокостью и сексуальным садизмом. Здоровые общества, напротив, в обращении с молодёжью используют стратегию, направленную на передачу коллективных ценностей и развитие талантов: тренировки и защита, строгость и уважение.

Сейчас к этим архаическим принципам нельзя вернуться, они были забыты благодаря невежественной утопии эгалитаризма. Будущее, однако, позаботится об их повторном утверждении.

Шарль Шампетье, главный редактор «Элеман», как–то раз поделился со мной следующей мыслью, заслуживающей отдельной книги: «Общество масс–медиа разрушает традиционную структуру знания, а также интеллектуальных и культурных инноваций, подменяя её тиражированием».

Как уже заметил Вальтер Беньямин[135] — изгнанник из гитлеровской Германии, говоривший о тоталитарной природе телевидения ещё в 50–х, когда оно только появилось в США, — аудиовизуальная сфера, подобная современной электронно–визуальной (Интернет, компакт–диски, видеоигры и т. д.), воспроизводит модели и ценности, не создавая новых, действует по горизонтальной и строго коммерческой логике. То же самое можно сказать и о рекламе: она повторяет, следует каким–то образцам, но никогда не создаст ничего нового. Общественные модели копируются согласно консервативной логике, особенно в сфере идей и решений. Создаются фальшивые инновации — лишь насмешка и ничего более. Современность состоит лишь из повторения, подражания, консерватизма (как форм, так и ценностей) и схоластики — и всё это под личиной инновации и моды. Между господствующей идеологией, повторяющей гуманистические догмы, и насущной технологической, научной, демографической реальностью растет пропасть. Ситуация становится всё более нестабильной и сигнализирует о неотвратимой катастрофе.

Некогда «метаполитика» — политическое применение новых политических идей — была организована иерархически. Авангард навязывал свои прогрессивные идеи. Сегодня, в эпоху умирающей современности, авангарда такого рода не существует. Даже моду, будь то интеллектуальная мода или мода на одежду, уже непросто интерпретировать. Всё функционирует горизонтально, по сути реакционно — сплошные повторения. Это крайне заметно в области музыки: формы и техники меняются, но содержание всё то же. Даже в технологии инновации больше не служат «смене образа жизни». Интернет меняет жизни людей куда слабее, чем их изменили электрическая лампа или телефон. Все это признаки застоя мира — и начала его конца?

Консервативные правые считают ПАКС продуктом «гомосексуального лобби» — пресловутой «розовой мафии», жаждущей дарования однополым парам права вступать в брак и усыновлять детей. Но дело не в этом. Уже давно гомосексуальному миру не требуются такого рода уловки, чтобы навязывать свои правила. Помимо этого, однополые пары держатся недолго и совсем немногие из них желают многие годы жить вместе и усыновлять детей. Для паники нет повода.

ПАКС — это не «машина войны против семей» или «способ уничтожить брак». Желающих вступить в брак никогда не отпугнёт существование ПАКС. Всё куда проще. ПАКС — это шутка; это одно из тех устройств и символических мер, которые создаются умирающей системой. Неспособная решать реальные проблемы система желает привлечь внимание к прогрессивным псевдореформам, которые абсолютно ничего не меняют. ПАКС — ещё один пример ложных свобод и никчемных «прав», выдаваемых во имя подчёркиваемого индивидуализма — один из способов скрыть отсутствие какого бы то ни было политического проекта.

С другой стороны, ПАКС усилит финансовое давление на французское общество (6 миллиардов франков уйдет благодаря освобождению от налога, в то время как на семьи тратят всё меньше и меньше денег). Любая пара, мужская или женская, возможно, даже липовая пара простым заявлением через органы власти может добиться финансовых привилегий, прав наследования и предоставления жилья, за которые платит общество. Таким образом, другим назначают новую обязанность, не давая ничего взамен. В кодексе Наполеона, где так много здравого смысла, предполагается (как нечто вполне логичное и естественное), что женатые пары пользуются финансовыми привилегиями потому, что обновляют общество, создавая детей. Наполеон лично заявлял, что «любовницы не обращают внимания на закон, а закону они сами безразличны».

Левые придумали ПАКС не столько потому, что желали завоевать расположение гомосексуального лобби, сколько по следующей логике: наш прогрессивизм умирает, а мы больше не можем добиваться конкретной социальной справедливости; мы проиграли бой против безработицы и бедности. Единственное решение для левых — лицемерный прогрессивизм. Отсюда и идея ПАКС, который, как и прочие псевдогуманные меры вроде послаблений нелегальным иммигрантам, не принес и крохи добра народу, вместо этого лишь усилив бремя на плечах каждого. Этим законом левые желают создать впечатление верности своему прогрессивному призванию.

Другой момент: ПАКС также помогает левым и «республиканским» правым достичь обоюдного искусственного разногласия, в то время как почти по всем прочим вопросам они согласны.

Вся эта история показывает нам бесхребетность и импотенцию наших упадочных демократических правительств. Процесс всегда одинаков. Неспособные на решение конкретных проблем правительства кормят общественное мнение абстрактными реформами, всегда оправдываемыми как акты гуманизма и терпимости. Подлинные недуги не лечатся — пациенту даются обезболивающие (в виде отупляющего аудиовизуального или электронного развлечения) и притворное решение ложных проблем. Увеличить рождаемость? Остановить опустынивание 60% наших земель? Предотвратить ожидаемую в 2010 году из–за провала социальных выплат катастрофу? Уменьшить городское загрязнение? Реструктурировать европейские институты? Не беспокойтесь об этом! Это слишком сложно. Лучше использовать пустые символы: закрыть ядерную электростанцию «Суперфеникс» или установить гендерное равенство в политических партиях. Щупальца социалистического государственного налогообложения становятся всё толще, а силы, власти и эффективности у него всё меньше. Политический класс бессилен, лишен человеческих качеств и настойчивости, заинтересован лишь в предвыборной пропаганде. Он живет сегодняшним днём, не беспокоясь тем, что может случиться даже в самом ближайшем времени; он не делает прогнозов и не рискует, создавая лишь смехотворные реформы. Хотя ему бы стоило побеспокоиться о будущем.

С музыкальной точки зрения рэп, как и техно, весьма беден. Он не открыт переменам. Его гармонический диапазон слишком мал, а ритмы слишком часто повторяются. Тексты, написанные бездарными людьми на общественном содержании, никчемны, жалобны и фальшиво жестоки. NTM[136] — это просто проплаченная пропаганда и тонкая провокация: подражание жестким чёрным группам из Бронкса 70–х минус музыкальный талант, сила и искренность. Полные самозванцы. То же самое относится ко всем современным рэпперам. Сейчас это работает, но так будет не всегда. MC Solaar[137] пишет хорошие тексты, но не развивается музыкально.

Что касается техно, то это не музыка, а сплошные ударные. Такая «музыка» долго не протянет. В ней нет никакого содержания. Техно и рэп, подобно хип–хопу, отправятся вслед за твистом и диско — они не принадлежат ни к какому эстетическому или музыкальному течению, а просто создают социальный образ. Образы приходят и уходят.

Рок–н–ролл, с другой стороны, вечен, ведь он принимает разные формы и основывается на разных гармониях. Он смог выжить и не выйти из моды. Сейчас, однако, по всему миру распространяются этнические формы музыки: латинская, азиатская, кельтская, греческая, арабская, африканская и т. д. — обновленные формы популярной музыки.

Один из парадоксов нашего общества в том, что оно позволяет распространяться терпимости к социальному насилию и размыванию общественных свобод, скрытых личиной гуманизма, толерантности и мягкости. Растёт преступность, экономическая неуверенность, финансовые государственные органы всё сильнее вмешиваются в жизнь, право выражения политических взглядов всё сильнее ограничивается, судебных ошибок всё больше, за населением ведётся электронное наблюдение — система больше не ограничивается фальсифицированием статистики или привлечением внимания к скучным публичным дебатам.

Система стала руководствоваться стратегией ложных свобод. Она подразумевает дарование обществу «новых свобод» — никчемных, но зато фигурирующих в СМИ. Такие вещи, как ПАКС, установление квот на количество женщин в политике, запрет на вступительные испытания, фактическая невозможность депортации нелегальных иммигрантов, призывы к обеспечению независимости судей, представительство студентов в школьных комитетах — являются псевдосвободами, ложащимися дополнительным бременем на народ. Так смехотворное личное освобождение должно скрыть границы, опускающиеся на наши свободы.

Конкретные свободы заменяются абстрактными и виртуальными. Этот механизм работает со времён Великой французской революции.

Многие американские штаты приняли программы и законы, основанные на «утвердительном действии», т. е. «позитивной дискриминации». Это понятие противоречит само себе. То же самое сейчас происходит и в Южной Африке…

Утвердительное действие подразумевает бессознательно антиэгалитарную позицию. Она призывает к определению «рас, которым нужно помочь» — следовательно, это расизм. Должны ли мы помогать арабам и корейцам? Так, подразумевается создание «расовой шкалы», основанной на понятиях более высокого и низкого положений, позаимствованных из антирасистской идеологии. В США многие представители меньшинств чувствовали унижение, когда их перечисляли среди получателей привилегий от «позитивной дискриминации». Женщина–писатель африканского происхождения во Франции недавно подала прошение на установление фиксированной квоты чернокожих, показываемых по телевизору[138].

Если вкратце, то женщины, чернокожие и прочие приравнены к инвалидам с рождения и недоразвитым, всех мы должны жалеть, всем нужно помогать значительным толчком. Какое унижение! «Белых мужчин» нужно ограничить, чтобы остальные нашли себе место под солнцем — не значит ли это, что «белые мужчины», по сути, превосходят прочих? Таким образом, этого предполагаемого супермена нужно официально ограничить, чтобы он пропустил «остальных». Подтекст таков: женщины и чернокожие — вечные жертвы, которым по самой их природе необходима помощь; слабые создания, которых нужно постоянно защищать от подавления.

Антирасистская, эгалитарная и феминистская идеология кусает себя за хвост. Она вновь утверждает расистские или сексистские идеи превосходства, утверждая, что борется против них. Если бы я был чернокожим, я бы был в ярости от того, что со мной обращаются как с ненормальным, которому всегда нужна помощь!

С другой стороны, насильно устанавливая 50%–ную квоту женщин среди политических кандидатов, эгалитарная идеология идет против собственных принципов равенства и вредит священному «делу женщин». Если большая часть кандидатов мужского пола, то это не из–за какого–то сознательного решения выкинуть женщин, а потому что слишком мало женщин идет на выборы. Устанавливая квоту для женщин, устанавливают количество посредственных кандидатов. Достаточно вспомнить случай Юппе, которая, стремясь доказать свою «популярность», назначила в свое правительство шесть женщин–министров, которые вскоре потеряли посты из–за собственной некомпетентности. Почему бы не установить 50%–ную квоту для мужчин на постах большого социального значения (на постах судей или университетских преподавателей), где женщины составляют большинство? Почему бы не установить такую квоту для женщин среди докторов и хирургов, большая часть которых — мужчины, введя отдельные вступительные экзамены? Тут, однако, есть преграда — возможно, эгалитарные защитники позитивной дискриминации не слишком–то обрадуются, если их будут оперировать женщины–хирурги сомнительных способностей.

Давайте сделаем ещё один шаг: помимо половых квот, почему бы не ввести этнические квоты, ответив на присутствие каждой этнической группы в нашем мультирасовом обществе? Так, «Эйр Франс» придётся нанимать себе работников из «этнических колледжей» и принимать некий процент чернокожих пилотов, некий процент североафриканских пилотов и т. д. Однако этого никогда не произойдет — всякому безумию есть свой предел.

Позитивная дискриминация, нацеленная на антирасизм и антисексизм, делает общество всё более сексистским и расистским. Когда эгалитаризм пытается развить свои принципы до самого конца согласно некой абстрактной логике, в конце концов происходит их извращение, они становятся абсурдными и начинают сами себе противоречить. Разве равные возможности не дают равные результаты? Тогда мы должны насильно создать это равенство результатов, уничтожив само понятие равных возможностей, лежащее в основе эгалитарной идеологии… Всё это происходит потому, что она отказывается признать неравенство умений разных людей и этнических групп. «Природа» с нами не согласна? Так давайте изменим природу указом, как уже изменили историю! Амбициозный план, ведущий прямо к катастрофе… Ну, чем хуже, тем лучше: как гласит индийская пословица, «Если видишь, как твой враг танцует на крыше, не останавливай его и аплодируй его ловкости».

В рамках классовой мифологии левых марксистов классовая борьба противопоставляет пролетариат управляющей или паразитирующей буржуазии. Сегодня настоящая классовая борьба происходит между теми, кто получает зарплату в бюджетном секторе и почти наверняка может не бояться увольнения и рассчитывать на значительные привилегии, и безработными и работающими на рискованных работах, которых становится всё больше. Первые живут за счёт вторых и могут использовать забастовки как оружие. Один вид рабочих спокойно живёт за счет беспокойства других. Парадоксально, что современные левые и профсоюзы, особенно связанные с публичным сектором, защищают эксплуатирующий и уверенный в себе экономический класс — класс защищенных рабочих. Возникновение новых привилегий и стойкое поддержание существующих (спонсируемое налогами хаотичного частного сектора), уменьшение рабочих часов для занятых в общественном и наполовину общественном секторах и больших бизнес–группах (35–часовая рабочая неделя) и т. д.

Забастовки зимы 95–96–го годов[139] были выражением не социальной обороны, а корпоративной классовой борьбы. Рабочие защищённого сектора просили дальнейшего спонсирования и дальнейших жертв со стороны незащищенных классов, которые являются единственными источниками создания материальных благ.

Так что в тот момент, когда «Национальный фронт» заручался поддержкой пролетариата рискованного сектора, новых незащищённых классов и тех, кто лично рискует в процессе создания благ, буржуазия защищённого сектора, которой не грозит безработица, бедность и преступность, устроила новую предвыборную битву…

Что до левых троцкистов, они погрязли в защите sans–papiers. Верные своей теории, согласно которой нелегальных иммигрантов нельзя депортировать, они объективно способствуют эксплуатации соотечественников–рабочих иммигрантами. Это происходит потому, что те финансово обременены прибытием чужаков, которым постоянно требуется «помощь» и которые свободно могут вести дела на чёрном рынке, вредя тем самым экономике.

Крайне левые и классовая борьба: некоторые честные и разумные крайне левые понимают, что именно не работает и почему, но не могут предложить альтернативы. Они признают, что система неспособна справиться с социальными и экономическими проблемами, что чистый либерализм ведет к экономическому ужасу. Однако они не осмеливаются предложить возможные решения. С одной стороны, так происходит потому, что марксистские стратегии потерпели неудачу; с другой, потому что они начинают думать — пока того не признавая — что настоящий выход находится не «слева», а в «революционных правых» Зеева Штернхелла[140] и «национальном народничестве» Пьера Виаля.

