ОДИН — ТЫСЯЧА РАЗ — два — тысяча раз… Я не свожу глаз с часов в мобильнике и в уме отсчитываю секунды, пока 7:37 не превращается в 7:38. Чувствую, как сердце бьется в том же ритме. Десять — тысяча раз — одиннадцать — тысяча раз…

— Саммер, перестань! — почти приказывает моя лучшая подруга, Руби Сингх.

Я поворачиваюсь к ней. Хотя ее темно-карие глаза следят за дорогой, она знает, чем я занята.

— Хватит зацикливаться на времени, все равно нам быстрее не добраться.

— Знаю, — бурчу я, краснея. Ерзаю на пассажирском сиденье и перекладываю телефон из одной потной ладони в другую.

Двадцать два — тысяча раз — двадцать три — тысяча раз… Дело в том, что я мечтаю управлять временем: вот бы оно текло то быстрее, то медленнее, как я захочу. Минуты и часы такие капризные, так и норовят ускользнуть! Почти весь десятый класс — оконченный лишь на прошлой неделе — я появлялась в школе запыхавшаяся и с опозданием. А в тех редких случаях, когда меня приглашали на субботние вечеринки, я, как дурочка, приходила рано. В общем, полная безнадега.

В этот летний вечер, душный и серый, я опять в проигрыше. Еще раз решаюсь оторваться от мобильника — тридцать пять — тысяча раз — тридцать шесть — тысяча раз: дорога перед нами по-прежнему запружена машинами. Задние фары мерцают, будто красные светлячки.

— Опоздаю на рейс, — бормочу я, и сердце сжимается в ужасе.

Винить некого, кроме себя самой. Это я дважды перепаковывала чемодан, раздумывая над каждой вещью. И это я сильно поссорилась с мамой прямо перед тем, как мы вышли из дома, потому-то мне и пришлось в слезах звонить Руби, чтобы она отвезла меня в аэропорт…

— Не опоздаешь, — говорит подруга твердо, перестраиваясь в другой ряд. Она крутит руль, и связки плетеных браслетов скользят по ее запястьям вверх-вниз. — Со мной точно не опоздаешь. Да убери ты уже свой телефон! Наверное, батарейка совсем на нуле?

— Точно.

Я согласно вздыхаю и принимаюсь теребить собственные браслеты — я постоянно ношу те два, что сплела Руби, — и тут же снова бросаю взгляд на телефон. Пятьдесят восемь — тысяча раз — пятьдесят девять — тысяча раз…

Не дождавшись смены минут, я кидаю мобильник в набитую сумку-шопер из Музея Уитни. Не надо было вообще его с собой тащить — все равно за границей окажусь вне зоны доступа. Но мне его уже не хватает, как ампутированной конечности. Я гадаю, напишет ли мама, чтобы извиниться, — или она ждет, что я напишу первой? — и тут же отгоняю эту мысль.

Машина Руби трогается с места. Я бросаю тоскливый взгляд на приборную доску, где сломанные часы вечно моргают бесполезными цифрами 12:00. Чтобы отвлечься, копаюсь в сумке, проверяю, все ли положила. Жвачка и журналы в самолет. Новенький толстый путеводитель. Распечатка письма от папы с адресом и телефоном. Новая шикарная камера. Паспорт.

Я достаю темно-синюю книжечку и пролистываю свежие, непроштампованные страницы. Сердце замирает: я никогда еще не выезжала из страны. Добравшись до своей фотографии, я хмурюсь. Светло-русые волосы падают беспорядочными волнами, улыбка кривовата, один серо-голубой глаз чуть больше второго. В семь лет я впервые увидела картину Пикассо — женщину с перевернутым лицом — и почувствовала что-то наподобие родства. Когда я поделилась этим с Руби, та сказала, что я чокнутая.

— Рехнуться можно! — говорит Руби с притворным удивлением. — Получается, я опять права!

Моргнув, я поднимаю глаза и вижу, что мы несемся вперед. На указателе за окном написано «Аэропорт». Теплая волна облегчения прокатывается по мне, и я визжу. Я практически никогда не визжу, но тут сама ситуация требует.

— Ты всегда права, — говорю я Руби.

Моя лучшая подруга расплывается в широкой улыбке. Когда Руби сворачивает на съезд с шоссе, гремит гром. Мы обе немного подпрыгиваем.

Гроза не стала неожиданностью. Весь день воздух был густой и влажный — комариная погода. Я обожаю лето, и не только из-за своего имени[2]. Я обожаю, когда свежескошенная трава покалывает босые ноги. Обожаю легкие ситцевые платья. Фруктовое мороженое на палочке, прямо из морозильника. Запах жареного с дымком мяса в сумерках. Есть в этом какое-то волшебное ощущение неограниченных возможностей, простирающихся, словно мост, между июнем и августом. Ощущение, что произойти может все что угодно.

Пока это лето обещает еще больше волшебства — еще больше возможностей, — чем обычно. Правда, теперь, когда набухшие тучи собрались над нами, у меня появляется плохое предчувствие.

— А вдруг это дурное предзнаменование? — Я нервно скручиваю волосы в небрежный пучок на макушке.

Уже видны взлетные полосы, и Руби давит на газ босоножкой на платформе.

— Ох уж эти твои дурные предзнаменования! — Руби не скрывает насмешки.

Я вздрагиваю от нового раската грома. Знаю, что верить в приметы и предзнаменования глупо. Но суеверия часто помогают нерешительным людям. Освобождают нас от ответственности. От необходимости делать выбор. Руби останавливает машину возле многолюдного терминала авиакомпании «Дельта», но никакого чувства приятного ожидания у меня не возникает. Расстегиваю ремень безопасности, пальцы плохо слушаются. На лобовое стекло начинают падать капли дождя.

— А вдруг…

В горле внезапно пересыхает. Меня охватывают сомнения.

— Это два твоих самых любимых слова, — поддразнивает Руби, забирая из подстаканника теперь уже водянистый из-за растаявшего льда латте.

Мой звонок застал ее в разгар рабочей смены в кафе. Руби пришлось наврать менеджеру, чтобы уйти раньше, но она все-таки успела организовать нам кофе со льдом. Свой мокко со льдом я прикончила между всхлипами, когда мы только отъехали от дома.

— А вдруг, — продолжаю я, и внутри все сжимается, — то, что сказала мама, правда?

Я прокручиваю сцену нашей ссоры в кухне: резкость маминых слов, ее лоб, нахмуренный от гнева и волнения. Я поеживаюсь на сиденье и слушаю рев самолетов, которые садятся и взлетают где-то рядом.

— Возможно, это ошибка…

— Ну уж нет! — Руби мотает головой, шелковистые черные волосы рассыпаются по загорелым плечам. — Это не ошибка. Это твоя судьба.

Она широко раскрывает сильно подведенные глаза и так пристально на меня смотрит, будто старается взглядом вытолкнуть из машины.

— Не думай о маме. Это будет твое лучшее лето, Саммер Эверетт. — Руби хихикает над каламбуром, да и я не могу сдержать улыбку и немного расслабляюсь. — Найдешь себе роскошного француза, — она озорно приподнимает брови, — и Хью Тайсон станет далеким воспоминанием.

Я смеюсь, и шею заливает румянец. Кто бы сомневался, что Руби решит именно сейчас припомнить мою давнишнюю влюбленность. В памяти возникает Хью — его серо-зеленые глаза и смугловатая кожа. Остроумная речь на выпускном, которую, скорее всего, предложат произнести именно ему. Его полное неведение обо мне.

— Поездка в другую страну вряд ли сделает меня заметной для мужского пола, — отвечаю я.

Руби вздыхает. Моя лучшая подруга с ее полнейшей уверенностью в себе и прекрасной фигурой не знает слов «безответная любовь». Она уже, можно сказать, встречалась с тремя бойфрендами (заметьте, это на три больше, чем было у меня), а на прошлой неделе заявила, что летом намеревается «влюбиться по-настоящему». Я-то не собираюсь ставить перед собой такие непосильные задачи. И все же во мне теплится надежда. И ее достаточно, чтобы мамины волнения на время улетучились из головы. Я запихиваю паспорт обратно в сумку и перебрасываю ее через плечо.

— Спасибо тебе. — Я говорю искренне, со значением. Перегибаюсь через рычаг переключения передач и крепко обнимаю Руби, буквально утонув в знакомом аромате ее цветочных духов. — Люблю тебя дважды.

— Люблю тебя дважды, — подхватывает она.

Мы придумали это выражение в первом классе, когда только познакомились. У меня есть еще близкие подруги, но Руби почти как сестра. Неожиданно мысль о том, что я пускаюсь в такую авантюру без нее, пугает меня. Как же я справлюсь одна?

— Иди, — говорит Руби, высвобождаясь из моих объятий. Она кивает в сторону терминала. — Пришли сообщение, когда… ой, да ведь ты же оттуда не сможешь!..

— Я позвоню, — обещаю я. — И письмо тоже пришлю. И проверяй инстаграм ненормально часто.

Руби смеется. Я открываю дверь машины и выхожу в сутолоку на тротуаре. Легковушки и такси не двигаются, двери распахнуты, будто рты, люди выгружают багаж и громко прощаются. Холодный дождь хлещет по коленям и ступням, и я жалею, что на мне лишь шорты, вьетнамки, футболка и худи. Я застегиваю ее на молнию, огибаю машину, достаю из багажника чемодан и тащу его за собой к раздвижным дверям терминала.

Потом я останавливаюсь и оглядываюсь назад. Так и хочется вытащить камеру и снять автомобиль Руби под дождем. Последний кадр перед отъездом. Но машина трогается, шурша дворниками по лобовому стеклу. И даже без часов перед глазами я понимаю, что время несется вперед. Я делаю глубокий вдох и вхожу в неоново-яркий аэропорт.

«Иди», — сказала Руби. Адреналин подскакивает, я начинаю продвигаться сквозь толпы путешествующих, воздух наполняет гул разговоров на иностранных языках. Как-то получаю посадочный талон и сдаю чемодан в багаж. Я раскраснелась и горда собой, пораженная своей самостоятельностью. До этого одна я летала лишь раз, во Флориду, на выходные к бабушке с дедушкой. Все остальные поездки были с мамой.

Мама! К горлу подступает ком, и я спотыкаюсь о колесики чьего-то чемодана. Руби велела не думать про маму. Но пока я несусь к линии безопасности, только о маме и думаю. Представляю, как она сидит в опустевшем доме, поправляет свои черепаховые очки, смотрит на дождь за окном. Переживает ли мама из-за того, что мне предстоит лететь в такую плохую погоду? Жалеет ли, что я уехала, не помирившись с ней? Что я вообще уехала?

Я вспоминаю, как с сумками заскочила в кухню, боясь опоздать и сияя. Готовая. Мама стояла, опираясь на стол, глаза опущены, лицо бледное. Даже еще не обулась. У меня внутри все оборвалось. Я знала, что от этой поездки мама не в восторге, и с того самого дня, когда отец пригласил меня, она вела себя странно. Я могла бы притвориться, что не замечаю. Могла бы выйти и направиться к машине. Но это было все равно что насыпать ей соли на рану. И я спросила, что случилось. «Я… — Она кашлянула. — Говоря по правде, Саммер, я не уверена, что тебе стоит ехать». Я почувствовала, как кровь стынет у меня в венах. «Я не уверена, что ты полностью готова. — Снова покашливание. — Боюсь, тебя ждет… разочарование. Ты же знаешь, какой он…»

Во мне все закипело. Он — это мой отец, злейший враг мамы. Меня бесит, что он бесит ее. Да, они разошлись, когда мне было одиннадцать лет, — брак распался, семью будто рассекли надвое. Отец уехал в Европу, а мы с мамой остались жить в своем скучном Хадсонвилле, штат Нью-Йорк. Да, с тех пор папа мало присутствовал в моей жизни, изредка то письмо пришлет, то по скайпу позвонит. Однажды он даже появился в Хадсонвилле и пригласил меня в кафе. Обед был недолгим, беседа — поверхностной: «Как в школе? Ты так выросла! Солнышко, мне нужно бежать», после чего отец снова исчез.

Однако я не обижаюсь на отцовскую необязательность: в конце концов, он же художник. Причем знаменитый. Конечно, не настолько, чтобы о нем слышал, например, сотрудник службы транспортной безопасности, дающий мне сейчас рукой сигнал пройти через металлоискатель. Но достаточно знаменитый, чтобы его большие яркие картины висели в музеях и галереях. И достаточно знаменитый, чтобы его иногда упоминали в статьях. Помню, как в прошлом году я гордилась, увидев имя «Нед Эверетт» в разделе искусства газеты «Нью-Йорк Таймс», а рядом фото отца, такого красивого в своей вымазанной красками одежде.

Вообще-то знаменитым художником папу сделал мой портрет, который он написал, когда мне было одиннадцать: светловолосая девочка с большими глазами стоит посреди придуманного им макового поля. Сама я никогда не видела этой картины, она выставлена в галерее на юге Франции. Как раз туда — так вышло — я и отправляюсь этим летом.

От радостного волнения сердце колотится быстрее, и я, покончив с линией безопасности, несусь дальше. Я лечу во Францию! Не только для того, чтобы увидеть «мою картину» (так я про себя ее называю), но и для того, чтобы наконец повидаться с отцом и по-настоящему провести с ним время. Я почти бегу к своему выходу на посадку, сумка-шопер подпрыгивает на боку, и я вспоминаю письмо, которое отец прислал в апреле и которое изменило мою жизнь.

«Солнышко, — писал он, — не могу поверить, что тебе этим летом исполнится шестнадцать (как быстро летит время!). Приезжай ко мне, отпразднуем вместе! Ты, наверное, знаешь, что я почти все время живу в Париже, но лето провожу на юге Франции, в изумительном краю, который французы называют Провансом. У меня большой загородный дом, наша улица выложена брусчаткой, и друзья-художники заглядывают, когда им заблагорассудится. Мы будем греться на солнышке, есть круассаны и общаться. Как ты на это смотришь?»

Я уставилась на экран, не веря своим глазам, голова кружилась. Но впервые в жизни я не колебалась. Не будет никаких сожалений. Я взглянула на свою комнату, на удушающее однообразие постеров и книг, на ряды одинаковых невысоких домов за окном… Это был шанс вырваться. Шанс провести лето — мое время года — там, где брусчатка и круассаны. От решительности кружилась голова.

Естественно, маму убедить было сложнее. Сначала это было твердое «нет» — ее, кажется, пугала такая перспектива (я тут же расплакалась; вообще, слезы для меня редкость, но только не в случае с этой поездкой). Потом начались приглушенные телефонные переговоры между родителями (насколько я знаю, они заговорили друг с другом впервые за долгие годы), и я услышала, как мама сказала, что я не готова, и это меня задело. В школе многие уже успели поездить по Европе и Южной Америке. Руби дважды была с родителями в Индии. Да, я тихоня и как бы нахожусь под защитой нашей безмятежной провинциальной жизни. Но не может же мама вечно держать меня в этом пузыре?

Целую неделю родители шептались по телефону, а я грызла ногти. Потом мама согласилась отпустить меня, но только потому, что папа разрешил мне работать у него кем-то вроде помощницы.

— Если у тебя не будет работы, — объяснила мама суровым тоном, — ты будешь там слоняться туда-сюда, не зная, чем занять время.

Я и вправду каждое лето работала с тех пор, как мне исполнилось тринадцать: то в дневном лагере Ассоциации молодых христиан заклеивала пластырем разбитые коленки, то продавала попкорн в большом кинотеатре торгового центра, а в прошлом году расставляла по полкам книги в мягких обложках в книжном магазине «Между строк». Теперь буду раскладывать наброски в папиной студии и заказывать новые кисти онлайн. Со всем этим я справлюсь. Лишь бы мне самой не надо было быть художником: я даже человечка из палочек нарисовать не могу.

Я добегаю до своего выхода на посадку, запыхавшаяся и взмокшая. На мой рейс — «Дельта-022», прямой до аэропорта Марсель Прованс — уже началась посадка. Я перевожу дух и смотрю в длинное окно, которое выходит на взлетную полосу. На ней самолет, гладкий, белый, весь в точечках дождевых капель. Облегчение и радостное возбуждение охватывают меня. Получилось!

Я встаю в извивающуюся змеей очередь за молодой женщиной с маленькой дочкой, они разговаривают по-французски. В школе я учу испанский (мамина идея), но с апреля начала гуглить французские слова. Женщина говорит про дождь — la pluie, и дочка хихикает. Я глотаю подступивший к горлу комок.

Я единственный ребенок, так что у нас с мамой близкие отношения, как бывает у двух очень родных людей. Часто по вечерам мы устраиваемся на диване перед телевизором или сидим на веранде с ведерком мороженого, смотрим на звезды. Маме нравится рассказывать мне о теориях, которые она изучает со студентами философии в Хадсонвиллском колледже. Однажды она сказала, что некоторые философы и ученые верят в жизнь на других планетах — галактик так много, что это кажется неизбежным. Тогда я подумала, что раз не нравлюсь ни одному мальчику с Земли, то, может быть, однажды понравлюсь кому-то из другой галактики. Короче, хотела бойфренда-инопланетянина. Круто.

Впрочем, из маминых теорий я больше всего люблю ту, что о параллельных вселенных: суть в том, что где-то там, в пространстве и времени, существует бесконечное число версий каждого из нас. И каждая версия нас проживает все возможные последствия разных принятых нами решений. Что-то вроде космической игры «Выбери себе приключение». Мысль об этом преследует меня: по спине бегут мурашки, а ночное небо кажется еще более бесконечным.

Я вдруг понимаю, что этим летом мама будет на веранде без меня, одна, и компанию ей составят только ее теории и наш ворчливый кот Ро. Конечно, может, заедет моя тетя, мамина сестра-близнец, но по вечерам она обычно ходит на концерты или спектакли. Так что, возможно, мама против моей поездки не столько из-за отца или из-за меня, сколько из-за того, что не хочет быть одна по вечерам.

Сожаление пульсирует во мне, как второе сердце. Продвигаясь вместе с очередью, я копаюсь в сумке в поисках мобильника. Я все еще обижена на маму, но должна перед посадкой позвонить ей или написать. Я вся сжимаюсь при воспоминании о нашей перепалке на кухне.

«Ты не хочешь, чтобы я была счастлива! — крикнула я. — Я уже готова! Мне почти шестнадцать! — Я, кажется, даже по-детски топнула ногой. — Почему ты все-таки так ненавидишь отца? Он оплатил поездку. Следует отдать ему должное!» На глаза набежали горькие слезы. Мама не стала меня утешать. Ее губы побелели, и она гневно сказала: «Я знаю, твой отец вдруг возник со своим великолепным предложением. Но должна тебя предупредить… — Она снова откашлялась. — Твои ожидания могут не оправдаться. Не все то, чем кажется».

Ее загадочность еще сильнее расстроила меня, будто зачесалось где-то на спине, где никак не достать. Слезы полились у меня из глаз, и я сказала, что мама ко мне несправедлива, а она ответила, что ее действия продиктованы заботой обо мне, — отговорка, которой любят пользоваться родители, когда бывают несправедливы. Я выбежала из кухни, а когда Руби в конце концов подъехала за мной, я вышла из дома, не попрощавшись с мамой.

Теперь я достаю сотовый и вижу два пропущенных звонка и сообщение от нее. К чувству вины примешивается вкус победы: она извиняется первой. Однако она прислала лишь вот это: «Сообщи, когда приедешь в аэропорт, ладно?» Холодно и отстраненно.

Свободной рукой кручу браслеты на запястье. Как ответить? Столбик батарейки красный и убывает. Процента два, наверное. Думаю, я могла бы просто написать в ответ, подражая ее тону: «На месте, скоро посадка». Руби именно это и посоветовала бы, я не сомневаюсь. А мне на самом деле хочется сказать так: «Мне жаль, что мы поругались, мам. Скажи, пожалуйста, что моя поездка во Францию пройдет отлично, потому что мне вообще-то немного страшно, хорошо?»

Прежде чем я успеваю что-то написать, я замечаю, что французские мама с дочкой продвинулись далеко вперед, и спешу к ним, сокращая расстояние между нами. В ту же секунду я вижу, что небо над взлетной полосой разрывает яркая молния. У меня от страха перехватывает дыхание. Люди вокруг тоже беспокоятся. Снаружи гремит гром. «Плохая примета, плохая примета, плохая примета», — думаю я.

«Ты видела это?» — пишу маме дрожащими пальцами. «Нет». Ее ответ приходит мгновенно; интересно, она что, все это время мобильник из рук не выпускала, ждала? «Что там?» От Хадсонвилла до аэропорта как минимум километров шестнадцать, и гроза туда могла еще не дойти. Пассажиры у выхода на посадку приглушенно переговариваются и смотрят в окно. Слышится треск динамика, и представитель авиакомпании спокойным голосом объявляет, что посадка продолжается и погодные условия не создадут угрозы безопасности полета.

У меня холодеет внутри, я хватаю мобильник. Не хотелось бы тревожить маму тем, что я видела. И если бы погодные условия были действительно опасные, успокаиваю я себя, авиакомпания отменила бы рейс. Ведь правда же? Но откуда мне знать? Мне еще даже шестнадцати нет. Я пытаюсь мысленно связаться с Руби, спокойной и знающей на все ответ. Поднимаю выше голову и делаю шаг. Теперь очередь двигается быстро.

«Ничего, — пишу я маме, дрожь в пальцах уменьшилась. — Я на месте, скоро посадка». — «Хорошо тебе долететь, — тут же приходит ответ. — Позвони, когда приземлишься». Я думаю над ее словами. Она сказала: «Хорошо тебе долететь», потому что знает о молнии? Или я вижу смысл, которого нет, чтобы найти себе оправдание и… не полететь? Чепуха какая-то! Даже с учетом маминого неодобрения, с учетом моих мучительных сомнений и нервозности, даже в грозу я больше всего на свете хочу полететь. И полечу.

Мама-француженка, подхватив дочку на руки, идет вперед. Я наблюдаю за тем, как она протягивает представителю авиакомпании посадочные талоны и заходит в коридор, ведущий к самолету. Девочка с опаской смотрит на меня через мамино плечо. Теперь моя очередь. Делаю шаг вперед и чувствую радостное возбуждение, в одной руке посадочный талон, в другой — сотовый. Теперь уже не повернешь назад.

Но тут мой телефон жужжит — входящий вызов. Я останавливаюсь и смотрю на экран. Наверное, мама. Или Руби. Нет. На экране высвечивается: «НЕИЗВЕСТНЫЙ». Я медлю. Кто бы это мог быть? Ошиблись номером? Мама с другого телефона? Ответить? Или пропустить? Вж-жж-вж-жж. Вж-жж-вж-жж. Грузный мужчина с чемоданом раздраженно вздыхает и обходит меня. Он протягивает посадочный талон, чтобы его отсканировали, и направляется к открытой двери. Теперь и другие пассажиры начинают обтекать меня с двух сторон. Я не шевелюсь, как столб среди текущей воды. Вж-жж-вж-жж. Вж-жж-вж-жж.

— Заканчивается посадка на рейс 022, — говорит в микрофон представитель авиакомпании за стойкой и смотрит прямо на меня. Она очень сильно накрашена, на ней аккуратный темно-синий костюм и туфли на высоченных каблуках. — Повторяю: заканчивается посадка…

Мобильник продолжает жужжать. Надо его отключить. Не обращать внимания. Батарейка почти полностью разряжена. До окончания посадки остается всего две минуты. Но… а вдруг? Вдруг это важно? Вдруг, ответив на звонок, я поверну колесо своей жизни в другую сторону?

Представитель авиакомпании смотрит на меня, подняв брови. Мобильник жужжит. Сердце колотится с бешеной скоростью. За окном раздается гром. И…

Я НЕ ОТВЕЧАЮ НА ЗВОНОК. Я нажимаю на кнопку, чтобы прекратить жужжание, и запихиваю телефон в карман худи. Широким шагом двигаюсь вперед, протягивая посадочный талон. Представитель авиакомпании улыбается мне, не разжимая губ. Через открытую дверь бросаю взгляд назад. У выхода на посадку больше никого нет, я последний пассажир.

Со всех ног устремляюсь по коридору с ковровым покрытием, вьетнамки шлепают на бегу. На стенах реклама FedEx, и я снова и снова читаю лозунг «Весь мир вовремя». Из коридора захожу в самолет и резко вдыхаю. В салоне пахнет несвежим кофе, французская речь накладывается на английскую. Стюардессы смотрят на меня, опоздавшую, промокшую, недовольно. Все уже либо сидят, либо пытаются уложить ручной багаж на верхнюю полку. Я радуюсь, что у меня лишь моя надежная сумка-шопер, которую я прижимаю к себе, пока пробираюсь к своему месту.

С тоской понимаю, что оно в середине ряда, между тем грузным мужчиной, что обошел меня при посадке, и француженкой-мамой с дочкой. Темные волосы женщины острижены аккуратным бобом, прямо как у моей мамы. А у дочки светло-русые волосы, как у меня. Только у девочки две милые опрятные косички, а мои волосы некрасиво торчат из пучка на макушке.

Я стараюсь поудобнее устроиться в кресле, скрещиваю ноги, расстегиваю молнию на худи, а стюардессы уже начинают инструктаж по безопасности. Тут из кармана худи доносится жалобный писк, который означает, что телефон умер. Я достаю мобильник и смотрю на пустой экран, меня мучает любопытство. Кто звонил? Даже если этот таинственный человек оставил сообщение, я не смогу его прослушать до тех пор, пока не вернусь в Америку в августе.

Самолет начинает выруливать, сначала медленно, затем все набирая скорость. Я вытягиваю шею: в окно видна взлетная полоса. Похоже, гроза кончилась; стоит тихая ночь, в лужах отражается лунный свет. Странно, что эта перемена произошла так быстро.

— Бортпроводникам и экипажу приготовиться к взлету! — объявляет капитан.

Я откидываюсь в кресле. Сидящий рядом грузный мужчина задевает мой локоть, девочка-француженка всхлипывает — это лишь предвестники того, что будет дальше. Но мне все равно. Самолет уже взлетает. Я оставляю позади все — скучный север штата Нью-Йорк, мамины странности в последнее время. Мои бессмысленные страдания по Хью Тайсону. Сожаление, которое испытываю, когда вижу легкий флирт Руби с мальчиками. Главное сейчас — желание узнать поближе папу.

Двигатели ревут. Кажется, самолет движется быстрее самого времени. Когда мы отрываемся от земли, во мне вспыхивает надежда. Я вспоминаю, что сказала Руби в машине, и моя улыбка неожиданно светится уверенностью. Это судьба, и мое лето будет лучшим.

ХУЖЕ НЕ ПРИДУМАЕШЬ. Я стою в зале выдачи багажа в аэропорту Марсель Прованс, держу чемодан, в плечо врезается сумка. После длинного бессонного перелета во рту сухо, шея затекла, и с каждой секундой настроение все хуже и хуже. Папы нет.

В последнем письме он обещал встретить в аэропорту. Поэтому, сойдя с самолета, я начала высматривать в толпе высокого мужчину с пепельными волосами. Он даже мог бы — в виде шутки — держать табличку со словами «Bonjour[3], Саммер!», а я бы обняла его и засмеялась. Но никакой таблички не видно, да и самого папы тоже.

Люди вокруг меня радостно вскрикивают и спешат обнять любимых. Я безучастно наблюдаю, как француженка-мама с дочкой торопятся к мужчине, и он счастливо привлекает их к себе. Я отворачиваюсь и крепче сжимаю пальцами ручку чемодана. Меня одолевают досада и страх. Папа забыл, когда прибывает мой рейс? Папа вообще забыл про меня? Не думай о маминых словах. Не думай о маминых словах.

Толпа постепенно редеет. Время идет. В порыве отчаяния я лезу в сумку и отпихиваю подальше бесполезный мобильник. Хватаю распечатку папиного письма с его адресом и телефоном. Позвонить? А телефоны-автоматы здесь есть? Как они вообще работают? Я устала оттого, что так много сделала сама, оттого что была такой решительной и смелой в аэропорту дома. Я прокачала опыт по максимуму в этой игре, и у меня больше нет запасных жизней.

«Руби», — мысленно взываю я, борясь с подступающими слезами. Вспоминаю, как во время зимних каникул мы с ней сели в поезд до Нью-Йорк-Сити, это два часа езды на юг от Хадсонвилла. Выйдя из здания вокзала в круговерть движения и шума машин, спешащих людей, я захотела свернуться клубочком и спрятаться. Но Руби махнула рукой в перчатке, и к нам, будто по волшебству, подкатило желтое такси.

Я нервно втягиваю воздух. Пожалуй, во мне осталась еще способность действовать. Я медленно иду к выходу и тащу за собой чемодан, а вместе с ним и свои сомнения. Нет вообще никакой уверенности в том, что я поступаю правильно. Окунувшись в прохладу ясного утра, я смотрю по сторонам, по-прежнему ищу отца. Тротуар здесь неуловимо напоминает тот, что остался дома, те же такси, тележки для багажа и беспокойные путешественники. Я делаю робкий взмах рукой навстречу движению, часть меня все еще надеется, что вот сейчас откуда ни возьмись появится папа и меня ждет спасение. Вместо этого рядом со мной, скрипя тормозами, останавливается помятое серебристое такси. Я что, сама поймала такси?

Водитель с седыми волосами и зажатой во рту сигаретой помогает мне загрузить чемодан в багажник. Все еще не веря в происходящее, я устраиваюсь на заднем сиденье, и мы трогаемся в путь.

— Alors[4], — одной рукой водитель прикуривает, другая на руле, — куда вы едете, mademoiselle?[5]

Он узнал во мне американку, это вызывает у меня и удивление, и чувство облегчения одновременно.

— Э-э-э, — я разворачиваю распечатку письма, — тринадцать, Рю-ду-Пэйн, — читаю громко. Внутри меня все сжимается. Вот вам и дурное предзнаменование. Улица боли?[6]

Водитель усмехается и резко виляет, объезжая парня на мопеде.

— Это произносится как «пэн», — он говорит по-английски с сильным акцентом. — «Пэн» по-французски значит «хлеб».

— А, — бормочу я в смущении. Конечно. Как кафе Au Bon Pain.

— А город-то какой? — спрашивает водитель, вылетая на шоссе. — У нас в Провансе много городов: Авиньон, Экс-ан-Прованс, Кассис…

— Понятно. Э… Город называется… Лес-Доукс-Кэминс, — я снова читаю вслух, не сомневаясь, что исковеркала произношение. Опять.

— Très bien[7], — водитель выпускает дым. — C'est une belle ville[8]. Красивый город. Скоро сама увидишь.

Однако сейчас, пока мы на огромной скорости несемся по шоссе, я вижу лишь дорожные знаки и равнины, словно и не уезжала из Америки. Я ловлю взглядом проносящиеся мимо машины, будто могу увидеть папу, который мчится за мной в аэропорт по другой стороне шоссе. Вскоре я сдаюсь. В салоне тепло, я снимаю худи и запихиваю ее в сумку.

Когда я снова поднимаю глаза, то вижу, что пейзаж за окном изменился. И очень сильно. Вокруг нас теперь плывут зеленовато-коричневые горы и величавые деревья, похожие на изумрудные сосны, их буйные зазубренные кроны устремлены к небу. Кипарисы, понимаю я, вспомнив знаменитую картину Ван Гога. Мы едем мимо полей с покачивающимися золотистыми подсолнечниками, и оживает другая его картина.

Я улыбаюсь — первый раз после прилета. Мои волнения из-за отца, мамы и всего остального понемногу улетучиваются. Что это за чудесное место? Я опускаю стекло, и в салон врывается свежий воздух. Приятный насыщенный аромат, похоже на лимоны. И оливки. Еще, кажется, лаванда? Да, это она: виден склон холма, фиолетовый от цветов.

Я выхватываю из сумки свой новый Nikon DSLR и осторожно снимаю с объектива черную крышечку — я пока только начала осваивать этот аппарат профессионального уровня. Тетя Лидия — она фотограф — принесла камеру на прошлой неделе, несмотря на мамины возражения, и сказала, что у нее много фотоаппаратов и что этот можно считать ранним подарком на день рождения. «Ты же все время снимаешь на мобильник, ребенок, — сказала тетя Лидия, дернув меня за собранные в хвост волосы, — и это очень хорошо, и даже прекрасно. Но, думаю, для первой поездки за рубеж требуется что-нибудь поинтереснее».

Меня охватывает чувство благодарности к тете, когда я подношу объектив к глазам. Розовый каменный коттедж возвышается над виноградником. Я увеличиваю изображение, и сердце замирает: я вижу, как блестят на солнце крупные зеленые виноградины. Я делаю кадр, хотя он и может получиться смазанным — такси едет быстро. Влетевший с улицы ветер растрепал мой пучок. Волосы рассыпались и лезут мне в глаза и рот. Но я продолжаю снимать — рыжие соломенные крыши, скалистые утесы и снова поля, похожие на глубокие лавандовые моря.