На самом деле левые давно бросили социальную сферу. Сегодня они ищут убежища в «этике» — новом обмане. Они больше не заботятся о «защите угнетенных», разве что понарошку; на самом деле, они никогда и не заботились: традиция марксистов и троцкистов всегда мало внимания уделяла «рабочему классу» и «пролетариату» — а сегодня и «иммигрантам» — которыми продолжает манипулировать для создания социального хаоса в надежде, что близкие им циничные и амбициозные (как и совершенно «анти–республиканские») силы однажды смогут получить реальную власть навсегда. К сожалению, власть недостаточно просто захватить, её ещё нужно удержать. Используя подобную псевдоморальную стратегию, левые и крайне левые играют с огнём, забывая про джокера — ислам.

Говоря о судьбе иммигрантов и их детей во Франции, как левые, так и правые допускают чудовищную ошибку. «Республиканские» и «гуманистические» принципы заставляют их принимать абсурдно противоречащие этим принципам решения: согласно республиканской логике, нам снова и снова говорят, что необходима интеграция, но в то же время нельзя допустить ассимиляции — своего рода расистского принуждения. Кроме того, обычно эти же люди вбивают нам в голову, что мы должны сохранять различия: такова теория дифференциализма или коммунитаризма, верящая в гармоничное сосуществование «республиканского ислама», уважающего секулярные ценности наряду с добродетелями коммунитаризма, т. е. жизнеспособной и мирной этнической мозаики. В то же время поощряется расовое смешение, которое должно бы противоречить коммунитаристским взглядам, согласно которым каждая этническая группа должна утверждать собственную идентичность… Другими словами, эти люди хотят усидеть на двух стульях: интеграции без ассимиляции, сохранения этнокоммунитарных различий и плавильного котла, и т. д. Вновь господствующая идеология становится жертвой своего любимого порока — веры в чудеса. Запретить чадру в школах — это по–республикански, или же это расизм? Или и то, и другое? Интеллектуальная акробатика СМИ и политиков по этому вопросу показывает, что они попали в безвыходное положение. Нужно признать, что в истории существуют непреодолимые противоречия, неразрешимые проблемы. Некоторые решения можно найти только после ясного разрыва, после болезненного установления иной системы.

Если вспомнить графа Монте–Кристо, можно сделать вывод, что месть — это финальная форма политической власти. Как и в любви, ничто не заряжает нас большей энергией, чем жажда мести. Она может сохраняться многие века. В данный момент на нас действует (возможно, бессознательная) жажда мести колонизировавшихся нами народов Юга, которые чувствуют себя использованными и униженными. Месть — одна из путеводных сил истории. Первая мировая война явно возникла из мысли «Верните нам Эльзас и Лотарингию!». Судьба XX века была предрешена, когда после поражения Франции в 1870 году Бисмарк решил вернуть земли, завоёванные Людовиком XIV.

Между эмоциональными отношениями отдельных людей, политическими отношениями и отношениями народов можно провести поразительную параллель.

На это нельзя ответить «мы ошибались, а вы были правы; мы готовы к штурму — накажите нас, нападите на нас», как того требует господствующая идеология; но нельзя ответить и ненавистью. Решение в защите себя с «отстраненным духом», как сказал Демосфен.

Боясь показаться назойливым, я снова укажу на один важный момент.

Недавно в новостном отделе «Либерасьон» появилось следующее тревожное наблюдение: в Бразилии, мультирасовой стране с самой антирасистской конституцией, существует строгая этническая иерархия, а чернокожие (за исключением звёзд футбола — современных гладиаторов) стоят на низшей ступени. Экономический позор и социальные проблемы: заметная часть населения отчуждена из–за бедности, невежества и преступности. Храбрый журналист объяснил, что Южная Африка, где практиковался апартеид, была «менее расистской», чем антирасистская Бразилия!

Я хорошо знаю США: ситуация в этой стране похожа на бразильскую с некоторыми отличиями. Однако статья в «Либерасьон» не делает никакого практического вывода из этих наблюдений, застряв в своей мультирасовой догме. Её автор верит в чудеса и держится за свою утопию, представляя, что ситуация может улучшиться благодаря «образованию», «терпимости» и «доброй воле». История всегда одинакова: «Если все дети на свете возьмутся за руки»[141], как поется в песне. Левацкий миф об образовании и предотвращении.

Эгалитарная идеология всегда презирала социологию реальности и человеческого общества, каким оно было, есть и будет. Она воображает, что «дух Закона» не имеет границ и что указы формируют реальность. Этот опасно наивный прогноз заставляет людей упрямо верить в гармоничное мультирасовое общество, организованное по антирасистским законам.

Это худшая эгалитарная утопия. На протяжении всей истории этнически разнородные общества всегда были пороховыми бочками. Отсутствие расизма и этническое уважение может существовать только среди людей, живущих в разных политических системах. Мы не усвоили это после трагедии Югославии. Нет ни одного исторического примера мультиэтнического общества, не порождающего конфликты и подавление, не создающего жесткую иерархию. Однако этот урок все игнорируют, а догмы побеждают опыт.

Эгалитаризм (как и «коммунитаризм») воображает себе, что этнические различия можно ограничить сферой личной жизни, если люди объединятся в публичной, социальной и политической сфере. Это механистическое представление никогда не подтверждалось практикой.

В 1996 году в Техасе я встретился с признанным американским расистом — состоятельным владельцем ранчо типа Дж. Р. Эвинга[142]. Он открыто сказал мне: «Не понимаю, почему некоторые партии желают запретить иммиграцию в Европу. Все эти иммигранты станут вам новым классом рабов! Вам нужна только мощная полиция, вроде нашей, для подавления беспорядков». Что я могу сказать? Многие расисты мечтают о мультирасовом обществе…

В США, огромной стране иммигрантов, мультирасовое общество вызовет лишь ограниченные конфликты. В Европе всё будет по–другому — места меньше, а ислама всё больше. Нас ждут долгие годы этнических войн, исход которых неясен. В конце концов, эти войны уже начались…

Нынешняя система глобально недееспособна. Невозможно никакое её улучшение, так как этому противостоит господствующая идеология, а не только общественное мнение. Эта идеология стала несовместима с практическими решениями, которые могли бы помочь спасти то, что ещё можно спасти. Сегодня не хватит частичной и конкретной реформы: нужно менять всю систему как старый двигатель, чьи компоненты по отдельности уже не починить.

Всякая политическая партия, думающая не только о карьерном продвижении своих членов, а ещё и о спасении страны, должна перестать думать реформистскими категориями и принять революционный взгляд на вещи. Всё это можно назвать состоянием войны. «Классическая» форма политической оппозиции подразумевает, что чаемую власть удерживают оппоненты и политические коллеги; революционная оппозиция, напротив, считает власть имущих врагами.

Существует две формы революционной мысли, как прекрасно понимал Макиавелли, а также Ленин. Первая — осада, ведущая к провалу. Это стратегия льва, который, в конце концов, гибнет смертью храбрых, пронзенный копьями. Эта стратегия отвергает всякие тактические союзы и временные компромиссы во имя обманчивого понятия чистоты доктрин. Её адепт считает себя обороняющимся, а не завоевателем. Он идет на штурм в ярко–красных брюках, усы его развеваются на ветру, но вражеские пулеметы его скосят.

Второй революционный подход — атака. Используемые в нём средства подчинены чьей–то цели. Это стратегия лисы, которая всегда утаскивает кур по ночам. Принявшие её желают заключать союзы с полезными идиотами и перебежчиками, знают, когда спрятать меч под тогой, чтобы после ударить изо всех сил. Они знают, когда лечь в засаду, проявив терпение и стойкость и скрыв свои радикальные цели. Они умеют заключать временные союзы, не забывая о своих подлинных целях, поддерживаемых железной волей. Они практикуют рекомендованное Ницше искусство обмана. Как хорошие моряки, они умеют обходить препятствия и плыть против ветра, не теряя из виду причал — конечный пункт назначения.

Первая революционная идея — романтическая: она имеет германские и кельтские корни. Вторая — классическая: её корни в Древней Греции и Древнем Риме. Первый не может привести к захвату власти, но когда власть захвачена, он вновь найдет себе точку приложения силы.

В платформе «Национального фронта» есть много пунктов, с которыми я не согласен: например, с его европейской стратегией, экономической доктриной и скрытым якобинским национализмом. Тем не менее, «Национальный фронт» — единственная подлинно революционная партия, возникшая после Второй мировой войны, как писал Бодрийяр (кстати, эти слова стали причиной сильной неприязни к нему со стороны интеллектуального класса и СМИ). Явная цель Фронта состоит в перевороте системы. Мы всегда можем не соглашаться с используемой тактикой или конкретными доктринальными положениями, но важен общий глобальный взгляд на вещи. Несмотря на все дефекты, тактические просчеты, внутренние споры, идеологические тупики и непоследовательности «Национальный Фронт» уже нельзя игнорировать.

Почему же его криминализуют интеллектуалы, СМИ и самодовольная буржуазия? Потому что он «расистский», «фашистский», «ультраправый» или «антиреспубликанский»? Вовсе нет. Эти обвинения, выдвинутые напуганными якобы наивными людьми, служат лишь поводом. Никаких следов расистских, фашистских доктрин не найти в политической платформе «Национального фронта», а с другой стороны, его самые злобные противники — включая Жоспена[143] и 50% его министров–социалистов — принадлежат к направлениям мысли, заигрывающим с тоталитарным коммунизмом.

Подлинную причину остракизма «Национального фронта» нужно искать в другом. «Фронт» не даёт политике ходить по кругу: сперва он нарушает правила властных кругов, обозначая их и отказываясь их применять — карьеризм, основанный на псевдореспубликанском соглашении между правыми и левыми, состоящий из ложных противоречий и реального подельничества; далее, он участвует в политике, несмотря на соглашение, что участвовать можно лишь в бизнесе; кроме того, он поднимает вопросы и устраивает дебаты, невзирая на общее мнение, что идеи опасны (ведь они разделяют людей и взбаламучивают их сознание) и что система, основанная на повсеместном отуплении масс в руках элиты общества спектакля, не должна оспариваться; также он требует, чтобы правящие силы давали конкретные решения конкретных проблем, в то время как очевидно, что правительства должны «общаться» и маневрировать, чтобы вновь быть избранными, а не «добиваться успеха, чтобы построить доверие»; наконец, он нарушает закон тишины и говорит королю, что он гол, открывая катастрофические общественные и политические истины.

Если вкратце, «Национальный фронт» демонизируют не по каким–то лицемерным моральным причинам, а из–за его излишней демократичности и излишней «политичности»: потому что он создает прямую угрозу карьерам влиятельных политиков в устоявшихся партиях и различных лобби. Он представляет собой постоянную угрозу, борясь за доверие людей.

«Национальный фронт» демонизируют и борются с ним — часто с ненавистью, граничащей с незаконностью — не потому, что он «угрожает Республике», а скорее потому, что он угрожает псевдореспубликанцам. На него нападают не потому, что он утверждает неприемлемые ценности, а потому, что у него есть какие–то ценности, что само по себе неприемлемо.

Хоть я и не согласен со многими пунктами его платформы, должен признать, что «Национальный фронт» — первая политическая сила в Европе, желающая смерти системе и переходящая от сопротивления к революции.

Ложные элиты, узурпировавшие республику, пытаются заткнуть рот «Фронту», подавить его, потому что он желает восстановить моральную связь между народом и его лидерами. Таким образом, его обвиняют в аморальности. Однако факты говорят сами за себя — политики и СМИ не смогут вывернуть их наизнанку. Так что единственный открытый для системы способ — не запрещать «Национальный фронт», а отменить народ. Она уже пытается это сделать. Иммиграция — один из её видов оружия, но для системы это обоюдоострый меч, ведь система — напомню об этом ещё раз — забывает об одном из ключевых игроков: об исламе.

Давайте перечитаем Макиавелли, чьи работы были хорошо известны Ленину и Наполеону. Общественное мнение меняется: современные люди едва ли смирятся с такими решениями, которые помогли бы решить их проблемы. Сегодня даже железнодорожники, на которых нападали этнические банды, с удовольствием пошли бы на демонстрацию против депортации нелегальных иммигрантов! Непостоянство тихих спокойных времен… Однако если станет жарко, если начнется серьёзный кризис, всё изменится. Люди, прижатые к стене и испытывающие сильную боль, легко поменяют своё мнение. Всякая революционная партия должна понять, что сможет захватить власть только в том случае, если начнётся кризис или возникнет экстренная ситуация, благодаря которой люди примут неприемлемое ныне. Этого никогда не произойдет в тёплом климате медленно гниющего мира, где пропаганда может нейтрализовать любой бунт или возмущение общественного сознания.

Революционная партия должна представить себя спасителем. Если будут беспорядки, господствующая идеология исчезнет вместе со своими табу — именно в этот момент нужно будет занять её нишу. Революционным партиям следует планировать свои действия на момент после кризиса и хаоса. Быть революционером — значит думать как хирург, а не как реформист. Реформисты выписывают болеутоляющие или разбивают градусник. Революционеры советуют хирургическую операцию и лечение, чтобы раз и навсегда избавиться от болезни. Революционеры не пытаются реформировать полностью пораженные системы органов — они меняют весь режим или, скорее, преображают его.

Революционной партии следует быть просто машиной для захвата власти и применения её подобно любой другой партии. Во–первых, нужно ожидать много бурления и конфликтов в первые месяцы правления. Таким образом, нужно морально готовиться к тому, чтобы не сдаться, чтобы разбить старые принципы, существенно ослабленные кризисом и экстренной ситуацией. Во–вторых, пришедшая к власти революционная партия должна создать необратимую ситуацию, которой не будет угрожать потеря власти. Она должна ударить быстро и сильно — это будет «нормально» и приемлемо, ведь правила игры изменились. Старые ценности и табу рухнули. Партии придётся пользоваться внушаемым ей страхом. Наконец, даже в нашу эпоху СМИ практические результаты должны быть важнее символических мер. Обычные люди должны чувствовать конкретный эффект новой политической программы в повседневной жизни. Здесь необходимы воображение и настойчивость.

Опасность, стоящая перед любой революционной силой, состоит в том, что старые правила игры всё ещё в ходу. На самом деле после хаоса всё изменится. Часто говорят, что любой такой силе придется столкнуться с «изоляцией на международном уровне». Но почему международное положение не должно измениться? Помимо того, любые принятые меры предосторожности — как и в старом мире — мало что меняют по сравнению с важнейшим требованием установления революционного плана. Как писал Макиавелли: «Новый государь, прежде всего, должен быть решительным и храбрым».

Никогда нельзя забывать о том очевидном факте, что с середины XX века левых кормил миф революции и реформ. Они хотят казаться антисистемными, хотя на самом деле они и есть система. Они хотят казаться преследуемыми, хотя на самом деле они сами преследуют.

Угодные левым реформы, укрепляющие статус–кво, служат лишь дальнейшему усилению влияния их собственной идеологии. Что до крайне левых, переживающих сейчас возрождение, то их роль (подобно роли зелёных и Коммунистической партии) — раз уж теперь проект коммунистического общества кажется нереальным — состоит в более чётком выражении позиции левых социалистов: укреплять идеологию и структуры эгалитарной машины, особенно в её любимой области — иммиграции. Крайне левые подчеркивают, ускоряют и абсолютизируют тенденции современного общества, превращают их во что–то определённое.

В отличие от мая 68–го, это уже вопрос не «изменения общества», а развития принципов эгалитарного общества до пределов. Крайне левые отбросили идею создания плана иного общества. Они больше не выдают антикапиталистические и антибуржуазные тирады, у них даже нет силы воображения для создания новой версии коммунизма (что пыталась сделать Франкфуртская школа[144]). Их дискурс ограничен старыми стонами: «Давайте дальше идти путем эгалитаризма!».

Критикуя «исключение», они не предлагают альтернативную социальную или экономическую модель. Они одержимы постановкой в центр своей доктрины морального вопроса помощи иммигрантам, якобы единственных изгоев, и развития деевропеизации на этническом и культурном уровне.

Реформы, которых хотят левые — это пародия на реформы: ничего не реформируется и ничего не решается. Есть только укрепление статус–кво — нашего современного кризиса.

Парадоксально, что во Франции, как и в Германии, политики, занимающиеся охраной окружающей среды, на самом деле не занимаются ни этой охраной, ни политикой. Политическая платформа зелёных не содержит реальных предложений по охране окружающей среды, например: перевозка грузов поездом, а не по шоссе; создание не загрязняющих природу автомобилей (электромобили, СУГ[146] и т. д.); борьба против беспорядочной застройки, утечек жидких удобрений, загрязнения почвенных вод, истощения европейских запасов рыбы, чрезмерного использования инсектицидов и пестицидов, химических пищевых добавок и т. д. Каждый раз, сталкиваясь с представителями зелёных, я пытался поднять эти конкретные вопросы — у меня создавалось впечатление, что они их не особо интересуют или они никогда их не изучали.

Брюс Лалонд[147] однажды в частном порядке рассказал мне, что истинная цель зелёных — это ядерная энергия, которую они демонизируют как какое–то колдовство и связывают с атомной бомбой. Сейчас явная задача зелёных, состоящая в закрытии всех атомных электростанций, подразумевает возобновление работы всех нефтяных и газовых, которые куда более опасны и гораздо сильнее загрязняют окружающую среду (не говоря уже об их дороговизне). Битва с атомными электростанциями, таким образом, противоречит охране окружающей среды. Зелёные слабо протестуют против окруживших нас чёрного моря нефти и выбросов углекислого газа, но сходят с ума при малейшем несчастном случае, связанном с атомной энергетикой. По сути, зелёные не осмеливаются нападать на международное нефтяное лобби, которые, без сомнения, готовы отстегнуть деньжат на усиление борьбы с ядерной энергией. Национальное ядерное лобби — куда более слабый враг.

Все источники энергии в какой–то степени загрязняют окружающую среду, а на данный момент ядерная энергия загрязняет меньше всего из тех источников, которые могут служить в промышленных целях. Невероятна сама мысль, что для замены самого чистого источника энергии зелёные желают (как в Швеции) расширить использование полезных ископаемых — самого грязного источника энергии. Пять альтернативных и более чистых источников, доступных на данный момент (геотермальная энергия, солнечная, ветряная, энергия приливов и гидравлическая) технически неспособны обеспечить требуемое промышленной стране количество мегаватт.

Подобно крайне левым в экономической и социальной области, зелёные с радостью критикуют и разрушают. Они не провели никакого исследования и не имеют серьёзных предложений по оптимизации использования вышеупомянутых совершенно чистых энергетических источников или по изобретению новых. Можно было бы предложить децентрализацию производства электричества путем установки подводных динамо–машин во всех реках — современную версию водяных мельниц — или установку ветряных мельниц на продуваемых побережьях. Такой план был разработан голландско–фламандской компанией.

Конкретные меры, которые приняли зеленые, будучи во власти, были смехотворны. Достаточно вспомнить, что г–жа Вуане[148] прекратила строительство канала между Рейном и Роной, что повлекло за собой увеличение автомобильного грузопотока между Северным и Средиземным морями. Это сделало процесс ещё более хаотичным, дорогим и загрязняющим.

Зелёные совсем не заботятся о защите окружающей среды, это для них лишь повод. Доказательством служит тот факт, что в Германии и Франции они сбиваются на защиту натурализации нелегальных иммигрантов, защиту их от легальной депортации и т. д., мало чем помогая охране окружающей среды. Эта охрана — лишь маска для левых взглядов.

Политическая охрана окружающей среды — это большое надувательство, что видно по кампаниям «Гринписа». Подобно многим благотворительным, гуманитарным и культурным организациям, это ещё одна личина, используемая крайне левыми для манипуляции пешками и компенсации нехватки альтернативного социально–экономического проекта.

Почему все леваки рады иммиграции? Почему чем «левее» человек, тем он радостнее приветствует неограниченную иммиграцию? Называемые причины пусты и бессмысленны.

Во–первых, нуждающихся и беженцев следует впускать во имя Франции — открытого общества и места, где впервые были сформулированы права человека. Согласно такой точке зрения патриотизм означает поддержку соотечественниками чужаков, выигрывающих от этой помощи гораздо сильнее. Патриотизм, таким образом, — это преобразование антропологического, этнического и культурного субстрата своей страны за одно поколение — беспрецедентный феномен в истории Франции. Вторая причина — из–за низкой рождаемости коренные французы больше не могут породить новое поколение. Следовательно, нужны иммигранты. Действительно, потрясающая софистика: почему бы просто не принять меры по увеличению рождаемости коренных французов? Ну, потому что поддержка рождаемости считается политическим и идеологическим грехом. Так давайте рассмотрим реальные причины потворства иммиграции. Первая из них психолого–идеологическая, а вторая лежит в сфере политики.

Первая причина: левые сторонники иммиграции, а также идущие по их стопам исполненные чувства вины правые идеологически и морально страдают от своего рода двойного комплекса: ксенофилии и этномазохизма — идеализации африканцев и азиатов и ненависти к своим корням. Это напоминает синдромы, свойственные антибуржуазной марксистской буржуазии, антиклерикальным священникам–расстригам и евреям–антисемитам. В применении к левым идеологиям политический психоанализ выявил бы, что эти люди считают «белого человека» в действительности виновным и запятнанным непростительным грехом эксплуатации неевропейских народов при помощи колониализма, расизма и т. д. Потворство иммиграции и теории, развивающие идею мультирасового смешанного сообщества, таким образом, позволяют нам быть прощёнными за наши грехи. Мы должны компенсировать наши ошибки, исчезнув как узнаваемый народ и позволив колонизировать и подавить себя («мы» здесь относится не к левым идеологиям, а к ненавидимым массам коренных европейцев). Один пример: по работе я часто сталкиваюсь с миром шоу–бизнеса. Когда я брал интервью у прекрасной и талантливой актрисы Беатрис Далль, имеющей абсолютно левые и псевдобунтарские взгляды, я спросил: «Почему у вас нет детей?». Она ответила: «От них я растолстею. Но я люблю детей и с радостью бы усыновила нескольких, если смогу». Затем я спросил: «Вы, наверно, хотели бы детей румынского или украинского происхождения?». Её ответ, без комментариев: «Нет, не хочу усыновлять европейских детей. Только цветных, из Африки или Азии». Какой интересный психоаналитический случай: возможно ли, что этномазохизм и ксенофилия левых основаны на расовой одержимости?

Вторая причина потворства иммиграции связана с политическими и демографическими планами. Благодаря официальной статистике натурализации, гражданству по праву рождения и слабым законам об иммиграции постоянно растёт количество избирателей–иммигрантов. Подавляющее большинство этих людей будет голосовать за социалистические партии и крайне левых, которых они считают «защитниками», в то время как коренной французский рабочий класс — традиционный электорат левых — отвернётся от них и проголосует за «Национальный фронт». План очень прост: увеличить количество избирателей–иммигрантов и упростить для них процедуру голосования, автоматически внеся их в избирательные списки (это был добровольный «гражданский» процесс). Это краткосрочный план, но он эффективно служит карьерным интересам левых и крайне левых политиков — сохранению большинства голосов ради сохранения власти. По демографическим причинам правые избиратели долго будут меньшинством. Если наш народ недостаточно хорош — говорит эта логика, — давайте заменим его другим.

Споры на тему «национального предпочтения» похожи на споры о лох–несском чудовище: в центре нечто, быстро выходящее из поля зрения. Так называемые левые и правые республиканцы считают национальное предпочтение фашистской и дискриминирующей идеей. Муниципалитеты, выдававшие субсидии парам французского происхождения, считаются вне закона, как и благотворительные организации, помогающие лишь гражданам Франции. Однако, согласно французской Конституции, национальное предпочтение регулирует работу в публичной, гражданской и военной администрации. Значит, Конституция сама по себе фашистская и дискриминирующая: почему же её не реформируют немедленно?

Всё международное право основано на понятии национального предпочтения. Оно применимо ко всем странам мира, систематически ставящих своих граждан выше прочих, особенно в вопросе трудоустройства. Значит, все страны, кроме Франции — фашистские, как и законы о национальном предпочтении, прошедшие через парламент «Народного фронта»[149] Леона Блюма[150]!

На самом деле и противники, и сторонники идеи национального предпочтения являются жертвами политического понятия, несущего в себе противоречие. Эгалитарная идеология признает одновременно понятия нации и отсутствия дискриминации, принадлежности и отсутствия исключения. Чтобы одновременно следовать путем индивидуализма и универсализма до самого конца, правящая идеология должна в итоге принести в жертву дорогие для неё понятия нации и гражданства. Все мы — «граждане мира», но не отдельного государства: цель ясна. Сама идея нации (и гражданства) уже не имеет смысла. В некоторой степени то же касается и идеи государства.

Разве левые и крайне левые, эти великие враги национального предпочтения, не понимают, что разрушают саму связь с национальным государством и угрожают собственным доктринам, касающимся государственного экономического вмешательства? Разве они не понимают, что неявно смыкаются с ультралиберализмом, основанным на вере в то, что граждан нет, а есть лишь отдельные атомы — бесплотные экономические субъекты без каких–либо корней? Самые глупые левые в мире, несмотря на все доказательства, игнорируют тот факт, что отвержение национального предпочтения является центральной догмой ультралиберализма. Они никогда не читали Милтона Фридмана[151].

Демонизация национального предпочтения на самом деле является остатком марксистской идеи пролетарского интернационализма, ещё на начальных этапах заброшенной строителями коммунизма по причине её утопичности.

В споре о национальном предпочтении возникают подавленные понятия. Это вопрос политического психоанализа. «Национальный фронт» первым привлек внимание к нему, сформулировав противоречие на семантическом уровне. «Фронт» прояснил подразумевавшуюся в республиканской идеологии концепцию, заставившую «республиканцев» понять, что она несовместима с их собственными эгалитарными и индивидуалистическими догмами. Самоуверенные защитники политкорректности попались в идеологическую ловушку: борьба с идеей национального предпочтения параллельно с защитой «гражданства» (или любовь к французскому патриотизму и идее Франции) — крайне сложный акробатический трюк. С другой стороны, левых заставляют признаться в тайных мыслях: сенегальцы имеют все права во Франции, но француз в Сенегале бесправен. Это презрение здравого смысла не может продолжаться долго.

Привлекая внимание к проблеме национального предпочтения, «Национальный фронт» и сам не избежал непоследовательности: благодаря законам о натурализации, демографическим тенденциям и иммиграции те, кто считается «иностранцами», уже законные французы по паспорту — это относится к большинству молодых североафриканцев и чернокожих.

Североафриканцы и чернокожие во Франции, ставшие законными «французами», резко перестали пользоваться категорией национальности. Они, сами того не зная, являются археофутуристами, применяющими этнические категории. Они говорят о «галлах», «белых сырках» и «сынах Хлодвига[152]», имея в виду коренных французов. Какая пропасть между официальной идеологией эгалитарной натурализации и социальной реальностью…

Дилемма, стоящая перед «Фронтом», состоит в том, что, требуемое «национальное предпочтение» уже распространяется на большую часть иммигрантской молодёжи. Это серьёзная проблема. Очень сложно спорить с тем, что понятие «французской национальности» просто исчезает.

Каково же решение? Господствующая идеология и её система заражены противоречиями — бомбами с часовым механизмом. Проблему решит будущее столкновение, а не идеологи системы. Тогда будет необходимо прояснить суть дела и отвергнуть идею национального, выбрав вместо неё глобальный индивидуалистический и космополитический взгляд — логический исход всех эгалитарных идеологий, начиная с иудеохристианства и Французской революции — или явно принять принцип этнического предпочтения. Он будет основываться не на формальной и законной принадлежности человека к данному национальному государству, а на его участии в этнокультурном сообществе. Сейчас мы движемся в тумане компромиссов и обманов. Однако я уверен, что вскоре всё станет куда яснее.

Ещё один момент: происхождение слова «нация» полностью игнорируется левыми. Латинский корень этого термина обозначает «группу людей одной породы» — «этнос» по–гречески.

Основная идея Карла Шмитта такова: сущность политики состоит в определении врагов, а не в либеральной идее автократического и мирного управления государством. Он прав лишь наполовину. Как отмечают некоторые его противники, также противостоящие либерализму, сущность политики также состоит в определении друзей — товарищей по борьбе. Марксисты это хорошо понимали, не пытаясь сказать прямо. Вместо этого они сформулировали утопическое и ошибочное понятие «товарища», ограниченного «товарищем по классу». Однако это ложная абстрактная идея без всякой антропологической основы, подобно концепции «гражданина», сформулированной во время Французской революции.

Разумно предположить, что политическая сила, партия или движение не добьется своих целей, если разногласия её членов (будь они чисто идеологические или движимые личными амбициями) будут сильнее их желания бороться против общего врага. Однако для консолидации партии внешней вражды не хватит: в ней должна существовать бескорыстная дружба и общие взгляды.

Недостаточно борьбы против общего врага. Должно также существовать подлинное единство ценностей, основанное на чисто позитивных чувствах. Товарищ — это не просто союзник по борьбе. Без товарищества любой коварный враг может разрушить партию.

Внутренняя дружба должна быть не слабее внешней вражды. Люди могут ненавидеть общего врага без этой антипатии друг к другу. Ленин писал: «Давайте объединяться — сведем счёты потом». «Потом» означает «когда захватим власть».