Раньше, когда я думала о Франции, я представляла Париж — Эйфелеву башню, романтические мосты. Очарование Прованса совершенно в другом. Кажется невероятным, что этот залитый солнцем пейзаж находится на той же планете, в той же вселенной, что и Хадсонвилл, штат Нью-Йорк.

— Et voilà[9], мы приехали в Ле-дю-Шеман[10], — сообщает водитель, круто повернув на широкий проспект. Я опускаю камеру и, чтобы не упасть, хватаюсь за ручку двери. — Это… ох, как же американцы это называют? Главная улица?

— Да, хм, oui[11], главная улица, — смеюсь я, снова принимая вертикальное положение.

Водитель довольно кивает.

— Она называется бульвар Дю-Томп[12].

Вдоль проспекта растут платаны, их ветви вверху смыкаются, и листья образуют пышный купол. Площади и улицы выложены брусчаткой, а низенькие здания с закругленными углами покрашены в разные оттенки кремового и золотистого. Мы проезжаем летнее кафе, полное людей, они пьют кофе из крошечных белых чашечек; магазинчик с разноцветными платьями в витрине. Едем мимо изысканно украшенного каменного храма, звонят колокола — полдень. Везде бьют фонтаны, из воды получаются арки. У меня дух захватывает. Похоже, раньше я не улавливала значения слова «очаровательный».

Впереди, у фонтана с высеченными из камня купидонами, мальчик и девочка примерно моих лет стоят, прижавшись друг к другу, целуются. Им, похоже, ни до кого вокруг нет дела. Я заливаюсь румянцем, вспомнив о Хью Тайсоне. Не то чтобы я целовалась с Хью. Если на то пошло, я вообще ни с кем еще не целовалась.

Пока я через заднее стекло наблюдаю за парочкой, водитель уже сворачивает с проспекта на узенькую улицу. И сразу резко останавливает машину. Перед нами большой дом персикового цвета с прелестными зелеными ставнями. Сощурившись, я вижу над деревянной дверью вырезанный номер — «13». У меня ускоряется пульс. Каким-то чудом я все же добралась до папиного дома.

Я роюсь в кошельке в поисках евро, которые на прошлой неделе по настоянию мамы купила в банке, и расплачиваюсь с водителем. Он помогает мне достать из багажника чемодан, я мямлю: «Merci[13]», он срывается с места, и теперь я стою на брусчатой улице одна.

В воздухе пахнет свежим хлебом. Повернувшись, замечаю на другой стороне улицы крошечную старомодную булочную. На окне написано BOULANGERIE[14], в витрине выставлены румяные буханки и длинные багеты. Вот оно что. Рю-дю-Пэн. Хлебная улица.

В животе урчит, я подхожу к входной двери отцовского дома. Немного pain было бы сейчас в самый раз. Но я слишком взволнована, чтобы есть. Я убираю волосы с глаз, набираю воздуха и стучу в дверь. Тишина. Я поднимаю глаза, рассматриваю дом, обвитые плющом стены. Окна все темные. Неужели никого нет? Боже, где же папа? Не думай о маминых словах. Не думай о… Мелькает движение. Наверху, на втором этаже, отодвигается кружевная занавеска, и вниз смотрит бледное лицо. Доля секунды — и занавеска возвращается на место.

Я вздрагиваю. Кто это? Вспоминаю, как в самом первом письме папа писал, что «друзья-художники заглядывают, когда им заблагорассудится». Отлично. Сейчас я совершенно не настроена с кем-то знакомиться. Да я и вообще не любитель новых знакомств. Пока я размышляю, не постучаться ли еще раз, дверь распахивается.

Женщина примерно возраста моей мамы смотрит на меня в замешательстве. У нее собранные в низкий хвост рыжеватые волосы и ясные голубые глаза, она одета в полосатую рубашку и укороченные черные брюки. В руке сухая кисть. Определенно, друг-художник.

— М-м-м, привет, — пищу я. — Bonjour. — Вот она, родная стеснительность, тут как тут. — Я… э-э… дочь Неда Эверетта, я…

— Саммер, — говорит женщина. Она внимательно изучает меня, ее глаза расширяются. — Ты Саммер.

Из-за французского акцента имя звучит как «Сам-эйр». Я киваю с облегчением: меня узнали.

— А папа дома? — Я неуверенно делаю шаг вперед. — Он должен был встретить меня в аэропорту…

Женщина хмурится, прикрывает глаза и начинает кончиками пальцев тереть виски. Может, у нее не так уж и хорошо с английским.

— Pardon[15], — наконец говорит она и снова смотрит на меня. — Отец — он до тебя не дозвонился? Не сказал тебе?

Я замираю.

— Не сказал мне что? — спрашиваю я и вся сжимаюсь от ужаса.

Женщина вздыхает и качает головой.

— Боюсь, твой папа в Берлине, — объясняет она, все еще хмурясь. — Ему поздно сообщили, и он в последний момент уехал на открытие музея.

Погодите-ка. Что? В голове туман. Берлин? Отца нет в стране? Я здесь, во Франции, совершенно одна? Внутри нарастает что-то, похожее на панику, во рту пересыхает.

— А вы… не знаете, когда он вернется? — тихо и испуганно бормочу я.

— Наверное, через неделю? — Художница разводит руками. — Не знаю, — добавляет она извиняющимся тоном.

Я тупо смотрю на нее. Слышно, как через улицу звякает колокольчик — дверь булочной открывается. Почему отец не сообщил, что едет в Берлин? Как он мог поставить меня в такое положение? И что мне делать? Теперь уже воспоминания о маминых словах не остановить. Мгновенно завладев моими мыслями, они начинают прокручиваться в режиме повтора. Боюсь, тебя ждет разочарование. Ты же знаешь, какой он. Боюсь, тебя ждет разочарование. Ты же знаешь…

— Заходи, пожалуйста, — говорит художница.

Я моргаю. Она явно беспокоится обо мне, шок и разочарование, должно быть, написаны у меня на лице.

— Ты устала с дороги, non?[16] — продолжает она, открывая дверь настежь. — Наверное, хочешь папе позвонить?

Я сама не знаю, чего хочу. Одна часть меня хочет вернуться в аэропорт, снова пересечь Атлантический океан, дать обратный ход. А вторая — просто завалиться на землю и плакать, как французская девочка в самолете. Я не делаю ни того, ни другого. Стою на пороге, будто приклеенная, мысли путаются. И конечно же, надо бы маме позвонить, сказать, что долетела. Но тогда придется признать, что она была права.

— Могу сделать тебе chocolat chaud — горячий шоколад, — добавляет женщина, и я поднимаю глаза. — Твой отец, он говорил, что ты это любишь, n'est-ce pas?[17]

Меня немного отпускает. Я понимаю, что именно этого я и хочу — выпить горячего шоколада. А потом разберемся со всем остальным.

Папа помнит, что я люблю горячий шоколад, и даже потрудился сказать об этом знакомой художнице — одного этого факта достаточно для того, чтобы я двинулась вперед и вошла в дом. Как приятно поставить наконец тяжелый чемодан и сумку-шопер на пол в темной прихожей. На стенном крючке висит несколько одинаковых ключей, в углу полное ведро кистей. Свою женщина бросает туда же. Изысканная и чужая, эта художница смогла немного успокоить меня.

— Спасибо, м-м-м… Мадам?.. — Я замолкаю, не зная, как к ней обратиться.

Женщина улыбается, обнажая чуть неровные зубы.

— Меня зовут Вивьен Лакур. Пожалуйста, называй меня просто Вивьен.

Я тереблю свои браслеты.

— Хорошо. Приятно с вами… — начинаю я, но Вивьен, застав меня врасплох, делает шаг вперед и целует меня по разу в каждую щеку.

Так. Помню, читала в путеводителе, что таким образом французы приветствуют друг друга и прощаются. Мне немного неловко, и я тут же решаю, что терпеть не могу этот обычай. Вивьен отступает и снова изучает меня, ее лицо отражает смесь любопытства и сочувствия. Интересно, что она обо мне думает, наверное, не совсем такой представляла она себе дочь великого Неда Эверетта. Она хлопает в ладоши, разворачивается и ведет меня в просторную, полную воздуха кухню.

— S'il te plait[18], садись, — предлагает она.

Я опускаюсь на стул за старым дубовым столом. Кухня в деревенском стиле, с медными кастрюлями и сковородами на крючках, окна выходят в заросший сад. Со своего места вижу красный сарай и искристый голубой бассейн. Мне уже не так и грустно. Папин летний дом превзошел мои ожидания. Вроде можно здесь недельку переждать. Вроде.

— Вы здесь живете? — спрашиваю я Вивьен; кивая, она ставит на огонь кастрюльку и наливает молоко. — А еще кто-то живет? — продолжаю я. Надеюсь, меня не сочтут невежливой. Я все еще растеряна и как в тумане и хочу по возможности разобраться в ситуации.

— Сейчас только моя дочь. — Вивьен помешивает молоко.

— У вас есть дочь? — выпаливаю я удивленно. Для матери Вивьен почему-то кажется мне слишком современной.

— Oui, — Вивьен отрывается от плиты и, заметив кого-то за моей спиной, поднимает брови: — А вот и она.

Обернувшись, я в изумлении обнаруживаю в кухне девочку. Как ей удалось войти так бесшумно? На вид она моего возраста, может, чуть младше, очень красивая, с длинными золотистыми локонами и немного печальным взглядом. Кружевная сорочка усиливает ощущение воздушности. Я сразу понимаю, что это ее лицо я заметила в окне второго этажа.

Вивьен откашливается.

— Саммер, это Элоиз. Элоиз, это Саммер.

Элоиз не сводит с меня глаз, я чувствую себя как жук, пойманный и посаженный в банку. Она не моргает и не улыбается. Теоретически я должна радоваться тому, что здесь есть моя сверстница, с которой можно было бы подружиться. Но от Элоиз не исходит никакого дружелюбия. Совсем не исходит.

Наконец она переводит взгляд своих льдисто-голубых глаз на Вивьен и начинает тараторить по-французски.

— Pourquoi est-elle ici? J'ai pensé que…[19]

— Pas maintenant, — Вивьен говорит строгим голосом. — Sois polie. Dis bonjour[20].

Я сижу не шелохнувшись, прислушиваюсь, но не понимаю ничего, кроме bonjour. Элоиз скрещивает руки на груди и смотрит на меня сверху вниз, по-хозяйски.

— Здравствуй, — говорит она сердито и возмущенно, как школьник, которого заставили вслух читать домашнее задание.

Уверена, в ближайшее время мне не придется переживать из-за того, что она поцелует меня в щеку.

— Привет, — бормочу я, язык не слушается.

Вспоминаю, как в детстве обожала книжку Eloise о веселой девочке, которая жила в «Плазе» в Манхэттене. Теперь же все положительные ассоциации с этим именем быстро блекнут.

— Ты правда из Нью-Йорка? — допытывается Элоиз.

У нее прекрасный английский, акцента почти нет. Я вижу, что она беззвучно критикует меня, присматривается к моим растрепанным вьющимся волосам (я пытаюсь незаметно их поправить) и к пятну апельсинового сока на белой футболке (турбулентность, облилась).

— Не из города Нью-Йорк, — уточняю я, недовольная тем, что мои щеки заливает румянец. — Это как бы севернее Нью-Йорка. — Я тереблю браслеты. У меня нет сомнений, что, узнав про Хадсонвилл, Элоиз лишь сморщит свой вздернутый носик.

Вообще-то как только я подумала о Хадсонвилле, сразу поняла, кого мне напоминает Элоиз — мою одноклассницу Скай Оливейру. Определение «дрянная девчонка» будет для Скай слишком ласковым. Она и ее безупречные подружки в фирменных ботильонах слоняются по школе в поисках новой жертвы. Надо же, Скай и ей подобные есть и во Франции.

Вивьен приближается к столу и протягивает мне огромную кружку, больше похожую на супницу, до краев наполненную самым густым за всю мою жизнь горячим шоколадом. Вкуснятина. Я благодарю ее и делаю глоток, наслаждаясь теплой, насыщенной сладостью.

— Вау, — говорит Элоиз с издевкой. — Саммер, тебе оказывают поистине королевский прием. — Я смотрю на нее поверх своей огромной кружки, жалея, что у меня не хватит смелости вылить ее содержимое Элоиз на голову. Руби смогла бы, таким, как Скай, ее не запугать. — Мне maman[21] никогда не делает chocolat chaud, — добавляет Элоиз, прислоняясь к дверному косяку.

— Элоиз, давай и тебе сделаю. — Вивьен непроницаема. Она ставит на стол изящные тарелки с цветочным рисунком, корзинку золотистых круассанов и баночки с джемом. Я слежу с благодарностью, голод разыгрался не на шутку. — Садись, поешь с нами.

Пожалуйста, не надо с нами есть, пожалуйста, не надо с нами есть.

— Нет времени, maman, — огрызается Элоиз, откидывая великолепные, как у принцессы, волосы. Я сразу чувствую облегчение. — Мне пора собираться на занятия. — Она бросает на меня подчеркнуто надменный взгляд, будто мне следует завидовать тому, что у нее занятия. Я не реагирую, продолжаю пить свой шоколад.

— Тогда не надо было так поздно ложиться, — говорит Вивьен, садясь возле меня со своей огромной кружкой шоколада. — Сегодня вечером опять уходишь?

— Наверное, с Колетт и остальными, — лениво говорит Элоиз, изучая свои ногти — они короткие, покрыты бледно-розовым лаком и с крошечными черными сердечками в центре.

Какая прелесть, наверное, эта Колетт. Я представляю двойника Элоиз и, едва не содрогнувшись, беру тарелку.

— D'accord[22]. — Вивьен продолжает пить шоколад. — Меня все равно не будет, я сегодня ужинаю с месье Паскалем. — Она секунду молчит, затем берет круассан и хлебным ножом разрезает его пополам. Задумчиво бросает взгляд на меня, потом снова на дочь. У меня появляется нехорошее предчувствие. — А знаешь, Элоиз, — добавляет Вивьен наигранно будничным тоном.

Нет. Нет. Не-е-е-т.

— Oui, maman? — отвечает Элоиз, в ее голосе слышатся подозрение и сомнения. И тому есть причина.

— Может, — продолжает Вивьен, намазывая джем на половинку круассана, — тебе взять вечером с собой Саммер?

В яблочко! У меня душа уходит в пятки, к самым шлепанцам. Понятное дело, Вивьен старается помочь в моей ситуации, ведь я оказалась здесь без отца и без цели. Но общаться с Элоиз и ее злобным окружением мне хочется не больше, чем засадить в себя хлебный нож. Я украдкой смотрю на Элоиз и вижу, что та бросает уничтожающие взгляды на мать. Хотя бы в этом мы с ней едины.

— Нет, э-эм, не стоит, — слишком громко вступаю в разговор я и хватаю из корзинки еще теплый круассан. — Я вообще-то не люблю компаний. И… я выдохлась. Смена часовых поясов, вы понимаете… — Пока я это говорю, ко мне и вправду приходит усталость.

— Ну, посмотрим, как будешь себя чувствовать, — Вивьен обращается ко мне, затем снова смотрит на Элоиз. — Вы идете в Café des Roses[23] на бульваре Дю-Томп, non? Во сколько? — спрашивает она дочь.

Я вспоминаю, как таксист назвал бульвар Дю-Томп главной улицей, но решаю, что сейчас не самое лучшее время, чтобы проверять подлинность этой информации. Лицо Элоиз горит.

— Около девяти, — цедит она сквозь зубы, будто сам процесс причиняет ей боль. После чего бросает еще один свирепый взгляд на Вивьен, разворачивается и с недовольным видом уходит из кухни. Это напоминает мне мою ссору с мамой на кухне, там, за океаном, целую вечность назад.

— Должна извиниться за дочь, — тихо произносит Вивьен. Она берет половинку круассана и откусывает крошечный кусочек. — У нее… сложный период сейчас.

Сложный период? Из-за чего? Закончился кондиционер для волос? Мальчик ей не улыбнулся? Вместо ответа я беру пример с Вивьен: разрезаю круассан на половинки (неодинаковые), каждую намазываю клубничным джемом и откусываю большой кусок. Джем кисло-сладкий, с мелкими семечками, а круассан слоистый и масляный, как и положено. По крайней мере, в кулинарном отношении мой день удался.

— Этим летом Элоиз занимается в художественном классе для lycée, то есть для учащихся старших классов, — продолжает Вивьен, ложечкой помешивая шоколад.

Не знаю точно, пытается ли она объяснить «сложный период» Элоиз или просто заполнить тишину.

Я киваю и продолжаю жевать. Все-таки я немного завидую, очень бы хотела заниматься по какой-нибудь интересной летней программе. Однако моя практичная мама всегда советовала летом работать.

Работа.

— Ой, я ведь должна была стать — м-м-м — кем-то вроде папиного ассистента? Вы знаете, где его студия?

Вивьен рассеянно кивает. Она встает и подходит к окну.

— Вот это и есть студия, — говорит она, указывая на красный сарай. Ее кольца сверкают на солнце. Она достает из заднего кармана пачку сигарет и открывает окно.

Мне хочется пойти посмотреть на студию в сарае, но голова тяжелая. Наваливается все разом: изнурительное путешествие, папино отсутствие, великолепное, но незнакомое новое окружение. Я, кажется, не спала целые сутки, а может, и больше. Сейчас я не в состоянии посчитать.

Я собираюсь спросить у Вивьен, где в доме телефон, ведь мне нужно позвонить маме и папе, но вместо этого я широко зеваю.

— Eh, bien[24], тебе надо отдохнуть, non? — Вивьен с зажатой между пальцев сигаретой поворачивается ко мне. — На втором этаже пустая гостевая комната, — добавляет она. Рядом с la salle de bain — с ванной.

Интересно, это папа приготовил комнату специально для меня? Не важно. Все, что мне сейчас нужно, это кровать, чтобы упасть. Я встаю, убираю в раковину тарелку и кружку и благодарю Вивьен, надеясь, что она поможет мне занести чемодан наверх. Но она, похоже, погрузилась в свои мысли, смотрит в окно и прикуривает. Мне не дает покоя то, что здесь, кажется, все курят. Маме бы это не понравилось.

В полубессознательном состоянии я из кухни иду в прихожую за сумками. Напротив кухни винтовая лестница, по которой я осторожно поднимаюсь, волоча за собой чемодан. Старые, истертые ступени скрипят и стонут, мне чудятся привидения.

Добравшись до верхней площадки, я замечаю слева ванную комнату. Дверь туда закрыта и шумит вода. Однако помимо воды я слышу и другие звуки: кто-то плачет. Девочка. Элоиз? Почему она плачет? Обеспокоенность перемешивается во мне с желанием узнать тайну, и я уже начинаю думать, что с этой девочкой все не так просто, как кажется.

Соседняя дверь открыта настежь, я вхожу, ставлю чемодан и хмурюсь. Это, наверное, и есть гостевая комната. Очень маленькая, двуспальная кровать и шаткий комод. Стены голые, за исключением зеркала с трещиной и большой картины с напольными часами, плывущими по голубому небу. Чудно́.

Хорошо хоть есть маленькое окошко с видом на сад. Оно впускает неровный солнечный свет и аромат цветов. Еще есть потолочный вентилятор; я дергаю за шнур, чтобы включить его, лопасти начинают лениво крутиться, едва тревожа застоявшийся воздух.

Я прикрываю дверь и бросаюсь на кровать. Матрас жесткий и негостеприимный, подушка плоская. Я вспоминаю свою комнату дома, с двуспальной кроватью и кучей подушек. Кондиционер на полную мощность, стопки книг на полках, цветные постеры Ренуара и Дега на стенах. Раньше меня раздражала монотонность, теперь я тоскую по ней. Мне ее не хватает.

Поворачиваюсь на бок и смотрю на сумку-шопер из Музея Уитни. Вот бы достать мобильник и полистать инстаграм. Написать Руби. Я бы рассказала ей про Элоиз, и лучшая подруга дала бы мне дельный совет. Пожалуй, позвоню Руби после мамы. И папе позвоню. Я всем скоро позвоню. А пока просто ненадолго закрою глаза.

Я уплываю в сон и слышу, что внизу приглушенно звонит телефон. Кажется, Вивьен берет трубку и взволнованно говорит по-французски. А может, мне все это снится. Мысли уже путаются, как бывает в полудреме. Телефон внизу снова напоминает о звонке на мой сотовый перед самой посадкой. Я представляю, что ответила, но говорю по-французски, и сверкает молния, и подсолнуховые поля, и кто-то плачет; медленно и плавно я перемещаюсь из мира бодрствования в мир снов.

ТЕЛЕФОН ВСЕ ЕЩЕ ЗВОНИТ. Громко. Настойчиво. «Разве Вивьен не ответила? — гадаю я, зарываясь головой в тощую подушку. — Нет, — тут же напоминаю себе, — это было во сне». Почему никто не отвечает? Открываю один глаз, потом второй, сажусь в кровати. Волосы прилипли к шее. Свет из окна стал другим: раньше он был ярким, золотистым, теперь приглушенный, розоватый. Под потолком крутится вентилятор. Я встаю и потягиваюсь. Я все еще сонная, но в голове прояснилось, не то что было — когда? Несколько минут назад? Сколько я спала?

«Дзынь-дзынь, — слышится снизу, — дзынь-дзынь». Потирая глаза, я открываю дверь гостевой комнаты. Ожидаю увидеть, как Элоиз выходит из ванной, с махровым полотенцем и хмурым видом. Но холл пуст.

— Ау? — голос у меня хриплый. В ответ ничего, кроме резких звонков.

Босиком спускаюсь по лестнице, звонки ведут за угол, в элегантную гостиную. Диван цвета морской волны, яркая картина на стене и письменный стол с современным компьютером и — звонящим телефоном.

Неуверенно поднимаю трубку.

— Э-э, bonjour? — решаюсь я.

— Саммер! — врывается голос мамы, она говорит взволнованно и в то же время с облегчением.

— Мама? — я моргаю и провожу рукой по спутавшимся волосам.

Мамин голос — здесь, это сбивает меня с толку. Я замираю у стола и смотрю в окно. Оно выходит на брусчатую Рю-дю-Пэн. Булочная закрыта. Я закусываю губу. Это первый разговор с мамой после ссоры.

— Почему ты не позвонила? — требует она ответа, и меня охватывает чувство вины. — Я утром проверила твой рейс, узнала, что самолет приземлился, но прошло уже десять часов!

— Погоди-ка. — Я осматриваюсь в комнате в поисках часов. — Сколько?

— Десять часов, — мама нетерпеливо вздыхает. — У нас три часа дня. А у вас, значит, девять вечера?

Ой-ой-ой. Теперь все ясно: закрытая булочная, пустой дом, розовый свет из окна. Должно быть, здесь солнце летом заходит еще позже, чем у нас. Я представляю, как шло время, пока я спала наверху на узкой кровати: Элоиз и Вивьен занимались своими делами, небо над Ле-дю-Шеман превратилось из голубого в пыльно-розовое.

— Я немножко вздремнула, — объясняю я смущенно, усаживаясь на стул. — Прости.

Интересно, можно ли считать мое «прости» иносказательным извинением за ссору? Так было бы намного проще, чем сейчас неуклюже лезть в дебри наших отношений. Мам, помнишь, как я вышла из себя, когда ты сказала, что отец может подвести? Так вот, получается, ты была недалека от истины!

— Нет, это ты меня прости, — говорит мама.

Я выпрямляюсь на стуле. Хороший способ извиняться на все случаи жизни.

— Я не хотела будить тебя, — продолжает она уже спокойнее. — Я не собиралась звонить на домашний, просто твой отец пропустил уже два вызова на мобильный. — Она откашливается. — Как он там вообще? — Вопрос звучит сухо.

Я сглатываю и смотрю в темный экран компьютера. Похоже, мама не знает, что отец в Берлине. Может, ей и не нужно этого знать. Сердце начинает колотиться чаще. Я обычно не вру маме — спасибо хорошим отметкам и малоактивной личной жизни, врать пока не приходилось. «Честность работает в обе стороны», — любит повторять мама; имеется в виду, что если я откровенна с ней, то и она откровенна со мной. В этот момент, однако, я размышляю, не стоит ли послать честность в короткий отпуск.

Ведь если сказать маме правду, меня до конца жизни будет преследовать «что я тебе говорила». Она сразу же заставит вернуться домой, и тогда все пропало: «моя судьба» превратится в пшик. То, что отца нет, конечно, огорчает и действует на нервы. Но мои страх и замешательство сразу по приезде теперь куда-то делись. Я осмелела.

— Он… в порядке, — наконец отвечаю я, ладони потеют. Я пока не соврала: отец, думаю, в порядке. Просто он в Берлине как бы. — Занят, — добавляю я, что вполне можно считать правдой, принимая в расчет слова Вивьен об открытии какого-то музея.

— Ну, он всегда занят, — хмыкает она и замолкает.

Задержав дыхание, я мысленно молюсь, чтобы мама не начала копать дальше и в конце концов не докопалась до правды.

— А ты? — спрашивает она спустя мгновение, ее голос запинается. — Ну, как там… вообще?

— Здесь очень красиво, — отвечаю я. — И еда вкусная. — Пока никакой лжи.

— Хорошо, — эхом отзывается мама, слегка откашливаясь. — А есть ли… — Она делает паузу, будто обрывая сама себя. — Ну, ты позна…

Следующие слова тонут в знакомом реве блендера. На заднем плане слышен родной голос, речь идет о чернике.

— Тетя Лидия пришла? — спрашиваю я маму, охотно меняя тему. — Чем вы там занимаетесь?

Тетя тоже работает в Хадсонвиллском колледже, как и мама, только она преподает фотографию, а не философию. И обе этим летом ведут в кампусе программы.

— Почему вы не на работе? — А вдруг мама отменила занятия, потому что волновалась за меня?

Мама прыскает со смеху.

— Ну что ты! Сегодня Четвертое июля!

Это так неожиданно, что у меня голова закружилась.

— Ой, точно! — невнятно бормочу я.

Ну вот, приехали. Я совсем недолго в другой стране, а уже забыла свой любимый праздник[25]. Я выглядываю в окно, почти надеясь увидеть бегущих по улице детей с бенгальскими огнями и американскими флажками. Но на Рю-дю-Пэн, конечно, никого.

— Мы делаем красные, белые и черничные смузи, — старается мама перекричать блендер. — Будем потом пить их и смотреть фейерверк.

Интересно, она это нарочно, чтобы я ощутила тоску и ностальгию? А ведь сработало: сердце сжалось, горло сдавило. Мне вдруг хочется рассказать маме обо всем: о том, что отец не приехал в аэропорт, что я от случайной гостьи узнала, где он, что есть еще одна невыносимая гостья, что здесь много курят… Если я сейчас же не положу трубку, то больше не выдержу и признаюсь.

— М-м-м, мне надо идти, — вырывается у меня. Я отодвигаю стул назад, будто и вправду собралась уходить.

— Куда идешь? — подозрительно спрашивает мама.

— Я… — Надо соображать быстро, я вспоминаю предложение Вивьен. — Я тут кое с кем подружилась. — А вот это, дамы и господа, уже настоящее вранье. — Я встречаюсь с ней и… м-м-м… ее друзьями в кафе.

Спасибо, Элоиз.

— Подружилась? Хорошо, — говорит мама. Но ее голос снова напряжен, будто сжимающаяся пружина. — А как ты… то есть кто…

— Оставь Саммер в покое! — кричит тетя Лидия на заднем плане. Жаль, не могу сейчас ее обнять — не придумали еще трансатлантический способ.

— Потом с тобой поговорим, мам. — Я поспешно прощаюсь. — Привет тете Лидии! С праздником!

— Передай, пожалуйста, отцу, чтобы позвонил мне, — просит мама, но уже поздно; я нажимаю отбой и возвращаю телефон на место.

Я выдыхаю, опираясь на стол, меня бросает в дрожь от неопределенности. Локтем задеваю компьютерную мышку, и экран загорается. В правом верхнем углу, где обычно часы, высвечивается 21:14. Я не понимаю, что означают эти цифры. Я вообще ничего не понимаю. Нет. Не совсем так. Кое-что я все-таки понимаю: нужно связаться с отцом, ведь мама считает, что он со мной в Ле-дю-Шеман. Вот почему с враньем сложно: оно ведет к новому вранью.

Телефон папы где-то в сумке, наверху, и я не думаю, что смогу выдержать еще один звонок родителю. Я ставлю пальцы на необычную клавиатуру — буквы расположены по-другому — и вхожу в почту. К моему удивлению, меня ждет письмо от папы, оно написано на скорую руку, в нем говорится, что он звонил сюда, но я спала, и что он пытался дозвониться до меня еще до моего отъезда во Францию. Очень сожалеет, что его нет, но предлагает мне располагаться как дома и надеется вернуться через две недели. Он меня любит, и «чао, солнышко».

Две недели? Это приводит меня в уныние. Я думала, неделя. А папа на самом деле пытался мне звонить перед отъездом? Что-то тренькает в мозгу, как далекий колокольчик, но я не понимаю, что именно. Медленно и неуклюже набираю ответ, объясняю, что́ наговорила маме, и спрашиваю, можно ли начинать наводить порядок в его студии-сарае.

Я выхожу из почты, но сразу жалею — надо было написать еще и Руби. Мне сейчас нужны ее советы по целому ряду вопросов. Я могла бы ей позвонить, номер я знаю наизусть. Но сначала проверю в инстаграме, чем она занята. Это ведь наш излюбленный метод общения после сообщений. Мы обожаем оставлять под фотографиями друг друга отзывы и шутки, понятные только нам двоим.

Я вхожу в инстаграм. На моей страничке только снимки меня с Руби, где мы корчим рожи, и моего кота Ро, который спит в смешных позах. Не загрузить ли фото, что я сделала сегодня из окна такси? Но для этого нужен мобильник. И потом, я сомневаюсь, что там получился стоящий снимок. Я листаю в ленте фотографии одноклассников с гамбургерами на гриле и розовыми кусками арбуза на бумажных тарелках. Потом дохожу до фото, от которого у меня сводит живот.

Свежая, сегодняшняя фотография Руби. Она и наша общая подруга Элис Йохансен широко улыбаются в камеру, щека к щеке. Руби вытянула руку, чтобы сделать кадр, Элис красит губы. Они в комнате Руби: я узнаю фиолетовый лакированный туалетный столик, он завален косметикой и украшениями. Подпись под фото — вот что задевает меня: «Прихорашиваемся перед вечеринкой! #деньнезависимостиздесь #красныйбелыйисиний».

Какая вечеринка? Каждый год Четвертого июля мы с Руби вместе с друзьями, которые остались в городе, идем в Сосновый парк смотреть фейерверк. Едим хотдоги и мороженое в вафельных рожках, и все прекрасно. Я знаю, что некоторые из нашей школы — такие, как Скай Оливейра, хадсонвиллская Элоиз, — устраивают пышные барбекю. Но мы с Руби никогда не стремились на такие вечеринки.

По крайней мере, я думала, что Руби не стремилась. Мне становится не по себе. Она устраивает вечеринку? Или идет к кому-то? Почему ничего не сказала? У нас вчера было много времени по дороге в аэропорт.

Я рассматриваю фото. Глаза Руби горят нетерпением. Должна признать, я надеялась, что моя лучшая подруга без меня будет грустить. Коротать лето и считать дни до моего приезда, в то время как я буду наслаждаться яркими, соблазнительными приключениями. Однако факты налицо: приключения у Руби, а я тут в пустом доме развалилась за столом.

Во мне поднимается волна зависти. Кажется, что в Хадсонвилле жизнь у всех кипит: они делают смузи и прихорашиваются перед вечеринкой, хотя и отстают от меня на много часов. Какое предательство.

«Красота! — Я печатаю яростно, попасть на нужные клавиши получается не с первого раза. — Я во Франции, и тут ПОТРЯСАЮЩЕ! — Внезапно мне нужно, чтобы она поверила, что у меня тоже жизнь кипит. — Сейчас иду в кафе, встречаюсь с новыми друзьями. Люблю тебя дважды!»

Я отправляю комментарий и выхожу, пока не успела передумать. Потом я быстро встаю, будто хочу отдалиться от собственного вранья. Чтобы успокоиться, делаю вдох. И думаю: а этому вранью обязательно быть враньем? Я качаю головой. Что со мной происходит? Я, кажется, всерьез раздумываю над тем, не пойти ли встретиться с Элоиз и ее друзьями? Не глупи, Саммер. Встреча гарантированно пройдет ужасно, но даже если не принимать это в расчет, все равно ничего не выйдет: я ведь понятия не имею, как их найти.