Дружба и вражда находятся в тонких диалектических отношениях. Политическое движение может надеяться на успех, если его внутренние споры не выходят наружу, ведь именно взаимная дружба его членов не дает разногласиям превратиться в публичные открытые конфликты. Троцкисты и ленинисты дождались захвата власти, и только после этого их пути трагически разошлись благодаря Сталину — наследнику ленинистского направления большевизма.

Внутренние раздоры всегда должны исчезать, если есть внешние. Другими словами, единство политического движения не может основываться только на внешней вражде, как предлагал Шмитт. Это механистический взгляд на вещи. Партия может добиться единства только благодаря взаимной дружбе её членов, общим ценностям, превосходящим любые доктринальные или тактические разногласия между ними.

Шмитт прав, отходя от либерального взгляда на политику как нейтральное «управление» государством. Однако, ограничивая сущность политики определением врага, он не идет до конца и забывает о другом важнейшем положении. Его определению политики не хватает позитивного измерения, духовного и антропологического. Сущность политики также подразумевает определение своего народа и его составляющих. Она подразумевает ответ на вопрос: почему мы боремся — за какие ценности? Это утвердительный взгляд на политику: конструктивный, органический и устремлённый в будущее, а не чисто критический и механистичный. Политика это не футбольный матч: нужно не просто победить команду противника, но и создать позитивный проект. Помимо либерализма, путающего политику с управлением, и школы Шмитта, ограничивающего её определением врага, существует третий путь, который я постараюсь описать в следующей главе.

Идея Карла Шмитта, касающаяся «определения врага», очень важна. Её обязательно нужно интегрировать в общее определение политики: она составляет её сущность — ось и фундамент.

Сущность политики можно определить как формирование и исполнение судьбы народа. Сюда входит враждебность к врагу, а также волевое мышление по проекту цивилизации. Я думаю, что сущность политики помогла бы сформулировать ницшеанская концепция «воли к власти» (в плане исторического развития, а не простого разжигания войн).

Сегодня мы видим смерть политики. Политики просто воюют за видимость власти, а никакого конкретного проекта нет. Политические власти бессильны не из–за влияния на финансовые и экономические механизмы, а потому что они не имеют воли для определения судьбы своего народа — у них отсутствует исторический взгляд. Последним политиком во Франции был де Голль.

Сущность политики, выражающая качества, которыми должен обладать всякий подлинный глава государства, эстетична и архитектурна по своей природе: она содержит долгосрочный проект коллективного будущего. Настоящий политик — художник, создатель проектов, скульптор истории. Он может немедленно ответить на вопросы: кто входит в мой народ и каковы их ценности? Кто его враги и как нам бороться с ними? И наконец: какую судьбу следует избрать для достижения власти и оставления следа в истории?

Сущность политики относится к историческому развитию. Она состоит в построении цивилизации, начиная с народа.

Либералы, путающие политику с управлением, и Карл Шмитт, ограничивающий её определением врага, сводят политику до уровня экономики с её жалкими правилами управления и конкуренции.

Предложенная мной идея сущности политики архаична. Фараонов называли «архитекторами Египта». Мое предложение для будущего — археофутуризм.

Интересно следить за тем, как увеличение табу и запретов в области политического и идеологического выражения идет рука об руку с крахом сексуальных табу. Порнография (виртуальный секс, в котором не участвуешь непосредственно) служит предохранительным клапаном. Это как бы театральное представление — видимость из папье–маше. Людям можно потреблять материал класса X во всех видах СМИ, если они думают правильно. «Сиськи по телевизору», но никаких отклоняющихся идей. Цензура пропускает безопасные темы, уделяя внимание более важным. Можно запускать руку в банку с печеньем, но режим критиковать нельзя.

После этого любое преследование порнографии было бы глупо. Сильнее всего по секс–индустрии ударила бы легализация борделей с медицинскими осмотрами и обязательным использованием презервативов. Виртуальный секс был бы вытеснен реальным.

Государственный или зарегистрированный частный бордель — не так важно. Вот ещё одна архаическая идея: вновь открыть бордели с медицинским контролем.

Организованная, легальная проституция — лучший способ направления отклоняющихся сексуальных энергий, подавления сутенерства и всех видов преступности, связанной с неконтролируемой проституцией. Все древние цивилизации знали это.

Не следует презирать женщин, торгующих телом — куда более достойны презрения политики, наживающиеся на выставляемой напоказ ложной любви. Проститутка — такой же пролетарий, как все прочие: она продаёт свою работу тому, кто дороже заплатит, но не продаёт свою душу. Разве не лучше будет снова легализовать и начать контролировать старейшую профессию в мире? Государство снова станет сутенером, но это лучше, чем быть дилером — ведь государство облагает налогом алкоголь, табак и бензин, куда быстрее ведущие к смерти. В организованных и контролируемых борделях люди не сталкиваются с реальным риском — даже с риском подхватить венерическое заболевание.

Пока что общество не может принять такое решение, ибо оно пуританское в самой сущности своей вседозволенности.

По сравнению с алкоголем и табаком или ненатуральной химической едой наркотики очень ограниченно влияют на народное здоровье (каждый год во Франции 10000 человек кончают жизнь самоубийством, куда меньше погибших в автокатастрофах, но лишь 600 умирают от передозировки). Важно то, что на глобальном уровне наркотики кормят мафиозные группировки, создавая им немалый денежный оборот. Благодаря коррупции они способны побеждать государства по всему миру и спонсировать террористические группы. Наркотики создают преступность в обществе. Так что проблема наркотиков является политической и социальной, а не медицинской.

Наркотики также поднимают неприятный вопрос для защитников окружающей среды, как известно, защищающих употребление лёгких наркотиков: в таких странах, как Марокко и Колумбия, 60% лесов были уничтожены для посадки плантаций конопли.

Массовое употребление наркотиков среди молодёжи, начавшееся в 1960–е, можно считать поиском искусственного рая в мире разочарования — способом создания чувства тёплых отношений в мире без подлинных живых сообществ. Именно об этом синдроме Золя говорит в «Западне»[153], описывая рабочий класс XIX века, находящий убежище в абсенте.

Людям нужно перестать жалеть наркоманов, как и некоторые страны третьего мира, объятые гражданской войной и бедностью: наркоманы сами отвечают за свою судьбу — давайте отдавать им должное. Хватит желать мира во всем мире.

Что до вопроса, принимал ли я когда–нибудь наркотики сам, должен ответить: конечно, да. Я пробовал их все, даже худшие из них: VDA, варево из берёзовой коры, обработанной ацетилсалициловой кислотой, экстрагированной из сассапарили — базовым ингредиентом обычного аспирина, известного сибирякам с незапамятных времён. Там, в районе Верховянска, местные называют его «водочка», что значит «сверхводка»[154]. Дорожка кокаина — это пастеризованное молоко по сравнению со 100 граммами этой голубоватой жидкости. Водочка убивает…

Система пытается сделать наркотики роскошными, крутыми и модными. В конце концов, всё это происходит с конца Первой мировой войны, когда кокаин вошел в моду в некоторых темных буржуазных кругах. Всё это подразумевается, не проговариваясь открыто: членам музыкальных групп можно пить, а звёздам шоу–бизнеса, сливкам общества и политикам (принадлежащим к одному миру) — нюхать кокаин, пока они не сожгут себе носы. Наркотрафику дали возможность процветать там, куда не дотягивается закон, чтобы у нас всё было мирно; затем, время от времени, предпринимаются некоторые экстренные меры. Столь коварно скрытый посыл заключается в том, что никогда не принимавший никаких наркотиков человек считается немного чудаковатым — кем–то вроде девственника.

Необычайно ловко манипулируя СМИ, господствующая идеология старается как способствовать распространению наркотиков, например, открыто демонстрируя терпимость к героиновым наркоманам, так и оказывать некоторое давление — неэффективное и лицемерное.

Большинство людей, говорящих о наркотиках, будь то для их осуждения или лицемерной защиты «лёгких наркотиков», мало знают о сути дела. Может быть, они раз–два пыхнули плохой травы, занюхали полдорожки кокаина с сахарной пудрой (за который заплатили в пять раз больше, чем обычно) или проглотили поддельную таблетку экстази на какой–то псевдорэйвовой вечеринке. И, в конце концов, их вставило от рома с колой…

Легализация лёгких наркотиков дала бы государству целый ряд преимуществ: дополнительный источник налогов (подобный табаку и алкоголю) для компенсации постоянного недостатка денег и удар по торговцам коноплёй и гашишем, должный ограничить преступность, связанную с ними. Однако правые умники — от Паскуа[155] до Мадлена, — глупо желавшие показаться современными и привлечь молодёжь подобными предложениями, забывают, что легализация конопли заставит дилеров сосредоточиться на тяжёлых наркотиках. Таким образом, мы получим рост потребления и легальной конопли, и нелегальных тяжёлых веществ, а также рост преступности и увеличение связанного с ней денежного оборота (грамм кокаина стоит около 800 франков — почти как плутоний).

Для политиков некоторых стран действительно было бы прибыльно увеличить международный трафик тяжёлых наркотиков: это важный источник финансов.

Другой интересный факт, который не осмеливаются упоминать (в особенности журналисты): медийные и политические элиты или псевдоэлиты массово употребляют наркотики (в частности, коноплю и кокаин) как во Франции, так и в США. Таким образом, глобальная стратегия очень лицемерна: организованы намеренно неэффективные формы преследования. Крупных фигур, стоящих за торговлей наркотиками, никогда не ловят — в рамках «чрезвычайных мер» только проводят периодические задержания или освещают захват какого–нибудь мелкого дельца, выставляемого козлом отпущения. С другой стороны, нам показывают смехотворные военные операции с поддержкой армии в какой–нибудь бедной стране, где выращивают незаконные растения.

На уровне планеты отлично видно, что некая воля дает доходному наркобизнесу процветать и управляет им. Система хочет не подавить наркотрафик, а лишь ограничить его и наживаться за его счёт; так, на рынке появляются новые синтетические вещества, которые дешевле, эффективнее и более конкретно действуют на мозг, чем природные вещества растительного происхождения. В будущем это станет новой проблемой.

В «Идеологическом словаре»[156], написанном мной больше десяти лет назад, я выделил три уровня политического восприятия: первый — «мировоззрение», глобальный взгляд, включающий в себя идею цивилизации как цель и некоторые общие ценности; второй — «идеология», состоящий из открытой формулировки этого мировоззрения и его применения в обществе; третий — «доктрина», просто описывающий используемые тактики.

Умение организовывать революционные движения заключается в понимании того, как действовать на этих трёх уровнях.

Споры между «язычниками» и «христианскими традиционалистами» вторичны, как и препирания романтизирующих Францию и романтизирующих всю Европу целиком. Для имеющих революционные амбиции крайне важен первый уровень — мировоззрение. С второстепенными проблемами можно разобраться позже.

Всё более ощутимое присутствие в Европе ислама и растущее влияние афро–азиатских культурных традиций на нашем континенте — последствия неограниченной иммиграции — угрожают демократии.

Руководствуясь альтруизмом, «они» думают, что образование, разум и «республиканский» дух победят древние культурные традиции иммигрантов. Это ошибка суждения Режи Дебре[157]. Она основана на принятом рациональным оптимизмом Просвещения мифе добровольного образования и врождённой мудрости. Напротив, достоинства демократии ограничены этнокультурной сферой Европы: они вовсе не универсальны и не врожденны. По самой своей природе демократия очень хрупка: её греческие основатели быстро её утратили, как и Римская республика. Исландия — единственное место, хранящее свою демократическую систему более 900 лет. Демократии угрожают социальная слабость и претензии общественного мнения, состоящего не из мнения общества, а из мнения активных меньшинств, а также действия судей, желающих попрать общую волю и скорректировать её законы (что демонстрируется высокомерием Конституционного совета Франции[158]). Всё даже проще — демократии угрожает установление «культуры повседневного поведения», подразумевающей подчинение манипуляции со стороны замысловатых органов управления.

В этом случае общество действительно может перестать быть демократическим и потерять способность обеспечивать свободу и благополучие своих граждан, даже если институты формально остались демократическими. Достаточно лишь повторения, терпимости и легитимизации подавляющих социальных явлений, возможное и без их легализации.

Культура «детей иммигрантов», столь почитаемая СМИ, получает всё большее общественное признание, утверждая в то же время совершенно антидемократические ценности. «Чёрная и североафриканская культура» и поведение её приверженцев, усиленное пропагандой в виде рэп–музыки, распространяют мысли и чувства, явно контрастирующие с открытыми убеждениями поддерживающих их политкорректных элит: шовинизм, бандитская культура, агрессивный племенной строй, расовый взгляд на общество, дух гетто, презрение к женщине, культ бандитских лидеров, прославление грубой силы, отвержение всякой социальной ответственности, апология нарушения законов, полное презрение к Франции и «нации» и т. д. Новая «культура гетто» продвигает среди молодёжи — а значит, и среди будущих поколений — общественные и политические ценности, полностью противостоящие «республиканским». Верить, что «образованием» и «убеждением» можно даровать чувство «гражданской ответственности» людям, полностью сформированным вышеупомянутыми ценностями и формами поведения, вновь означает веру в чудеса — старческую болезнь западной идеологии.

Настоящий парадокс заключается в том, что самозваные демократии поддерживают и оправдывают подобный растущий социальный примитивизм. Такого рода иллюзия основана на господствующих идеологиях, которые из–за своей самоуверенности более не способны анализировать реальность.

Если текущие демографические и иммиграционные тенденции будут продолжаться, распространившись на афро–азиатские группы населения, а ислам продолжит набирать влияние, явно нацеливаясь на исламизацию большей части населения (чего почти никто не понимает), будущее демократии окажется под угрозой. Постепенно общество примет авторитарные, фанатические, антисекулярные и антигражданские ценности, а последней каплей станет мультирасизм — скрытая гражданская война между сообществами.

Некоторые левые всё это хорошо понимают, но признать это — значит признать собственные противоречия и интеллектуальную слабость. Что более важно, это означает противоречие мультирасовой догме. Руководствуясь бессознательным расизмом, левые сторонники ассимиляции считают всех людей нейтральными и послушными атомами, игнорируя их происхождение. Они не понимают, что даже после многих поколений этническое прошлое остаётся своего рода антропологическим атавизмом. Эти лишённые раскаяния индивидуалисты не понимают, что хоть образование может повлиять на отдельного индивида, оно никогда не изменит ценности этнических и религиозных сообществ, массово возникающих на европейской земле. «Демократов» ждёт резкое пробуждение.

В рамках европейской традиции демократия — правление принятого порядка, которое можно было также назвать номократией или правлением общего права, — может выстоять только в том случае, если граждане будут разделять одну общую и почти врожденную унаследованную точку зрения.

Возможно, нам понадобится перерыв на авторитаризм.