Только вот… Куда, Вивьен сказала, они идут? Я осматриваюсь в гостиной, напрягаю память. Кафе… Взгляд падает на картину. На ней изображен старик, он стоит между двумя розовыми кустами. Очень красиво и живо. Я сразу понимаю, что рисовал папа, внизу даже видна его стремительная подпись. Я гордо улыбаюсь. Теперь мне еще больше хочется увидеть свой портрет в галерее. Папа хорошо известен изображениями людей среди природы. На том портрете я среди маков, а этот старичок — в окружении роз…

Вот оно. Название кафе. Café des Roses. Фраза, сказанная Вивьен, возвращается ко мне целиком: «Café des Roses на бульваре Дю-Томп». Оказывается, имею понятие. Теперь нужно только определить, хватит ли смелости. Или глупости.

Я отправляюсь наверх, решив, что сначала приведу себя в порядок, а потом подумаю, идти или нет. В ванной меня ждут трудности: туалет, как это ни странно, спрятан за отдельной дверью. А душ не закреплен на стене, есть только лейка, которую надо держать в руках и которая постоянно выскальзывает из мыльных ладоней. Похоже, во Франции на удивление многое устроено иначе.

Вернувшись в свои средневековые покои, я роюсь в чемодане. Собиралась я тщательно, отбирая только те вещи, которые казались мне оригинальными. Но теперь, глядя на все это другими глазами, я понимаю, что мои джинсы в обтяжку и многослойные майки смотрятся очень просто. Прямо скажем… по-хадсонвиллски. Я пытаюсь убедить себя, что не стоит переживать из-за каких-то заносчивых французских девчонок, пусть усмехаются, но все же выбираю беспроигрышный, на мой взгляд, вариант — белый льняной сарафан, который достался мне от Руби. Пока перед треснутым зеркалом расчесываю влажные спутанные волосы, понимаю, что на ней он смотрится лучше, но и так сойдет. Надеваю вьетнамки, хватаю сумку-шопер и выключаю верхний свет.

Дверь напротив открыта, и я, чувствуя себя нарушителем границы, заглядываю в полутемную комнату. По полу разбросаны кружевные юбки, босоножки и толстые модные журналы, а также альбомы с набросками и угольные карандаши, высыпавшиеся из кожаной сумки Элоиз. Видимо, после художественной школы она побросала вещи и снова умчалась, перерыв свой роскошный гардероб. Интересно, это их с Вивьен общая комната? Сколько еще в доме комнат? Я смотрю в темноту площадки и чуть вздрагиваю. Разберусь в другой раз, при свете дня.

Я шлепаю вниз по лестнице, все еще в нерешительности, остаться или пойти. У входной двери замечаю на стене крючок. Там теперь висит только один ключ. Догадываюсь, что это запасной и я могу, воспользовавшись им, запереть за собой дверь, когда уйду. Если уйду. Я решаю, что если ключ не подойдет, то это знак. Знак, что моя миссия безрассудна и мне следует тихо сидеть дома. Если же подойдет, тогда вперед, в Café des Roses.

К сожалению, ключ легко поворачивается в замке. Я делаю глубокий вдох, расправляю плечи и выхожу в теплый вечер. На улице ветрено, и пока я иду мимо выкрашенных в пастельные тона домов на Рю-дю-Пэн, сарафан Руби колышется, касаясь моих коленок. Постепенно начинает темнеть. В воздухе все еще пахнет хлебом, но сейчас добавился еще и сладкий цветочный аромат; возможно, это жасмин. Я почему-то уверена, что, завернув за угол, попаду на бульвар Дю-Томп, прямо к фонтану с купидонами, где я сегодня видела целующихся мальчика с девочкой. Я довольно хорошо ориентируюсь в пространстве — это неожиданно, если учесть, что обычно я нерешительная и потерянная. «Этот талант ты унаследовала от отца», — неохотно сказала бы мама, и это, должно быть, правда, потому что сама мама может заблудиться даже в собственном доме.

А вот и бульвар Дю-Томп. Тихая брусчатая улица, которую я видела из окна такси, превратилась в бурлящее, сверкающее пространство, полное людей. Все общаются, целуют друг друга в щеку, курят и прогуливаются, заходят в ярко освещенные магазины и рестораны и выходят оттуда. Потрясенная, я останавливаюсь у фонтана с купидонами, почувствовав брызги на лице, а потом заставляю себя идти вперед.

В нескольких шагах от фонтана крошечный магазин с красной вывеской в форме ромба и надписью TABAC[26]. Похоже, здесь продаются газеты, сигареты, конфеты и лотерейные билеты. Рядом элегантный бутик с открытыми настежь дверями, оттуда доносится французский хип-хоп. На углу мужчина в фартуке и с тележкой жарит свежие блинчики, к нему очередь.

Больше всего здесь кафе. Все они уличные, и все похожи друг на друга — с круглыми столиками, белыми скатертями и плетеными стульями, в них полно посетителей, все не спеша едят и пьют. Я читаю названия на разноцветных навесах, мимо которых прохожу: Café Cézanne, Café des Jumelles, Café de la Lavande…[27] Меня обуревают предвкушение и ужас, может, и нет такого кафе…

Café des Roses. Вот это название, написано на красно-белом полосатом навесе рукописным шрифтом. Я резко торможу, почти натыкаясь на семейство, идущее впереди меня. Надо взять себя в руки: поправляю сарафан, сумку на плече. А мой взгляд в это время скользит по людям за столиками. Девочки заигрывают с мальчиками, у них картошка фри в бумажных коробочках. Женщины в шелковых шарфах сидят напротив мужчин с косматыми бородами, мужчины читают газеты, наверное, купили в магазине TABAC. Официанты в белых рубашках и черных галстуках разносят по столам винные бокалы и бутылки с «Перье». Я застываю при виде группы холеных хихикающих девочек… но Элоиз среди них не видно. Кажется, ее вообще здесь нет.

Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на фонтан в форме дельфина — он через дорогу. Мне бы ужасно радоваться, что не застала Элоиз и ее друзей. В то же время я еще не готова возвращаться в папин дом. То ли это из-за наэлектризованного воздуха, то ли из-за цвета предзакатного неба — розового с золотистыми всполохами. Я лезу в сумку и достаю камеру.

— Bonsoir! — раздается мужской голос у меня за спиной. Рука касается моего плеча, сердце подпрыгивает у меня в груди. — Pourquoi tu es ici si tard?[28]

Я оборачиваюсь. За тысячную долю секунды я успеваю понять, что передо мной парень примерно моих лет или чуть старше, очень симпатичный, с темно-синими глазами, смуглой кожей, взъерошенными черными волосами и острыми скулами. А также осознать, что моя камера, драгоценный Nikon DSLR, выпала у меня из рук.

Парень стремительно протягивает руку и ловит ее на лету.

Я в замешательстве смотрю на него широко раскрытыми глазами.

— Э-э-э, спасибо, merci. — Мне наконец удается открыть рот. Щеки горят. На самом деле я хочу спросить: «Кто ты такой и почему заговорил со мной?», но не знаю, как это по-французски.

— Excusez moi[29]. — У парня такое же изумленное лицо, как и у меня. — Извини, что напугал тебя. — Он говорит по-английски с очаровательным акцентом. — Принял тебя за другую.

— Ну, я не другая, — коротко смеюсь я. Закрой рот, Саммер. Прекрати сейчас же. Ветер задувает волосы мне на глаза. По совершенно непонятным причинам я продолжаю говорить. — Я… это я. Просто… Саммер. Меня так зовут.

Почему я вдруг позволяю себе разговаривать с мальчиками?

— Привет, просто Саммер, — передразнивает он, на лице расплывается заинтересованная улыбка. — Меня зовут Жак Кассель. Вот, держи, — добавляет он, протягивая мне камеру.

Мы соприкасаемся кончиками пальцев, и мой румянец становится ярче. В голову лезет вчерашнее предсказание Руби: «Найдешь себе роскошного француза…» Я кладу камеру обратно в сумку и корю себя за бредовые выводы. Чтобы этот француз стал моим бойфрендом? С той же вероятностью моя безответная любовь Хью Тайсон мог бы пригласить меня на свидание, а это из разряда научной фантастики. Хью вообще-то тихий и какой-то чудаковатый, не то что этот абсолютно уверенный в себе… Жак.

— Alors, — говорит Жак, — ты ждала столик?

— Что ждала? — Я поднимаю на него глаза.

— Столик, — повторяет он, рукой показывая в сторону кафе.

Только теперь я замечаю все остальное: на нем белая рубашка, черный галстук и черные брюки, а в руке — не той, что спасла камеру — он держит меню. Он официант. В Café des Roses. Мозг медленно сопоставляет факты. Симпатичный. Официант. Столик.

Часть меня понимает, что надо сказать non и сбежать, чтобы не оказаться в еще более глупом положении. Но другая, бо́льшая часть, понимает, что я голодна и все равно я уже здесь. А если рот занят, то меньше шансов сказать глупость.

— Oui, — наконец отвечаю я, пытаясь сохранить чувство собственного достоинства. — Столик на одного.

Жак выглядит удивленным, он поворачивается и ведет меня к маленькому круглому столу. Я, как завороженная, сажусь на плетеный стул. До этого мне не приходилось ходить в ресторан одной. Жак протягивает мне меню и исчезает, но скоро возвращается с водой в низком стакане. Ни соломинки, ни льда. Снова что-то непривычное.

— Ты решила, что заказать? — спрашивает он, доставая из кармана ручку и блокнот.

Да нет, конечно. Открываю меню, пробегаю глазами блюда. Poulet roti. Bouillabaisse. Salade niçoise[30].

— Тут все на французском, — мой голос звучит жалко, да и чувствую я себя так же.

Поднимаю взгляд на Жака и вижу, что его губы кривятся. На правой щеке ямочка.

— Ты во Франции, — замечает он.

В эту секунду я понимаю, как далеко отсюда до Хадсонвилла, до моего дома, до Хью Тайсона. Все здесь — пряные ароматы от блюд других гостей, Жак с его французским акцентом, вода безо льда и даже восходящая в небе серебристая луна — все это мне чужое. Меня охватывает беспокойство.

— Я бы хотела заказать гамбургер, — наконец прошу я. Мне хочется чего-то, что бы напоминало о доме, чего-то от Четвертого июля.

— Non, — отвечает Жак, в темно-синих глазах пляшут огоньки.

— Non? — Я опять смотрю в меню, уверенная, что видела где-то там Hamburger, если, конечно, английское слово мне не померещилось.

— Ты только что приехала в Прованс, n'est-ce pas[31]? — спрашивает Жак, у него опять хитрый взгляд.

Я киваю, злясь на то, что всем сразу ясно: я иностранка.

— Тогда решено, — говорит Жак, захлопывая блокнот. — Мои родители — понимаешь, это их кафе — они убьют меня, если я подам гамбургер американке во время ее первого ужина здесь. Я принесу тебе кое-что получше. Un moment[32].

Прежде чем я успеваю объяснить, что технически это не первый мой прием пищи во Франции, и попросить, чтобы Жак не приносил мне улиток (я знаю, что некоторым французам это нравится), Жак уходит. Когда он идет мимо столика, за которым сидят симпатичные девчонки — те, которых я заметила раньше, — все они провожают его взглядом и пихают друг дружку в бок. Очевидно, не одна я обратила внимание на самого юного и самого красивого официанта.

Девчонки смеются, болтают и чокаются стаканами с «Перье», а я кручу свои плетеные браслеты. Мне не хватает Руби. Будь она здесь, она заставила бы меня вести себя с Жаком непринужденно. Или сама вела бы себя при нем непринужденно, вызывая во мне зависть. Я делаю глоток воды. Интересно, где сейчас Руби? С Элис на вечеринке? Жаль, что телефона с собой нет. Так непривычно сидеть одной без него.

— Et voilà. — Жак уже здесь. У него прямо дар возникать ниоткуда и пугать меня до смерти.

Он ставит передо мной чашу, до краев наполненную душистым томатным супом с овощами и морепродуктами. Сверху — искусное сооружение из двух перекрещенных ломтиков поджаренного багета.

— Это bouillabaisse, — объясняет Жак, — фирменное блюдо.

— Вау! Merci.

Я колеблюсь: сфотографировать или сразу приняться за еду? Голод побеждает, и я съедаю ложку супа. Он горячий, обжигает язык, но в то же время это изумительно — в нем вкус моря и свежих трав, похоже на чабрец и розмарин. Чувствую, что Жак наблюдает за мной, и это могло бы меня смутить, не будь я так занята поеданием этого bouillabaisse. Я обмакиваю в суп кусок багета, откусываю.

— Я рад, что тебе нравится, — говорит Жак, он доволен собой. Сейчас он отвернется и уйдет. Но он пока остается. — Тебя правда зовут Саммер? — вдруг спрашивает он.

Я растерянно киваю. Неужели ему действительно любопытно?

— У нас во Франции нет такого имени. — Жак поднимает темные брови. — Здесь «лето» — été.

– Été, — эхом повторяю я, пробуя на язык еще одно новое слово, после bouillabaisse. Несмотря на испуг, я улыбаюсь. — Странно звучит для имени.

— Зато клево, non? — Жак улыбается в ответ. И к моему удивлению, садится напротив меня на плетеный стул.

С трудом глотаю.

— Почему ты… разве тебе не надо работать? — заикаясь, говорю я и смотрю на другие столы.

Жак усмехается и ослабляет галстук. Мое сердце снова подпрыгивает.

— Уже самый конец смены. — Он заговорщически наклоняется вперед. — Родители не будут сердиться, если прервусь ненадолго.

— Ты сам из Ле-дю-Шеман? — спрашиваю я. Это идиллическое место, конечно, курортный городок, но я понимаю, что тут тоже кто-то живет.

Жак кивает.

— Я здесь родился и вырос. Уже три года помогаю папе с мамой в кафе. С тех пор, как исполнилось — как это, quatorze ans? Четырнадцать. — Он смотрит на меня через стол, его темно-синие глаза блестят. — А ты откуда? — спрашивает он.

Я отвожу взгляд и съедаю еще ложку bouillabaisse.

— Хадсонвилл. — Я вспоминаю разговор с Элоиз, но Жак вроде не проявляет ни осуждения, ни снобизма. — Город в паре часов езды к северу от Нью-Йорк-Сити. Не такой город, как ваш, — уточняю я, показывая в сторону бульвара Дю-Томп. — Другой. Как бы больше похож на пригород. — Я закусываю губу, сомневаясь, что Жак меня понял.

— Oui, пригород, — улыбается он. — Я знаю это слово.

Чуть дрожащей рукой поднимаю стакан воды.

— У тебя хороший английский, — замечаю я искренне. — Жаль, я по-французски не говорю.

Ветер над нашими головами шуршит листьями лимонного дерева. Мне кажется, будто я уже не за столом, а как бы со стороны наблюдаю за своей беседой с этим красивым французом. «Это не я, — мысли как в тумане. — Это другая Саммер. Та, что не боится». За плечом Жака виден тот стол девочек, они уставились на нас, раскрыв рты. Мне понятен их шок. Сама в шоке.

Жак опускает голову, почти смущаясь.

— Я бы хотел знать английский лучше. Мы его изучаем в школе, но нужно больше практиковаться. — Он делает паузу и водит пальцем, повторяя рисунок на скатерти. — Возможно…

— Жак! — раздается сердитый окрик.

Я моргаю и поднимаю голову. У нашего столика стоит, упершись руками в бока, красивая полноватая женщина. Лет ей примерно как моей маме, на ней передник и зеленое платье. Она отрывисто говорит что-то Жаку по-французски, а он пожимает плечами и говорит: «Pardon, мaman». Я понимаю, что это его мама. Вот тебе и поблажка от родителей! Судя по ее тону, Жак устраивает себе маленький перерыв уже не в первый раз.

— Я должен идти, — зачем-то говорит Жак и встает; мама сердито отходит. Опять его улыбка, с ямочками на щеках. — Хочешь чего-нибудь еще заказать? Сладкого?

Немного сошедший румянец возвращается с новой силой. Не зная, куда спрятать пунцовое лицо, я качаю головой и прошу счет. Задержаться здесь и заказать десерт — это все равно что испытывать удачу или, проснувшись, пытаться снова заснуть и увидеть тот же сон.

Счет мне приносит сутулый пожилой официант. Предполагаю, что Жака в наказание отправили мыть посуду или выполнять другую грязную работу. Упав духом — а чего я, глупышка, вообще-то ждала? — я переворачиваю тонкий, как папиросная бумага, листок и лезу в сумку за кошельком. И замираю.

На счете, под стоимостью bouillabaisse, несколько цифр, написанных мальчишеской рукой, и текст: «Для Саммер. Если захочешь попрактиковаться во французском или помочь мне с английским. Ж.». Сердце бьется в два раза быстрее. Нет. Я не понимаю. Это что, номер телефона? Разве мальчик — и не простой, а симпатичный официант Жак — только что дал мне свой телефон? Это сон. Я все еще сплю в гостевой комнате наверху. Да? Однако вот оно, доказательство. Изумленно смотрю на счет, потом хватаю его и дрожащими пальцами кладу в сумку. Витая в облаках, я оставляю на столе сколько-то евро — скорее всего, неправильную сумму, встаю и ухожу.

Небо совсем потемнело, и луна заливает бульвар Дю-Томп слабым светом. Я не заметила, как наступила ночь. Я бреду по улице, проигрывая в голове общение с Жаком. Его многозначительная улыбка. Его слова в записке, игривые и решительные. Я не могла ему понравиться, говорю себе. Я не нравлюсь мальчикам. Наверное, я все поняла неправильно.

А вдруг? Меня разбирает любопытство. А вдруг я все поняла правильно? А вдруг Руби права? Скорей бы ей рассказать. Я громко смеюсь. Наверное, меня сочтут странной. Я смутно осознаю, что в этот час на улице людей стало меньше, кафе и магазины закрываются. Я приближаюсь к Café des Jumelles, оно еще открыто и заполнено. Когда прохожу мимо уличных столиков, краем глаза вижу то, что заставляет меня остановиться и присмотреться.

За столом девочка с золотистыми локонами, в воздушном белом сарафане. Мое настроение, прежде радостное, теперь упало. Элоиз. Она пьет из кофейной чашки и оживленно болтает с парнем и девушкой. Присматриваюсь к ним — да это же та самая парочка, что днем целовалась у фонтана с купидонами. Странно. У мальчика бледное лицо и рыжеватые волосы, он одет в футболку Daft Punk. Он обнимает хорошенькую девочку: ярко-красная помада, темная кожа, на каштановых волосах небольшой модный начес. Девушка внимательно слушает Элоиз. По виду они больше похожи не на школьных звезд, а на творческих ребят. И это тоже странно.

Я топчусь на тротуаре, соображая, как бы побыстрее смыться, но тут Элоиз поворачивает голову. У меня все холодеет внутри. Она меня видит. Голубые глаза расширяются, лицо бледнеет. Наверное, именно в таком случае говорят: «Ты выглядишь так, будто увидел привидение». Я думаю, что сделать — помахать, подойти или сделать вид, что не заметила ее. Но я могу только стоять как вкопанная.

Лицо Элоиз становится жестким и злым, она прищуривается и плотно сжимает губы. Потом поворачивает голову и что-то шепчет парню и девушке. Они оглядываются на меня. Девочка — возможно, это и есть Колетт — изучает меня, в ее темных глазах не только любопытство, но и намек на враждебность; очевидно, она знает, что мое присутствие здесь нежелательно. А вот парень выглядит глуповато, будто сделал что-то плохое, а его застукали.

И тогда до меня доходит. Я понимаю, как было дело. Элоиз и ее друзья нарочно сегодня не пошли в Café des Roses, ведь Элоиз знала, что я могу туда прийти. И вот они здесь, в Café des Jumelles, переживают мелкую неприятность — встречу, которой так и не удалось избежать.

Мне мешает ком в горле. «Почему она меня ненавидит? — думаю я, глядя в холодные глаза Элоиз. — Что я ей сделала?» Правда, для того чтобы заслужить презрение Скай Оливейры и ее команды, я тоже ничего не сделала, если не считать моих неудач в спортзале и оставленного без внимания листка с инструкцией о том, как стать популярной. Сейчас, переминаясь с ноги на ногу на тротуаре, я вдруг теряю уверенность в себе. Я нелепа. А ведь лишь несколько секунд назад я, наоборот, была охвачена радостным волнением и даже полна надежд.

Похоже, недобрый взгляд Элоиз перечеркнул то, что случилось в Café des Roses. Какая же я дурочка! Растрепанная, не замолкающая ни на секунду американка, набросилась на свой bouillabaisse и то и дело заливалась румянцем. А Жак просто хотел позабавиться. Или получить хорошие чаевые.

Ком в горле не уходит, и на глаза — того хуже — наворачиваются слезы. Я, поспешно отвернувшись от Элоиз и ее друзей, опускаю голову и иду, все быстрее и быстрее, шлепая вьетнамками по брусчатке. Элоиз, несомненно, сейчас смеется надо мной из-за того, что я просто молчала, уставившись на них.

Я бегу вниз по бульвару, мимо закрытого бутика, мимо TABAC с его ярко-красной вывеской. Вот наконец и фонтан. Каменные купидоны со своими луками и стрелами словно хохочут надо мной. Тем не менее я подхожу к ним вплотную и сажусь на бортик фонтана.

Надо бы спешить к папе домой, чтобы написать Руби, спросить, что делать и с Элоиз, и с Жаком, и со всем остальным. Но Руби, скорее всего, на вечеринке в честь Четвертого июля и не сможет мне ответить. От этого еще больше хочется плакать.

За спиной журчит фонтан. Я вздыхаю. Уезжать из Франции я не хочу — и в то же время больше всего мечтаю о домашнем уюте. Если бы я только могла оказаться в двух местах одновременно! Разделиться на две половинки, как круассан. Я запрокидываю голову и смотрю на звезды, вспоминая нашу веранду и мамины теории о вселенной. Здесь, во Франции, то же небо, что и над Хадсонвиллем. То же самое! Это кажется таким же невероятным, как и мамины теории.

Вечер становится прохладнее, я не знаю, который сейчас час. Но все сижу на краю фонтана, смотрю наверх, будто ищу ответы среди звезд.

Я ОТВЕЧАЮ НА ЗВОНОК. Подношу мобильник к уху и отхожу в сторону.

— Алло? — решаюсь я. Чувствую, как представитель авиакомпании наблюдает за мной.

Ничего не слышно, одни помехи. Сильно бьется сердце.

— Алло? — повторяю я, уже жалея, что ответила.

— Саммер?

Сквозь шум прорывается мужской голос. Хоть он мне и знаком, не ожидала услышать его здесь, в аэропорту Нью-Йорка, за считаные секунды до взлета.

— Папа? — кричу я в трубку и улыбаюсь. Я придвигаюсь к одному из коричневых сидений и поправляю сумку на плече, чтобы она не упала. Папа звонит, чтобы уточнить, когда прибывает мой рейс? По-моему, он не такой организованный. — Что случилось? — спрашиваю я.

— Послушай, солнышко… — Он замолкает, снова помехи. — Не уверен… следует приезжать… сейчас. — Его голос то исчезает, то снова появляется.

Я пальцем зажимаю второе ухо. Во мне поднимается волнение.

— Пап, я тебя не слышу! — практически кричу я; представитель авиакомпании откашливается. — Что ты говоришь?

На линии сначала треск, но потом помех становится меньше.

— Сейчас лучше? — спрашивает отец. — Я в гостинице в Берлине, и здесь ужасная связь…

— В Берлине? — повторяю я в замешательстве.

— Мисс? Прошу прощения. Мисс?

Я поворачиваю голову: представитель авиакомпании смотрит хмуро.

— Сейчас начнется рулежка, — объясняет она, в ее тоне вежливость борется с раздражением. Последнее одерживает верх. — Вы собираетесь лететь?

— Ой, э-э-э… — Я иду в ее сторону. Вдруг замечаю, что у выхода на посадку пассажиров больше нет. — Пап, подожди минутку. Мне надо пройти в самолет.

Он издает нервный смешок:

— В том-то все и дело, дорогая. Я говорю, не надо. Я останавливаюсь. Внутри холодеет.

— Не надо что?

— Давайте скорее, мисс, — недовольно торопит представитель авиакомпании.

Я слышу, как папа вздыхает.

— Саммер, я думаю, тебе не надо приезжать. — Мы оба молчим. Потом он начинает очень быстро говорить. — Понимаю, что позвонил в прямом смысле в последнюю минуту, и я искренне прошу прощения, солнышко, но я много думал и понял, что сейчас не лучшее время для визита, ну то есть потому что я в Берлине по работе и все такое, и еще могут возникнуть другие обстоятельства, так что, возможно, следующим летом…

Следующим летом? Не лучшее время? До меня не доходит смысл слов. Голова будто в тисках, ее зажимает все туже и туже, внутри разрастается боль.

— Так мне не прилетать? — шепчу я, в горле ком. — Не садиться в самолет?

— Извини, пожалуйста, солнышко, — тихо продолжает папа. — Просто сейчас не самое подходящее вре…

Его прерывает жалобный предсмертный сигнал, и наступает тишина. Я отвожу телефон от уха и тупо смотрю на пустой экран. Ну конечно. Батарейка села. Мне и самой хочется жалобно вскрикнуть и отключиться.

— Мисс, если вы не летите, — говорит мне представитель авиакомпании, — я должна закрыть двери. Простите. — Ее тон из недовольного превратился в злобный.

Поднимаю к ней голову, слезы застилают глаза.

— Папа мне только что сказал, чтобы не прилетала, — объясняю ей, будто ей есть до этого дело и она поймет.

Но мои слова для нее — сигнал к действию. Не веря своим глазам, наблюдаю, как на своих высоченных каблуках она идет к двери, ведущей к самолету. Щелк. Дверь закрывается, и я вздрагиваю. Все кончено.

Голова болит уже по-настоящему, ноги дрожат, и я просто падаю на коричневое сиденье. Прижав к груди сумку-шопер, я еле сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться. «Я думаю, тебе не надо приезжать», — сказал отец, и его голос теперь эхом раздается в моей голове. Почему он так поступил, отменил все, испортил? Не мог раньше сказать? А я строила планы, собирала чемодан, радостно предвкушала поездку — и все это перечеркнуто одним звонком. Готово. Бах. Фокус-покус.

И тут в ушах начинает звенеть мамин голос, будто родители объединили силы и сошлись в нестройном хоре. Боюсь, тебя ждет разочарование. Ты же знаешь, какой он. Я трясу тяжелой головой. Да, теперь знаю. Я испытала разочарование — можно даже сказать, сильнейшее разочарование. Я окунулась в него мгновенно и вся целиком.

Сквозь продольные окна виден гладкий белый самолет, он медленно отъезжает от выхода на посадку. «Нет!» — хочется крикнуть мне. Вскочить, сбить с ног представителя авиакомпании и с силой распахнуть эту дверь, будто в боевике. Конечно, я этого не сделаю. Не смогу. Да и не стоит стараться. Из груди вырываются душившие меня рыдания.

Представитель авиакомпании обращается ко мне, тон у нее стал добрее.

— Завтра в это же время будет еще один рейс до Прованса.

Я поворачиваюсь к ней, моргая влажными глазами.

— Это не важно, — безучастно говорю я. — Я уже никуда не лечу.

На меня наваливается усталость. Как же тоскливо, как стыдно теперь возвращаться! Позвонить маме, она — внутри все сжимается — обязательно будет в каком-то смысле ликовать. Отправить Руби сообщение, типа, представляешь, я вернулась, да я и не улетала… И весь этот треп о роскошных французах кажется сейчас таким глупым. Я вздыхаю.

Мне бы следовало одолжить у своей новой лучшей подруги, представителя авиакомпании, телефон — нужно же как-то из аэропорта добраться домой, в Хадсонвилл. Но я ничего не делаю. Замерев, я сижу в кресле, как будто оставаясь в аэропорту, я смогу предать все случившееся забвению, оторваться от реальности. Отрешенно смотрю на взлетную полосу. Гроза кончилась, и стоит тихая ночь: ни грома, ни молнии, темное небо кристально чистое.

Самолет гудит, набирает скорость и — я задерживаю дыхание — отрывается от земли, его нос задирается вверх. Уже летит. Это я лечу, вернее, должна была лететь. Я кусаю губы. Самолет поднимается все выше, унося с собой не только мой чемодан, но и все надежды и мечты. А я остаюсь здесь, и впереди у меня, скорее всего, такое лето, что хуже не бывает.

— СУПЕР! — ИЗ КУХНИ доносятся возгласы мамы. — Лидия, ты просто супер! Правда! Спасла нас от черничного дефицита!

Что-что? Открываю глаза. Я в своей постели, зарылась во все свои пышные подушки. Жалюзи в комнате плотно закрыты. Голова побаливает, а кожу на щеках стянуло, как случается, когда долго плачешь. И что там мама тете кричит про чернику? Почему я здесь, дома, а не во Франции?

Я сажусь на постели, и ко мне возвращается память. Как у выхода на посадку ответила на звонок отца. Как одолжила у представителя авиакомпании сотовый, чтобы позвонить маме, и та почти сразу появилась в аэропорту, ужасно рассерженная на папу, но в то же время испытавшая какое-то облегчение. Как мама везла меня домой, а я сидела рядом, напряженная, и старалась сдерживать слезы. Как сразу побежала в свою комнату, где всю ночь поочередно то кипела от злости, то рыдала.

Встаю, зевая и потягиваясь. В зеркале отражаются торчащие во все стороны волосы и мятая пижама — этому я совершенно не удивляюсь. Зато удивляюсь огромной трещине во всю его длину.

Да, конечно. Вот еще одно воспоминание. Вчера я, разбирая сумку, в ярости швыряла предметы куда попало. И даже фотоаппарат тети Лидии собиралась метнуть, но, к счастью, вовремя остановилась. Вместо него с размаху бросила через всю комнату путеводитель по югу Франции. Корешок книги ударился о зеркало и расколол его.

Меня передернуло: плохая примета. Семь лет счастья не будет! Потом я вспомнила, что жизнь у меня уже и так несчастная. Так что нет смысла бояться разбитого зеркала. Я босиком подхожу к окну и, подняв жалюзи, щурюсь от яркого послеполуденного солнца. Свет заливает стены комнаты и падает на любимый постер Ренуара: две сестры, одна в белом платье, другая — в розовом, поют у фортепиано. Сегодня почему-то картина кажется мне банальной. По-детски наивной.

С захламленного письменного стола доносится жужжание мобильника. Хватаю его — вдруг отец. Но нет, сообщение от Руби, она шлет их мне все утро. Я смущенно вспоминаю настоящий град сообщений, который я вчера обрушила на лучшую подругу, едва зарядив мобильник. «Чрезвычайная ситуация!!! Застряла в Хадсонвилле! Папа = враг». И все в этом роде. Руби, как все нормальные люди, спала, но ее молчание только подогревало мой пыл. Последнее сообщение, уже на рассвете, содержало что-то вроде «Ты отстой», после чего я наконец добрела до кровати и забылась сном.

Просматриваю ответы Руби и с облегчением понимаю: она не сердится на меня за безумные сообщения. Наоборот, она, как и я, подавлена и обеспокоена тем, как проходит мое лето. «Ты перезвонила отцу??? — говорится в последнем сообщении. — Да звони прямо сейчас!!! Убеди его, что тебе НЕОБХОДИМО поехать во Францию, несмотря ни на что!»

Я киваю, соглашаясь с телефоном. «Ты права, как всегда, о мудрейшая лучшая подруга!» — отвечаю я. Надо бы на самом деле позвонить отцу, ведь разговор не окончен, еще есть вопросы. И возможно, — во мне теплится искорка надежды — я уговорю его позволить мне приехать.

Перебираю залежи на столе и нахожу распечатку папиного письма с его телефонами. Волнуясь, звоню на сотовый, но в ответ лишь безнадежные гудки. Наверное, я могу принимать международные звонки, но не совершать их.

Открываю дверь комнаты и выхожу в коридор с ковровым покрытием. Дом у нас одноэтажный, и отсюда мне слышно, как в кухне разговаривают мама и тетя Лидия. Мама говорит что-то похожее на «не рассказывай». Тетя Лидия сначала что-то бормочет, а потом я четко слышу: «Почему бы не попытаться? Уже столько времени прошло!»

Почему бы не попытаться? О чем они? Я продолжаю прислушиваться, но из крана начинает литься вода. Ну что ж. Уже хорошо, что мама чем-то занята. Я разворачиваюсь и на цыпочках захожу в ее залитую солнцем спальню, где на тумбочке стоит наш домашний телефон.

Ро, наш рыжий полосатый кот, свернулся клубком на маминой кровати и приветливо мяукает. Я не обращаю на него внимания. Ро вообще-то мой кот — подарок от мамы в знак сочувствия после развода с папой, — но маму он больше любит. Она, кстати, и придумала имя: полностью его зовут Шредингер, это в честь знаменитого физика, у которого, насколько я помню, была какая-то теория про кошек. Я хотела дать ему имя Живоглот, в честь кота в «Гарри Поттере», но всякий раз, когда я его так называла, Ро начинал на меня шипеть, и я перестала.

Я сажусь на краешек кровати на безопасном расстоянии от Ро и потной рукой беру телефон. Снова набираю папин мобильник, там сразу включается автоответчик. На записи папа что-то непонятно говорит по-французски, я пугаюсь и бросаю трубку. Тогда, осмелившись, я решаю позвонить ему домой. Вдруг он уже вернулся из Берлина, и я могу прилететь.

Домашний телефон дает гудок, другой.

— Allô?

Трубку взяла девочка с тонким мелодичным голосом. Я откашливаюсь и, волнуясь, пытаюсь вспомнить хоть что-то по-французски.

— М-м-м, bonjour. Parlez-vous… м-м-м… anglais? [33] — запинаясь, спрашиваю я.

— Да, я говорю по-английски, — почти без акцента отвечает девочка. Ее дыхание слегка сбивается, будто она запыхалась. — Кто это звонит? — спрашивает она.

— М-м-м… Саммер, — отвечаю я. — Саммер Эверетт. Дочь Неда Эверетта. — Я кусаю губы. — Могу я поговорить с отцом? Это ведь его телефон?

На другом конце тишина, кажется, связь прервалась.

— Он в Берлине, — теперь девочка говорит отрывисто.

— Ой, до сих пор? — у меня вырывается грустный смешок; девочка молчит. — А вы что, его помощница? — продолжаю я. — Я должна была этим летом ему помогать, но…

— Я не помощница, — коротко прерывает девочка. — Мне нужно идти, опаздываю на встречу с друзьями.

По маминым часам я пытаюсь вычислить, сколько времени во Франции. Почти девять вечера. Интересно, кто она такая. Одна из друзей-художников, о которых упоминал отец? По голосу моя ровесница. Пытаюсь спросить у нее, можно ли передать сообщение, но в телефоне гудки. Она повесила трубку.

Прямо сама любезность. Я пожимаю плечами и кладу трубку на место. Уныло вглядываюсь в знакомый постер в рамке на стене: на простом белом фоне напечатана цитата: «Нельзя войти в одну и ту же реку дважды. Гераклит». Знаю, что в этой фразе есть философский смысл, но не совсем понимаю какой.

Ро, наверное, чует мое отчаяние и, мягко ступая, подбирается ко мне. Хочу погладить его по голове, но он выгибает спину, мяукает и кусает за палец. И здесь облом. Я встаю и сминаю в руке папино письмо. Уже собираюсь выбросить его в мамину корзину для мусора, но в последний момент останавливаюсь. Возвращаюсь в свою комнату и бросаю ненужную бумажку на стол. Потом плетусь по коридору в кухню.

Мама с тетей Лидией все еще болтают, стоя у стола спиной ко мне. Мама режет бананы, а тетя Лидия засыпает в блендер лед.

— Что это вы делаете? — спрашиваю я, мой голос звучит не так приветливо, как мне бы хотелось.

Ко мне поворачиваются два одинаковых лица. Вообще-то, мама и тетя Лидия очень разные: мама носит очки, а тетя Лидия — нет. Мамины прямые каштановые волосы ровно пострижены и доходят до подбородка, а у тети Лидии с помощью палочек для еды заколоты в озорной пучок. На маме розовая блузка с воротничком, на тете Лидии — винтажная футболка с Бобом Диланом.

Мне всегда казалось, что это здорово — иметь близнеца: у тебя есть лучший друг, и сестра, и двойник. Мама и Лидия даже работают вместе — в Хадсонвиллском колледже. Забавно представлять их обеих в кампусе: мама преподает философию, а Лидия — фотографию. Два одинаковых преподавателя Шапиро.

И у них на самом деле довольно близкие отношения. Помню, как после развода родителей тетя Лидия заходила почти каждый день, приносила пакеты с чипсами и гуакамоле собственного приготовления — называла его «целительной пищей». Они с мамой допоздна засиживались в гостиной и шептались, а я через коридор старалась заснуть. Однако в последнее время они проводят время по-разному. Для мамы нет занятия приятнее, чем послушать классическую музыку и почитать книгу о Платоне, а тетя Лидия мотается в импровизированные поездки слушать Arcade Fire и ходит на свидания с парнями, у которых все руки в татуировках и хипстерские очки. В результате я ее вижу реже, чем хотелось бы.

Сейчас они с мамой мне улыбаются.

— С добрым утром, соня, — говорит мама нараспев, ее карие глаза блестят. — Мы делаем красные, белые и черничные смузи, что же еще? У меня не было черники, а Лидия ее принесла! Кризис предотвращен.

А-а, сегодня Четвертое июля. В груди шевелится — нет, не счастье, а… назовем это не-грустью. Я обожаю этот праздник, он наступает ровно за две недели до моего дня рождения, у него вкус маминых клубничных, банановых и черничных смузи и запах зажаренных гамбургеров; он приносит с собой веселье, жару и беззаботность. Может, стоит поблагодарить папу за то, что позволил мне этим летом провести День независимости в Америке?

— Да, я герой, — говорит тетя Лидия, улыбаясь нам с мамой.

Я улыбаюсь в ответ. Мама хмыкает и возвращается к бананам.

— Итак, ребенок, — продолжает тетя Лидия беззаботным тоном, вдумчивые глаза следят за мной, — я слышала, у тебя изменились планы на лето.

Сердце сжимается.

— Можно и так сказать, — бормочу я и бросаю взгляд на маму.

Может, рассказать ей о моих сегодняшних бесполезных попытках позвонить отцу? Но это заставит ее волноваться, а она сейчас такая веселая, какой я не видела ее уже много месяцев. Даже наша вчерашняя ссора вроде забыта и прощена. Возможно, потому что в определенном смысле мама одержала верх.

— Да, я говорила с авиакомпанией! — вступает мама, глядя на меня через плечо, она прямо сама бодрость. — Сказали, что твой чемодан вернут в течение трех-пяти рабочих дней.

— Супер, — говорю я и бреду к шкафу. Достаю коробку Cheerios и зачерпываю целую горсть. Маму бесит, когда я не насыпаю хлопья в тарелку и не заливаю молоком, как все «цивилизованные люди» (ее выражение), но сегодня она не ругается. — Мой чемодан путешествовал больше меня, — бубню я с набитым ртом.

Я тяжело сажусь за кухонный стол и смотрю в окно на однообразные улицы нашего района: одноэтажные дома с квадратами газонов и тарахтением разбрызгивателей. Чуть позже, я знаю, мы с Руби пойдем в Сосновый парк смотреть фейерверк. Но что мне делать на следующий день? В голове звучит строчка из шекспировской пьесы, которую мы в этом году проходили по английскому: «Мы дни за днями шепчем: “Завтра, завтра”, так тихими шагами жизнь ползет…»[34]

— Итак, племянница моя, — громко говорит тетя Лидия, споласкивая клубнику в мойке, — у меня есть к тебе предложение.

— Лидия, — мама качает головой.

— Люси, прекрати, — отвечает Лидия. — Мы же договорились.

Я немного выпрямляюсь, сквозь туман жалости к себе пробивается заинтересованность. И о чем это у них был тайный разговор, обрывки которого я услышала?

— Какое предложение? — спрашиваю я.

Тетя Лидия поворачивается ко мне, вытирая руки о кухонное полотенце.

— Ты же знаешь, что этим летом я веду курс фотографии в колледже?

Я киваю.

— Да, как мама.

— Ну, — тетя Лидия поправляет палочку в волосах, — на снобистский философский курс твоей мамы принимают только студентов университета. А мой курс может посещать кто угодно. — При этих словах она со значением выгибает брови.

Я смотрю на нее непонимающе. Тетя Лидия смеется, всплеснув руками.

— Ну что же ты, Саммер? Будешь ходить на мой курс или нет?

— Погодите. Я? — от удивления я моргаю. Она кивает головой и опять смеется; мама с шумом открывает холодильник. — Но… я же ничего не знаю о фотографии, — возражаю я.

— Вот для этого и необходим курс, — замечает тетя Лидия. — Там учат. Кроме того, — добавляет она, ее карие глаза сверкают, — ты же понимаешь, я не могла не заметить, что ты всю жизнь что-то снимаешь. Наверняка умеешь больше, чем тебе кажется.

Тепло приливает к щекам, я пожимаю плечами.

— Все снимают. Ничего особенного.

Но ведь я и правда первая среди подружек зарегистрировалась в инстаграме, и случалось, что я целыми днями ходила с телефоном за Ро, чтобы снять его спящим. И еще я мечтала опробовать во Франции свою новую камеру, почти профессиональную…

— Камера у тебя уже есть, — добавляет тетя Лидия, будто прочитав мои мысли. Она берет из коробочки идеально спелую красную клубничку и подносит ее к свету. — Ты же знаешь, именно такие «Никоны» я даю своим студентам на время занятий.

— Правда? — Я бросаю взгляд на маму, которая что-то ищет в холодильнике.

Мой интерес возрастает. Прошлым летом моя подруга Элис ездила в Вермонт, чтобы пройти курс истории музыки. Судя по рассказам, это было круто.

— Занятия каждый день, с утра, — продолжает тетя Лидия, жуя клубнику, — а три раза в неделю после обеда практика: мы работаем в проявочной или осваиваем фотошоп. Думаю, пару раз съездим на учебные экскурсии.

Я наблюдаю за мамой, она молча выкладывает йогурт в блендер.

— Мам, ты мне разрешишь? — спрашиваю удивленно. Может, все будет как и в случае с моим нецивилизованным поеданием хлопьев, думаю я. Может, мама и отступит от своих правил на этот раз, ведь она сочувствует мне.

Мама вздыхает и поворачивается ко мне, в руке ложка.

— Допустим, разрешу, если ты действительно этого хочешь. Но лучше бы ты на лето устроилась поработать…

— Люси, — перебивает тетя Лидия, закатывая глаза. — Я же пообещала не брать с вас денег за учебу.

— Да дело не в деньгах, — сердится мама, — а в ответственности и…

Пока они пререкаются, я барабаню пальцами по столу, буквально разрываясь. Часть меня согласна с мамой: летняя работа — это проявление сознательности. И я всегда так делаю. Можно даже спросить у Руби, есть ли вакансии в кафе. Было бы здорово работать вместе, как два года назад в кинотеатре.

Но другая часть, побольше, никак не может отделаться от ощущения, что курс тети Лидии — что-то другое, новое, свежая струя.

И самая большая часть все еще надеется и мечтает, что с Францией все же что-то может получиться.

Мама с тетей Лидией продолжают спорить, а я резко, отодвинув стул, встаю.

— Пойду к Руби, — объявляю я.

Там, у Руби, мое убежище, я отправляюсь туда каждый раз, когда мне сразу не удается принять решение, а такое происходит регулярно.

Мама отворачивается от тети Лидии и кивает мне.

— Ладно, — говорит она мягко. — Хорошо вам провести время в Сосновом парке. Я оставлю тебе смузи в холодильнике.

Я понимаю, что для мамы все благополучно вернулось на круги своя. Лето, я дома, собираюсь встретиться с Руби. Еще бы на работу устроилась… Будто возможность навестить папу была сном.

— Эй, ребенок, подумай о моем предложении, — успевает сказать тетя Лидия, пока я не вышла из кухни. — Но на раздумья времени мало. Первое занятие в понедельник.

На велосипеде я еду к Руби, мокрая от пота футболка липнет к спине. Влажно, как и накануне, но небо голубое, подернутое перистыми облаками. А вообще была ли вчера гроза? Я задаюсь этим вопросом, пока работаю педалями, поднимаясь на Олений холм.

Я знаю дорогу настолько хорошо, что могла бы ехать с закрытыми глазами. Проезжаю мимо своей школы, она выглядит заброшенной, как дом с привидениями. Начальная школа в следующем квартале так же пугающе пуста, качели на игровой площадке скрипят на горячем ветру. Мы с Руби познакомились на этом самом месте, когда нам было по шесть лет.

С вершины холма мельком вижу внизу реку Гудзон. Вдоль ее берегов расположен наш городок: узкая полоска, один банк, один книжный, одно кафе, один ресторан, одна аптека… За настоящим шопингом и за реальными развлечениями нужно ехать в торговый центр — второй съезд с шоссе.

Сворачиваю за угол, на Брайар-лэйн, где живет Руби, и оставляю велосипед у ее небольшого многоквартирного дома. Собираю слипшиеся на шее волосы в высокий хвост и сдвигаю темные очки на лоб. Подхожу к двери, звоню и, когда слышу голос мамы Руби в домофоне, кричу: «Я!»

Родители Руби разошлись, когда ей было девять, и как только мои мама с папой два года спустя последовали их примеру, Руби стала мне кем-то вроде проводника по Земле разведенных детей. С одной стороны, Руби пришлось хуже, чем мне: они с мамой и братом были вынуждены переехать из большого дома в тесную квартиру. С другой стороны, Руби повезло в том, что ее отец всего лишь в Коннектикуте, а не за океаном; кроме того, он постоянно дарит ей и брату дорогую электронику и возит отдыхать на Карибы.

— Мы с тобой, Саммер, обе из разбитых семей, — сказала мне Руби, выразительно посмотрев на меня, во время одной из ночевок у меня дома. — Вот почему мы так близки.

И хотя меня грела мысль о том, что мы с Руби связаны жизненными трудностями, мне не нравилась идея распавшейся семьи. Да, отец ушел, но это не означало, что наша семья распалась или раскололась.

— «Дом разделившийся не устоит», — в темноте я тогда процитировала Руби Авраама Линкольна, мы проходили его в школе. Она расхохоталась и бросила в меня подушкой, обозвав ботаником.

Когда я выхожу из лифта, мама Руби стоит в дверях квартиры и внимательно смотрит на меня большими, как у Руби, глазами.

— Сокровище мое! — Из-за индийского акцента восклицание звучит мелодично. Миссис Сингх чмокает меня в щеку. — Как ты здесь оказалась? Разве ты вчера не уехала?

Меня словно обожгло. Надо быть готовой к тому, что этот вопрос мне будут задавать все лето. Тем не менее я рассчитывала, что к этому времени Руби уже рассказала маме обо всем.

— Руби вам не говорила? — спрашиваю я.

Миссис Сингх отмахивается, звенят стеклянные браслеты.

— Руби мне ничего не рассказывает. Целый день сидят с Элис в комнате, собираются куда-то.

У меня внутри неприятно холодеет.

— Куда собираются? — выпаливаю я. И почему у Руби Элис, а меня не пригласили? Элис нам подруга, но они с Руби не так уж и близки, чтобы проводить время вдвоем. Обычно, когда мы встречаемся с Элис, нас четверо: я, Руби, Элис и лучшая подруга Элис — Инез Эррара, которая сейчас в Калифорнии, в летнем танцевальном лагере.

— Извини, дорогая, но я ухожу, — говорит миссис Сингх, обходя меня. На ней медицинская форма и кроссовки, в руках сумка. Мама Руби — медсестра в больнице, она очень много работает. — Сегодня должно быть много травм из-за петард. — Она вздыхает и направляется к лифту. — Пока.

Я рассеянно машу рукой и вхожу в квартиру, вьетнамки оставляю в прихожей, как положено в доме Сингхов. Миную гостиную, где брат Руби Радж смотрит по телевизору «Оклахома!». В одиннадцать лет мальчишки в основном увлекаются видеоиграми, а Радж постоянно смотрит мюзиклы, как приклеенный к экрану. Он такой классный.

Странно, но я волнуюсь, когда стучу в дверь комнаты Руби. Обычно я сюда просто вламываюсь, но сейчас все не как обычно.

— Мам, ты же собиралась уходить, — распахивая дверь, ворчит Руби. Она моргает, увидев меня. — Саммер!

Я тоже моргаю. На Руби новое миленькое полосатое платье на бретельках, глаза подведены, на шее золотой кулон в виде буквы R. Поверх плеча Руби я вижу что в ее обычно аккуратной комнате ужасный беспорядок. Помады, тюбики с тушью, сережки и браслеты — все это разбросано по туалетному столику, а на фиолетовом ковре валяется одежда. Там же танцует Элис, ее глаза закрыты, из динамиков на столе доносится песня Тэйлор Свифт. В воздухе витает предвкушение чего-то и аромат цветочных духов Руби.

— Привет, — говорю я, на секунду обняв Руби. — Что тут у вас происходит?

Почему мне так неловко?

— Ты еще не поговорила с отцом? — спрашивает Руби.

— Саммер? — восклицает Элис, вытаращив глаза. Она прекращает танцевать и бросается ко мне. Элис напоминает лесную сильфиду, такая вся тоненькая и хрупкая. Снежно-белые волосы, как всегда, зачесаны наверх, маленькие косички уложены вокруг головы. Сегодня на Элис мини-платье с цветочным узором и с длинными рукавами, светлые ресницы накрашены тушью. — Ты разве не во Франции? — тихо уточняет она.

Вот опять.

— Это длинная история, — отвечаю я, в замешательстве глядя на Руби. — Что же ты, подруга, никому не рассказала о новостях?

Руби издает короткий смешок, ее щеки розовеют. Возможно, это румяна.

— Я думала, что ты уже поговорила с отцом, и все наладилось, — объясняет она, как будто оправдываясь. — Так ты поговорила? — добавляет Руби, поднимая брови.

Я мотаю головой.

— Пыталась. Не смогла дозвониться. Говорила с не очень-то вежливой французской девочкой, которая остановилась у него в доме. Я не… я не знаю, есть ли у меня шансы, — добавляю я. Когда я говорю это вслух, особенно обращаясь к Руби, к горлу подступает ком. Руби хмурится в ответ.

— Ну, ты сейчас здесь! — перебивает Элис, берет меня за запястье и тянет в комнату. — А это значит, что можешь пойти с нами!

— Пойти с вами куда? — требую я ответа от Руби. По спине бегут мурашки — у меня появляется смутное подозрение.

Руби отходит к туалетному столику и начинает перебирать украшения.

— Ну, я тебе не говорила, знала, что ты не захочешь идти, и потом ты летела во Францию, и это, конечно, гораздо интереснее… — Она говорит быстро, прямо как папа вчера вечером. Внутри у меня холодеет. — Но Скай устраивает барбекю дома, вечеринка скоро начнется, и у нее со двора чудесно видно фейерверк…

— Погоди-ка, — перебиваю я c недоверием, вокруг все плывет. — Скай? Скай Оливейра? Та самая, которую ты называла квинтэссенцией зла, воплощенной в человеческом обличье?

— Прямо так и говорила? — Руби улыбается, надевая на руку большую связку плетеных браслетов. Я вдруг чувствую как собственные браслеты плотно сжимают мои запястья. — Ну то есть да, она иногда бывает резкой…

— Наверное, ее в детстве недостаточно обнимали, — говорит Элис и садится на кровати в позу лотоса.

— Лучше бы ее удав обнял, — бормочу я.

Мысли путаются, я плюхаюсь рядом с Элис на покрывало с узором из индийских огурцов. Как все это понимать? Скай была нашим врагом номер один с тех самых пор, как приехала в Хадсонвилл два года назад: эти супердлинные волосы, спортивные успехи и язвительные замечания. У нее быстро появилась целая армия двойников, и Скай начала охотиться на слабых и беззащитных. Руби, Элис, Инез и я никогда не становились их мишенью, но мы постоянно ощущали презрение.

— Фу, Сам-мер! — хором тянули Скай и ее приближенные, когда у меня, как всегда, волейбольный мяч при подаче не перелетал через сетку.

В девятом классе просто от скуки Скай поставила в коридоре подножку Руби — у нее даже учебник улетел. Руби же со свойственной ей невозмутимостью просто подняла книгу и засмеялась:

— С футболом у тебя так себе, Скай.

А теперь Руби собирается на ее вечеринку?

— Я подумала, там может быть весело, — объясняет Руби и встречается со мной взглядом в зеркале туалетного столика. — А то мы всегда делаем одно и то же, год за годом…

— Сосновый парк! — перебиваю я, ком в горле растет. — Нам же нравится Сосновый парк. Разве тебе не нравится Сосновый парк? — спрашиваю я у Элис, надеясь обрести союзника.

— Я обожаю природу, — мечтательно говорит Элис, при этом она, распрямив ноги, выходит из йоговской позы и встает с кровати. Не спеша двигаясь, она оказывается рядом с Руби у туалетного столика и начинает рассеянно выбирать помаду. — Но ведь вечеринка будет у Скай во дворе…

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

— А как получилось, что вас вдруг пригласили?

Руби теребит цепочку на шее, водя кулоном с буквой R вверх-вниз.

— Да Скай на днях зашла в кафе и пригласила, — объясняет она беззаботным тоном.

— С каких это пор ты стала запросто болтать со Скай? — спрашиваю я и слышу в своем голосе обвинительные нотки. На самом же деле я хочу узнать вот что: с каких это пор мы с тобой перестали все друг другу рассказывать?

— У-у-у, — произносит Руби вместо ответа. Она хватает со столика телефон. — Давайте-ка перед выходом сфоткаемся.

— Саммер, и ты с нами! — зовет Элис и рукой делает мне знак подойти. Она позирует рядом с Руби, держа помаду у рта, они обе широко улыбаются, глядя в телефон.

Когда я встаю с кровати и иду к ним, не могу отделаться от ощущения, что увязла в чем-то сладком и липком. Становлюсь по другую сторону от Руби и улыбаюсь, зная, что выглядит это неестественно. Руби делает кадр за кадром, она прижалась щекой к Элис, а меня не покидает мысль, что на этих фото я лишняя. Будто откуда-то вырезали и вклеили здесь — плохая работа в фотошопе.

Руби удовлетворенно опускает сотовый и принимается выкладывать фото в инстаграм, а Элис возвращается к зеркалу, чтобы снова заняться помадой. Я отворачиваюсь и глотаю слезы, которые так и норовят вырваться наружу. Какая неприятность. Я-то думала, со слезами покончено еще вчера. Изучаю цветные гобелены на стенах — несколько лет назад Руби купила их во время поездки в Индию. В этой комнате всегда было что-то яркое, заграничное, и поэтому приходить сюда было для меня спасением. Это был — есть — мой второй дом.

— Эй, малыш. — Руби дотрагивается до моей руки, я напрягаюсь. — Ты в порядке? — тихо интересуется она.

— Просто устала. — Соврав, я тру глаза. — Не думаю, что в состоянии идти на вечеринку, — добавляю торопливо, и это правда. Даже представить себе не могу, что придется тащиться домой к Скай вместе с грузом несостоявшейся поездки и внезапно возникшей натянутостью — это ведь натянутость? — в отношениях с Руби. Кивать и улыбаться всем из школы, хотя они мне не по душе, и чувствовать себя еще более неловко, чем обычно? Нет уж, спасибо.

— Уверена? — Руби задает вопрос, но выглядит рассеянной, смотрит в мобильник, проверяет, лайкнул ли кто-то ее новое фото.

— Я ведь даже не одета, как надо, — говорю я, и это правда. На мне жалкая футболка из дневного лагеря Ассоциации молодых христиан и старые джинсовые шорты. Все мои хорошие вещи в чемодане, который по идее должен вернуться ко мне в течение трех-пяти рабочих дней.

— Возьми что-нибудь у Руби, — не унимается Элис. Но я уже качаю головой и прошу их писать мне о том, что будет на вечеринке, хотя на самом деле мне это совершенно неинтересно. Я обнимаю Элис, прощаясь с ней, и поворачиваюсь к Руби.

— Люблю тебя дважды, — произносим мы хором и смеемся.

Руби требует держать ее в курсе о ходе операции «Уговорить папу», я покорно соглашаюсь. На секунду мне даже кажется, что все в порядке, что я выдумала всю эту холодность.

Я ухожу, а Руби и Элис, болтая, продолжают готовиться к вечеринке — вечеринке у Скай Оливейры. И тогда я понимаю, что нормального в этих обстоятельствах мало.

На улице я щурюсь от послеполуденного солнца и опускаю на глаза темные очки. Хочется вернуться домой, залечь в своей комнате. Спрятаться. Мама любит посмеяться над тем, что я верю в астрологию, но мой знак — Рак, и я действительно бываю похожа на краба: если не в состоянии справиться с внешним миром, забираюсь в панцирь.

Я сажусь на велик. Успокоиться не получается. Я взвинчена. И тогда я пускаюсь вниз с Оленьего холма. Приятный, похожий на мескитовый аромат несется из дворов, где жарят барбекю. Группа детишек бросается через улицу, размахивая палочками с красной, белой и синей блестящей мишурой. Мне приходится резко затормозить, и я, как старуха, кричу им, чтобы были осторожнее. Они не обращают на меня внимания.

Я жму на педали, несусь вдоль домов и тротуаров, которые прекрасно знаю. Мимо больницы, где работает мама Руби и где родилась я. Где мне, восьмилетней, накладывали швы, когда я свалилась с велосипеда. Папа сжимал мою руку, а врач скорой зашивал мне коленку. Так странно об этом думать — папа тогда проводил время с нами. Хотя и не так уж много времени. Уже тогда он часто ездил в Европу, выставлялся, стараясь продать картины. Возможно, отношения моих родителей дали трещину еще до развода, точно так же почва имеет дефект до того, как начинается землетрясение.

Добравшись до подножия холма, сворачиваю на Грин-стрит[35], нашу главную улицу. Думаю, название ей не очень-то подходит, потому что здесь, как и во всем городе, преобладает не зеленый, а серый цвет. Серый асфальт, серые уличные фонари, вязы с серыми стволами. И река Гудзон, текущая вдоль улицы, всегда в серой ряби, даже если погода ясная и небо голубое.

Сегодня, конечно, город мертв, ну, по крайней мере, мертвее обычного. Никто не прогуливается, мне попадается лишь несколько машин, которые едут со скоростью улитки. Все закрыто: аптека «Поправляйся», Хадсонвиллский банк, ресторан изысканной итальянской кухни «Оролоджио», магазин антиквариата мисс Черил, паб Пи-Джея, ресторан «Сычуаньская кухня». Вдалеке слышен одинокий свисток поезда пригородной железной дороги «Метро-Норт».

Я проезжаю мимо книжного магазина «Между строк», где работала прошлым летом. Похоже, владелец, мистер Фитцсиммонс, пошел на поводу у своей страсти к накопительству: стопки книг в витрине такой высоты, что из-за них ничего не видно. Рядом с книжным — «Лучше латте, чем ничего»[36], кафе, где работает Руби. Понимаю, что забыла спросить ее про вакансии. А хочу ли я работать с Руби? Перебираю плетеные браслеты на запястье. Может, все-таки стоит вместо этого пройти курс тети Лидии?

Внутри шевелится что-то похожее на радостное предвкушение. Или я просто проголодалась? Ведь я ничего не ела, кроме той горсти колечек. Но я точно знаю, где сейчас можно хорошенько перекусить.

Меня подстегивает упрямство, и я доезжаю до конца Грин-стрит, два раза резко поворачиваю влево, и вот он, мой пункт назначения — Сосновый парк. Какая разница, что там сказала Руби? Сегодня надо быть здесь. Я демонстративно ставлю велик к забору, засовываю темные очки в задний карман и иду по траве.

Семьи раскладывают на газоне подстилки, занимая места, чтобы позднее смотреть фейерверк. Я вдыхаю терпкий запах сосны, который смешивается с праздничными ароматами жареной еды от лотков, расставленных по периметру газона. Вижу, как мистер Фитцсиммонс, мой седовласый начальник из книжного, с баллоном спрея от насекомых усаживается на раскладном стуле. Замечаю Раджа, брата Руби, он с друзьями кидает фрисби. Забавно, мы только что виделись у Руби. (Когда? Как давно это было?) Я меняю направление, избегая встречи: Руби не нужно знать, что я здесь.

На сцене-раковине в центре парка мэр Хадсонвилла регулирует микрофонную стойку. Мэр Розен-Тайсон — элегантная блондинка, носит модные деловые костюмы. И совершенно случайно приходится мамой Хью Тайсону. Высокий симпатичный афроамериканец рядом с ней — папа Хью, а также глава администрации. Обычно Хью тоже здесь — на сцене с родителями или сидит в сторонке на траве и что-то пишет в молескине. Конечно же, я никогда не общаюсь с Хью во время фейерверка в Сосновом парке, а вцепляюсь мертвой хваткой в руку Руби и наблюдаю с безопасного расстояния.

Я знаю, что в этом году Хью здесь нет. Накануне вечером между сообщениями Руби я листала инстаграм. Хью выложил фотку Эмпайр-стейт-билдинг и подписал, что он в Нью-Йорке, в гостях у двоюродного брата. Социальные сети — очень удобный инструмент для сбора сведений о предмете обожания, при этом разговаривать ни с кем не надо.

Я направляюсь к лоточникам, минуя парней, торгующих светящимися палочками и американскими флажками — ерундой, которую мы с Руби всегда покупали и к концу вечера выбрасывали. У одного из лотков я заказываю хот-дог с добавками — горчицей, кетчупом, соусом релиш и высокой горкой жареного лука. Еще беру большую колу и, чтобы уже вконец разориться, ванильно-шоколадное мягкое мороженое в вафельном рожке. Расплачиваясь, я обнаруживаю в кошельке евро, и меня охватывает печаль. Жалко.

Стараясь ничего не уронить, я несу свою добычу к скамейке. Сначала уминаю хот-дог, наслаждаясь знакомым солоноватым вкусом. Как-то мы с Руби съели каждая по два хот-дога, а потом была вареная кукуруза, мороженое и сладкая вата, и мы еще удивлялись, почему всю ночь болели животы. Я улыбаюсь этим воспоминаниям, тоскую о прошлом и пью колу. Уже собираюсь приступить к мороженому и тут замечаю двух маленьких девочек со светлыми волосами. Наверное, сестрички; босые, они между сосен делают колесо.

Мелькают их зеленоватые от травы ступни, девочки падают и хохочут. Одна вскакивает и несется к лоткам, кричит на ходу что-то про корн-доги, другая бросается за ней, все еще смеясь.

Я пытаюсь проглотить ком в горле, запив колой, но не могу. Мы с Руби были теми девочками. Были. Прошедшее время. Время прошло, но я застряла в Сосновом парке. Внезапно становится противно и грустно: мне почти шестнадцать, руки липкие от потекшего мороженого, рот в кетчупе, как у маленькой. Здесь, в парке, нет моих ровесников. Здесь дети, как Радж, или старики, как мистер Фитцсиммонс. Руби поняла раньше, чем я: нам здесь больше не место.

— С Четвертым июля, Хадсонвилл! — объявляет со сцены мэр Розен-Тайсон, и я встаю. — Мы с супругом очень рады приветствовать вас…

Я выбрасываю остатки мороженого в мусор и колу туда же. Пробиваюсь сквозь стекающуюся в парк толпу и снова сажусь на велик, размышляя, где мне место. Какое-то угрюмое любопытство гонит меня вперед, и вот я на Арджайл-роуд. Арджайл считается у нас в городе модной — это из-за огромных дорогих домов в несколько этажей. Этим вечером дома похожи на белых слонов, спящих под бледно-оранжевым небом.

Слона Скай Оливейры обнаружить нетрудно: к почтовому ящику привязаны серебристые воздушные шары, а со двора доносится громкая музыка. По усыпанной гравием дорожке идут несколько ребят из школы.

Дом Хью Тайсона через дорогу от Скай. В Хадсонвилле все в общем-то знают, кто где живет. (Я даже баловалась наблюдением за Хью — проезжала на велосипеде как бы между делом мимо его дома по выходным.) Впрочем, если бы он не был сейчас в Нью-Йорк-Сити, на вечеринку к Скай его бы все равно не пригласили: он недостаточно популярный. Хотя Руби с Элис ведь идут, так что кто знает… Видимо, все возможно в этом перевернувшемся с ног на голову мире.

Медленно слезаю с велосипеда. Что я задумала? Мне жарко, я вся в поту, ноги болят от долгой езды на велосипеде. Чувствую, что пряди выбились из хвоста. Должно быть, выгляжу ослепительно. Не может быть и речи о том, чтобы просто войти во двор, да мне этого и не нужно. Я не такая смелая и не такая глупая. Но чего-то мне все-таки хочется. Наверное, взглянуть. Увидеть. Может быть, разобраться.