Идея «прогресса», очевидно, умирает, даже если продолжается экономический рост. Однако никто не делает из этого правильных выводов. Люди больше не верят, что «завтра будет лучше, чем сегодня, а сегодня лучше, чем вчера» благодаря технологическим и научным открытиям, а также предполагаемому образованию и моральному развитию человечества — догме Огюста Конта[159] и французских позитивистов — а также распространению «демократии». Всё больше фактов указывает на то, что этот «рост», это скромное издевательство, на самом деле не приводит к объективному росту благосостояния. Спад секулярной эсхатологии, унаследованной от христианского мессианства, сильно ударил по эгалитарному мировоззрению, разрушив саму философию истории, на которой он основан.

Некоторые считают, что в данном случае нам дана некая возможность, что мы входим в эпоху ясности и мудрости. Почему, спрашивают они, должен миф о прогрессе вставать на пути реальных улучшений и более разумных форм прогресса? Почему он должен мешать достижению равенства? Эти возражения, часто слышные от «новых левых»[160], ошибочны: ведь прогрессивизм, этот столп эгалитаризма и одно из основных его выражений, некогда был всеобщей верой и частью его секулярной религии. С коллективной идеей нельзя поиграться, как с экономическим планом. Лишенная своей квазирелигиозной основы — веры в историческую необходимость прогресса — современная цивилизация начала рушиться. Однако, конечно, нефтяному танкеру с остановившимся мотором придется ещё какое–то время двигаться по инерции, прежде чем он налетит на скалы…

Нужно задать себе вопрос: чем можно заменить «прогрессивизм»?

Неспособность либерального капитализма достичь справедливости и всеобщего благоденствия, а также крах коммунистической мечты, добивавшейся того же, расчистили место третьему пути. Попытки двигаться в этом направлении совершали различные авторитарные режимы по всему миру — все потерпели неудачу, и не похоже, что у фундаментальных теократий что–то получится. Как бы то ни было, эту альтернативу прогрессу можно основывать только на неэгалитарных парадигмах, не прибегая к сведению человечества до homo oeconomicus[161]. Однако глобальная интеллигенция, по–прежнему ностальгирующая по прогрессивизму и одурманенная господствующей мыслью — обременительной утопией эгалитаризма — не готова на серьёзное восприятие перспективы сменить курс. Она скорее припадает к мумии мёртвой идеи и ведёт себя, как будто ничего не произошло.

Между тем возник не объединённый и вскормленный историей мир — линейный и автоматический результат прогресса — а хаотичный и многополярный, находящийся в процессе глобализации посредством рынков и телекоммуникаций; мир, взорвавшийся, но скреплённый воедино, беспорядочный лабиринт, который будет всё сильнее нагружаться историей и «историями». Уходящая вниз линия прогресса, которая должна была привести к искупительной эсхатологии небесного конца истории, сменилась петляющим, непредсказуемым и таинственным потоком той же самой жизни.

Происходит интеллектуальная революция: люди начинают понимать (не пытаясь пока заявить об этом открыто), что старая парадигма, говорившая о том, что «жизнь человечества как на индивидуальном, так и на коллективном уровне становится всё лучше и лучше благодаря науке, распространению демократии и эгалитарному личному освобождению», просто лжёт.

Эта эпоха подошла к концу. Иллюзии прошли. Это развитие (некоторыми, например Иваном Илличем[162], уже оспоренное) продлилось всего лишь век. Сегодня пагубное влияние массовых технологий начало проявляться: новые устойчивые вирусы, вредная искусственная еда, сокращение доступной земли и спад производства в мировом сельском хозяйстве, быстрое и повсеместное ухудшение окружающей среды, разработка оружия массового поражения вдобавок к атомной бомбе и т. д. — не говоря уже о том факте, что для технологии начинается эпоха барокко. Все великие и важнейшие изобретения уже были сделаны к концу 1950–х. Более поздние улучшения заключаются скорее не в конкретных плюсах, а в дополнительном малополезном совершенствовании — последние штрихи на картине. Интернет произведет меньший эффект, чем телеграф или телефон — он всего лишь улучшает существующую систему всемирной коммуникации. Технологическая наука подчиняется энергетическому закону 80–20: сначала нужно 20 единиц энергии для производства 80 единиц мощности, но затем для производства 20 единиц мощности уже нужно 80 единиц энергии.

Мне могут возразить: «Разве вы не пессимистически преувеличиваете негативные последствия глобального прогресса и роста?».

Ответом будет «нет». Противореча широко распространённым суждениям французского интеллектуала Жака Аттали, человечество в целом ничего не приобретает от явлений, подобных экономическому буму в Азии: ведь старым индустриальным странам придётся многим поступиться из–за увеличения конкуренции. В любом случае, этот рост будет недолгим. Им всё сложнее управлять, он окажет эффект на окружающую среду и вызовет серьёзные социально–политические и стратегические проблемы. Сама катастрофа, а не воля правительств изменит современную экономическую систему.

Немногие позитивные эффекты глобального экономического роста мимолетны и хрупки, но обременены важными последствиями.

В условиях глобального распространения технологической науки каждый шаг вперёд подразумевает шаг назад. Поэтому продолжительность жизни растёт (хотя во многих странах и стоит на месте, если не падает), но значит ли это, что люди живут в гармонии и меньше волнуются? Возникает всё больше средств массового уничтожения — ядерные, бактериологические, генетические бомбы. Сельское хозяйство развивается, но, в конце концов, разросшемуся из–за падения смертности человечеству угрожает возвращение голода. Мы столкнёмся с выветриванием почвы, истреблением влажных тропических лесов, уменьшением пахотной земли и истощением рыбных запасов.

Понадобится двадцать или тридцать лет, чтобы проявились разрушительные последствия роста, но после обманчивой фазы улучшения уровня жизни (которая уже подходит к концу) они ударят во всю силу. Увеличение производства и торговли приведёт к новым формам сотрудничества, но и усилит возможность конфликта и выражения националистического шовинизма, породив повсеместный отпор религиозного фанатизма. Весь мир связывается сетью коммуникаций, но в то же время одиночество поражает людей и отчаяние укореняется в сообществах.

70% человечества живет в городах и пользуется современными технологиями, но это означает (особенно на Юге) жизнь в адских условиях — выгребных ямах насилия и хаоса. Немногие знают, что сейчас больше народа живёт в бедности и нищете, чем до промышленной революции (с учётом изменившегося количества жителей Земли). Здравоохранение улучшилось, но это привело к демографическому буму и сделало новые вирусные заболевания, переносимые иммигрантами, более устойчивыми. Глобальный уровень энергопотребления растёт, а окружающей среде всё хуже, возникает угроза её полного уничтожения. Африканские и бразильские фермеры теперь обрабатывают землю машинами, но уничтожают леса, облегчая тем самым опустынивание и будущий голод. Другими словами, после периода покоя прогресс, рост и неконтролируемое распространение технологической науки дают противоположный эффект, порождая мир, куда более жестокий, чем тот, который хотели преобразовывать и улучшать.

Нужно поговорить о серьёзном возражении: о том, что мы не можем запретить бедным и «развивающимся» странам идти по пути индустриализации в попытке обогащения всеми доступными способами и следования стопами Запада и «глобальной религии роста ВВП». Ведь какая это была бы несправедливость…

Не заблуждайтесь: исторические мечты и надежды основаны не на морали, а на физических пределах. Сама логика катастрофы ограничивает стремление южных стран «развиваться». Эти страны, особенно азиатские, ещё не разочаровались в прогрессе. Догоняя Запад в этом отношении, они мыслят позитивистски и привязаны к эгалитарному универсализму, который только что открыли. Они желают подражать Северу и забрать свою долю пирога. Увы, слишком поздно. Азиатский финансовый кризис — это знак будущих бед. Планета и всё человечество не выдержат, если все страны Азии и Африки достигнут уровня индустриально–технического развития северных стран. Верить в это — значит верить в чудеса, что так типично для универсализма. Массовая индустриализация «развивающихся стран», скорее всего, физически невозможна из–за истощения ресурсов и разрушения экосистем. Пророчества Римского клуба[163], без сомнения, исполнятся не позднее, чем через 50 лет.

Уже в 1960–х некоторые африканцы (например, Кредо Мутва[164] в Южной Африке) утверждали, что доколониальные племенные сообщества — маленькие, разрозненные и демографически стабильные — куда привлекательнее современных африканских обществ, находящихся в ужасном состоянии из–за неумелой имитации и применения европейской модели, совершенно им чуждой. В конце концов, зачем всем хотеть полететь на Марс, путешествовать на поездах со скоростью 500 км/ч, летать на сверхзвуковых реактивных самолетах, доживать до ста лет, используя трансплантаты и антибиотики, болтать по Сети, смотреть сериалы по телевизору и т. д.? Эта лихорадка поражает лишь определённые народы и группы, она не распространяется на всё человечество.

Если произойдут радикальные перемены, даже в Европе и США, большая часть населения не сможет жить согласно старому индустриально–техническому укладу. Однако нужно сказать и о другом возражении технократов: можно контролировать вредные эффекты технологии, можно бороться с загрязнением и находить новые ресурсы, если на то есть общее согласие и воля.

Всё это очень оптимистичные, но пустые разговоры: такого никогда не будет. Система действует логично и последовательно, она не будет изменять себе. Она совершенно непослушна и её нужно преобразовать.

С другой стороны, в хаосе утвердится новая система. Мы должны конкретно подойти к проблеме и прекратить мечтать, опираясь на интеллектуальный онанизм мнимых экспертов. Ни одной из резолюций саммитов в Рио и Токио не было уделено должное внимание. Природа, которую мы желали подавить и контролировать во всех её молекулярных и вирусных формах — сама Земля, — после периода молчания теперь наносит жестокий ответный удар. Коллективная уверенность уступает место сомнениям и разочарованию. Возникает новый вид нигилизма, крайне опасный из–за своей отчаянности, не имеющий ничего общего с философией упадка и реакционными пророками декаданса, воплощающими лишь иную сторону догмы прогресса — привязанность к прошлому. Сейчас на сцену выйдут философии катастроф. Нам угрожает неясность, бросающая свою страшную тень на саму науку технологии, которую мы считали предсказуемой и управляемой. Хайдеггер был прав в споре с Гуссерлем[165] и рационалистами — лучше всего в качестве аллегории подходит еврейский голем.

Какие новые идеологии или формы социальной, политической и экономической организации могли бы заменить борьбу за прогресс и индивидуализм? Вернемся ли мы к теократии, как позволяет предположить пример многих исламских стран? Во–первых, нужно отметить, что непрогрессивные идеологии, отвергающие эгалитаризм, не обязательно несправедливы, циничны и порождают тиранию. Именно эгалитаристы, сознающие провал своих планов по достижению справедливости и гуманизма, хотели бы демонизировать своих врагов. Новое неэгалитарное мировоззрение должно быть конкретно человеколюбивым, а не идеалистически гуманным (как эгалитаризм). Этот конец прогрессивизма, также явно соответствует гегельянскому рациональному идеализму. Неумеренные, иррациональные, антинаучные и антииндустриальные идеологии уже спонтанно распространяются по всему миру — этого и боялись подписанты «Гейдельберского воззвания»[166].

Нам, однако, нужно сопротивляться искушению поверить в то, что промышленные культуры исчезнут и будут заменены магическими.

Технологическая наука продолжит существовать и развиваться, приобретая новое значение и прекращая зависеть от старого идеала. Глобальный экономический рост скоро натолкнётся на объективные преграды. Идеал прогрессивизма — распространение научно–технической потребительской культуры на 10 миллиардов человек — невозможен физически. Когда эта мечта пройдёт, появится новая. Согласно тщательно проработанному мною сценарию (куда более реалистичному, чем бесконечный повсеместный экономический рост в контексте мирового государства, управляемого ООН, или фрагментированной планеты) будут сосуществовать следующие три явления: глобализация, конец этатизма и повсеместный крах цивилизации (всё это придет само по себе, а не будет кем–то «выбрано»). Люди, сохраняющие научно–технический и промышленный уклад жизни (движимые, однако, вовсе не нашими современными ценностями), будут сосуществовать с людьми, вернувшимися в традиционные общества, возможно, основанные на магии, иррациональные, религиозные, пасторальные и неоархаические, потребляющие мало энергии и товаров, и слабо загрязняющие окружающую среду.

Прогрессивные мыслители возразят, что моё предложение подразумевает организацию своего рода добровольной недоразвитости, при котором одарённые люди будут потреблять доступные ресурсы, а неодарённые — прозябать в нищете.

Эта идея недоразвитости глупа и несправедлива: она была создана прогрессивизмом для обоснования того положения, что промышленный уклад является единственным подлинно человеческим и допустимым. Но традиционные сельские общества, не основанные на технологии, вовсе не являются варварскими и «недоразвитыми». Согласно неэгалитарному и органическому мировоззрению, существуют многие «оси развития», а не одна. Подлинная «недоразвитость» — настоящее варварство — вызвана прогрессивизмом: представьте себе все жертвы промышленного уклада, ради мечты отбросившего традиционные общества с низкой демографической динамикой ради перенаселенных мегаполисов южных стран — сущего городского ада. Помимо этого, члены традиционных сообществ, где в обороте находится мало денег, не «беднее» и не богаче нью–йоркцев и парижан со всеми их современными удобствами, пусть даже у них не столь хорошее здравоохранение и ниже продолжительность жизни. Стоит также отметить, что общественно–экономический раскол, который, скорее всего, произойдёт в XXI веке, не будет спланирован намеренно, а скорее станет последствием катастрофы и хаотического краха нынешней системы.

Но как же можно заставить сосуществовать разные типы общества? Разве оказавшиеся снизу не захотят подражать оказавшимся сверху и «развиваться»? Необязательно: с одной стороны, безуспешная попытка глобального расширения промышленного общества и технологической науки останется в памяти людей «тёмными веками» (как воспринимается сегодня коммунизм); а с другой стороны, эти неотрадиционные сообщества будут пронизаны сильными иррациональными или религиозными идеологиями, контролирующими жизнь. Сохранившие научно–технический уклад вполне смогут остаться частью глобальной экономической системы — не столь всеобъемлющей в объемах производства и торговли, зато меньше загрязняющей окружающую среду. Это меньшинство будет движимо не эсхатологией прогресса, а порождённой волей необходимостью.

После неизбежной катастрофы, которая ознаменует собой начало XXI века после окончания глупых праздников по поводу наступления 2000 года, нужно будет прагматично спланировать новую мировую экономику: духовно свободную от всех утопий и невозможных идеалов, от воли к подавлению или колонизации той части человечества, которая вернулась к неотрадиционным обществам. Господствующее мировоззрение больше не будет прогрессивно–идеалистическим — оно будет основано на реалистическом, конкретном, адаптируемом и непредсказуемом взгляде на реальность, природу и человека. Волюнтаризм, идеология конкретного и возможного, противостоит идеализму современной глобальной цивилизации, основанном на абстракции недостижимых целей. Научно–технические и неоархаические зоны будут разделять общее неэгалитарное и натуралистическое мировоззрение: в первом случае основанное на рационализме, а в последнем — на иррационализме.