Я стараюсь как можно тише везти велосипед по гравию. Крадусь на цыпочках, будто я вор и меня могут в любой момент поймать. Мне удается обойти дом и встать в тени двух больших кустов. Затаив дыхание, я пытаюсь рассмотреть двор. Переживать было нечего — на меня никто не смотрит. Все слишком увлечены праздником (судя по всему, великолепным), чтобы думать о какой-то девочке, которая подглядывает, притаившись на задворках.

Играет живая музыка, повар (похоже, профессиональный) жарит стейки и креветки. Девушки в облегающих блестящих платьях и в босоножках на высоких каблуках осторожно ходят по ухоженному газону, ухватившись за руки парней, у которых волосы уложены гелем. На длинном столе возвышается красно-бело-синяя башня из кексов и красно-бело-синяя башня из пирожных макарон, а также миска с чипсами — из них, видимо, было трудно сделать башню.

Ну да, на мгновение я соглашаюсь с Руби и Элис, которым так хотелось попасть сюда. Любому захочется. Будто заглядываешь в страну чудес, где другая жизнь, все красивые и ухоженные, едят стейки, а не хот-доги. Скай Оливейра с парочкой клонов позирует для фото. Все трое в одинаковых позах: рука на бедре, голова чуть набок, длинные волнистые волосы переброшены на одно плечо, легкий наклон, не слишком широкая улыбка. Жутковато! У меня вдруг возникает желание достать сотовый и снять эту картинку. Снова вспоминаю курс фотографии тети Лидии и чуть улыбаюсь сама себе.

Съемка окончена, и Скай начинает флиртовать с красивым темноволосым мальчиком, я его узнаю, это Генджи Танака, он будет в выпускном классе на следующий год. Потеряв интерес, я отворачиваюсь от них, и мой взгляд падает на Элис. Она сосредоточена на оркестре, двигается в такт музыке и ест синий кекс. Благодаря природной мягкости Элис всегда в своей тарелке. Похоже, и сейчас она не испытывает неловкости. У меня все внутри сжимается. Элис это сделала, она пришла, а это значит, что и Руби тоже здесь. Так ведь?

Я начинаю рассматривать толпу, в горле ком. И наконец нахожу ее — полосатое платье на бретельках, золотая цепочка с R. Моя лучшая подруга в самом дальнем углу двора, возле стола с напитками. Высокий парень рядом с ней — уложенные гелем светлые волосы, голубая рубашка на пуговицах — наливает пунш в две чашки и протягивает одну Руби. Мальчик — наш одноклассник, Остин Уилер, звезда баскетбола, без проблеска интеллекта во взгляде. Я-то думала, что Остин встречается с одним из двойников Скай, но, оказывается, не знаю всех последних новостей из жизни представителей высших социальных эшелонов.

Руби смеется шутке Остина, ее глаза блестят. Остин тоже смеется. У меня тесно в груди. Руби давно считает Остина симпатичным, да все так считают, его привлекательность — объективный факт. Но нравится ли он ей? Руби наклоняется к нему, кладет руку ему на плечо. Она же мне говорила, что хочет этим летом влюбиться. Уже тогда имела в виду Остина? Почему мне не сообщила? Что еще она от меня скрывает?

Несмотря на вечернюю жару, меня вдруг пронизывает холод. Я привыкла, что Руби заигрывает с мальчиками, и привыкла завидовать этой ее способности. Не это меня сейчас смущает. А то, что Руби и Элис на этой модной вечеринке и среди этих модных людей чувствуют себя как дома. И что я, наверное, какая-то не такая, раз не хочу этого — ни популярности, ни привилегированности. И вдруг я понимаю, как тогда, в Сосновом парке: здесь мне тоже не место.

Чувствую, что вот-вот опять расплачусь. Я спешу назад, вцепившись в велосипедный руль, мои вьетнамки шуршат по гравию. Буквально сталкиваюсь с вновь прибывшими гостями — те же мальчики с нагеленными волосами и девочки в обтягивающих платьях, но без извинений сажусь на велик и как можно быстрее кручу педали.

Пара слезинок все же скатывается по щекам, и я, будто в тумане, сворачиваю на Колледж-авеню. Я сюда не собиралась, но это, по крайней мере, недалеко от дома. В голове каша, мысли перескакивают с Руби на Остина, с Соснового парка на Хью Тайсона, с отца — почему-то — на холодную девочку, которая ответила на звонок во Франции.

Слева от меня возвышаются серые каменные ворота Хадсонвиллского колледжа, я останавливаюсь посреди улицы. Я здесь совершенно одна: все остальные на барбекю, на террасе, на крыше — ждут фейерверка. Солнце еще не село, но небо постепенно темнеет. Сощурившись, смотрю сквозь ворота на пустой кампус. А вдруг то, что я случайно приехала именно сюда и именно сейчас, — это знак? Возможно, мне и вправду стоит попробовать заняться чем-то новым.

Я уже не плачу, когда доезжаю до Рип-ван-Винкль-роуд[37], моей улицы. Бросаю велик на крошечном газоне и, запыхавшись, вбегаю в дом. Мама и тетя Лидия сидят на террасе, пьют смузи из пластиковых чашек.

— Саммер? Почему ты не в парке? — восклицает мама.

Я только качаю головой — нет настроения объяснять — и опускаюсь на мягкую скамейку. Вот здесь мы и сидим вечерами, смотрим на звезды и разговариваем о безумных теориях, вроде той, что о параллельных мирах.

Тетя Лидия, по другую руку от мамы, наклоняется и протягивает мне свою чашку.

— Здесь видно лучше, чем в Сосновом парке, — иронизирует она, и я благодарно ей улыбаюсь.

Делаю большой глоток холодного, густого напитка и говорю:

— Тетя Лидия?

— Да, ребенок? — Ее лицо обращено вверх, хотя ничего пока не происходит.

Небо синеет спокойной темнотой. Забавно, что очень скоро оно озарится огнями, преобразится.

— Я бы хотела — если еще не поздно — пройти твой курс фотографии, — говорю я.

— Ты серьезно? — удивляется мама.

Я и сама немного удивлена.

— Конечно, пожалуйста, — говорит тетя Лидия. Она широко улыбается мне. — В понедельник, в девять утра. Уитман-холл. Не опаздывай.

Она опять переводит взгляд к небу, я тоже, а через секунду и мама. Втроем мы сидим молча и смотрим вверх, затаив дыхание. Ждем, когда небо взорвется множеством красок, ждем, когда все изменится.

ЕЩЕ СЛИШКОМ РАНО. Медленно вхожу в арку ворот Хадсонвиллского колледжа. Я думала, от дома до кампуса идти гораздо дольше, и не рассчитала. Теперь надо чем-то занять время до занятий. Я замедляю шаг и машу рукой Максу, приветливому охраннику в будке у ворот. Я знаю Макса Сигала с самого моего детства. Да его все знают. Он уже стал неотъемлемой частью кампуса. Синяя униформа, бумажный стаканчик кофе, бритая голова и аккуратная темная борода — все это не меняется уже многие годы.

— Доброе утро, Саммер! — кричит Макс, в карих глазах огонек. — На занятия по фотографии пришла, к тете?

Я киваю, поправляя лямки рюкзака. Его немного оттягивают камера Nikon и тетрадь.

— Как вы догадались? — спрашиваю я, мне интересно, можно ли принять меня за студентку. На мне джинсы, вьетнамки и серая худи «Хадсонвиллские соколы», мама купила ее в университетском магазине в прошлом году.

Макс пожимает плечами и делает глоток кофе:

— Мне рассказала Люси, твоя мама. Ты молодец! — На его лице мелькает такое выражение, будто он хочет еще что-то сказать, но продолжения не следует. Может, он и про Францию знает? Мама с ним общается, могла поделиться. Я немного злюсь.

Сзади подъезжает машина и сигналит, я киваю Максу и вхожу в ворота. Шлепая по дорожке из каменных плит, направляюсь к Уитман-холлу. Утро прохладное, на улице свежо, июль как бы заигрывает с сентябрем. Идеально ровные зеленые газоны и здания из красного кирпича на территории кампуса яркие и будто чисто вымытые.

Прохожу через внутренний квадратный двор, студенты-жаворонки уже лежат на траве: читают, с кем-то переписываются. Другие, зевая, выходят из общежития, в руках теннисные ракетки. Летом жизнь в колледже не замирает, идут учебные и спортивные программы.

Приостанавливаюсь у Саган-холла. Там мамин кабинет, но она здесь появится только после обеда. Я вспоминаю, как приходила сюда, когда была маленькая, мечтала учиться в Хадсонвиллском колледже. Теперь же кампус будто уменьшился в размерах и знаком до мелочей, и я бы хотела поехать учиться куда-то далеко, например, в Париж, в Сорбонну, чтобы почаще общаться с папой. Однако, может, настало время пересмотреть планы. В кармане худи вибрирует телефон. Достаю его и вижу, что минуты пролетели незаметно, уже почти девять, и пришло сообщение от Руби.

«Удачи на занятиях! — пишет она. — Сейчас направляюсь в “Лучше латте”. В обед встречаюсь с Остином!!! Ура! P. S. Как идет операция “Уговорить папу”?»

Я хмурюсь и иду дальше. С самого Четвертого июля я переживаю из-за своей лучшей подруги. Но мы обе ведем себя как ни в чем не бывало. Наутро после вечеринки у Скай Руби написала, что все было великолепно, что была живая музыка и шеф-повар и что она весь вечер общалась с Остином Уилером. Я подыграла ей, написав «Вау!», будто не видела всего этого своими глазами. Потом, когда в четверг мы с Руби и Элис пошли в кино, никто ни слова не сказал о вечеринке.

Пока поднимаюсь по каменным ступеням в Уитман-холл, мои пальцы зависли над сотовым. Я хочу написать в ответ: «Что происходит? Ты правда собираешься встречаться с Остином Уилером? Ты теперь популярная?» Но вместо этого я пишу: «Тебе тоже удачи! — и добавляю: — С папой никакого прогресса». По крайней мере, это правда.

Вечером 4 июля папа прислал письмо. Сильно извинялся, что отменил все «вот так», сказал, что пока он еще очень занят в Берлине, но «совсем скоро поговорим, солнышко». Письмо я удалила.

Открываю тяжелую деревянную дверь Уитман-холла и спешу по коридору. Дойдя до аудитории 122, делаю глубокий вдох. Чувствую, что не готова к целому классу незнакомых студентов. В выходные я не общалась ни с одним человеческим существом, если не считать мамы. Руби была у отца в Коннектикуте, так что я сидела в своей комнате и читала путеводитель по югу Франции. «Почти так же хорош, как и поездка!» — обещал подзаголовок. Но глянцевые фото подсолнуховых полей и брусчатки и описания необычных кафе — наихудшее испытание для человека в моем положении.

Стараясь заглушить нервозность и мысли о Франции, я вхожу в аудиторию. Здесь пахнет не неприятно, похоже на старые пыльные книги. Столы и пол из темного дерева, большие окна выходят на студенческий городок. Совершенно не похоже на кабинеты в моей школе, с лампами дневного света и ковровым покрытием. Только бы со всем справиться.

Тети Лидии еще нет. Некоторые студенты еще подходят, другие рассаживаются по местам. Молодежь, пара человек маминого возраста, две пожилые женщины (я узнаю их, прошлым летом они частенько заходили в книжный магазин). И вдруг — мне приходится присмотреться. Там, на последнем ряду, я вижу лицо, которое знаю еще лучше: бледная кожа, короткие красные волосы, черная помада. Рен Д'Амико из моего класса. Не ожидала здесь увидеть кого-то из школы.

Я вяло машу ей, она настороженно изучает меня из-под густой челки. Рен вызывающе, откровенно странная. Она может маркером выводить слова песни на руке или посреди урока математики ляпнуть что-нибудь несуразное о путешествиях во времени. Рен и сама будто телепортировалась из другого времени (если не считать краски для волос). Она носит юбки и платья в пол, всегда читает какой-нибудь роман девятнадцатого века, не зарегистрирована ни в одной из социальных сетей, и, по слухам, даже сотового у нее нет.

Скай и ее клоны просто обожают издеваться над Рен. Прошлой весной она заболела гриппом, они придумали ей прозвище «Тифозная Ренни» и создали в инстаграме фейковый аккаунт под этим именем. Уверена, что Рен об этом так и не узнала. А если бы и узнала, то была бы скорее польщена.

Я раздумываю, не послать ли Руби сообщение: «На курсе фотографии со мной Тифозная Ренни!» Мы с Руби никогда в открытую ни над кем не издеваемся, как Скай и ее клоны, но можем иногда над кем-то посмеяться, когда мы только вдвоем и никто нас не слышит, а на публике мы как Швейцария — олицетворение нейтралитета и дипломатии. Но сейчас что-то, кажется, изменилось, будто известные мне границы сдвинулись. Я кладу мобильник обратно в карман.

Недалеко от Рен два свободных места. Я уже хочу занять то, что подальше, у прохода, но тогда будет слишком очевидно то, что я ее избегаю. Сажусь рядом с ней, но она отодвигается от меня. Надеюсь, тетя Лидия не будет слишком часто давать задания для работы с партнером.

— Добро пожаловать, начинающие фотографы! — восклицает тетя Лидия, с огромной коробкой входя в класс. Все садятся ровнее. — Я ваш преподаватель, Лидия Шапиро, — продолжает она, опуская коробку на стол перед аудиторией, — но если вы не будете называть меня Лидией, я почувствую себя такой же древней, как дагеротип. Если вам неизвестно значение этого слова, то этим летом вы его узнаете, я вам обещаю.

Она улыбается и обводит взглядом ряды студентов. Когда доходит до меня, ее улыбка становится чуть-чуть шире, и я напрягаюсь. Не надо никому знать, что я ее племянница, и думать, что набиваюсь в учительские любимчики. Особенно потому, что я понятия не имею, что такое дагеротип.

— На курс записалось четырнадцать человек, — продолжает тетя, сверяясь с листочком бумаги на коробке, — но здесь вас только тринадцать. Может, кто-то один струсил.

Класс хихикает, а я думаю: дурное предзнаменование.

— Здесь, — добавляет тетя Лидия, похлопывая по коробке, — камеры, которыми вы будете пользоваться этим летом. Я раздам их в конце занятия. — Она поднимает руки и поправляет палочки для еды, на которых держится ее пучок. Я думала, что на занятие тетя оденется более официально, но на ней футболка Rolling Stones и джинсы, будто она собирается посидеть у нас на кухне. — Для начала у меня к вам… — Она замолкает, потому что дверь класса открывается.

Тетя Лидия смотрит на стоящего в дверях.

— Здравствуйте, опоздавший, — говорит она. — Вы, должно быть, наш четырнадцатый.

Опоздавший входит в класс, мое сердце останавливается. То есть останавливается в полном смысле слова, перестает качать кровь по телу. Потому что опоздавший, четырнадцатый, студент — Хью Тайсон. Невероятно, но вот он стоит, руки в карманах, за спиной рюкзак. Выглядит как всегда: темные коротко стриженные волосы и светлые серо-зеленые глаза за очками в черной оправе. Хью здесь. Как? Почему? Разве он не должен сейчас быть в Нью-Йорк-Сити? Или, как обычно летом, помогать маме в кабинете мэра (спасибо, инстаграм!)?

— Извините, — говорит Хью тете Лидии своим низким, хрипловатым голосом и потирает затылок. — Хотел бы, чтобы у меня было хорошее оправдание, но его нет. Честно говоря, я просто потерял счет времени.

Пара студентов усмехается, а тетя Лидия качает головой и говорит:

— Ну что ж, вам баллы за честность. Там есть свободное место. — И показывает рукой на парту рядом со мной.

Мое сердце снова приступает к работе и теперь гонит всю кровь мне в лицо. Не верю своим глазам — Хью идет по проходу. Я знаю Хью Тайсона с начальной школы, но влюбилась только года два назад. Он рос обычным мальчишкой, хотя в отличие от большинства был немного стеснительным, не хулиганил и очень любил читать. Я знала, что его мама сначала была помощником мэра, а потом и сама стала мэром. Хью же был лишен того шарма, каким обладают политики. У него было несколько таких же умных друзей (один из них недавно разработал обучающее приложение, не шучу), но в основном Хью был сам по себе: читал или писал в одиночестве, сидя в столовой. Он никогда не занимал мои мысли.

Но однажды на уроке английского в девятом классе, когда мы представляли свои проекты о поэтах, Хью делал доклад о стихотворении Роберта Фроста «Другая дорога». Я думала о своем и смотрела на лампы дневного света, как вдруг Хью сказал что-то цепляющее о сожалении и о вторых шансах, и я взглянула на него. И будто впервые увидела.

Он симпатичный, вдруг поняла я, рассматривая живые глаза и широкие плечи Хью, пока он дочитывал доклад. Очень симпатичный. По моему телу разлилось тепло. Почему больше никто этого не видит? Было такое ощущение, будто я открыла новую планету или что-то в этом роде.

Как только я сделала свое открытие, я потеряла способность говорить с Хью. Не то чтобы мы раньше часто болтали, но я могла, не задумываясь, попросить у него карандаш. Однако с тех пор в его присутствии я замыкалась в себе и, даже более того, стала относиться к нему с холодностью, за которой надеялась спрятать свои чувства. Руби называла это моим «лицом для Хью» — отработанное, почти жестокое, «мне до тебя нет дела»-выражение, которое я придавала лицу всякий раз, когда мы с ним встречались в коридоре.

Хью доходит до парты возле меня и садится. Я уставилась прямо перед собой, отдавая себе отчет, как до него близко; он снимает рюкзак и достает оттуда ручку с тетрадью.

— Ты опоздал, — ехидно шепчет Рен Д'Амико, перегнувшись через меня.

— Я это уже понял, — шепотом отвечает Хью, тон у него шутливый.

Я напрягаюсь. Рен и Хью дружат? В школе я вроде не видела их вместе. Да, оба любят читать. О боже! Они что, больше чем друзья?

— Хорошо! — тетя Лидия хлопает в ладоши; я моргаю и возвращаюсь обратно на землю. — Так вот, я собиралась сказать, что у меня к вам вопрос. Кто из вас раньше занимался на курсах фотографии?

Трое поднимают руки, среди них Рен, она горда собой. Я сверлю ее взглядом.

— Прекрасно, — говорит тетя Лидия, прохаживаясь взад-вперед. — Возможно, вы уже немного знакомы с основами. И мы тоже с ними разберемся. В течение следующих четырех недель вы узнаете о выдержке, диафрагме и настройках объектива. Мы будем работать с цифровыми изображениями и проявлять фотографии старинным способом в темной комнате. — Она делает паузу, и я уже под впечатлением. — Однако сегодня мы обсудим кое-что более важное.

До этого я никогда не видела, как тетя ведет занятия. Я была на лекциях мамы, она всегда очень серьезна и требовательна. Тетя Лидия же более живая и эмоциональная. Хочется податься вперед и внимательно слушать. Мне почти удается забыть, что рядом сидит Хью. Почти.

— Понимаете ли вы, — продолжает тетя Лидия, присев на край стола, — что все мы целый день только и делаем, что фотографируем? — Мы молчим, я заинтригована. — Не в прямом смысле, — говорит тетя Лидия, широко улыбаясь. Пальцем она дотрагивается до уголка глаза. — Но мы все смотрим на мир через свой личный объектив, мысленно фотографируем любого человека, с которым встречаемся, любой пейзаж, который видим, — абсолютно все. Так ведь?

— Так, — хором отвечает класс, и я тоже киваю.

Никогда не смотрела на это с такой точки зрения. Осмеливаюсь бросить взгляд на Хью — сердце колотится — и с облегчением вижу, что его внимание приковано к тете Лидии. Возможно, он даже не знает, что я здесь.

— Саммер? — зовет тетя Лидия, я аж подпрыгиваю. Только не это. — Будь добра, — продолжает тетя с улыбкой (мне остается только надеяться, что эта улыбка не кричит всему классу: «Это моя маленькая племянница!»), — скажи, какого цвета твоя худи?

Я знаю, что лицо мое сейчас цвета перебравшей с загаром свеклы. Боковым зрением вижу, что Хью смотрит на меня. Все смотрят на меня. Мне хочется убить тетю. Я бросаю взгляд вниз, на худи, потом поднимаю голову.

— Серого? — бормочу я.

— Спасибо, — говорит тетя Лидия, потом идет к доске и большими буквами пишет: «Точка зрения». — «Серая» подходит для описания худи. Еще ее можно описать словом «светло-угольная». Или «графитовая». Каждый, кто видит серую худи, видит серый цвет по-своему. Все полностью зависит от точки зрения! — Она поворачивается, глаза горят. — Это и есть фотография. Фотографии позволяют нам делиться своей точкой зрения с другими. А так как каждый воспринимает мир только ему присущим уникальным способом, то и каждое фото — само как уникальный мир.

Хотя я все еще сержусь на тетю за то, что она вызвала меня перед Хью и всем классом, должна признать, что говорит она классные вещи.

Тетя Лидия смеется и качает головой.

— Простите, — говорит она. — Моя сестра, — ее взгляд падает на меня, я ерзаю на стуле, — преподает философию, и я попала под ее влияние. Остановите, если меня занесет, хорошо? — Класс смеется, я выдыхаю. — Теперь, — говорит тетя Лидия, надевая колпачок на маркер, — я предлагаю вам объединиться в пары с соседями и коротко описать — не нарисовать — их внешность. Какой вы ее видите?

Класс взволнованно переговаривается, но я только и думаю в ужасе: «В пары?» Смотрю на Рен, потом на Хью. Хью тоже смотрит на Рен, сейчас позовет ее в пару, а Рен, конечно, согласится, и тогда я окажусь между ними, и… лучше уж умереть. В этот момент пожилая женщина впереди Рен оборачивается и говорит:

— Мы обе раньше занимались на курсах фотографии, дорогая. Поработаем вместе?

Рен кивает, женщина разворачивает парту так, что они оказываются лицом к лицу, и в этот ужаснейший момент я понимаю, что все нашли себе пары, а четырнадцать студентов — это семь раз по два, так что единственный, кто может стать моим партнером…

— Итак, — произносит Хью безразличным тоном, — значит, мы с тобой?

Ой. У меня прилив адреналина. Я даже подумываю, не вскочить ли с места и не выбежать ли из класса навсегда. Но как я объясню это тете Лидии?

— Выходит, что да, — даю я прохладный ответ. Поворачиваюсь на стуле, предварительно сделав «лицо для Хью». Моя маска безразличия. Мой защитный механизм.

Хью, похоже, тоже не горит желанием: чуть хмурится и барабанит пальцами по столу, будто предпочел бы оказаться где-то еще, а не здесь. Сердце стучит у меня в ушах. Мне предстоит смотреть прямо на Хью Тайсона, а он будет смотреть на меня. По правде сказать, перспектива сидеть между Хью и Рен, пока он любовно смотрит на нее, теперь кажется поистине райским наслаждением.

Все вокруг изучают своих партнеров и делают записи в тетрадках. Слышны нервные смешки. Взгляд Хью падает на мое лицо — я холодею, как кубик льда. Затем Хью опускает голову и начинает писать в тетрадке. Что?! Меня разбирает дикое любопытство. Волосы как одуванчик? Глаза разного размера? Нос не по центру? Я бы хотела посмотреть, но Хью закрывает тетрадь рукой.

— Я думал, — он говорит немного угрюмо, продолжая писать, — что ты во Франции.

Меня так поражают его слова, что я забываю почувствовать боль, которую эта тема обычно причиняет. Хью знал о моей поездке? Я, конечно, в школе много говорила о Франции с Руби, Элис и Инез, вероятно, громко и с радостным волнением, и он мог случайно услышать. Я съеживаюсь.

— Я… — Голос у меня почему-то хриплый. Пытаюсь собраться с мыслями, выпрямляю спину. — Мда… Нет, — говорю я коротко. — Ничего не вышло. — Я с трудом глотаю.

— Жаль, — сообщает Хью своей тетрадке.

Наверное потому, что если бы я была во Франции, ему бы не пришлось мучиться сейчас от неловкости. Почти не раздумывая, я наклоняюсь над своей тетрадью, волосы падают на лицо. Сжимаю ручку.

«Жаль, что не могу сказать тебе больше, Хью Тайсон, — пишу я, изливая мысли на тетрадную страницу. — Жаль, что не могу рассказать тебе о звонке отца, из-за которого я теперь застряла в Хадсонвилле и оказалась в этом классе. Жаль, что не могу сказать, что ты мне нравишься, потому я и веду себя, будто терпеть тебя не могу. Жаль, что надо выполнять это задание, ведь я и так знаю твое лицо: и длинные ресницы, и полные губы, и маленькую родинку возле правого уха. Жаль, что не могу говорить с тобой и вообще с мальчиками. Жаль, что…»

— Ну хорошо, пора заканчивать! — сообщает тетя Лидия.

Я в ужасе прекращаю писать. А вдруг тетя Лидия заставит нас обменяться описаниями с партнерами? Кладу руку на страницу, готовая вырвать и, если понадобится, уничтожить ее.

— Сейчас ничего с этими описаниями делать не надо. Сохраните их на потом, — добавляет тетя Лидия, и все начинают расставлять парты по местам. Я облегченно выдыхаю. — Но, — продолжает тетя Лидия, я слушаю с возрастающим страхом, — со своими сегодняшними партнерами вы будете работать все лето.

Что, простите?

— Каждый день я буду давать индивидуальные задания, — продолжает она, устанавливая на своем столе ноутбук и проектор, — а дважды в неделю — проекты для работы с партнером. Последнее задание этого курса будет включать в себя только что выполненное вами упражнение. А теперь давайте взглянем на презентацию, которую я собрала из известных фотографий…

Я не могу сосредоточиться. Я даже не в состоянии повернуть голову в сторону Хью. Он откашливается, и я не сомневаюсь, что он тоже не в восторге. Нам предстоит каждую неделю работать вместе? Нет. Это невозможно. Придется сказать тете, что мне нужен другой партнер. Только так я смогу пережить лето.

Остаток занятий пролетает незаметно. Я не успеваю и глазом моргнуть, как тетя Лидия предлагает всем подойти за камерами. У меня уже есть, и я скучаю за партой, наблюдая за тем, как Хью и Рен вместе подходят к столу, берут камеры и вместе уходят. Прелестно. Пожав плечами, я наконец встаю и направляюсь к тете.

— Ну, ребенок, — тетя Лидия улыбается, подхватывая большую сумку для ноутбука, — как тебе занятие? Не хочешь выпить кофе где-нибудь?

— Хм… конечно. — Я солгала, мне хотелось бы в одиночестве переварить встречу с Хью, но я не могу грубить тете. — Занятие было… — я делаю паузу, подбирая слово, — …вдохновляющим. — И это правда (ну, по крайней мере, если говорить о тех моментах, когда я смогла сконцентрироваться).

Уже не терпится начать работу над сегодняшним заданием: сфотографировать блюдо или напиток под необычным углом. Конечно, из того, что я ем и пью в Хадсонвилле, ничего нельзя снять интересно. Я пытаюсь представить, что съела бы сейчас, окажись я во Франции…

— Вдохновить вас и было моей целью, — отвечает тетя Лидия, сияя.

Мы выходим из аудитории. Минуем коридор и оказываемся на улице. Здесь с утра значительно потеплело, и я расстегиваю на худи молнию.

«Есть только одно маленькое "но", — в своем воображении я говорю это тете, пока мы на парковке возле Уитмана садимся в ее машину. — Я по уши влюблена в мальчика, который сегодня был моим партнером, ну, знаешь, тот симпатичный опоздавший, в белой футболке и в очках в черной оправе? Так влюблена, что даже не могу с ним разговаривать. Я бы хотела тебя попросить, если можно, заменить мне партнера. Тогда я буду внимательнее и смогу выполнять еженедельные задания, как все нормальные люди. Это было бы отличным решением!»

Нет. Даже в воображении все это звучит глупо. Я мотаю головой, тетя Лидия включает музыку. Мелодия приятная. Женский голос поет: «Правда похожа на время, приходит к тебе и бежит дальше»[38].

Мы выезжаем за ворота кампуса.

— Пока, Макс! — Тетя Лидия опускает стекло, чтобы помахать охраннику рукой.

Макс тоже машет в ответ и широко улыбается.

— Пока, дамы! Увидимся! Везет тебе, Саммер! С преподавателем прокатишься!

Я улыбаюсь, но внутри все сжимается. Вот именно. Не стоит просить тетю о дополнительных одолжениях. Переставлять из-за меня партнеров — это уже попахивает семейственностью. И я однозначно хочу сохранить в секрете то, что мы родственники. По крайней мере, от сокурсников.

Тетя Лидия сворачивает на Грин-стрит, а я думаю о том, что, может быть, собрав волю в кулак, смогу и дальше работать в паре с Хью. В конце концов, в школе мы ходим на одни и те же уроки (хотя в школе мы никогда не работали в паре, напоминаю я сама себе). Руби сказала бы, что это волшебная возможность — работать в паре с тем, в кого влюблена. А вдруг я для Хью окажусь настолько отталкивающей, что он сам попросит тетю Лидию дать ему другого партнера? Это был бы наилучший вариант.

Глубоко задумавшись, я вздрагиваю, когда тетя Лидия останавливается напротив «Лучше латте, чем ничего».

— Здесь нормально? — спрашивает она, отстегивая ремень безопасности. — Можно было бы поехать в торговый центр, в Starbucks, но у меня в обед в кампусе встреча с бывшим студентом…

— Лучше и быть не может! — восклицаю я с радостью. — Здесь работает Руби.

Несмотря на затянувшуюся неловкость в отношениях с подругой, мне сейчас ужасно хочется с ней всем поделиться. Я буквально выпрыгиваю из машины и вбегаю в кафе, тетя Лидия следует за мной.

Кондиционер работает на полную мощность, в узеньком помещении пахнет кофейными зернами и ванилью. Посетители у стойки заказывают напитки на вынос, а остальные сидят в отделанных деревом кабинках вдоль стен. На доске, висящей над стойкой, написано мелом то, что предлагается на постоянной основе, и сегодняшнее предложение: «July Black Eye»[39] — большой кофе со льдом и двумя порциями эспрессо.

— Думаю, такое количество кофеина мне как раз подойдет, — говорит тетя Лидия, когда мы встаем в очередь, и указывает на напиток дня. — Что тебе взять, ребенок?

— Мокко со льдом и взбитыми сливками, — отвечаю я, это единственное, над чем я не задумываюсь никогда.

Встав на цыпочки, я высматриваю Руби среди бариста в коричневых фартуках, но ее там нет. Я падаю духом, но тут же слышу, как она смеется. Вроде, это ее смех, но звучит чуть более высоко, чем обычно. Поворачиваю голову направо и замечаю Руби в коричневом фартуке и босоножках на платформе, она стоит возле одной из кабинок и болтает с сидящими там посетителями.

— Я сейчас, ладно? — бросаю тете, выходя из очереди.

Тетя Лидия смеется.

— Да, конечно. Я возьму кофе и найду нам место.

Благодарю ее и несусь к Руби, рюкзак подпрыгивает на спине. Едва оказавшись рядом со своей лучшей подругой, я хватаю ее за руку.

— Ты не представляешь! — я говорю громким шепотом. — Ты даже не представляешь. Хью Тайсон тоже будет на курсе фотографии. И мы работаем в паре. Я чуть не умерла. Рен Д'Амико тоже там, и я пока не поняла, они с Х…

Слова застревают у меня в горле в тот момент, когда я замечаю, кто сидит в нише. До этого их загораживала Руби. Это Остин Уилер и Скай Оливейра. Меня охватывает ужас. Они все слышали? К счастью, Остин склонился к сотовому, похоже, просматривает спортивные результаты. Однако бесцветные глаза Скай сосредоточены на мне.

Без искусно наложенного макияжа Скай выглядит совершенно обыкновенно. И я завидую этой обыкновенности. У нее прямой нос, тонкие губы, волнистые волосы — не блондинка и не шатенка, а что-то среднее. Правильные черты лица: ничего необычного или похожего на лица Пикассо. В общем, она красивая. Ее фото в выпускном альбоме десятого класса было названо самым красивым. Сегодня на ней розовая маечка на бретельках и миниюбка цвета хаки, волосы собраны в высокий хвост. Кроме того, на руке несколько золотых браслетов и голубой резиновый браслет с надписью «Дадим отпор буллингу», думаю, это иллюстрация к словарной статье об иронии.

Я беспокойно тереблю один из своих браслетов. Да, Руби упоминала, что Остин будет в «Лучше латте», но для ее обеденного перерыва еще рано, так ведь? И мне даже в голову не приходило, что здесь будет и Скай.

— Саммер! — восклицает Руби сдавленно, освобождая руку из моего захвата. — Занятия уже закончились?

Я киваю.

— Я тут с тетей Лидией, — объясняю я с колотящимся сердцем. Через плечо вижу, как тетя несет мокко со льдом и «Черным глазом» к столику в кабинке.

— Вот мне совершенно непонятно, — вдруг говорит Скай, будто продолжая начатый разговор, — что толкает некоторых по собственной воле пойти летом учиться.

Я перевожу взгляд на Скай, мое лицо заливает краска. Значит, она все слышала. Руби переминается с ноги на ногу, Остин по-прежнему весь в телефоне. Скай лениво помешивает трубочкой свой кофе со льдом и с молоком.

— То есть, — продолжает она, тон при этом такой же небрежный, как и движения трубочкой, — я вот думаю, что Хью Тайсон двумя руками ухватится за возможность побольше почитать. — Ее лицо медленно расплывается в широкой улыбке, адресованной мне. — Он вроде привлекательный, да? Ну, если ботаники могут быть привлекательными.

Я стискиваю зубы. Нет ничего хуже, когда тому, кто тебе не нравится, нравится то, что тебе нравится. Даже можно сказать — то, что ты для себя открыл. Я открыла планету Хью! Я, а не Скай Оливейра. Кроме того, вокруг нее постоянно вращаются мальчики с нагеленными прическами, вроде Генджи Танаки. Хью вне ее орбиты. Скай однозначно подкалывает меня. Я молчу.

— Тифозная Ренни, — продолжает Скай, уже помешивая быстрее, — здесь ничего удивительного. Что ей еще делать? Если бы я была такой же чудной, то тоже пряталась бы в классе круглосуточно все семь дней в неделю.

У меня в груди что-то взрывается. Похоже на фейерверк.

— Рен не чудная, — слышу я собственный резкий голос. — Она не соответствует социальным нормам и не делает селфи ежесекундно, но это еще не повод ее высмеивать.

Боже мой. Что я говорю? Меня трясет. Зачем так яростно защищать Рен? Она мне даже не нравится. Зачем грубить Скай Оливейре? Трубочка в пальцах Скай замирает, и теперь уже Руби стискивает мою руку. Сильно.

— Да ладно тебе, Саммер, — говорит Руби, выжимая из себя смешок. — Тебе надо отдохнуть. Конечно, ты все еще переживаешь из-за Франции…

— Нет, — спорю я, хотя, возможно, Франция и сыграла свою роль в том, что мои злость и отчаяние прорвались наружу.

— Оу, ты этим летом едешь во Францию? — не унимается Скай, обращаясь ко мне тоном, в котором и ненависть, и шок, и непроизвольное уважение. — Я слышала, что кто-то из школы туда едет, но не знала, кто…

— Вообще-то я не еду, — я начинаю объяснять, но Руби оттаскивает меня в сторону, на ходу пытаясь извиниться перед Скай и Остином, как мама, которая утаскивает с детской площадки разбушевавшегося ребенка.

Остин отрывается от мобильника, веки полузакрыты, на губах рассеянная улыбка.

— Пока, Руби, — говорит он. — Обед через полчаса, да?

Руби успевает кивнуть и улыбнуться ему, продолжая тянуть меня к стойке. Мы минуем тетю Лидию, которая отрывается от кофе и поднимает брови, глядя на нас. Я не знаю, что сказать тете и лучшей подруге. Когда мы доходим до стойки, Руби подныривает под нее и встает лицом ко мне, между нами теперь толстая доска. Все бариста принимают заказы, только один, бородатый, вскрывает мешки с зернами; он, наверное, подслушивает нас.

— Что это было? — шипит Руби, сощурив глаза. — С каких пор ты стала беспокоиться о Рен Д'Амико?

— Я… я не знаю! — выпаливаю я, облокотившись на стойку. Посетители обходят меня с обеих сторон, не скрывая недовольства, и я вспоминаю, как то же самое делали в аэропорту сердитые пассажиры, пока я стояла и думала, стоит ли отвечать на вибрировавший телефон. Интересно, что бы произошло, если бы я не ответила? Просто села в самолет и умчалась в вожделенную Францию, без понятия, что отец не хочет…

— Эй, Руби! — зовет из-за стойки бариста. — Сделай маленький латте с дополнительной пеной и обезжиренным молоком!

Руби кивает, вставляя рожок в кофемашину.

— Неудобно получилось, — тихонько говорит мне Руби. — Ты что, отправилась в крестовый поход за справедливостью?

— Извини, — шепчу я, внутри все скручивается в крендель. Бородатый бариста оглядывается на нас, будто хочет услышать, что я еще скажу. — Я переволновалась, увидев Хью на курсах, — объясняю я. — Кстати, нам однозначно стоит это обсудить. И кроме того, — я нервно вздыхаю, — увидев, что ты разговариваешь с Остином и Ск…

Руби закатывает глаза и берет пакет обезжиренного молока, плетеные браслеты скользят вниз по запястью.

— Тебе, Саммер, этого не понять, судя по тому, насколько по-детски ты ведешь себя в отношении Хью, но лично я разговариваю с понравившимися мне парнями.

Ее замечание о Хью обжигает, хотя в нем и есть доля правды.

— А что насчет Скай? — шепчу я и осторожно оглядываюсь назад. — Скай и Остин, к счастью, заняты — делают селфи на телефон Остина. Я поворачиваюсь обратно к Руби и заставляю себя задать мучающий меня вопрос. — А вы с ней вообще… друзья или что-то в этом роде? — На последнем слове голос у меня дрожит, и это меня убивает.

Руби пожимает плечами и ставит молоко обратно, избегая моего взгляда.

— Ну, она очень дружит с Остином… так что… — Она снова поднимает глаза, в них блеск. — По-моему, я ему нравлюсь! — взволнованно шепчет Руби. — Сегодня мы обедаем вместе, а вечером он пригласил меня в кино! Возможно, это оно, Саммер!

Оно. Лето, чтобы влюбиться. Крендель в животе скручивается еще сильнее. Я хочу порадоваться за Руби. Конечно, хочу. Но она не отрицает свою дружбу со Скай. И та Руби, которую я знаю, не клюнула бы на Остина. Предыдущие ее парни были интереснее. Умнее. Например, тот, с кем она познакомилась в Индии, он целый год посылал ей старомодные любовные письма. А Остин… клише. Популярный парнишка.

— Ничего не понимаю! — Мне трудно сдерживаться. — Неужели ты действительно хочешь проводить время с такими, как Остин и Скай? Я думала, нас с тобой все это не интересует…

— Тише, пожалуйста, — огрызается Руби, хотя я шепчу. Я с испугом отшатываюсь. Руби, конечно, любит покомандовать, но чтобы рявкнуть на меня — такого еще не было. Мы никогда не ругаемся. Бородатый бариста поднимает брови, будто тоже удивился.

Мы с Руби молча смотрим друг на друга. В воздухе чувствуется напряжение. Я вспоминаю, как она отвозила меня в аэропорт, — тогда все, казалось, было нормально. Я начинаю дергать один из браслетов.

— Что происходит? — шепчу я. — Ты сердишься?

Руби мотает головой, темно-карие глаза полны сожаления.

— Просто, понимаешь, Саммер, ты никогда не хочешь ничего менять. — Разволновавшись, она проводит рукой по волосам. — Ты даже не должна была… — Руби замолкает, глядя на пакет с молоком.

Руки и ноги холодеют.

— Что я не должна была? — тихо спрашиваю я.

Что Руби собиралась сказать? Хочу ли я знать, что она собиралась сказать? Я в ужасе, по спине бегут мурашки.

— Руби! — раздается у стойки окрик бариста, он явно недоволен. — Где обезжиренный латте? Что ты там копаешься?

— Извини, уже почти готово! — кричит Руби в ответ, заливаясь краской.

Она бросает на меня взгляд, и я вижу, что мы обе понимаем: между нами что-то раскололось, даже пусть на самую малость. Небольшая трещинка. Я думаю о своем разбитом зеркале.

— Потом поговорим? — занявшись кофемашиной, предлагает мне Руби. Ее губы напряжены.

— Да. — Я отхожу от стойки и прикасаюсь к браслетам, они кажутся какими-то непрочными. — Люблю тебя дважды, — говорю я безучастно.

Руби повторяет эхом то же самое, и слова повисают между нами — случайные слоги, нанизанные на ниточку, будто флажки. Я разворачиваюсь и направляюсь к тете Лидии в кабинку, рюкзак на спине вдруг становится неимоверно тяжелым. Скинув его, я сажусь на свободное место и обхватываю ладонями лицо.

— Если не хочешь, можешь ничего не рассказывать, — тихо говорит тетя Лидия, придвигая ко мне мокко со льдом.

Хорошо, что она не спросила, случилось ли что-нибудь. Это и так ясно. Я мотаю головой — нет настроения рассказывать. Я бездумно уставилась на свой напиток. Наверное, за всю свою жизнь я выпила в «Лучше латте» сотни мокко со льдом. Этот на вид такой же, как и все предыдущие: идеальный завиток взбитых сливок плавает на поверхности темно-кремовой жидкости. Однако — нет. Этот другой. Его я выпью после того самого разговора с Руби. Выпью с другими чувствами.

Я вспоминаю домашнее задание, и ко мне приходит вдохновение. Достаю из рюкзака камеру и подношу ее к глазам. Сначала вижу одну темноту: на объективе крышечка. Снимаю ее и ловлю в объектив мокко со льдом. Я еще плохо умею обращаться с камерой. Но мне все же удается сделать кадр: «другой» мокко крупным планом.

— Хорошо сработано, студент, — говорит тетя Лидия, и я опускаю камеру.

Я настолько погрузилась в съемку мокко со льдом, что забыла про тетю. Она улыбается мне, я отвечаю полуулыбкой. Боковым зрением замечаю: Скай поднимается из-за столика. Она посылает Остину нарочитый воздушный поцелуй — буэ! — и торопливо выходит на Грин-стрит, хвост раскачивается в такт шагам. Остин остается сидеть в ожидании Руби, он, как зачарованный, смотрит в телефон.

Я перевожу взгляд на тетю Лидию и встречаюсь с ее открытым, сочувствующим взглядом. Она не стала выпытывать у меня, что случилось. Кажется, с ней было бы легче поделиться, чем, скажем, с мамой. А теперь еще и легче, чем с Руби. Тетя Лидия никогда не была замужем, зато у нее было много романов. Она наверняка кое-что понимает в мальчиках и знает, что такое разбитое сердце. Жаль, что не могу рассказать ей о Хью, о Рен. О Руби, об Остине, о Скай. Жаль…

— Жаль, что я не во Франции.

Слова вырываются прежде, чем я успеваю их осознать. Прежде чем успеваю осознать, что именно это заставляет меня грустить. Это и случившееся сейчас у нас с Руби. Если бы я была во Франции, ничего бы у нас с Руби не произошло. Так ведь?

Тетя Лидия кивает.

— Конечно, жаль, — говорит она тихо и делает глоток «Черного глаза июля». — Несправедливо, когда у тебя выбивают почву из-под ног.

Несправедливо. Вот именно. Это слово еще никто не произносил: ни мама, ни Руби, ни папа. Меня охватывает ярость, она вспыхивает, будто от зажженной спички. Кивком головы я соглашаюсь с тетей.

— Отец позвонил, когда я стояла у выхода на посадку. — У меня пылает лицо. — За секунду или за минуту до того, как я села в самолет. — Я обхватываю руками свой мокко со льдом, сжимая пластиковый стакан с такой силой, что могу его просто смять. — Типа, довожу до твоего сведения, дорогая доченька, что тебе надо сидеть дома, поняла? — Впервые за последние шесть дней мне не хочется плакать; наоборот, осознав абсурдность ситуации, я коротко смеюсь.

Тетя Лидия в ответ слегка улыбается.

— Я знаю, — тихо и мягко говорит она. — Мама мне рассказала. Я очень сожалею, Саммер. — Она опускает глаза на кубики льда в стакане, по ее лицу пробегает тень недовольства. — Должна сказать, твой папа вообще мастер делать неожиданные сюрпризы…

Она замолкает и прикладывает ладонь к губам, будто стараясь не дать вырваться наружу остальным словам. Я подаюсь вперед, во мне пробуждаются одновременно любопытство и страх. Почему в моем присутствии никто не желает заканчивать свои мысли?

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я. — Папа когда-то уже делал что-то похожее?

Мой папа — просто мастер все отменять. Еще до развода ему ничего не стоило не прийти на школьный спектакль или на родительское собрание, потому что надо было задержаться на день во Франции или возникли неожиданные обстоятельства, так что «прости, пожалуйста, солнышко». В его теперешнем поступке вообще-то нет ничего неожиданного. Но почему-то мне кажется, что тетя Лидия имеет в виду другое.

Тетя какое-то время, не отрываясь, смотрит на меня, затем мотает головой.

— Ну ты же знаешь, что на него в общем-то никогда нельзя было положиться, — быстро говорит она. Потом поднимается из-за стола, собирая салфетки в пустой стакан. — Ты только посмотри на часы! — добавляет она. Я думала, в реальной жизни люди так не говорят. Кроме того, я, как всегда, понятия не имею, который час. Сколько сейчас? Почти полдень?

— Мне нужно возвращаться в кампус, — объясняет тетя, ее щеки покрывает неровный румянец. — Ребенок, ты доберешься домой сама?

— Да-а, — отвечаю я, хотя мне все еще немного не по себе. — Я доеду на автобусе от Оленьего холма.

Я иду за тетей Лидией к выходу, мимо Остина, не глядя на него. И забываю обернуться к Руби за стойкой. Мысли кувыркаются в голове, как акробаты. «Неожиданные сюрпризы», — вертится в мозгу. Почему тетя Лидия сказала именно так? Что еще она собиралась сказать?

Когда я выхожу на улицу, тетя Лидия, садясь в машину, машет мне рукой и говорит, что мы увидимся завтра на занятиях. И сразу уезжает, оставив меня на Грин-стрит наедине с мокко и со своими вопросами.

Я отпиваю глоток. Пытаться узнать у мамы, что имела в виду тетя Лидия, — дохлый номер. Эх, вот бы спросить самого отца. Я неотрывно смотрю на серую реку Гудзон, будто в ней могут быть ответы. Но река лишь напоминает, что я здесь, в Хадсонвилле, а отец — в Берлине, во Франции или где-то там еще. Это «где-то» так же невозможно, как путешествие сквозь время, или как то, что Хью Тайсон — мой партнер, или как мамины теории о параллельных вселенных.

Я вздыхаю и поворачиваю в сторону Оленьего холма. Ответов пока нет.

— BONJOUR, САММЕР!

Я вхожу в булочную, и Бернис, испачканная мучной пылью седая женщина за прилавком, приветствует меня улыбкой. Над дверью мелодично тренькает колокольчик.

— Bonjour, Бернис! — отвечаю я, вдыхая сладковатый аромат поднимающегося теста.

Не спрашивая, Бернис ловко берет с витрины свежий золотисто-коричневый pain au chocolat[40]. Откуда эта добродушная женщина из французской булочной знает, как меня зовут и что я хочу купить? Все просто: целую неделю я следую одному и тому же утреннему ритуалу. Открыть глаза и подняться с постели с онемевшей после беспокойного ночного сна шеей (я еще не привыкла ни к разнице во времени, ни к неудобной кровати). Бесшумно спуститься по лестнице, стараясь избежать встречи с Элоиз (в это время она обычно еще спит). Пройти через кухню, где обменяться bonjour с Вивьен (в это время она обычно собирается в сарай, рисовать). Дойти до булочной через дорогу и купить свой новый любимый завтрак.

Сейчас Бернис протягивает мне бумажный пакет с pain au chocolat.

– Ça va? — приветливо спрашивает она, пока я роюсь в кармане шорт в поисках евро.

Я еще не освоила язык, но, в том числе и благодаря Бернис, уже знаю несколько полезных фраз. «Ça va?» означает «Как поживаешь?», и, как это ни смешно, правильно будет ответить Ça va, и это означает «все хорошо».

– Ça va, — повторяю я эхом, слабо улыбаясь и протягивая Бернис деньги. Ей необязательно знать, что на самом деле не все хорошо.

После моего приезда в Ле-дю-Шеман была череда длинных дней, которые я провела в одиночестве. Папа все еще в Берлине, а я жду не дождусь его возвращения. Дом, хотя и очаровательный, но какой-то холодный и даже жуткий. Может быть, из-за живущих в нем сейчас людей.

Элоиз, когда не спит, не плачет в душе (я дважды слышала) и не спешит в свою художественную школу или на ужин с друзьями, по-прежнему самое ужасное. Дефилирует в своих модных сарафанах, хлопает дверями, недовольно фыркает и смотрит с отвращением, будто я грызун какой-нибудь. Иногда она может уставиться и пристально рассматривать меня, когда я, например, ем в кухне, а она проходит мимо, и это выбивает меня из колеи. Когда я встречаюсь с ней взглядом, Элоиз отворачивается.

Вивьен намного приятнее, чем ее дочь (понятно, это не сложно). Она, похоже, сочувствует моему плачевному положению и каждое утро интересуется, как я: хорошо ли сплю (нет), хорошо ли ем (да). Я знаю, что благодаря Вивьен в доме забиты холодильник и шкаф с продуктами: я всегда нахожу вкусный сыр или маленькие стаканчики йогурта, сардины и свежие нарезанные фрукты. Накануне вечером я обнаружила стеклянную баночку с каким-то «тапенадом», оказалось, что это вкуснейшая паста из оливок. Я намазала ее на кусок хлеба, это и был мой ужин.

У меня были надежды как-нибудь поесть вместе с Вивьен или хотя бы поболтать с ней за горячим шоколадом. Однако при всей ее вежливости я чувствую какую-то отчужденность. Она все время ест вне дома, или спешит в сарай рисовать, или шепчется по телефону в гостиной. Поэтому обедаю и ужинаю я быстро, одна, сидя за старым дубовым столом. Из-за этого я чувствую себя кем-то вроде невидимки. Почти что привидением.

Я завела привычку прятаться в своих средневековых покоях, страдая из-за того, что не работает мобильный, и читая путеводитель по южной Франции, где подчеркиваю места, которые хочу посетить. Например, Ривьеру — полоску великолепных пляжей неподалеку отсюда. А больше всего хочу попасть в галерею «Прованс», за городом, где висит мой портрет, который написал папа. Но на деле я почти никуда не хожу, только в сарай-студию и иногда на бульвар Дю-Томп. И конечно же, в булочную.

— Merci, — благодарю я Бернис, держа в руке pain au chocolat, и открываю дверь. Снова звенит колокольчик. — Au revoir![41]

— Au revoir, Саммер! — она явно получает удовольствие, когда произносит необычное слово.

Вспоминаю симпатичного официанта Жака — он тоже считает мое имя забавным, и сердцебиение учащается. Я выхожу на солнечную улицу. Записка Жака все еще на дне сумки-шопера, я пока не осмелилась позвонить по номеру, который он мне дал. Зато осмелилась во время редких вылазок на бульвар Дю-Томп с трясущимися коленками пройти мимо Café des Roses, изо всех сил стараясь выглядеть беззаботно, но так ни разу и не увидела, чтобы Жак обслуживал столики. Может, родители навсегда разжаловали его в посудомойки. Или я его просто выдумала.

Переходя Рю-дю-Пэн, я достаю pain au chocolat из пакета и откусываю кусочек. Маслянистые пластинки теста и кусочки черного шоколада у меня во рту. Ммм. В Хадсонвилле я бы сейчас ела Cheerios.

Ну, конечно, не сейчас, напоминаю я себе. В Хадсонвилле на шесть часов меньше. Я представляю предрассветное персиковое небо над притихшими домами и серой водой. В своем воображении я рисую Руби, она спит в своей комнате с красочными гобеленами. И тут же ощущаю укол беспокойства, вспомнив ее вчерашнее письмо.

Отбрасываю эту мысль и толкаю калитку, ведущую в папин сад. Лимоны бросают тень на каменные скамьи, от рядов сирени исходит приятный аромат. Когда я прохожу мимо бассейна, давно не кошенная трава щекочет мне ноги.

На второй день после приезда я, сгорая от нетерпения, надела купальник и побежала в сад, но моим ожиданиям не суждено было оправдаться. Искристая голубая поверхность бассейна обманула меня: плитка на дне была вся грязная. Мама бы закатила глаза и сказала, что это так похоже на отца — ради статуса содержать бассейн и никогда не чистить его.

Не то чтобы я сказала маме про бассейн. Или, если уж на то пошло, про отсутствие отца. Мною овладевает паника, и кусочек pain au chocolat чуть не попадает не в то горло. Каждый день мама пишет письма, спрашивает, все ли у меня в порядке, и просит, чтобы папа ей позвонил. Она наверняка что-то подозревает. Я отвечаю, что все хорошо (Ça va!) и что мы с папой заняты. Но от вранья меня уже тошнит и внутри все крутит. Не знаю, сколько еще смогу выдержать и не проговориться.

— Non! — доносится из дома недовольный крик.

Я останавливаюсь посреди сада и смотрю на зеленые ставни. Ничего не видно, но я слышу другой громкий голос, тоже женский. Говорят по-французски. Элоиз и Вивьен, понимаю я. Они ругаются. Наверное, в комнате Вивьен, это в конце второго этажа, окна, как и у меня, выходят в сад. Вивьен всегда закрывает дверь туда, занавески сейчас тоже задернуты.

Я стою неподвижно, слушаю и гадаю, почему они ругаются. Буквально минуту спустя их голоса замолкают, и я иду дальше. Прохожу мимо розовых кустов и подсолнухов и наконец оказываюсь возле красного сарая. Прежде чем открыть скрипучую дверь, доедаю остатки pain au chocolat и смахиваю с губ крошки.

Папина студия просторная, в ней много воздуха, там полы из грубо отесанного дерева, а из окна в крыше льется солнечный свет. Сильно пахнет краской и скипидаром, именно так всегда пахла папина одежда. Я улыбаюсь воспоминаниям каждый раз, когда прихожу сюда.

По комнате расставлены мольберты, стопками разложены эскизные альбомы, контейнеры с кистями и углем.

Похоже на рай для художника. Наверное, это он и есть. Кроме Вивьен сюда регулярно приходят испачканные краской женщины и мужчины, они молча работают, каждый у своего мольберта. Однако сегодня здесь лишь месье Паскаль, с кистью в руках он рассматривает свое полотно.

Месье Паскалю примерно девяносто девять лет, и у него вечно недовольный вид. Вивьен рассказала, что он знаменитый художник, живет в Ле-дю-Шеман, но она не представила нас друг другу (я ничего не имела против). По седой бороде и соломенной шляпе я узнала в месье Паскале того старика, который изображен среди розовых кустов на папиной картине, висящей в доме, в гостиной. Не проронив ни слова, я прохожу мимо знаменитого художника в дальний угол сарая и устраиваюсь за маленьким письменным столом, рядом с большими картонными коробками. Здесь я работаю, хотя не рисую ни красками, ни углем. Этим летом я выполняю обязанности папиного ассистента.

На выходных папа прислал из Берлина письмо, в котором (уже в миллионный раз) извинился и сказал, что если уж я так прошу и действительно хочу, то могу начать разбирать в студии его бумаги и наброски. Так что вот уже несколько дней я именно это и делаю. Работа непростая: папин стол был завален чеками, распечатками писем, старыми тюбиками краски, каталожными карточками с записями от руки. А наброски были небрежно втиснуты в коробки. Видимо, свою склонность к неряшливости я унаследовала от отца.

Однако я неожиданно нашла удовлетворение в упорядочивании хаоса: освободила стол, тряпкой протерла пыль, подписала папки в ящиках стола, привела в порядок разрозненные документы. «Неужели это я?» — думается мне, пока я рассматриваю безупречно чистый стол. Будто за дело взялась другая Саммер.

Сажусь, скрестив ноги, на прохладный деревянный пол и принимаюсь за еще одну большую коробку с эскизами. Папа сказал, что к лету переправил сюда из Парижа все старые наброски, чтобы было откуда черпать вдохновение.

Под успокаивающее шуршание кисти месье Паскаля я наклоняюсь над коробкой и начинаю просматривать большие рулоны бумаги. На одних неясные, выполненные углем силуэты — поначалу они напоминают мне размытые фото. На других, вроде наброска стоящей на пляже в отдалении женщины, прорисовано больше деталей.

Вдруг мне попадается эскиз, который кажется знакомым. На нем почтальон, толкая перед собой тележку, идет по засаженной деревьями городской улице. Через минуту я понимаю, что цветной, выполненный красками вариант этого наброска висит в Музее Уитни в Нью-Йорк-Сити. Мы с Руби ездили туда во время зимних каникул, и я так гордилась, увидев на стене папину картину и рядом официальную табличку: «РАЗНОСЧИК. НЕД ЭВЕРЕТТ. ХОЛСТ, МАСЛО».

На обороте эскиза просвечивает надпись, и я переворачиваю его. «Дневной почтальон, 53-я улица, Манхэттен», — нацарапано папиной рукой, и рядом дата. Нарисовано семь лет назад, мне тогда было девять. До развода. Я представляю, как папа садится в поезд до Нью-Йорк-Сити, чтобы сделать наброски прохожих. Наверное, позже он решил, что «Разносчик» звучит более поэтично, чем «Дневной почтальон».

Продолжаю просматривать эскизы, один из них вызывает у меня улыбку. Это выполненное углем изображение старика в соломенной шляпе, он стоит между двумя розовыми кустами: это эскиз картины с месье Паскалем. На обороте папа указал: «Клод Паскаль, Ле-дю-Шеман». Датировано прошлым летом.

Оказывается, эти розовые кусты из папиного сада. Я бросаю взгляд через студию на настоящего Клода Паскаля и опять смотрю на надпись. Так здорово увидеть, как работает отец: сначала делает набросок, потом на его основе создает картину. Будто он — пусть самую малость — становится мне ближе, хотя сам по-прежнему далеко.

Скри-и-и-ип. Вздрогнув, я поднимаю голову и вижу, как открывается дверь сарая. Вбегает Вивьен, лицо раскраснелось, в руке сжимает кисть. На ней белая шелковая блузка с запачканными краской манжетами; рыжеватые волосы, как обычно, собраны в низкий хвост. Она не здоровается ни с месье Паскалем, ни со мной. Наверное, даже не видит меня — я сижу за коробками.

Через секунду в дверь вбегает кое-кто еще — Элоиз. Совершенно ясно: она следовала за матерью, обе они расстроены. И правда, Элоиз плачет — на щеках поблескивают слезы, губы дрожат. Особенно раздражает, что даже сейчас она красива. Из-за коробок я вижу, что они с Вивьен стоят друг напротив друга. Вспоминаю их ссору незадолго до этого.

— Maman! — Элоиз в ярости, руки сжаты в кулаки. — Ne marche pas — loin de — moi. — Она горько плачет, всхлипы мешают говорить. — J'en peux plu! Elle…[42]

— Arrête! — взрывается Вивьен. Она прикрывает глаза и касается лба кончиками пальцев. — Il n'y a rien que je peux faire[43], — говорит она устало, будто у нее больше нет сил.

Я стараюсь не двигаться в своем укрытии. Даже при моих успехах во французском я понятия не имею, что говорят Вивьен и Элоиз. Одно совершенно ясно — конфликт серьезный. Снова вспоминаю свою ссору с мамой перед отъездом сюда. Интересно, мы выглядели так же? Мать выбита из колеи, дочь в слезах…

Элоиз, продолжая рыдать, говорит что-то еще, но вдруг месье Паскаль отворачивается от своего мольберта. Он сердито зыркает на Элоиз и Вивьен, как бы давая понять, что не следует отвлекать мастера от работы. Вивьен, смутившись, подходит к нему и говорит «Pardon!» и что-то еще по-французски, должно быть извиняется. Элоиз тем временем стоит на месте, шмыгает носом и ладонями вытирает мокрые щеки.

По какому поводу они ругались? Мне ужасно хочется это узнать, даже непонятно, откуда это любопытство. Видимо, в моей жизни сейчас происходит так мало, что мне интересно заглянуть в чью-то еще.

Пока Вивьен возле мольберта говорит с месье Паскалем, Элоиз в отчаянии оглядывает студию. Во мне шевелится робкое сочувствие к ней, и тогда… Она смотрит прямо на меня, глаза у нее расширяются. Я застываю на месте. Заметила? Я думала, что за коробками меня не видно! Уже в который раз меня посещает чувство, что в Элоиз есть что-то потустороннее. Что-то жуткое.

Она сверлит меня взглядом, на смертельно бледном лице плотно сжатые губы. Когда она решительно направляется в мою сторону, меня охватывает ужас. Солнечный свет падает на ее золотистые локоны и отделанное кружевом белое платье, и от этого у нее обманчиво ангельская внешность. Я обхватываю колени и изо всех сил прижимаю их к груди, стараясь съежиться в комок. Исчезнуть.

— Что ты здесь делаешь? — Элоиз нависает надо мной и настойчиво требует ответа; несмотря на страх, я не могу не заметить, как легко она переходит с французского на безупречный английский, мне немного завидно. — Ты подслушивала? — допытывается она с выпученными глазами. — Ты шпионила за нами?

Ну, хорошо, наверное, я чуть-чуть шпионила, но не нарочно. Я смотрю на возбужденное лицо Элоиз и осознаю, что у меня есть все основания здесь находиться. Во мне вспыхивает праведный гнев. Это дом моего отца! Возможно, я растеряна и сбита с толку, и мой единственный друг в стране — Бернис, женщина из булочной, но это не значит, что какой-нибудь буллер может подмять меня под себя. Так ведь?

Я гордо поднимаю голову и, крутя плетеные браслеты на руке, думаю о Руби. Потом вспоминаю о Скай Оливейре, и это подогревает мою решимость. Поднявшись на ноги, встаю в полный рост, а я сантиметров на пять выше Элоиз.

— Я первая сюда пришла, — говорю я и сама удивляюсь твердости в голосе. Указываю на коробки. — Я занимаюсь отцовскими эскизами. Ты появилась ни с того ни с сего вместе со своими непонятными разборками. — Я сцепляю руки, потому что они дрожат.

Элоиз густо краснеет и резко опускает голову, смотрит на коробки. Когда она поднимает на меня лицо, ее глаза без видимой причины снова наполняются слезами. Может, она относится к тому типу людей, которые при всей своей жестокости на удивление тонкокожие: они портят жизнь другим, но сами такого отношения вынести не могут.

— Неправда, — огрызается она. — Все наоборот.

Я в растерянности морщу лоб. Лицо у меня пылает, в горле ком. Но это больше злость, чем обида. У меня накопилось столько всего: необходимость врать маме, недавние странности в отношениях с Руби, одиночество всей прошедшей недели…

— Не знаю, о чем ты, — выпаливаю я. — И не понимаю, что ты имеешь против меня. — Элоиз моргает, да я и сама потрясена. Не привыкла высказывать вслух, что думаю. Но продолжаю, будто это и впрямь новая Саммер — та, что убрала папин стол. — С самого первого дня, — я вижу себя как бы со стороны, — я слышу от тебя одни грубости, а ведь я тебе ничего плохого не сделала.

Я еще крепче сцепляю руки. Элоиз слегка приоткрывает рот, но я не могу определить выражение ее лица. Удивление? Злость? Сожаление? Возможно, все вместе. Трудно допустить, что она извинится. Но прежде чем Элоиз успевает ответить, к нам спешит Вивьен, она машет руками, словно пытаясь отмахнуться от негатива.

— Pardon… прости, Саммер, — говорит она и с волнением переводит глаза с меня на Элоиз. — Я не знала, что ты в студии. О чем… о чем вы тут говорите? — Голос у нее сдавленный, она крепко сжимает в руках кисть.

— Вообще-то я уже собиралась уходить, — говорю я, и это правда.

Я опять вся дрожу и хочу поскорее оказаться подальше от Элоиз, пока я не сорвалась и не потеряла самообладание, которое обрела каким-то волшебным образом.

— Извините, — бормочу я, переступая через коробки.

С сильно колотящимся сердцем я направляюсь к двери сарая. Месье Паскаль вернулся к рисованию, будто ничего не случилось. Я выбегаю в сад. Волосы лезут в глаза, я небрежно их поправляю. Из сарая доносятся голоса Вивьен и Элоиз, тихие и напряженные. Надеюсь, этим летом они надолго здесь не задержатся. Хотя дом и будет казаться жутко пустым, это все равно лучше, чем их таинственные разногласия.

Вздохнув, я прохожу через сад и открываю калитку. Меня перестало трясти, но голова еще кружится от редкого проявления смелости. Вытираю потные ладони о фиолетовую маечку, она тоже досталась мне от Руби.

Я замедляю шаг у входной двери дома, раздумываю, не зайти ли туда, чтобы послать письмо Руби. Можно ей описать, что произошло в сарае. Но тогда придется ответить на ее вчерашнее сообщение, а я пока не знаю как. Я хмурюсь и отшвыриваю камешек из-под вьетнамки.