Разумеется, многие будут бояться, что смерть идеала прогресса и новый мировой порядок покончат с рациональностью и уничтожат науку и промышленное производство, задержав развитие всего человечества.

Вера в то, что технологическая наука основана на прогрессивном и эгалитарном фундаменте — частое заблуждение. Это не так: конец прогрессивизма и его мечты в глобальное расширение индустриального потребления не подразумевает разрушения технологической науки и обвинения научного духа. Технологическая наука была извращена эгалитарным универсализмом XIX и XX веков, желавшим распространить её влияние на всё доступное пространство.

Те, кто продолжит жить в глобальной научно–технической цивилизации, пусть и ограниченного масштаба, будут движимы уже не потребительским бешенством, универсализмом и повсеместным гедонизмом идеологии прогресса и развития, а иными ценностями.

Это будет не трудно, ведь основы науки и технологии на самом деле неэгалитарны (науки о живой природе), поэтичны и адаптируются самым непредсказуемым образом. Подлинные ученые знают, что открытия совершаются только при устранении прошлых уверенностей. Рациональность для них является средством, а не целью. Эти ученые знают, что открытия никогда не ведут автоматически к качественным улучшениям, что технологические эксперименты подразумевают неожиданное: увеличение рисков, непредсказуемость и смутность будущего. Напротив, в традиционных обществах будущее предсказуемо, потому что ход истории цикличен. Таким образом, в неотрадиционных зонах линейный прогрессивизм уступит место циклическому взгляду на историю, а в научно–технических он будет заменен непредсказуемостью и «ландшафтностью» истории («сферический» и ницшеанский взгляд, развитый Локки и описанный выше). В последнем случае история будет открываться подобно ландшафту: как непредсказуемая последовательность равнин, гор и лесов, неподвластных очевидно рациональному порядку.

Изложенный выше взгляд на историю и судьбу даёт больше свободы, ответственности и ясности тем, кто принял его: им придется строго анализировать подлинную природу реальности и времени, не находясь под властью утопических грёз и сознавая непредсказуемость вещей; им придётся применить свою волю для осуществления своего проекта — упорядочивания человеческого общества таким образом, чтобы оно максимально подчинилось принципу справедливости — признавая человека тем, кем он действительно является, а не тем, кем нам удобнее его считать.

Нужно ответить ещё на один вопрос: при условии «глобализованности» двухуровневой экономики будущего как нам определить «глобализацию» относительно универсализма? Будут ли эти понятия противостоять друг другу? В общем, да.

Универсализм — это ребяческая концепция, основанная на иллюзии космополитизма. Глобализм, напротив, является практической идеей: сети глобального информирования и обмена существуют, но не затрагивают человечество в целом! Универсализация — это желание механически и количественно расширить один образ жизни — промышленное потребление и жизнь в городах — на всё человечество. Универсальность отлично сочетается со статикой, а эгалитаризм движет ей. Миллиарды человеческих атомов желают жить по единому правилу, установленному рынком. Глобализация, напротив, обозначает собой процесс распространения рынков и компаний по всему миру, интернационализации экономических решений некоторых центральных фигур без нужды в универсализме: глобализация, на самом деле, отлично совместима с идеей, что миллиарды людей по всему миру могут вернуться к традиционному образу жизни. С другой стороны, очень важно, что глобализация также полностью совместима и с созданием полуавтаркических блоков (автаркии больших пространств) континентального уровня на основании разных экономических систем.

После провала экономического прогрессивизма и рыночного универсализма может проявиться (и даже усилиться) глобальная экономика, не желающая распространяться на всё человечество и затрагивающая лишь международное меньшинство. Это весьма вероятный сценарий для последствий катастрофы: ведь нельзя отбрасывать технологическую науку и индустриальную рыночную экономику — они слишком глубоко пустили корни, уже находясь в процессе глобализации. Однако идею универсального расширения индустриального общества на всех придется забыть, потому что она невыполнима по причинам энергопотребления, здравоохранения и окружающей среды. «Неоглобальная» экономика после катастрофы, определённо, будет глобальной, но не универсальной. Присущее этой новой экономической системе неравенство поможет приостановить разрушение окружающей среды и восстановить уже разрушенное благодаря низкому уровню энергопотребления, а также улучшить уровень жизни всех народов.

Не заблуждайтесь: ВВП мировой экономики серьёзно упадет, как сдувающийся воздушный шарик.

Можно возразить, что падение мирового ВВП опустошит имеющиеся финансовые ресурсы и сделает невозможными определенные инвестиции из–за «потери масштаба» (так как индустриальная экономика будет уделом лишь части человечества, рынки и спрос сильно уменьшатся). Говорить так — значит забывать, что новая экономическая система освободится от двух тяжких нош: во–первых, сильно снизив уровень загрязнения, исчезнет огромное количество внешних убытков и необходимость давать деньги в долг «развивающимся странам» (ведь задача развития этих стран тоже пропадёт); во–вторых, снизятся убытки, связанные с социальным обеспечением, так как из–за возвращения неосредневековой экономической модели, основанной на солидарности и близости, исчезнет большая часть современных мощных социальных инвестиций.

Определенно, есть и другое решение: сохранить универсализм и убедить богатые страны снизить уровень жизни и потребления энергии, чтобы сохранить окружающую среду, делиться достатком с бедными и компенсировать индустриализацию «развивающихся стран». Согласно этой практичной и логической перспективе, принятой защитниками окружающей среды, решение состоит в ещё большей эгалитарности, чем прежде…

Это предложение, однако, совершенно идеалистично и неприменимо. Рациональность никогда не играла никакой роли в истории. Можем ли мы представить, чтобы американцы внезапно перестали ездить на машинах и согласились платить удвоенные налоги, чтобы помочь странам Юга? В общем, в случае экономической фрагментации планеты, большие зоны и группы населения в промышленных странах Севера спокойно могли бы перейти к традиционным формам экономики с низким уровнем энергопотребления и собственным производством пищи.

Важно понять, что технологическая наука причинила столько бед потому, что ею двигала эгалитарная идеология универсального прогрессивизма, а не потому, что она внутренне ущербна, как считают правые традиционалисты и догматичные «зелёные». Индустриально–техническая модель рушится под тяжестью разочарования, потому что была запредельно расширена и кокетливо наделена способностью творения всяческих чудес. Однако на самом деле по самой своей природе технологическая наука затрагивает меньшую часть человечества — она потребляет слишком много энергии, чтобы распространяться повсеместно.

Очевидно, благодетели обвинят это утверждение в защите повсеместного исключения. Однако это лишь ещё одна квазирелигиозная идея, вытекающая из редукционистского мышления и веры в моральную легитимность распространения последних новшеств на весь мир.

На самом деле «исключение» неотрадиционных сообществ из научно–технической сферы совпадёт с исключением этой сферы из неотрадиционного мира. Нам следует забыть о предубеждении, согласно которому научно–технические сообщества являются более «развитыми», чем традиционные. Миф о дикарях — это расизм.

Согласно предполагаемому сценарию, неотрадиционные сообщества ни в коем случае не будут более «низшими» или недоразвитыми. Напротив, они подчинятся ритму другого вида цивилизации — без сомнений, более «высокой», чем современная. Эта неспособность освободиться от догм и парадигм прогрессивизма и эгалитаризма, представить другие общественно–экономические решения поразила всю западную интеллигенцию.

Паскаль Брюкнер[167], например, в своей статье в газете «Ле Монд» начинает с замечания о современном разочаровании неудачной идеей прогресса и с признания разрушительного эффекта глобального распространения технологии. Однако затем он добавляет следующий наивный комментарий: «Несмотря на надежды XVIII века, технологический прогресс так и не стал синонимом морального прогресса. Однако существует общий план действий: демократические ценности Просвещения, секулярные варианты мессианства Евангелий и Библии». В переводе с политического языка это значит: для компенсации пагубного влияния технологического прогрессивизма, унаследованного из эпохи Просвещения, давайте вернемся к… философии Просвещения. Какая идеологическая глупость! Брюкнер не может понять, что именно прогрессивный и эгалитарный универсализм Евангелий, усиленный протестантской этикой и философией Просвещения, привел к глобальному распространению технологической науки за все разумные пределы путем неконтролируемого роста — как двигатель без управления — в то время как нужно было ограничить использование технологии отдельными зонами.

Вот ещё один вопрос: возможно ли, что, представляя и защищая эту общественно–экономическую модель, мы пытаемся сделать науку и технологию тайными, подобно алхимическим формулам — уделу меньшинства, способного в них разобраться? В общем, так и есть. Технологическую науку надо отделить от рационалистического взгляда и освободить от эгалитарной утопии, желающей утвердиться на всём земном шаре.

После катастрофы, которая случится именно из–за бесконтрольного распространения науки, технологии и индустриальной экономики, а также вредности неограниченного обмена информацией (избыточной коммуникации), вполне вероятно возвращение инициатического и квазиэзотерического взгляда на технологическую науку, направленного на защиту человечества от рисков, созданных массовой неконтролируемой эпидемией технологизации. Идеалом такой научно–технической цивилизации была бы цивилизация высоких рисков, тесно связанная с духом конкретных народов или групп меньшинств, разбросанных по миру, принятая лишь некоторыми из них и остающаяся эзотерической. Технологическая наука не может быть массовым, «открытым» явлением. Планета отвергает такой путь, реальный лишь для 10–20% человечества. Пусть некоторые почувствуют мудрость природы и уверенный рост населения, циклическое время, сельское или аграрное благополучие в стабильных традиционных обществах; а другие займутся предприятиями и искушениями глобального и историзированного мира. Одним — Генон[168], другим — Ницше.

Этнические проблемы, как и проблемы экологии, будут одним из основных испытаний, с которыми столкнётся человечество в наступающем бурном веке железа и огня. В первую очередь они касаются Европы, а внутри неё — Франции, испытывающей массовую демографическую колонизацию другими континентами, масштабы и последствия которой СМИ и политические лидеры пытаются скрыть.

Господствующая идеология основана на одной основной догме — «этнический вопрос не имеет значения». Всегда одна и та же история: во имя ложной любви к человечеству презирается важнейшее понятие «народа».

Историки будущего, без сомнения, будут изучать этот потрясающий феномен, ставший последствием колонизации и затрагивающий Западную Европу и Францию с 1960–х годов. Меньше чем за три поколения этнический субстрат этих стран радикальным образом изменился. Разумеется, это имеет значение! Вместо этого жалкие бесславные государи, якобы управляющие нами, считают это второстепенным вопросом.

Нам бы пошло на пользу прочтение эссе чернокожего американского социолога Стэнли Томпсона «Американские сообщества» (American Communities), опубликованное издательством Бостонского университета в 1982 году. Автор пытается оценить вклад каждого этнического сообщества в американское общество, изучая его «менталитет». Заключение этой весьма иконоборческой книги в том, что благодаря «воле к управлению», «честности в делах» и «гордости» германские иммигранты дали американской имперской республике куда больше, чем англичане, шотландцы, валлийцы, ирландцы или прочие иммигранты. Автор довольно строго отмечает, что из–за роста латиноамериканского — точнее, мексиканского — населения, США сменит свои этнокультурные основы и в долгосрочной перспективе, возможно, станет «объективно» слабее Индии и Китая. Мысль этого афроамериканского германофила–интеллектуала, без сомнений, незавершённа и преувеличена, но содержит и много здравого смысла: ведь Томпсон осознал, что основа цивилизации и судьба конкретной культуры — не просто механические факты. Они зависят не только от экономической организации, а скорее от явлений с человеческими и органическими, культурными и этническими корнями.

Шломо Шоам, в 1980–х занимавший пост заведующего кафедрой философии в университете в Рамат Авиве (Израиль), на одном из афинских симпозиумов тайно поделился со мной следующей мыслью: «Экономическая и военная мощь Израиля и его безопасность перед лицом арабских стран зависит от «сабров»[170] — иммигрантов–ашкенази из Европы». Первичная основа истории — антропология, определяющая культурное поведение.

Этнический вопрос сегодня табуирован, а значит, предельно важен. После долгого периода миграционной стабильности, Европа — в частности, Франция — является пунктом назначения массовой иммиграции из Африки и Азии, меняющей этнический состав нашей страны против воли её коренного населения и демократических традиций, унаследованных у греческих полисов, Римской республики и германского закона.

Сторонники иммиграции говорят, что Франция всегда была страной плавильного котла и массовых вторжений. Какие у них доказательства? Бесконечные волны кельтов, германцев, римлян и славян, проникшие в страну. Конечно, но это же были соседние народы, скорее даже «близкие родственники». Франция действительно представляет собой смесь почти всех этносов (включая германский), однако все эти народы близки нам по менталитету и формам поведения. Понятие этнической близости, биоантропологическое по своей природе, в первую очередь относится к близости мировоззрения и инстинктивного поведения народов. Король Кловис — чье настоящее имя было Хлодвиг — стал римским консулом по решению Константинополя. Так в земле галлов присутствовала связь римского и германского мировоззрения, наложенная на субстрат родственных кельтских народов.

Хорошо известно, что с этнической точки зрения Франция является синтезом европейских народов. Сторонники иммиграции оправдывают массовый приток иммигрантов из Африки и Азии тем, что Франция якобы всегда была страной расового смешения, и ничего не изменилось, что мы просто продолжаем традицию и не о чем волноваться. На самом деле «расовое смешение» происходило только среди европейцев. Германские «захватчики» — наиболее часто вспоминаемый штамп — были не такими уж захватчиками; ведь, в конце концов, они уже находились на земле галлов до предполагаемого «вторжения», их культура была очень близка галло–римской. Настоящие вторжения нужно искать не в древнем, а в современном мире.

Вот ещё одна уловка сторонников иммиграции: мысль, что процент иностранцев в населении Франции сегодня примерно такой же, как в… 1930–м году. Поверить в это означает проигнорировать случившуюся массовую натурализацию иммигрантов и — что наиболее важно — тот факт, что благодаря безумному «закону почвы» миллионы «молодых людей» афро–азиатского происхождения, совсем не считающие себя французами, по бумагам официально ими стали. А эти люди мыслят этническими категориями — в отличие от парижских интеллектуалов.