Последнее письмо от Руби пестрило восклицательными знаками и заглавными буквами, там говорилось, что она и ОСТИН УИЛЕР теперь ВСТРЕЧАЮТСЯ. «В понедельник мы ходили в кино, и когда космический корабль садился на Землю 2.0, Остин перегнулся через коробку с попкорном и — да-да! — ПОЦЕЛОВАЛ МЕНЯ!!!! — написала она на одном дыхании. — Вот ОНО, малыш, — ЛЕТО, ЧТОБЫ ВЛЮБИТЬСЯ!!!»

Прочитав, я уставилась на экран, внутри ощущение пустоты. Понимала, что нужно ответить с восклицательными знаками и с радостным волнением. Но не могла. Я ведь уехала из Хадсонвилла, а Руби снова опередила меня. И влюбилась. Это должно быть «мое лучшее лето» — лето моего шестнадцатилетия. Я как-то услышала фразу: «Ей шестнадцать, сладкий возраст, и ее никогда не целовали»[44], и она не выходит у меня из головы. Я не только никогда не целовалась, я никогда не нравилась ни одному мальчику. Я даже не могла говорить с Хью Тайсоном.

Перечитывая письмо от Руби, я вдруг осознала, что времени все равно, кто ты, поздний цветок или нет, оно движется себе в обычном ритме, старит тебя, а ты все еще нецелованная. А остальные, вроде твоей лучшей подруги, несутся вперед, точно по расписанию проходя все «обряды инициации».

Я отворачиваюсь от папиного дома, в груди тяжело. И то, что летний роман у Руби с Остином Уилером, только усугубляет проблему. Остин — слащавый блондин, еще одна шестеренка в машине популярности. Он приятель Скай Оливейры, и я, конечно же, опасаюсь, что Руби тоже к этому стремится. Хотя она и не упоминала о Скай ни в одном из сообщений, печальные доказательства видны в инстаграме. Например, Скай разместила фото с вечеринки Четвертого июля, там она с несколькими клонами, они позируют в ее роскошном дворе. И там же, на заднем плане, в полосатом платье сияющая Руби болтает с Остином. Увидев эту фотографию, я скорчилась, будто от удара в живот.

Несколько дней спустя Остин выложил свое фото со Скай и Руби, они втиснулись в кабинку в «Лучше латте, чем ничего», Руби в фартуке бариста, Скай и Остин пьют кофе со льдом, все широко улыбаются, будто самые близкие друзья. Удар в живот номер два.

Тем временем мы с Руби обмениваемся безобидными письмами. Я рассказываю о жизни в Ле-дю-Шеман, она — как навещала отца в Коннектикуте. В своей типичной манере Руби советует мне не только позвонить симпатичному официанту Жаку («Давай!»), но и сфотографировать его и прислать ей («Фотки — или ничего не было!»). Мы по-прежнему подписываем каждый мейл своим фирменным «Люблю тебя дважды». Но чувство такое, будто что-то не так.

Я плетусь по Рю-дю-Пэн, руки в задних карманах шорт. Меня бесит, что я далеко от Руби. Далеко от дома. Уверена, будь я в Хадсонвилле, все было бы как обычно. Мы с Руби откровенничали бы друг с другом, как всегда. Я бы узнала все секреты, получила бы все ответы.

А здесь мне приходится искать ответы в инстаграме. Я слежу не только за Руби, Скай и Остином. Элис постит фотки из Калифорнии, где навещает Инез, там они беззаботно отдыхают на пляже, как и положено лучшим подругам. Хью Тайсон (он не очень активен в инстаграме, но когда все-таки загружает пост, у меня сердце замирает) разместил фотографию камеры Nikon DSLR, тетя Лидия подарила мне такую же. Подпись гласит: «Летние курсы фотографии — это классно!» Интересно, он ходит на курсы в Нью-Йорк-Сити?

Я использую свой Nikon каждый день: снимаю лимонные деревья в папином саду, пирожные и свежеиспеченный хлеб в булочной, фонтан с купидонами на углу. Сейчас, когда прохожу мимо фонтана, свернув на бульвар Дю-Томп, немного жалею, что камеры с собой нет.

Я могла бы снять белый каменный собор на фоне ярко-голубого неба. Или двух старушек на ступенях собора, они разломили пополам багет и едят, а голуби склевывают крошки у их ног. Красную вывеску TABAC. Кафе Cézanne, где освещенные солнцем уличные столики заполнены обедающими людьми. Маленький магазинчик с одеждой, где в витрине выставлены балетки пастельных тонов…

Я задумываюсь возле магазинчика, и что-то буквально вталкивает меня внутрь. По магазинам я не ходила с мая, когда была с Руби в торговом центре — покупала вьетнамки в поездку. Здесь обои в горошек, винтажные сумки на полках, бутылочки духов на подносах и стильные короткие платья на плечиках. У нас в торговом центре все это смотрелось бы странно, а в Ле-дю-Шеман это на своем месте. И я чувствую, что сейчас мне следует выбрать тоненькую блузку с коротким рукавом и c узором из маленьких красных цветов, немного напоминающих маки. Я несу блузку в примерочную, где снимаю с себя фиолетовую маечку Руби.

— Très jolie, — говорит продавщица, когда я выхожу посмотреться в большое зеркало.

Мне понятно, она говорит, что блузка «очень красивая», и это ее работа. Я смотрю в зеркало, подняв непослушные волосы наверх, и признаю, что блузка… хорошенькая. Цвет подчеркивает мой розовый румянец, и мне нравится свободный, летящий силуэт в сочетании с джинсовыми шортами. Руби такое не наденет, она предпочитает обтягивающее, но это ничего. Может быть, это даже хорошо.

Чувствую себя немного безрассудно, так же, как тогда, в сарае, когда я дала отпор Элоиз. Заикаясь и смешивая французский с английским, говорю продавщице, что хочу купить блузку — в кармане достаточно евро — и прошу отрезать этикетки. Несколько минут спустя я уже на улице в очень красивой новой блузке, а майка Руби скомкана в руке.

Теплый послеполуденный ветерок раздувает мою обновку. Я улыбаюсь, мне кажется, что я невесома, что плыву над брусчаткой. На бульваре полно людей, и, проходя мимо Café des Jumelles, я задеваю чье-то плечо.

— Excusez-moi. — Я горда, что автоматически перешла на французский.

Прохожий — подросток пониже меня с шапкой кудрявых каштановых волос и карими глазами. Не понимаю, с чего это он останавливается и начинает улыбаться.

— Bonjour, mademoiselle, — обращается он ко мне, будто приглашая к разговору. — Ça va?

Так. У меня начинает гореть лицо. Неужели этот парень… ну, вроде как подкатывает ко мне? Я снова вспоминаю о торговом центре у нас в городе, о том, как незнакомые парни, широко улыбаясь, иногда говорили Руби «Привет!», когда мы с ней ходили по магазинам. Если парень был симпатичный, то Руби тоже говорила «Привет!», и, бывало, они обменивались телефонами. Я же всегда молчала, невидимка на вторых ролях. Мне никогда не улыбались, со мной никогда не заговаривали, и я к тому привыкла. Я не привыкла к этому.

Кареглазый мальчик, похоже, ждет ответа. Но я слишком взволнована, чтобы сказать «Ça va» или вообще хоть что-нибудь. Поэтому я отворачиваюсь и ухожу, сердце бьется все сильнее. Правда, я украдкой бросаю взгляд через плечо: мальчик все еще смотрит в мою сторону и улыбается. Потом он пожимает плечами и уходит.

Под новой блузкой глухо колотится сердце. Не понимаю. Это что, блузка волшебная? Поэтому парень меня заметил? Может, дело в самой Франции или во французских мальчиках. В конце концов, я же в кафе общалась с Жаком, хоть сейчас и кажется, что этого не было и больше не будет никогда.

Отвлекшись, я поворачиваю на залитую солнцем площадь, где расположился фермерский базар. На прилавках горы сыра и овощей, фруктов и цветов. Целые блестящие рыбины лежат на льду, на столах расставлены бутылочки с лавандовым маслом и разложены упаковки с травами. Я останавливаюсь, чтобы рассмотреть связанный прутиками в пучки чабрец, и думаю, можно ли будет его в августе отвезти домой как сувенир из поездки. Не то чтобы мама захочет воспоминаний о Франции и об отце. Или Руби найдет применение чабрецу. Я смотрю на ее маечку у меня в руке.

Я брожу в толпе. Мужчины и женщины болтают с продавцами, вокруг приятный шум торговли. Останавливаюсь возле прилавка с овощами, восхищаясь горой красных спелых помидоров. Может, куплю себе на обед, а к нему кусок бри с сырного прилавка. Лезу в карман, чтобы посмотреть, остались ли евро, и вдруг сзади слышу знакомый голос.

Мужской голос. Сердце снова ускоряет свой ритм, и я оборачиваюсь. Рядом с бочками оливок с продавцом разговаривает симпатичный официант Жак. Я вижу его профиль, и у меня перехватывает дыхание: высокие скулы и большой красивый нос, копна черных волос. Он здесь. Будто я его вызвала силой мысли. Я все еще стою возле помидоров, сердце колотится, голова кругом. Можно пойти на поводу у своей застенчивости и поспешно исчезнуть. Или…

Я думаю про мальчика, который на улице сказал мне: «Ça va?» Вспоминаю письмо от Руби про любовь. В воображении всплывает Хью Тайсон, он ходит на курсы фотографии, живет своей жизнью. Я чувствую кожей нежное прикосновение новой блузки, вдыхаю ароматы трав и цветов. Все это соединяется во мне, и прежнее безрассудство возвращается. Оборвав внутренний танец нерешительности, я подхожу прямо к Жаку.

– Ça va? — решаюсь я. Кажется, сейчас это самая подходящая фраза.

Жак отрывается от оливок, и его темно-синие глаза расширяются. У меня все дрожит внутри. Я спрашиваю себя, что я делаю, но уже поздно — уже делаю, это уже происходит, и прямо сейчас.

— Саммер! — восклицает Жак и многозначительно улыбается.

Он меня помнит? Он меня помнит! Он наклоняется так близко, что я чувствую запах одеколона на его шее, и быстро целует меня в обе щеки. Я заливаюсь густым румянцем, темнее, чем цветы на блузке, чем помидоры позади меня. И почему-то обычай целоваться в щеку уже не кажется мне таким уж плохим. Стою неподвижно посреди бурлящего базара и вся дрожу.

Жак отстраняется.

— Одну минутку, s'il te plait? — спрашивает он, и я киваю.

Я уже сделала первый шаг и могу ждать минутку, час, день, все лето… Жак поворачивается к продавцу оливок и начинает быстро, жестикулируя, говорить по-французски. Я стараюсь дышать ровно. Продавец набирает совком блестящих зеленых оливок в большой контейнер и протягивает Жаку.

Сделка завершена, Жак широко улыбается мне.

— Родителям в кафе не хватало некоторых ингредиентов, — объясняет он, — и они послали меня сюда, понимаешь?

Он в форме официанта, но белая рубашка помята и не заправлена, а черный галстук развязан и болтается на шее. Но почему-то из-за этого Жак кажется еще симпатичнее, чем в прошлый раз.

— Понимаю, — это все, на что я способна.

Жак довольно усмехается.

— Alors, Саммер, — говорит он, когда мы вместе отходим от прилавка с оливками. Наши руки соприкасаются, и это похоже на электрический разряд. — Ты так и не позвонила мне насчет уроков французского. — Тон игривый, глаза блестят. — Где же ты была?

Снова сердце бьется чаще.

— У меня… — Не хочется объяснять, что мне раньше не приходилось звонить мальчику. — У меня нет своего мобильника, — наконец выдаю я слабое объяснение. И рассказываю, что мой сотовый здесь не работает, а Жак говорит, что в магазине TABAC можно купить временный телефон и сим-карту. Благодарю его за совет, хотя и почувствовала себя отдохнувшей из-за того, что осталась без телефона (это после того как завершилась ломка).

— Где же был ты? — отвечаю я вопросом на вопрос, когда мы идем мимо прилавка с подсолнухами. Но тут же закусываю губу: как бы это не раскрыло факта моих периодических прогулок мимо Café des Roses в попытке «случайно» наткнуться на него.

Жак смеется, проводит рукой по взъерошенным черным волосам.

— А-а, мы с семьей на несколько дней уезжали из города, — отвечает он. — Ездили в Антиб, на Лазурный берег. Ривьера. Знаешь, где это?

— Да! — восклицаю я, вспомнив свой путеводитель по южной Франции. — То есть не то чтобы знаю это место, — поправляюсь я, снова краснея; Жака это забавляет. — Я там никогда не была. Но читала о Ривьере. Хочу когда-нибудь туда съездить.

— Oui? — Жак понимает бровь.

Меня охватывает ужас: вдруг он подумает, что я предлагаю ему туда меня отвезти. Пойти с Жаком на пляж, в купальнике? Эта мысль вызывает у меня желание заползти под прилавок с баклажанами, мимо которого мы идем.

— Я много куда хотела бы поехать, — продолжаю болтать я, вспоминая подчеркнутые места в путеводителе. — Например, в Авиньон, где находится папский дворец. И в Камарг, где можно увидеть диких лошадей… — Я уже сама похожа на путеводитель. — Ой, и главное — галерея «Прованс», до которой отсюда совсем близко, правда?

— Да, недалеко, — говорит Жак, пока мы обходим семью из четырех человек, которые пробуют салями у прилавка с мясными деликатесами. Жак смотрит на меня, на губах играет улыбка. — Pourquoi?[45] Почему «самое главное»? — спрашивает он.

Размышляю, не сказать ли просто, что я люблю искусство и жаль приехать во Францию и не посетить музей. И все это в общем-то правда. А более глубокая, более реальная правда о моем портрете и об отце — не будет ли она хвастовством? Я выбираю нечто среднее.

— Там есть картина, которую я очень хочу увидеть, — объясняю я, глядя на свои вьетнамки. — Картина, м-м, моего отца. Он художник.

Это производит впечатление на Жака.

— Vraiment[46] художник? Это круто, — говорит он, растягивая «у», акцент у него очень милый. — Твой отец француз?

Мотаю головой, мы проходим мимо прилавка с приправленным зеленью козьим сыром.

— Он американец, но живет в Париже, а лето проводит в Ле-дю-Шеман. — Я вдруг понимаю, что Жак мог слышать о папе или знать, что он тут живет. — Нед Эверетт, — отваживаюсь я.

Жак, улыбаясь, добродушно пожимает плечами.

— Боюсь, не знаю ни одного современного художника. Впрочем, они часто выбирают Прованс. Наверное, тут хороший свет. — Он поднимает повыше контейнер с оливками, в мягких солнечных лучах они отливают золотом.

Я киваю, снова пожалев, что нет камеры.

— Как Поль Сезанн и Винсент Ван Гог. — Я уже трясусь не так, как несколько минут назад: теперь я в своей стихии, художников я знаю.

Жак кивает в ответ, темно-синие глаза блестят, в них мелькает интерес.

— Так ты, Саммер, значит, гостишь у папы?

От пристального взгляда я снова начинаю смущаться.

— Вроде того, — отвечаю я, надеясь избежать разговора про Берлин. — Я остановилась в его доме на Рю-дю-Пэн.

Ой. Я съеживаюсь, готова провалиться сквозь землю. Вдруг Жак подумает, что я приглашаю его в дом отца? Ведь только немного расслабилась и перестала в разговоре с парнем чувствовать себя полной идиоткой…

— Кафе моих родителей в эту пятницу не работает, — говорит Жак и останавливается, чтобы рассмотреть гору персиков. Наверное, решил сменить тему, что меня радует. — Le quatorze juillet, прости, Четырнадцатое июля. День взятия Бастилии. Ну знаешь, День независимости Франции? Как Четвертое июля у вас.

— Про День Бастилии я знаю, — говорю я и улыбаюсь. Спасибо моему верному путеводителю.

— Зато галерея «Прованс», кажется, в этот день открыта, — продолжает Жак, берет персик и рассматривает его в солнечном свете. — Мы могли бы…

Боже мой! Я опять вся дрожу, только теперь в два раза сильнее. И вдруг какая-то девушка кричит: «Жак!» Я осматриваюсь, в голове туман. Высокая девушка с внешностью модели — темная кожа, на коротких каштановых волосах модный начес — идет к нам, держась за руки с рыжеватым парнем в футболке с логотипом Phoenix. У парня на плече рюкзак, а у девушки под мышкой альбом для эскизов.

Я их, кажется, знаю, но откуда? И вдруг до меня доходит: это та парочка, что целовалась у фонтана с купидонами в день моего приезда, и это их я видела с Элоиз в Café des Jumelles в тот же вечер. Они друзья Элоиз. И знакомы с Жаком? Насторожившись, я отворачиваюсь и делаю вид, что интересуюсь персиками. Опускаю голову пониже, надеясь спрятаться за упавшими на лицо волосами.

Жак их приветствует: девушку целует в щечку, парня хлопает по спине; называет ее Колетт (вот именно, Колетт!), а его — Томасом. Пока они втроем по-французски обмениваются приветствиями, я рассматриваю персики, мысленно умоляя Жака не знакомить их со мной. К счастью, он этого не делает, и Колетт с Томасом долго не задерживаются. Томас говорит: «À bientôt!», это, я знаю, значит «До скорого». С персиком в свободной руке я осторожно разворачиваюсь.

— Классные ребята, я познакомился с ними этим летом, — объясняет Жак. Глядя поверх его плеча, я вижу, как Колетт и Томас удаляются быстрым шагом. — Они часто заходят в кафе вместе с друзьями из художественной школы.

Я знаю. С этой мыслью в мозгу проясняется что-то такое, до чего раньше я не додумалась. Если Элоиз и ее друзья из художественной школы, Колетт и Томас, всегда ходят в Café des Roses (когда им не надо избегать меня), то Элоиз и Жак знают друг друга. У меня внутри все обрывается. Если Жак знаком с Элоиз, то он наверняка заметил ее красоту. И насколько я знаю, в отличие от Колетт, у Элоиз нет парня. Рукой я сильнее сжимаю персик. Но ревновать глупо, ведь никаких прав на Жака у меня нет.

Жак протягивает руку и осторожно забирает у меня персик. Наши пальцы соприкасаются. У меня перехватывает дыхание, и мысли об Элоиз улетучиваются.

— Merci, Саммер, — спасибо, что выбрала именно этот, — благодарит Жак с персиком в руке. — Он достаточно спелый, как раз для десерта, который сегодня готовит мой папа. — Он замолкает ненадолго. — Так я за тобой заеду в пятницу? Мы можем поехать в галерею на моем мопеде.

Погодите. Что? Я уставилась на Жака, кровь шумит в висках.

— В галерею «Прованс», — подсказывает он и широко мне улыбается. — Поедем?

Когда я осознаю смысл его слов, меня бросает в жар. Свидание? Свидание с МАЛЬЧИКОМ? Я не верю, что это происходит со мной и начинаю волноваться. Похоже, я разучилась говорить, язык прилип к небу, но мне удается кивнуть. Я слышу, как Жак спрашивает адрес, но голос звучит невнятно, будто доносится издалека. Стоя посреди фермерского базара, я понимаю, что сегодняшний день полон невероятных событий. Словно я попала в параллельную вселенную, где не действуют обычные правила. И теперь — хотя, возможно, я опережаю события — мне кажется, я знаю, как ответить Руби.

«Эй, подружка, помнишь ты предсказывала мне французского бойфренда? Что ж, скажу только, что не ты одна этим летом влюбилась…»

Я ОПАЗДЫВАЮ. И БУКВАЛЬНО БЕГУ. Выскакиваю из булочной, пригибаясь, чтобы не задеть сине-бело-красный французский флаг в дверном проеме, сегодня День взятия Бастилии. Бернис поприветствовала меня радушным «Bonjour!» и дала мне pain au chocolat, который я теперь сжимаю в руке, перебегая улицу. Едва не попадаю под машину, которая трясется по брусчатке Рю-дю-Пэн. Я на взводе, по шее катится пот.

Через четыре минуты за мной должен заехать Жак. Хоть бы он оказался непунктуальным, молюсь я, вбегая в папин дом. Задерживаюсь в пустой кухне, планируя расправиться с завтраком. Но я слишком взволнована, чтобы что-либо проглотить. Глупо было бежать к Бернис, но я думала, что у меня достаточно времени для утреннего ритуала. Только потом, увидев часы на стене за спиной у Бернис, я запаниковала.

Я бросаю несъеденный pain au chocolat на кухонный стол и мчусь вверх по лестнице. Хорошо, что я уже приняла душ — в ванной льется вода. Должно быть, там Элоиз, потому что я видела из окна спальни, проснувшись, как Вивьен шла в сарай-студию. Сегодня я проспала. Всю ночь я не могла заснуть, ворочалась с боку на бок, мысли метались, радость сменялась страхом, пока на рассвете я наконец не задремала.

С одной стороны, смешно было в среду на фермерском базаре даже в мыслях произнести слова «бойфренд» и «любовь». В тот день я все же ответила Руби, но принизила значимость новости. «Вполне возможно, что это ненастоящее свидание», — написала я, заворачиваясь в привычный кокон сомнений. С другой стороны, во мне явно нарастает предвкушение. И я чувствую, что оно резко усиливается, когда забегаю в свои средневековые покои и вынимаю из пластикового пакета новый сарафан.

Вчера я снова пошла в элегантный бутик на бульваре Дю-Томп и купила этот сарафан — он яркого небесно-голубого цвета, с фестонами на подоле, а бретельки перекрещиваются на спине — и кремовые босоножки со шнуровкой на щиколотке. Из футболки с шортами я быстро переодеваюсь в новое. И смотрюсь в разбитое зеркало. Видно, что сарафан очень милый, таких красивых вещей у меня еще не было. Правда, я замечаю, что плетеные браслеты оранжево-зеленых цветов к голубому сарафану не подходят.

С тех пор как Руби в девятом классе сплела для меня эти браслеты, я ношу их постоянно, с любой одеждой и в любой ситуации. Но таких ситуаций, как сегодня, еще не было. Интересно, Руби расстроилась бы из-за отсутствия браслетов? Мы с лучшей подругой отдалились и никак не можем сблизиться. Впрочем, она с энтузиазмом ответила на письмо о Жаке. «КОНЕЧНО, это настоящее свидание!!! — написала она. — Что я говорила?? Разве я КОГДА-НИБУДЬ бываю неправа? Я всегда права!!! И вообще кто такой Хью??»

Я улыбаюсь в экран. Мысли о Хью на самом деле выцвели и свернулись, как старые фотографии. Но почему Руби так важно, чтобы она всегда была права? Наверное, потому что это дает ей абсолютную власть. Я вздыхаю и снимаю браслеты. Аккуратно кладу их на туалетный столик. Хочу взять щетку и расчесать свои длинные, мокрые после душа волосы.

Тук-тук. Тук-тук. Кто-то пришел. «Он пунктуальный», — думаю я в смятении, одновременно с этим пытаясь расчесать волосы и достать из косметички блеск для губ. Накрасив губы, хватаю сумку-шопер. Уже выходя из комнаты, вспоминаю о камере. Она лежит на подоконнике — накануне вечером я снимала сад. Хватаю камеру, запихиваю ее в сумку и наконец вылетаю из комнаты.

Слетаю вниз по лестнице, добираюсь до кухни и вдруг резко останавливаюсь. Входная дверь открыта, Жак стоит, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди. Лицом к нему, с одной рукой на дверной ручке, в банном халате, с тюрбаном из полотенца на голове и — это, наверное, самое ужасное — держа в другой руке мой pain au chocolat, стоит Элоиз. Меня охватывает досада. Наверное, выйдя из душа, она услышала стук в дверь и, ступая бесшумно, как призрак, слетела вниз по лестнице, чтобы открыть (и съесть мой завтрак).

— А, Саммер! — говорит Жак, увидев меня. Он улыбается, но на лице замешательство.

Элоиз поворачивается ко мне, у нее похожее выражение. Только она не улыбается.

— Откуда ты знаешь Жака? — спрашивает она резко, без предисловий.

Так. В утренней суматохе я совершенно забыла о том, что Элоиз с Жаком, возможно, знакомы. Из того, как она стоит — повернувшись так, чтобы загородить его от меня, — ясно: она не только знает Жака, вполне вероятно, что он ей нравится. А нравится ли она ему? У меня внутри все сжимается, я смотрю на Жака. К счастью, не похоже, чтобы он любовался Элоиз. Вместо этого он переводит взгляд с нее на меня и хмурит брови, будто пытается решить головоломку.

— Я… м-м-м… — мычу я. По привычке от волнения касаюсь запястья, но там пусто, браслеты не потеребишь. — Мы… мы познакомились в Café des Roses, — наконец отвечаю я. И расправляю плечи, не желая сгибаться под каменным взглядом Элоиз.

Дело в том, что после нашей перепалки в сарае Элоиз… стала относиться ко мне по-другому. Перемены едва уловимые. Мы все еще не разговариваем, когда встречаемся в доме. Но, увидев меня, она уже не кривит презрительно рот, не сопит и не хлопает дверями. Словно она против воли смирилась и считает меня по крайней мере человеком.

Сейчас, впрочем, ее взгляд пропитан ядом. Прямо как раньше.

— Je ne comprends pas, — говорит Жак, хмурясь. — Я не понимаю. — Его темно-синие глаза прыгают с Элоиз на меня, как мячики от пинг-понга. — Саммер, ты знакома с Элоиз? Вы обе здесь живете? Вы…

— Элоиз здесь временно, — перебиваю я. Я хочу дать понять, что она незваный гость, а дом вообще-то мой. — Со своей мамой-художницей, приятельницей моего отца.

Жак кивает, он все еще озадачен. Элоиз усмехается.

— Временно, — повторяет она с горечью, ее рот кривится.

Мне приходит в голову, что, возможно, Элоиз жалеет, что проводит лето в этом доме. Вот почему у нее «сложный период». Если это правда, тогда, наверное, у нас с Элоиз есть кое-что общее: мы обе хотим, чтобы Элоиз уехала.

— Кстати, — добавляет она, поворачиваясь ко мне и показывая на мой pain au chocolat. — Ты не против, если я съем его, правда же, Саммер? — На ее лице расплывается язвительная улыбка. — Я нашла его на столе, так что…

Не дожидаясь моего ответа, она откусывает огромный кусок. Во мне все кипит, я едва сдерживаюсь, чтобы с криком «мое!» не вырвать свой завтрак у нее из рук, будто мы двое малышей, не поделивших леденец. Но при Жаке я не собираюсь терять самообладание. Лишь сжимаю кулаки, пока довольная собой Элоиз жует.

Жак кусает губы, сдерживая улыбку, будто находит нашу враждебность забавной.

— Смешное совпадение, non? — спрашивает он.

— Обхохочешься, — бормочу я.

Элоиз жует мой завтрак и не отвечает.

— Ну что, — произносит Жак в напряженной тишине. Он опускает руки и засовывает их в карманы джинсов. Первый раз вижу его не в униформе официанта и с удовольствием отмечаю, что ему идет выцветшая красная футболка и черные джинсы Adidas. Мое сердце бешено колотится. Он поднимает бровь. — Саммер, ты готова?

— Oui, — тут же отвечаю я, делая шаг вперед и проскальзывая мимо Элоиз, чтобы на пороге присоединиться к Жаку. Как бы ни переживала я по поводу нашей… поездки (не такое страшное слово, как «свидание»), перспектива остаться с Элоиз пугает меня гораздо сильнее.

— Ну, весело вам провести время, — огрызается она, снова откусывая от pain au chocolat.

Я напрягаюсь в надежде на то, что она не спросит, куда мы едем. Посещение галереи мне кажется чем-то очень личным. Но потом замечаю, что ее щеки покрылись пятнами: она еле сдерживается, чтобы не спросить, притворяется, что ей все равно.

Я чувствую что-то вроде удовлетворения. Элоиз… мне завидует? По взгляду видно, что она помимо своего желания одобряет мой сарафан, босоножки, блеск для губ. Закутанная в халат, волосы принцессы спрятаны под полотенцем — она сейчас менее привлекательна, чем я. Мы поменялись ролями.

— Спасибо, — я стараюсь придать тону беззаботность, а Жак, добавив дружелюбное «Au revoir!», наклоняется и целует Элоиз в обе щеки.

Теперь волна сильной зависти накрывает меня. Элоиз улыбается Жаку — я гневно наблюдаю — и что-то быстро говорит ему по-французски, я различаю лишь Colette et Tomas и le café. Никакого кокетства в их диалоге нет, но я все равно ощущаю прилив беспокойства. Интересно, было ли что-то между ними?

Я все еще размышляю над этим, как вдруг Элоиз, ухмыльнувшись, кладет в рот последний кусочек моего pain au chocolat и хлопает дверью. Это она умеет. Медленно поворачиваюсь лицом к Жаку, мы оба стоим на пороге. Не уверена, нужно ли мне извиниться или что-то объяснять, — хотя что я скажу? Я сама не понимаю Элоиз.

— Это было… странно, — бормочу я наконец, заправляя за ухо непослушный локон. На улице становится душно, от жаркого воздуха прилипшие к шее волосы сохнут. Хорошо, что новый сарафан из легкой ткани.

Жак пожимает плечами.

— Un peu bizarre[47], — соглашается он, хмыкнув и слегка кивнув головой. — Так как ты… понимаешь, я подумал… — Он замолкает, и я в ужасе ожидаю признания, что он встречался с Элоиз. Однако секунду спустя он поднимает голову и широко мне улыбается. — А, не важно, — говорит он.

А ведь и правда не важно. Настроение у меня улучшилось, и я улыбаюсь в ответ. В тот момент мы будто договорились, что обсуждать Элоиз больше не стоит. Вслед за Жаком я иду от дома к припаркованному на улице мопеду, ослепительно белому, гладкому, с двумя шлемами того же цвета на сиденье. Жак протягивает мне один из них, но я чуть колеблюсь. Постоянно гоняю на велике по всему Хадсонвиллу, но мопед — это другое: быстрее, бесшабашнее, страшнее.

— Давай-давай, тебе понравится, — уверяет меня Жак, в глазах хитрый огонек.

Я в сомнениях, но раз уж до сих пор хватало смелости — выйти из комнаты, вылезти из панциря, собраться в «поездку» с мальчиком, то… Я глубоко вздыхаю и надеваю шлем. Он плотно облегает голову, заглушая пение птиц на Рю-дю-Пэн.

Жак тоже натягивает шлем, при этом не перестает быть привлекательным, даже когда застегивает ремешок под подбородком. Он грациозно запрыгивает на мопед. Я забираюсь сзади, неуклюже и с осторожностью, ставлю сумку на колени, пытаясь сесть так, чтобы сарафан не задирался. Хорошо, что Жак ко мне спиной.

— Прежде чем мы отъедем, должен тебе кое-что сказать, — говорит он, обернувшись ко мне, и заводит мотор.

— Что? — Я перекрикиваю мопед, все внутри сжимается.

Жак широко улыбается.

— Ты сегодня очень красивая.

Погодите. Что? Сердце так трепещет, что я теряю дар речи. Послышалось. Шлем, мотор, жара — у меня галлюцинации. Слуховые. В этом ведь дело? Наверняка, ведь я — это я. Саммер Эверетт. Та, что с лицом, как на картине Пикассо, та, кого не замечают мальчики. Красивая? Нет! Хотя… а вдруг? А вдруг не послышалось? Пульс учащается. Прежде чем я успеваю переспросить, Жак отворачивается, и мы уносимся прочь.

Мое сердце бьется в такт с мотором мопеда. А мысли несутся так же, как и мы по Рю-дю-Пэн, — головокружительно быстро. Я никак не могу удержать ступни на подножках и, недолго думая, наклоняюсь вперед и руками обхватываю Жака за пояс. Боже мой! Я в шоке от собственной смелости. Сейчас, кажется, ничего невозможного нет. Через футболку я чувствую тепло Жака и сама себе улыбаюсь. Мы мчимся по бульвару Дю-Томп.

Фасады всех магазинов и кафе к празднику украшены французскими флагами или просто синей, белой и красной тканью. Улицы почти пусты, совсем как у нас Четвертого июля. Я читала о Дне взятия Бастилии и помню, что с него началась Французская революция. Что же такого особенного в июле, в летней жаре, что люди поднимаются на восстания?

Оставив бульвар Дю-Томп позади, мы вылетаем на открытую дорогу. Ветер свистит внутри шлема, хлещет по голым рукам и ногам. Это ощущение одновременно пугает и дарит свободу. Вокруг нас нет ничего, кроме небесной синевы, темно-зеленых кипарисов, редких машин и таких же мопедов. Вдали горы. Те же зеленовато-коричневые горы с пологими склонами, что я видела из такси по пути из аэропорта. Тогда это была другая Саммер, она и представить себе не могла, что будет ехать на мопеде с мальчиком, обхватив его руками. Если бы только она видела меня сейчас!