Смешение, произошедшее в стране галлов, каким бы оно ни было по масштабу, происходило только среди народов, близких с точки зрения антропологии и культуры, а также лингвистики. Напротив, афро–азиатское население, приезжающее на наш материк с 1960–х годов, меняющее этнический и культурный состав страны (мусульман во Франции скоро станет 5 миллионов, а примерно с 2005 года ислам будет самой распространённой религией в стране), не имеет ничего общего по антропологии, культуре или по менталитету с коренным европейским населением. Напротив, германское население связано с римлянами, кельтами или славянами. Так что это прекращение традиции, а никак не её продолжение. С другой стороны, «германские вторжения» поздней античности, как и все прочие военные нашествия или потоки иммиграции, случавшиеся с Францией за тысячу лет истории и связанные с маврами, англичанами, голландцами, испанцами, немцами, русскими и итальянцами никогда не вызывали радикальных этнических перемен или культурных противоречий. Следовательно, когда защитники иммиграции сравнивают эти внутриевропейские движения с массовой демографической колонизацией, объектом которой мы являемся сегодня, они сильно ошибаются: это просто интеллектуальный абсурд, призванный скрыть истинную природу происходящего.

При помощи своей запутанной и определённо антидемократической риторики, эти люди потворствуют распространению этнического хаоса в Европе, скрывая его реальность. Не будем забывать, что лобби сторонников иммиграции возглавляют троцкисты, чьим иррациональным скрытым чувством всегда была ненависть к европейской этнокультурной идентичности.

Помимо этого, этих интернационалистов поддерживает американский ультралиберализм. Геополитическая цель США — и мы их не можем винить за разыгрывание этой карты — заключается в доминировании над европейским континентом, уничтожении его этнокультурной идентичности и захвате его рынков и техно–экономических ресурсов.

Без сомнения, Франция уже пережила несколько иммиграционных потоков испанцев, итальянцев, португальцев, поляков и т. д. в начале XX века. Но повторим, что все эти народы близки французам: это католические народы, говорящие на родственных языках и даже имеющие нечто вроде общей исторической памяти. Генрих III был «королём Польским», и вся европейская история — не более чем собрание межконтинентальных «фрагментов памяти». Французскую историю не понять без постоянных отсылок к немецкой, итальянской, российской, английской, испанской и т. д.

Эти внутриевропейские миграции (в любом случае, имевшие место далеко не в таких масштабах, как современные миграции из Африки и Азии) можно сравнить с миграциями в Северной Африке или с передвижениями из континентального Китая в приморские области этой страны. Между современными фламандцами или немцами и греками или сардинцами, определённо, существует некоторое «различие менталитетов», но оно куда меньше того, что отделяет нас от этнических блоков иных континентов.

Можно ли людей просто смешать вместе, как повар смешивает овощи в салате?

Нам не стоит бояться сказать свое слово против крипторасистской идеологии защитников бесконтрольной массовой иммиграции.

Лобби защитников иммиграции, подчиняющиеся троцкистам, прекрасно сознаёт тот факт, что мультирасовое общество означает мультирасистское общество. Это уже было много раз отмечено в данной работе, но заслуживает многократного повторения.

Хотел бы теперь ответить ещё на два аргумента: «как быть с антинемецкими настроениями французов?», а также «зачем беспокоиться об этнических проблемах и иммиграции в век интернета и глобализации? Разве это не устаревшее беспокойство? В конце концов, разве мы не граждане мира?».

Давайте устроим небольшой сеанс политического психоанализа, не забывая о чувстве юмора. Антинемецкие настроения французов возникли после трёх европейских гражданских войн: 1870, 1914 и 1939 годов. Их можно считать немецкой «реакцией» на французскую агрессию эпохи Людовика XIV и Наполеона. К счастью, это чувство уменьшилось благодаря построению Европы и франко–германскому сотрудничеству, начало которому положил де Голль. В настоящий момент (во Франции и Великобритании, странах с сильными германскими корнями) антинемецкие настроения продолжают существовать в форме зародыша, в виде россыпи дурацких клише, непризнанной ярости, подавленного возмущения и фантастических страхов: «О, немецкий, какой страшный язык!» (как насчет Гёльдерлина[171], Рильке[172] или Нины Хаген[173]?); «Эти немцы хотят захватить Европу!»; «В глубине души они всё ещё нацисты…» и т. д. Глупые шутки о бельгийцах (которых французское коллективное сознание держит за «франкоговорящих немцев») или швейцарских немцах говорят о той же фантазии, порожденной европейскими гражданскими войнами, когда люди радовались контрасту между изысканной и утонченной кельто–романской французской «расой» с одной стороны и простыми, грубыми варварами–немцами с другой.

Немецкие журналисты и интеллектуалы также ответственны за эту недооценку собственной этничности и культуры, ведь они постоянно говорили о диктатуре Гитлера как о результате проявления типично немецких психологических свойств. Это некоторая форма мазохизма и самобичевания. Разве русских как народ коллективно обвиняют в преступлениях коммунизма? Эта постоянная подозрительность ко всему немецкому, жертвами которой стали сами немцы и их сторонники, ослабляет культурную силу нашего континента, нейтрализуя немецкий компонент европейского духа.

Коварные антинемецкие настроения, всё ещё преобладающие во французском обществе, являются скорее общественно–культурным явлением и не направлены на саму Германию. Это вполне нормально: никто не издевается над «клиентом номер один». В выпуске газеты «Либерасьон» от 9 декабря 1997 года один «социолог с опытом полевой работы» со знанием дела утверждает, что действия «молодёжи» в эльзасском городе Малхаус, крушащей местные автобусы, можно объяснить «расистским» поведением водителей этих автобусов. В чём же оно заключается? В грязных оскорблениях «молодёжи», состоящей из детей иммигрантов? Нет! «Эти люди говорят друг с другом по–эльзасски, а это расценивается как провокация», — объясняет наш комичный социолог. Другими словами, использование родного германского языка в своей собственной стране внутренне расценивается как расистская провокация. Какой кошмар! На самом деле, именно объяснение этого псевдосоциолога глубоко и наивно расистское. Его оговорка обозначает один из видов фашизма, столь же неприемлемый, как и все прочие формы ненависти к любому народу. Ведь разве не расизм и ненависть возникают, когда кто–то отвергает само понятие народа? Это очень интересный пример: ведь, в конце концов, согласно господствующей идеологии всё европейское и укорененное считают виновным и преступным. Оно виновно в том, что является собой (этномазохизм).

По традиции, культуре, наследию, образованию и взглядам я латинянин и эллин. Таким образом, я преспокойно выражаю то, что европейцы сознательно или бессознательно ожидают от германского духа, простирающегося далеко за пределы Германии. Какие же «древние» германские качества так долго влияли на Европу?

Во–первых, демократическая нотка — понимаемая в первозданном смысле этого слова, т. е. установление воли народа над указами любого судьи, ведь именно эта воля является основой закона, а не наоборот. Коммунитарная солидарность считается более важной, чем общественно–экономические иерархии. Уважение к женщине, выполнение своих обещаний («откровенность»), честность в делах, пунктуальность, активность и динамичность, творческая изобретательность, способность к коллективной организации и научная точность — таковы германские качества.

Однако у германской души есть и свои недостатки, из–за которых её следует смягчать при помощи менталитета её европейских соседей. Взять, например, её романтическую склонность к «следованию некоторым путем до самого конца», как точно выразилась мадам де Сталь[174] в конце XIX века. Эта чрезмерность может привести как к обострённому национализму, так и к организованной самоубийственной и мазохистской слабости (вспомним «зелёных»), к статичности и анархии, самоубийственному милитаризму и пацифизму, самовосхвалению и самобичеванию, тотальному материализму индивидуальных потребителей — homo BMW — и бестелесной инертной духовности.

Остается тот факт, что блок германских народов находится в осевом центре нашего континента (переживающего сложный процесс объединения) и влияет на огромные территории. Германская душа преодолевает наиболее динамические аспекты всех европейских стран. Слово «германский», однако, значит больше, чем «немецкий». План европейской независимости де Голля, ракеты «Ариан», «Конкорд» и «Аэробус» — всё это суть компоненты политического проекта, римского по культурной сущности (воля к имперской власти), в то же время чувствующего кельтскую страсть, германскую строгость и умение строить проекты.

Именно Франция, германо–кельтско–римская страна, больше всего выиграла от этой внутриевропейской этнической синергии. Эта географически исключительная страна и перекресток европейских народов является синтезом Европы. Проблема в необходимости выбора нового горизонта: Франция как микро–Европа или Европа как макро–Франция? Не «французская» Европа, конечно, со всеми её бедами — якобинским законом почвы, налогообложением, бюрократией и централизмом, — а отличающаяся от современной, основанной на хаотической конституции, способная принять политический план, что и делало французское государство на протяжении тысячи лет. Интересно отметить, что именно французы и немцы — «франки запада» и «франки востока», как писал немецкий поэт Стефан Георге[175] — вместе с другими франками, бельгийцами, развивали этот великий план.

Европейский проект необходимо конструировать куда более эффективно, чем увечного и парализованного старого динозавра Европейского Союза, возникшего по результатам Амстердамского договора.

Разве не бессмысленно в эпоху глобализации беспокоиться об этническом вопросе? Вовсе нет — это футуристично. Мы движемся не к исчезновению понятия народа, а к его укреплению.

И защитники «глобализации», и её враги борются с ветряными мельницами. Благодаря международной торговле и обмену глобализация уже произошла между XVI и XX веками — это факт. Она впервые была запущена Европой и её «великими географическими открытиями», завоеванием Америки и колонизацией. Глобализация коммерции никогда не была синонимом этнического смешения или неконтролируемой внешней торговли. Сейчас мы живем в эпоху глобализации: это означает непосредственную коммуникацию и установление транснациональных связей, а так же стратегических, экономических, научных и финансовых сетей. По–прежнему, во–первых, глобализация не запрещает США основывать лишь 12,4% своей экономики на межконтинентальной торговле; во–вторых, глобализация не запрещает Франции, Италии или Германии оставить внутри Европы большую часть экспорта; наконец, глобализация влияет лишь на малую часть человеческих действий.

Нам скорее нужно критиковать сторонников глобализации или, если точнее, космополитизма. Этот термин служит не средством описания существующей реальности, а орудием идеологической войны против Европы, должным устроить человеческий потоп на нашем континенте, парализовав его политическую волю.

Эти сторонники космополитизма говорят: «Народ Земли един, так давайте смешиваться». Они хотят, чтобы мы поверили, что будущее планеты в повсеместном смешении, что политические и экономические границы размываются. Но это софистика, на самом деле этого не происходит. Этническая однородность посредством расового смешения совсем не ждет нас — напротив, этнические блоки крепнут. Лишь Европа и Северная Америка подвержены иммиграции. Лишь Европа и Северная Америка — скорее, их интеллигенция — верят и заставляют других верить в неизбежность глобального плавильного котла. Как марксизм заставил людей верить в научную неизбежность подъема интернационального социализма, так и глобализация представляет собой центральный компонент идеологии космополитизма, столь мудро объясняющей как «история» вынуждает нас принять массовый поток афро–азиатской иммиграции и отказаться от древней антропологической и этнической идентичности европейцев.

Кроме того, глобализация и иммиграция не заботят остальной мир. Утверждение, что глобализация является всемирным феноменом, отражающим ход истории, является интеллектуальным обманом. На самом деле имеет место массовая демографическая колонизация, которой мы подвергаемся. Китай, Индия, Африка и арабо–мусульманские страны больше не смешиваются — они экспортируют свою кровь, сохраняя закрытость своих блоков. Они завоевывают нас (отчасти в виде мести, как утверждалось раньше) методом инфильтрации, куда более эффективным, чем открытое военное вторжение, ведь оно не создаст немедленную реакцию и бунт.

По–прежнему существует реальный среднесрочный риск этнической гражданской войны в Европе, если она вновь откроет свою идентичность и утерянную однородность. Это станет актом неповиновения коренных европейцев, возможно, запущенным вышеупомянутым сближением катастроф. Глупый пацифизм сторонников иммиграции и их мечты о гармоничном расовом смешении приведут прямо к войне. Но так даже лучше — конкретные факты всегда побеждают глупые идеи.

Я не верю в «мировое гражданство». С другой стороны, я никогда не был особо привязан к французскому государству — централизованному, не кающемуся кольберовскому социалистическому организму[176] с высокими налогами; пиявке, сосущей галльскую кровь, и причине мировых войн прошлого. Привязанное к несостоятельному закону почвы, в долгосрочной перспективе оно уничтожит то, что должно было защитить: французский народ. Закон почвы было легко принять, как один из свободных и романтических лозунгов эпохи Революции («У всех есть две родины: своя собственная и Франция»). Идеологи считают термин «французский» политической концепцией, хотя люди всегда понимали его с этнической точки зрения. В момент его создания не было никаких массовых иммиграционных потоков, а значит, и риска распространения утопий.

Позор, что многие, утверждающие о своей «привязанности к Франции» (например, «Национальный фронт»), не выбрали путь европейской федеральной империи, а из ностальгических и романтических соображений настаивают на микронационалистической привязанности к французскому государству. Эти люди не могут понять, что французское государство разрушает этническую идентичность французского народа изнутри, и это не изменить, ведь оно оказалось неспособным защитить нас от неограниченной иммиграции. Сможет ли федеральное европейское государство справиться с этим лучше? Я думаю, да — при условии, что оно будет полной противоположностью европейского государства, строящегося сейчас.

Подобные «Национальному фронту» люди и группы вполне правы, выступая против Европейского Союза Амстердамского договора — бюрократического и аполитичного монстра, способствовавшего безработице своим ультралиберализмом свободного рынка, потворствовавшего иммиграции своей псевдогуманистической идеологией и лёгкой проницаемостью внешних границ, ответственного за опустынивание и природные катастрофы в сельской местности, ограничивающего гражданскую демократию своими околототалитарными технократическими стремлениями («директивы» ЕС делают честь советскому Госплану), и склоняющегося перед диктатом своих американских хозяев во всех стратегических и коммерческих делах — ведь ЕС является лишь административным органом без всякого суверенитета.

Мало сомнения в том, что посредством глупой сделки с ЕС национальные государства отдали свой суверенитет и заменили его совершенной пустотой — «ничем»: гигантская формальность, лишенная всякой политической воли и совершенно неспособная нас защитить. Однако альтернативой этому является не возвращение к государствам в осаде, существовавшим до войны, и не Европа, основанная на «взаимном понимании наций», как считал Талейран[177]. Решение, помогающее нам защитить себя, должно быть радикальным: «хорошая» федерация (по моему мнению, основывающаяся на автономных регионах), способная подать себя как подлинное государство и оказывающая серьёзное влияние на международную сцену, являясь реальной мировой силой. Такого рода федерация может возникнуть только после шока, когда нынешняя псевдофедерация покажет всё свое бессилие и вредность.

Я уверен, что верной стратегией было бы начало революции внутри Европейского Союза с целью его радикального преобразования — не ради возвращения к системе национальных государств, которая в любом случае не смогла бы нас защитить. В истории лишь структурные изменения, а не мелкие перемены могут обратить существующие тенденции и приблизить революции.

Франция, как и Германия, обречена как политическая единица. Её место должна занять Европа. Как и позднее Средневековье, наше время — трудная пора междуцарствия, хоть и в обратном смысле. Франция выживет, но не как формальная сущность, а скорее в качестве культуры в германском смысле слова.

Единственная надежда на спасение в наш тёмный век состоит в попытке построить федерацию — великую федерацию, которую предвидели пророки XIX века: Соединённые Штаты Европы. Федерация такого рода могла бы потягаться с американской, создав защищённое и эгоцентричное континентальное экономическое пространство, подавив подъём ислама и демографическую колонизацию со стороны Африки и Азии. История набирает обороты — если бы Россия присоединилась к нам, мы смогли бы начать работу над потрясающим проектом по постройке Евросибири.

Несмотря на все его недостатки, я считаю, что современный Европейский Союз станет прелюдией к подлинной федерации, соответствующей диалектическому процессу: ведь когда произойдет катастрофа, этому бессильному Союзу придется пройти через революционные перемены (именно они, а не опасное восстановление модели национальных государств являются нашим будущим путем).

Лозунг «Независимая Франция в сильной Европе» утопичен и противоречив, ведь:

1) сильная Европа не может основываться на соглашении между 20 независимыми нациями;

2) независимые нации, не согласные на передачу своего суверенитета, не смогут стать основой сильной Европы;

3) сильная Европа, на мой взгляд, может возникнуть лишь как федерация автономных европейских регионов, так как огромные различия размеров европейских наций не дают построить жизнеспособный федеральный и политический союз (что и подтверждает нынешняя глупая попытка это сделать).

Поэтому мы должны относиться к нынешнему Европейскому Союзу с макиавеллианским цинизмом, чтобы разрушить его изнутри. Ален де Бенуа пришёл к тем же выводам, развивая идею европейской империи, отвергая французскую якобинскую модель и осуждая недостатки современного ублюдочного Союза. Де Бенуа также объяснил, почему голосовал за Маастрихтский договор (см. «La ligne de mire, II»). Европейцы, возможно, находятся в процессе неуклюжего заложения фундамента нового государства или, если точнее, новой империи. Подобно всем великим революциям, эта происходит среди каракуль, а не роскошных завитушек. Она позволяет быть ведомой, по выражению Ленина, полезными идиотами, одержимыми (это знак народного бессознательного) плохо поданной интуицией (соответствующей логике политического подавления, описанной Парето): развитием макроконтинентальной оборонной стратегии перед лицом растущей угрозы иных народов — стратегии «гигантского ежа».

Не путайте: современный Европейский Союз далёк от идеала, как и все незаконченные великие исторические свершения. Ничто не происходит по пророческому сценарию интеллектуалов, ведь «всякое искусство — страдание», как сказал Ницше. Но именно по причине несовершенности этого союза нам следует исправить его и вымостить дорогу революции.

Повторюсь, что диалектический переход от современного бессильного и подавляющего Европейского Союза к представляемой мной федерации может случиться только после ментального шока катастрофы (не стоит забывать, что радикальная перемена духа после поражения 1940 года привела к ранее немыслимым формам политической организации). Этот ужасный Союз имеет одно простое, но важное достоинство — он может заставить весь мир использовать категорию Европы. Кроме того, он уделяет много внимания регионам, кирпичикам будущей федеральной империи, связанным этнической идентичностью, которую холодные государства, находящиеся в состоянии кризиса, уже давно потеряли.

Идеология бессильна, если остается вне обсуждения. Ограничив себя идеей «Франции», она никогда не получит никакого политического влияния. Последователи Морраса совершили идеологический выход из истории в тот самый момент, когда решили привязаться к старому понятию роялизма. Мы не должны повторить ту же ошибку, приняв устаревший французский национализм. Возникает новое вместилище — Европейский Союз. Давайте заполним его тем, что у нас есть. Европейский национализм — это путь вперед.

Разве не ясно, что республиканская идеология французского национального государства не может защитить народ «шестиугольника»[178]? Что французской культуре и языку это государство не нужно? И что у нас уже сейчас есть политическая сущность, принявшая похвальное решение установить единую валюту и флаг — фактически, строящееся государство?

Изолированную и насчитывающую всего 0,9% населения мира Францию не защитить и не привести в движение. Уже сейчас 40000 французов переехали в Силиконовую долину около Сан–Франциско. Их сменило такое же количество ничего не умеющих нелегальных иммигрантов. Что до модели «Европы наций», не подразумевающей никакую передачу суверенитета, то она создаст лишь пустую оболочку, с которой американцы — «первая держава в Европе», как они сами любят говорить — будут играть в «разделяй и властвуй». Для самоутверждения и сопротивления в эту сложную эпоху создания огромных мировых блоков нам нужна империя, а не дипломатическая ассоциация маленьких или средних псевдонезависимых государств (которые никогда не достигнут обоюдного согласия), соответствующая устаревшей модели Венского конгресса 1815 года.

Те, кто считают, что имперское и федеральное европейское государство «убьёт Францию», путают политическую сферу с этнокультурной. Их понятие принадлежности механистично и статично. Исчезновение парижского государства — если уж говорить как есть — никоим образом не будет угрожать силе и идентичности народа древней Галлии. Напротив, оно укрепит её.

Для построения будущего федерального (и имперского) европейского государства должно исчезнуть статичное французское понятие «закона почвы», унаследованное от Революции. Причина тому проста — традиции британцев, испанцев, немцев, славян и прочих ближе к праву крови, а значит, и французам следует отказаться от части своих унифицирующих притязаний. Стойкая приверженность (будь то правых или левых) французскому якобинскому государству означает проторение пути для автоматической массовой натурализации. Натурализованные, а не интегрированные «французы» никогда не почувствуют себя французами, а всегда будут считать себя арабами или африканцами. Ведь они мыслят этническими категориями.

К сожалению, уже сейчас в Германии, находящейся под влиянием французских левых и собственного хронического комплекса вины и чувства ненависти к себе, говорят о принятии закона почвы. Однако с точки зрения европейской федерации, основанной на автономных регионах с традиционными корнями и более не зависящей умственно от бесплотной якобинской идеологии и возникшей вследствие Великой французской революции идеи космополитизма, такие места как Бавария, Пфальц, Бургундия или Окситания вернутся к этнической сущности и легче справятся с современными табу на право крови — право, которое будет законодательно закреплено.

Переход к федеральному государству не уничтожит физическое тело Франции, а укрепит его. Как? Вдохнув новую жизнь в автономные регионы: Бретань, Нормандию, Прованс и т. д., которые откроют себя заново в рамках общего европейского дома. В федеральной Европе Франция вернётся к своей глубокой сущности: Галлии.

Мы должны отбросить французский национализм вместе с мутным псевдоевропейством Брюссельской комиссии[179] и разыграть карту третьего пути, европейского национализма на основе институтов Европейского Союза. Мы должны сделать это с умом и избегая открытого экстремизма. Разве нормально всегда мечтавшим о великой Европе упрямиться при посадке в самолет, который вот–вот взлетит? Даже если не нравятся пилоты, всегда можно собраться с духом и угнать его.

Я бы хотел рассмотреть основные моменты относительно нашего националистического взгляда на будущие Соединённые Штаты Европы. Конечно, всё это лишь намётки и предположения. История показывает, что всякая революционная мысль должна быть основана на постоянной программе (как хорошо знали Цезарь, Наполеон и Ленин), пока не произойдет коллективный шок, который позволит претворить её в жизнь, всколыхнув и опустив народный дух. Творение и утверждение новых исторических сущностей зависит от встречи этих двух понятий, служащих семенем и яйцеклеткой истории.

Мы должны принять подлинно демократическое, более не бюрократическое европейское правительство с настоящим парламентом и сильной, решительной центральной властью.

Мы должны отбросить нежизнеспособное национальное измерение (это глупость, например, потому что после Германии президентствовать в ЕС будет Люксембург), особенно теперь, когда возникли планы расширить Европейский Союз за счёт Центральной Европы. Мы должны установить автономные регионы или земли (Länder[180]), согласно расширенной немецкой модели (Бретань, Бавария, Шотландия и т. д.), где общее согласие будет определять политическую волю каждой федеральной власти и будут проходить прямые выборы президента Союза. Региональная автономность укрепила бы его этнический характер, во Франции находящийся в тени идеологии государства. Этнорегиональная идентичность уже становится всё более значимой во всей Европе (в Соединённом Королевстве, Италии, Франции, Бельгии и т. д.). Это «весомая историческая тенденция», как выразился Фернан Бродель[181]. Такую форму регионализации нужно распространять, причем не романтически, а демонстрируя её технические институциональные преимущества. Союзом, состоящим из 15 разных государств разного размера, не так легко управлять. Лучше иметь 70 земель, защищающих собственную автономность и демократически представляющих местное население, а также дебюрократизированное центральное правительство с Брюсселем в качестве столицы и «федерального округа» Союза — это будет лучше, чем нынешнее страсбургское «охвостье»[182].

Соединённые Штаты Европы, органическое собрание крупных и достаточно автономных регионов (некоторые из которых состояли бы из нынешних государств — например, Чешская Республика и Ирландия), определило бы геополитику нового мира и ускорило ход истории. Только так Европа сможет конкурировать с долларом, освободиться от НАТО и вести переговоры с США на равных. Помня о человеческой трусости, я уверен, что такой порядок, структурная революция (тайно планируемая с конца европейских гражданских войн в 1945 году) и трудные роды новой и имеющей международное значение исторической сущности глубоко изменило бы взгляды современных французов — жертв причуд парижского государства. Мы должны доверять истории, эквивалентной движению, переменам и штурму.

В то же время необходимо радикально переработать «Шенгенскую зону» свободного внутреннего перемещения и подумать о принятии Союзом «логики крепости».

Будущим регионам необходимо дать большую власть во внутренних делах (культурных, лингвистических, образовательных и т. д.), ведь возврат к региональной идентичности на европейском уровне лишь увеличит нашу общую силу. Разные, но вместе: вместе мы сила, а поодиночке нет.

С экономической точки зрения необходимо подумать о возможности установления полуавтаркического общего европейского пространства. Глобальная свободная торговля нежизнеспособна. Объединённая Европа будущего должна ликвидировать Генеральное соглашение по тарифам и торговле[183] и принять умеренную, но эффективную форму континентального протекционизма. Нас достаточно много, чтобы не иметь никакой крайней нужды во внешней торговле, часто подразумевающей опасную передачу технологии.

В долгосрочной перспективе мы должны думать евростратегическими категориями. Горбачёв хорошо это понимал: «Это общеевропейский дом», — отмечал он. От Бретани до Камчатки, между берегами Груа и Керинаска[184] 25000 километров, но народ один — граждане одной империи, представители одного европейского народа. Мы можем приютить гостей, но не захватчиков. Горбачёв просто хотел выразить эту мысль: все мы принадлежим к одной группе народов, нам нужно прекратить воевать друг с другом (вспомним о войне в Югославии — последней глупой европейской войне) и объединиться. Наши лингвистические различия мелки по сравнению с этнографическим сходством. Это германский подход к истории, этническая логика, утверждавшаяся против утопии Французской революции, которая не «демократична» (в греческом смысле слова), а, напротив, до ужаса тоталитарна.

Нам пошло бы на пользу присоединение к России и будущее построение Евросибири. Неприятное состояние современной России преходяще и кратковременно. Мы должны лишь противостоять (естественному и объяснимому) желанию США контролировать Евросибирь, обеспечить России защиту и финансовую помощь для предотвращения её будущего стратегического и экономического подчинения.

Кельты, немцы, греки, славяне, скандинавы, римляне, иберийцы… или скорее, мы, их наследники, должны считать себя единым народом, наследующим общую землю — гигантскую родину с колоссальными материальными и человеческими ресурсами, имеющую единую судьбу. Согласно менее амбициозной гипотезе эта страна должна простираться от Атлантического океана до русской границы; согласно самой амбициозной (её и следует всегда поддерживать) — это Евросибирь, которую также можно считать выражением идеи «Великой Европы», земли от Бреста до Берингова пролива, которая в 24 раза крупнее Франции. Это будет самая большая объединённая политическая единица в истории человечества, простирающаяся через четырнадцать временных поясов. «Политика только для тех, кто очень широко смотрит на вещи», — сказал Ницше.

Одной из наших границ станет Амур — граница с Китаем. Другими будут Атлантический и Тихий океаны, наши границы с имперской американской республикой, основной мировой сверхдержавой, чей геостратегический и культурный упадок уже был «вирусно» запрограммирован Збигневом Бжезинским (в то же время апологетом американской власти). Ещё двумя границами станет Средиземное море и Кавказ, граничащие с мусульманским блоком, менее разделённым, чем обычно думают. Этот блок не даст нам спуску и, вероятно, станет нашей главной угрозой, но в то же время, если мы будем достаточно сильны, он сможет стать и отличным партнёром…

Нам, наследникам родственных народов, дан шанс разделить пространство, которое уже при жизни наших детей сможет воплотить мечты Карла V[185], которые он так и не смог воплотить: «империя, над которой не садится солнце». Когда в Бресте полдень, на Беринговом проливе два часа ночи и недалек рассвет (и наоборот). Это наш идеал, один из немногих оставшихся в нынешнюю эпоху пессимизма: построить свою собственную империю. Какая притягательная мечта! Великие планы создаются не с помпой и торжеством, а в тишине кабинетов; их воплощают в жизнь стерегущие хищники, ожидающие будущую историческую катастрофу и появления из подлеска напуганной добычи. Бессознательная воля народа всегда будет тем фундаментом, на котором построят свои планы лидеры революции.

В человеческой истории возникновение евросибирского комплекса стало бы революцией посильнее недолговечного Советского Союза или даже США. Это событие глобального значения можно сравнить только с основанием китайской или римской империй.

Какими бы ни были озвучиваемые причины для оправдания этого процесса, они несущественны. Европейская семья собирается вместе в общем доме. Как в прошлом — например, когда греки воевали с персами почти 2400 лет назад — мы объединяем города перед лицом смутной, но уже ощутимой угрозы. Великая Европа должна быть мирной и демократической, но автономной, несгибаемой и неуязвимой — разумеется, и в технологической и экономической сфере; зачем империи быть империей? Имперская логика простирается на все народы мира. Каждый народ на своей земле должен защищаться от агрессий прочих, эффективно управляясь с судьбой космического корабля по имени Земля.

Происходящий на наших глазах хаос — эта беспорядочная толпа европейцев, ждущих организации — может привести к восстановлению и историческому повторению в иной и более крупной форме не только Римской Империи с центром на Средиземноморье, но также и Священной Римской Империи с центром на гигантской евросибирской равнине, открытой четырем морям. Левиафан и Бегемот в одном.

Прогноз на завтрашний день: от порта Бреста до Порт–Артура, от наших замерзших арктических островов до торжествующего солнца Крита, от степных равнин и фьордов до маки[186], сотня свободных и единых народов, организованная в форме империи, возможно, завоюют себе то, что Тацит назвал Царством Земли, Orbis Terrae Regnum.