Жак уверенно направляет мопед вправо, и мы начинаем подъем, уходя вверх по отлогому красноватому утесу. Я не успеваю испугаться, потому что вид отсюда великолепный: вокруг нас и внизу красновато-бурые скалы, бирюзовая лента воды и лавандовые поля. С них доносится сладковатый аромат.

Мы добираемся до плато и сворачиваем на тенистую дорожку. И вот оно — впереди небольшое белое здание с колоннами. На фасаде растяжка с надписью GALERIE DE PROVENCE[48]. Я чувствую укол сожаления. Сюда надо было приехать с отцом. С ним войти внутрь и посмотреть мою картину — его картину — вместе. Это значило бы очень много.

В то же время мне не терпится: не хочу ждать, когда папа прилетит из Берлина. В последнем письме он обещал, что «постарается» вернуться к моему дню рождения, то есть во вторник. Я уже решила, что если к тому времени его не будет, мне придется рассказать маме всю правду. Жак паркуется напротив галереи, и я отгоняю тревожные мысли.

Неохотно разжав руки, я убираю их с его пояса. С такой же неохотой снимаю шлем — наверняка волосы наэлектризовались. А когда шлем снимает Жак, его взъерошенные волосы выглядят, как всегда, привлекательно. Он поворачивается ко мне и широко улыбается. Вспоминаются его слова: «Очень красивая». И, заливаясь румянцем, я не могу не улыбнуться в ответ.

Я собираюсь слезть с мопеда, Жак протягивает мне руку и помогает спрыгнуть. И руку не отпускает. У меня кружится голова. Представляю, как напишу Руби: «Держусь за руки! С реальным, живым мальчиком!» Но теперь, после того как я обнимала Жака, то, что мы держимся за руки, не кажется таким уж странным или невозможным. Мы идем к галерее, все еще держась за руки, и меня охватывает волнение, которое с нашими руками ничего общего не имеет. Сейчас я увижу мою картину.

Мы поднимаемся по лестнице и входим в прохладный мраморный вестибюль. Здесь информационная стойка и объявление на стене: «Photographies interdites», рядом с ним изображение камеры, перечеркнутое красной линией. Значит, я не смогу фотографировать. Из вестибюля видны просторные залы, на белых стенах картины в рамах. Похоже, кроме нас с Жаком, женщины за информационной стойкой и сонного охран ника, в галерее никого нет. Из-за праздника, наверное.

— Ты когда-нибудь здесь был? — спрашиваю я Жака, всей душой надеясь, что он не чувствует, как у меня от волнения потеют ладони.

— Очень давно, — отвечает Жак, мы тем временем подходим к информационной стойке. — Я был здесь на экскурсии с классом в первый год l'école — средней школы. Некоторые мои одноклассники, мечтающие стать художниками, чаще сюда ходят.

Он отпускает мою руку — я разочарована, но при этом испытываю облегчение — и делает шаг вперед, ближе к женщине за стойкой. Она отправляет нас дальше — вход в галерею свободный.

— А ты не хочешь стать художником? — спрашиваю я Жака, когда мы входим в первый зал. Наши шаги гулко звучат по мраморному полу. С замиранием сердца я скольжу взглядом по стенам.

— Non, — смеется Жак. — Я хочу стать шеф-поваром, кулинаром, как папа. А ты? — задает он встречный вопрос. — Ты хочешь стать художником, как твой папа?

Я мотаю головой. Собираюсь сказать Жаку, что у меня совсем отсутствует художественный талант, как вдруг замечаю одну картину, она кажется знакомой: наручные часы плавают на поверхности океана. Очень лаконичная и современная, она напоминает мне работы Рене Магритта и Сальвадора Дали. На табличке имя художника: ВИВЬЕН ЛАКУР.

— Ой, — я показываю на картину, — я ее знаю. Это… это мама Элоиз. — Досадно, что пришлось упоминать Элоиз здесь и сейчас. Неужели она повсюду будет меня преследовать?

Правда, Вивьен вовсе не плохая. Еще я понимаю, что Вивьен, должно быть, нарисовала и картину с плавающими напольными часами, что в моей комнате: стиль тот же, что и у этой картины с часами. Наверняка в галерее есть и работы месье Паскаля. Как же классно увидеть подтверждение того, что папа — часть художественного сообщества Прованса.

— А я не знал, что мама Элоиз — художница, — говорит Жак, когда мы отходим от работы Вивьен. Я радуюсь, что Жак и Элоиз по крайней мере не так близки, чтобы рассказывать друг другу о родителях.

Мы с Жаком переходим во второй зал, и я застываю. Я не могу дышать. Потому что вижу ее. Прямо впереди, на центральной стене, в золотой раме… Да, я. Мое сердце замирает, и я, не боясь выглядеть глупо, бросаюсь вперед. Подбегаю к картине и останавливаюсь очень близко, еще чуть-чуть — и дотронусь до полотна.

Вот я — маленькая девочка с серьезным лицом, с длинными светлыми кудряшками, через пару лет они станут непослушными и похожими на одуванчик. На мне белое платьице с круглым воротничком, я стою, опустив тоненькие руки, среди огромного поля ярко-красных маков. По моей спине бегут мурашки. Это одновременно странно и замечательно: видеть себя — прошлую версию себя — запечатленной в красках, в раме на стене. Я смутно чувствую, что Жак подошел, встал рядом со мной и тоже изучает картину.

— Вау, — говорит он тихо. — Это…

— Это я, — шепчу в ответ, гордясь и стесняясь одновременно. С картины маленькая Саммер смотрит такими же большими глазами, как сейчас у меня.

Жак молчит. Я на секунду отрываюсь от портрета и перевожу взгляд на Жака. Он, сморщив лоб, изучает полотно.

— Это я, когда была маленькая, конечно, — поясняю я с нервным смешком. — Это… это и есть картина моего папы, из-за которой я сюда хотела прийти, — добавляю я, мои щеки пылают.

Жак кивает, по его лицу пробегает улыбка. Он смотрит на квадратную табличку под картиной, и я тоже. Там папино имя, дата — год, когда мне исполнилось одиннадцать, и название: FILLE. Вот французское слово, которое я узнала очень давно, задолго до поездки. Fille — значит «девочка». Кроме того, это значит «дочка».

Неожиданно на глаза наворачиваются слезы. Только не это. Не могу же я плакать здесь, при Жаке, во время своей первой… поездки. Не ожидала, что мой портрет вызовет у меня столько переживаний, всколыхнет сумбурные чувства потери и радости. Я сжимаю губы и стараюсь сглотнуть.

— Саммер, она потрясающая, — бормочет Жак, снова глядя на картину. Кажется, он не замечает, что я готова расплакаться. — Ты ее раньше не видела? — спрашивает он.

Я вздыхаю, чтобы привести себя в чувство.

— Только в интернете, — отвечаю я с трудом.

Коснувшись уголков глаз, я снова погружаюсь в картину, вбирая в себя все детали: мазки отцовской кисти там, где голубое небо, крошечную трещинку в нижнем правом углу полотна. Густой, насыщенный красный цвет маков. Папа нарисовал картину во Франции и здесь же продал.

Мелькает болезненное воспоминание: мне одиннадцать, у меня серьезное лицо и длинные светлые кудряшки, я застала всхлипывавшую маму в кабинете за компьютером. Я заметила, что она читает страничку Artforum, а на экране картина, которую я раньше не видела. На ней я стою посреди целого поля красных цветов. Меня это удивило и смутило, и я, подойдя поближе, прочитала: «"Дочка" Неда Эверетта возвещает о появлении значительного таланта, чья манера вызывает в памяти импрессионистов».

Ничего не поняв, я спросила у мамы, в чем дело. Она вздрогнула, увидев меня. Тут же закрыла страничку и, посадив меня к себе на колени (я уже вытянулась и стала долговязой, так что едва уместилась), рассказала, что папа продал во Франции картину крупному арт-дилеру и теперь разбогатеет и станет знаменитым. Почему она не сказала, что мы разбогатеем и станем знаменитыми тоже, и почему папа отдельно от нас, я не знала.

Две недели спустя мама в коробке принесла домой полосатого рыжего котенка и снова усадила меня на колени. Она сказала, что они с папой решили развестись, что они оба меня очень любят и что мы с ней вдвоем останемся в Хадсонвилле, а папа переедет во Францию. К тому времени он уже долго там жил, и я слышала, как они с мамой ссорились по телефону. Она иногда плакала, и меня это пугало. Я слышала, как бывает при разводе, — из-за родителей Руби, поэтому ждала с нетерпением и ужасом того, что будет дальше.

Потом, когда отец вернулся забрать вещи и обнять меня на прощание, а мама с каменным лицом наблюдала за нами, мне пришло в голову, что это мой портрет мог стать причиной того, что произошло между родителями. Я всегда чувствовала, что отец искал возможности вести красивую, творческую жизнь, и продажа картины позволила ему это сделать. Вскоре он продал и многие другие работы, например «Разносчика».

Но я не жалела о портрете — он поразил мое воображение. Тайком заходила на страничку Artforum и подолгу смотрела на себя, словно маленький нарцисс, довольная тем, как изобразил меня отец. Я узнала, что работа выставлена в галерее во Франции, в Провансе. Я набрала слово fille в гугл-переводчике и улыбнулась, прочитав значения на английском. Свой интерес к картине я держала в секрете от мамы — при любом упоминании об отце она вздыхала и хмурилась.

— Ты помнишь, как позировала для этой работы? — спрашивает меня Жак.

Я моргаю, вырванная из воспоминаний. В галерее холодно, я растираю руки, чтобы согреться.

— Нет, — говорю я, переводя взгляд с картины на Жака и обратно. — Папа, наверное, нарисовал ее с помощью воображения. Или по памяти.

Я снова прокручиваю время назад, до тех пор, когда мне было восемь, девять, десять. Помню, бывало, когда я, например, читала на террасе, папа делал набросок. Я потом заглядывала к нему в альбом, хихикала над изображением своего лица и кудряшек. После развода родителей мне не удавалось проводить с отцом достаточно времени, чтобы он мог опять сделать эскиз. У меня даже не было возможности поговорить с ним о Fille. Я упомянула ее однажды, во время разговора по скайпу, и он был рад, что она мне нравится, но ему «нужно убегать, солнышко». Поэтому я совсем не знаю ее предыстории.

— И уж точно, я никогда не была на маковом поле, — добавляю я, рассматривая красные цветы.

— Нет? — говорит Жак, и я поворачиваюсь к нему. Он поднимает бровь, таинственно улыбаясь. — Когда выйдем отсюда, я тебе кое-что покажу.

Меня разбирает любопытство, но я пока не готова уйти. Жак, кажется, это понял: он отходит к полотну Сезанна с изображением зеленовато-коричневых гор, оставив меня наедине с Fille.

Может, проходит час, может, несколько минут, я все рассматриваю свою картину и жалею, что не могу забрать ее с собой. И тут я понимаю, что могу. Лезу в сумку, беру камеру и отхожу на пару шагов, чтобы в кадр попала вся картина. Однако через секунду рядом оказывается внезапно проснувшийся охранник, он грозит мне пальцем и что-то рявкает по-французски.

Забыла. Photographies interdites. Я хмурюсь, размышляя, не сказать ли охраннику, что на картине я. Разве это не дает права на съемку? Меня охватывает несвойственная мне уверенность в себе. Вообще-то я часть галереи. Как будто здесь мой второй дом. Я здесь своя.

Жак, который до этого любовался красочной картиной Матисса, одним прыжком оказывается возле меня и спрашивает, все ли в порядке.

– Ça va, — говорю я, но охранник все еще смотрит искоса. — Вообще-то, думаю, нам пора. Может, перекусим?

Как бы мне ни нравилось общаться с Fille, но у меня немного кружится голова — от голода и от событий этого утра. В любом случае, я сюда очень скоро вернусь, хорошо бы с папой.

Пока мы с Жаком двигаемся в сторону вестибюля, я все смотрю на свою картину. Все вытягиваю шею и щурю глаза, и она все уменьшается, пока не превращается в цветную точку. Мы выходим на улицу, на жаркий воздух, и мне становится грустно: уже скучаю по Fille.

— Хорошо, — говорит Жак, беря мою руку, я вся в своих мыслях, меня это сейчас не смущает. — Мы поедем обедать. Но сначала, как я и говорил, мне нужно кое-что тебе показать.

Я рассеянно киваю, едва слушая, и Жак по дорожке ведет меня за здание галереи. Мы идем по пологому склону холма, я смотрю по сторонам на красноватые утесы и огромные, как в сказке, оливковые деревья вокруг нас.

— Где мы? — спрашиваю я. Все еще мыслями в галерее, я плохо ориентируюсь.

— Это по-прежнему Ле-дю-Шеман, — объясняет Жак, — его сельская часть, понимаешь? Здесь живут и работают фермеры, которые торгуют на базаре.

Я снова киваю, новые босоножки немного трут на щиколотке. Пейзаж великолепный, но мне непонятно, зачем делать крюк. Мы добираемся до подножия холма.

— Voilà, — говорит Жак, указывая рукой вперед. — Саммер, смотри!

Я смотрю — и не верю своим глазам. Перед нами целое поле ярко-красных маков. Цветы, цветы — их сочный ковер стелется до далеких зеленоватых гор. Поле точно такое же, как на моей картине. Это и есть поле с моей картины.

— Как… о боже мой, — бормочу я, чувствуя, как на лице расплывается радостная улыбка. Я в изумлении поворачиваюсь к Жаку. — Как ты вообще… об этом узнал?

Жак сияет, гордый собой.

— Ну, я местный, — говорит он, в его голосе задорные нотки. — Сразу подумал об этом поле, как только увидел картину твоего папы. В Провансе, конечно, есть и другие маковые поля, но готов поспорить, что именно это…

— Вдохновило его, — заканчиваю я радостно. Представляю, как папа, увидев именно это поле, связал его со своим наброском из альбома, где изображена я. Будто привез меня во Францию. Я снова чувствую, что вот-вот заплачу.

Отпускаю руку Жака и делаю шаг вперед. Камера все еще у меня в другой руке, и я делаю несколько кадров с полем, стараясь захватить его одной широкой панорамой. Кажется, меня посетило вдохновение.

— Ты не мог бы меня снять? — обращаюсь я к Жаку, передавая ему камеру. И лишая себя возможности передумать, я нагибаюсь, расшнуровываю босоножки и босиком бегу по полю, ощущая под ногами прохладную глинистую почву. Останавливаюсь, разворачиваюсь лицом и опускаю руки по бокам, повторяя свою позу на Fille.

— А, я понял! — кричит Жак, поднося камеру к глазам. — Просто класс!

Когда он делает снимки, я вроде бы должна смутиться. Я вообще никогда не нравлюсь себе на фото. И предпочитаю снимать, а не сниматься. Но сейчас, здесь, когда солнечные лучи ласково гладят меня по волосам, а вокруг колышется целое море маков, я чувствую себя отважной и беззаботной и, возможно, даже… красивой.

Лицо заливает румянец. Жак опускает камеру; он изучающе, сосредоточенно смотрит на меня, отчего я краснею еще больше. Мог ли он прочитать мои мысли? Помнит ли, что сказал, когда мы сели на мопед?

— Помнишь? — вдруг кричит Жак. Он идет ко мне, заслоняя глаза от солнца. Мое сердце колотится. — Помнишь, когда мы познакомились, — продолжает он, остановившись напротив меня, — я поймал камеру на лету?

— А, да-да, — я смеюсь, убирая волосы со лба.

— Я рад, что я это сделал, — говорит он, в глазах блеск. — Похоже, она тебе нравится.

«Мне нравишься ты», — думаю я. Однако эта влюбленность совсем не похожа на мое увлечение Хью Тайсоном или кем-то до него. С Жаком есть ощущение, будто что-то может произойти, будто я могу сделать так, чтобы что-то произошло. Будто я уже не послушный пассажир, который из окна машины наблюдает за проходящей жизнью.

— Я тоже рада, что ты это сделал, — из-за стука сердца едва слышу собственный голос. — Я рада, что мы познакомились.

Жак улыбается, кусая нижнюю губу.

— Это тебе, — говорит он, отдавая мне камеру.

Когда я принимаю ее, он берет меня за руку и притягивает к себе. Я чувствую свежий пряный запах одеколона, ощущаю мягкую ткань красной футболки и вижу, что вблизи его синие глаза еще темнее, чем я думала, и у меня перехватывает дыхание, и кажется, что минуты одновременно устремились вперед и замедлили ход…

— Это тебе, — снова говорит он, наклоняет голову и целует меня.

Жак целует меня. У меня захватывает дух. Его теплые губы на моих губах, чувство незнакомое и в то же время естественное. Мой первый поцелуй. Я отвечаю поцелуем. По крайней мере, я так думаю. Кажется, я точно знаю, что делать, хотя меня никто не учил. Удивительно. Будто все годы, полные томления, надежд и фантазий привели прямиком сюда, к этому мгновению. «Ей шестнадцать, сладкий возраст, и ее никогда не целовали», — думаю я. Жак обнимает меня за талию и прижимает к груди. Мне это теперь не грозит. Успела заскочить в последний вагон.

Мы целуемся и целуемся, посреди макового поля, здесь, в Провансе, а вокруг горы и небо. Моя жизнь разделилась: до поцелуя и после поцелуя. Теперь все будет по-другому.

Спустя четыре дня после Поцелуя, в день моего шестнадцатилетия, я просыпаюсь в прекрасном настроении. Потягиваюсь на узкой кровати и чувствую себя отдохнувшей, проблемы из-за разницы в часовых поясах наконец побеждены. Свет, падающий через окно, серый и тусклый. Жак сказал мне, что в Провансе дождь идет раза два за лето. Наверное, сегодня такой редкий случай. Сегодня, в день моего рождения. Я сажусь на кровати, свесив загорелые ноги. Интересно, который час? Вчера я легла поздно, потому что мы с Жаком гуляли под луной по бульвару Дю-Томп. Официально мне исполняется шестнадцать в 12:02 дня. Возможно, это уже произошло.

Глядя в разбитое зеркало, пытаюсь понять, изменилась ли я. Да, изменения есть! Пряди волос выгорели на солнце, на щеках легкий румянец оттого, что я много времени провожу на воздухе. Замечаю, что даже в пижамных штанах и бесформенной футболке видны изгибы. Спасибо, конечно, здешней вкусной еде, например, pain au chocolat от Бернис или блинам с нутеллой и сахарной пудрой — их мы с Жаком ели во время вчерашней прогулки. Я снова улыбаюсь.

Я касаюсь пальцами губ и понимаю: я изменилась и в том, что не видно глазу. Я целовалась. Я почувствовала, каково это — провести рукой по густым темным волосам мальчика. Я знаю, каково это — стоять с этим мальчиком у фонтана с купидонами (на том же месте, где я видела целующихся Колетт и Томаса целых сто лет назад и думала, что они с другой планеты) и чувствовать на губах его губы. Словно выучила новый язык, правда, говорю пока не очень бегло.

С сильно бьющимся сердцем я отворачиваюсь от зеркала и выхожу в коридор. Комната Элоиз закрыта, и я крадусь на цыпочках. Не стоит будить монстра. В последнее время я так мало бываю дома, что с вечера Дня взятия Бастилии ни разу не встретилась с Элоиз. Мы с Жаком тогда пошли смотреть фейерверк на бульваре Дю-Томп, где уже собралась целая толпа веселых зрителей. Я и сама после событий того дня светилась, как фейерверк. Мы повстречали школьных друзей Жака — с растрепанными волосами, в джинсах и в кроссовках без шнурков, эти добродушные ребята вполне могли сойти за членов французской эмо-группы. Они встретили меня непринужденными улыбками и поцелуями в щеку, приняв компанию незнакомой американки как должное.

Когда начался фейерверк, я огляделась вокруг и решила, что было бы замечательно сфотографировать восторженные лица зрителей. Подняла камеру к глазам и через объектив увидела Элоиз. Она стояла с Колетт, Томасом и другими ребятами — наверное, друзьями из художественной школы — в нескольких метрах от нас и снимала на телефон. Я напряглась: одновременно ждала и боялась, что она оглянется и увидит здесь меня вместе с Жаком. Но она смотрела только на небо и, захваченная врасплох, в эту минуту выглядела беззаботной и радостной, почти как ребенок. Другая Элоиз. Я почувствовала растерянность… и еще что-то. Нежность? Я вдруг будто бы поняла ее. Но было как-то странно. Все же из желания поймать этот удивительный момент я украдкой сняла ее.

Сейчас я иду в ванную, чтобы принять душ, и надеюсь, что мне и дальше удастся избегать Элоиз. Сегодня я встречаюсь с Жаком в Café des Roses: он пообещал, что сам приготовит для меня обед. Я заказала bouillabaisse и именинный торт.

Я не соблюдаю больше мои утренние ритуалы: последние несколько дней не забегала в булочную, не проводила время в папиной студии и не забиралась, подобно крабу, в свою комнату читать путеводитель. Напротив, я исследовала окрестности — ездила в те места, о которых читала.

Жак выпросил у родителей выходной, и в субботу мы на мопеде поехали в Авиньон. Сходили в Папский дворец, и я увидела знаменитый каменный мост недалеко от Авиньона, тот самый, из детской песенки[49], которую мне папа пел в детстве: Sur le pont d'Avignon on y danse. Я исполнила ее для Жака, чуть смущаясь, а он засмеялся и сказал, что я très adorable[50]. И поцеловал меня. Мое легкое смущение того стоило.

Недалеко от Сен-Реми-де-Прованс мы расположились посреди подсолнухового поля и устроили пикник — ели хлеб, сыр и фрукты. Потом поехали в Арль, залитый солнцем город, где жил и работал Ван Гог. Там мы пили кофе — я брала горячий шоколад — в милом желтом кафе, названном в честь художника, и Жак добродушно закатывал глаза, потому что «там все для туристов», а мне было все равно. Я была слишком занята — фотографировала.

В воскресенье мы поехали на поезде в Канны, город на Ривьере. Шикарные отели, элегантные люди и пляжи с белоснежным песком и такой голубой водой, какой я никогда не видела. Я даже не очень стеснялась при Жаке раздеться до купальника. А он, загорелый, выглядел, конечно же, привлекательно в плавках, темно-синих, под цвет глаз. Заметив, что я на него смотрю, он многозначительно улыбнулся, и мы наперегонки побежали в воду. Я обогнала его и, чувствуя себя абсолютно свободной, нырнула в теплое Средиземное море.

После пляжа мы ели на набережной свежую рыбу и салат, а потом поехали назад, в Ле-дю-Шеман. Все в песке и немного обгоревшие на солнце, мы чувствовали приятную усталость. Жак сказал, что на следующие выходные мы можем выбрать другой маршрут и на поезде отправиться в Париж.

«Я могла бы здесь жить», — думаю я. В конце концов, я привыкла к скользкой насадке для душа — вот, держу ее сейчас. И мой французский стал лучше: вчера я узнала, что «joyeux anniversaire» значит «с днем рождения» (Жак прошептал это мне, когда мы целовались у фонтана с купидонами). Может, я и поздний цветок, но сейчас я цвету, не то что в Хадсонвилле, где я уже начала вянуть.

Конечно, я не стала бы уезжать из Хадсонвилла навсегда, я устроила бы все, как те знаменитости, которые «распределяют свое время» между двумя городами. Родители могли бы оформить совместную опеку, а то сейчас все свалилось только на маму. При воспоминании о ней у меня все сжимается внутри. Я выхожу из душа и заворачиваюсь в тонкое полотенце. Сегодня истекает срок, который я сама наметила. Папа из Берлина еще не вернулся. Так что придется сделать это. Придется все рассказать маме.

Вчера она позвонила сюда на домашний телефон — впервые после звонка в день моего приезда, — и я подняла трубку, так как ждала звонка от Жака. Мама была очень взволнована, она завалила меня вопросами про отца, и мне было ужасно неприятно выдумывать ответы. Я спросила, что нового у нее, и она ответила странно — нервно засмеялась и туманно сказала: «Поговорим, когда вернешься». Я не стала рассказывать про Жака, этот разговор стал бы очередным минным полем. По крайней мере, я не слишком сильно врала, сказав, что не могу больше говорить, так как жду звонка от… друга.

Я заливаюсь румянцем и возвращаюсь в свои средневековые покои. Надеваю небесно-голубой сарафан, в котором я впервые увидела свой портрет и поцеловалась. Счастливый сарафан. Бросаю взгляд на плетеные браслеты Руби — они по-прежнему лежат на туалетном столике — и снова оставляю запястье пустым. Завязываю уже ставшие удобными босоножки и спускаюсь вниз.

Аппетитно пахнет жареной курицей. Я слышу, как в кухне шумит Вивьен. Интересно, с чего вдруг она взялась готовить? Они с Элоиз почти не едят дома. Накануне вечером, поднявшись по лестнице, я видела, как у Вивьен погас свет. Неужели она ждала моего возвращения? Конечно, Вивьен чувствует ответственность за меня, ведь папа «пропал без вести».

В гостиной я подхожу к компьютеру проверить время. Я уже выучила, что в Европе часы считают по-другому. Полдень не делит день пополам, как у нас. Здесь час дня — это тринадцать часов, два — четырнадцать, и так далее, до полуночи, когда все начинается по новой. Запутанно и при этом совершенно понятно, как и сама суть времени, мне кажется. В правом верхнем углу экрана виднеются цифры, сейчас 13:05 — час и пять минут пополудни. Так что мне уже официально исполнилось шестнадцать. По крайней мере, во Франции. В Хадсонвилле, где на шесть часов меньше, мне пока пятнадцать. Какое забавное наблюдение!

Я сажусь перед компьютером и захожу в почту. Встреча с Жаком в Café des Roses назначена на половину второго, так что можно не спешить. У меня три новых письма, они пришли чуть раньше, утром. Одно от мамы, другое от папы и третье от тети Лидии. Я чувствую, что волнение усиливается, и решаю начать с тетиного — наименее стрессового.

«Поздравляю с шестнадцатилетием, девочка моя! — говорится в нем. — Я, как сумасшедшая, встала затемно, чтобы снять восход. Вообще ты все лето не выходишь у меня из головы. Пара ребят из школы посещают мой курс фотографии, и думаю, тебе бы тоже очень понравилось. Пригодилась ли камера Nikon? Жду, когда ты вернешься, чтобы посмотреть твои фото. Надеюсь, там, во Франции, у тебя все в порядке. Ты же знаешь, что можешь делиться со мной всем, что бы ни случилось, да? С любовью, тетя Л.»

Я хмурюсь, последние две строчки сбивают меня с толку. Что бы ни случилось? Что она имеет в виду? Как будто ей известно, что папа в Берлине. Но откуда? И про ребят, которые ходят на курс фотографии, — что-то вертится в голове, но я никак не могу понять что. Стараясь отделаться от странных ощущений, я закрываю тетино письмо и открываю папино. «Любимая моя Саммер, — говорится в нем. — Joyeux anniversaire. Ты, наверное, уже выучила, что это значит на французском. А у меня хорошая новость ко дню рождения: я сегодня возвращаюсь! Рейс из Берлина должен приземлиться сразу после обеда. Жду не дождусь встречи с тобой!»

Я не свожу глаз с экрана, и на моем лице расплывается широченная улыбка. Папа возвращается! Мне не придется ни в чем признаваться маме. Радостно пританцовывая на стуле, читаю дальше: «Да, солнышко, пока не забыл: можешь сделать мне небольшое одолжение? Я куда-то дел один эскиз, который срочно нужно отправить агенту. Не могла бы ты поискать его в студии? На нем пожилая женщина вынимает из печи хлеб, а на обороте написано: Бернис, Ле-дю-Шеман. Наверное, запихнул его в одну из неразобранных коробок. Прости за это задание в день рождения, солнышко, но это бы мне очень помогло. Merci beaucoup[51] и до скорого. Папа».

Меня не волнует, что придется поработать в день рождения. Сейчас меня вообще ничего не волнует. Здорово, что папа нарисовал эскиз Бернис, хозяйки пекарни. Можно даже ей показать перед тем, как отправлю. Все еще улыбаясь, открываю письмо от мамы. Коротко поздравив меня с днем рождения, она сообщает, что уже проснулась и ждет моего звонка. Позвоню, конечно, как только приедет отец, чтобы дать ему трубку. Никаких секретов, никакой лжи. Чувствую себя легкой, как воздушный шарик. И абсолютно свободной.

Выхожу из почты, отметив с тревогой, что поздравления от Руби нет. Уверена, она еще спит. Но от нее ничего нет уже три дня, а это рекорд. Пальцы сами находят пустое запястье. Если бы я была сейчас в Хадсонвилле, мама в честь моего дня рождения повела бы нас с Руби (а еще Элис и Инез, если они в городе) в «Оролоджио», чудный итальянский ресторанчик на Грин-стрит.

Я «летний ребенок», так называет меня мама, поэтому у меня всегда очень скромные дни рождения, а не шумные вечеринки (вроде той, что устроил на шестнадцатилетие Руби ее отец в прошлом апреле). Летом почти все разъезжаются — в лагеря или в путешествия. К тому же мне даже нравится отмечать тихо: «Оролоджио» — это достаточно торжественно. Официанты приносят торт и громко поют «С днем рожденья», я закрываю лицо руками, а Руби давится смехом.

Вставая из-за стола, вспоминаю кадр, который увидела в инстаграме вчера поздно вечером, когда вернулась. Руби загрузила фото, где она, Остин, Скай и Генджи Танака в «Оролоджио» — нашем любимом — сияют над тарелками с пастой. «Празднуем! — подписала Руби. — #выход #двойноесвидание».

Интересно, подумала я тогда, что это они праздновали. А вспомнила ли Руби о моем дне рождения? Впрочем, грусть была сильнее любопытства. Вот она, жестокая реальность: моя половинка, почти что моя сестра, отдаляется от меня все сильнее и сильнее. Правда, эта грусть не давила. Ведь я и сама от нее отдаляюсь. Она ничего не знает о наших с Жаком приключениях. Я ей даже не сказала, что целовалась. Несколько недель назад такая недомолвка считалась бы преступлением. А теперь я не чувствую, что должна посвящать Руби во все подробности своей жизни. Возможность хранить кое-что в секрете дает определенное чувство свободы. Но пока я иду из гостиной в кухню, в горле у меня все же комок. Не хочу признавать, что наши с Руби отношения сломались и починить их нельзя.

У стола Вивьен режет овощи, она даже не замечает, что я прошла. В сковороде на плите шкворчит готовая курица. Я подавляю соблазн попросить кусочек. Надо сберечь аппетит для обеда с Жаком. Открывая входную дверь, я понимаю, что, как обычно, даже не представляю, сколько сейчас времени, опоздаю я в кафе или нет. Тем не менее сначала я хочу выполнить папино поручение.

Небо низкое и серое, оно не предвещает ничего хорошего, я слегка дрожу на холодном воздухе. Обхватив себя руками, пускаюсь бегом через сад. Вода в бассейне мутная, что наконец соответствует его содержанию, и розы четко выступают из тумана, красные, как кровь.

Приоткрытая дверь сарая скрипит на ветру. Решаю, что там, наверное, месье Паскаль, но когда вхожу, вижу, что студия пуста. Запах скипидара сильнее, чем я запомнила (я не была здесь с прошлого четверга), а через окошко в крыше проникает только серость. С мольберта глядит чье-то незаконченное полотно — лицо крупным планом. Меня снова бросает в дрожь. Не знаю, почему мне так страшно.

Торопясь, я опускаюсь на колени перед папиной коробкой с эскизами и начинаю быстро просматривать стопки бумаги. Рука женщины с тюльпанами, школьники на автобусной остановке, мужчина в берете на велосипеде… Бернис, вынимающей хлеб из печи, нет. Мне начинает это надоедать: ну почему папа не может содержать эскизы в порядке? Впрочем, он всегда неаккуратный и беспечный.

И тогда, сидя в студии на холодном полу, я осознаю, что все еще сержусь на отца — сержусь за Берлин, за то, что бросил меня здесь одну. Может, даже сержусь за то, что много лет назад, продав Fille, бросил меня в Хадсонвилле. Делаю глубокий вдох: с одной коробкой покончено. Надеюсь, не буду сердиться, когда наконец увижу папу. Наверное, почувствую такое облегчение, что просто обниму его и сразу прощу.

Берусь за следующую коробку, она задвинута за другие. В ней столько пыли, что я кашляю. Просматриваю эскиз за эскизом, и вот он — сложенный листок, застрял глубоко между двумя другими рисунками. Это, видимо, и есть Бернис. Разворачивая набросок, я чувствую удовлетворение, будто разгадала загадку.

Мне не сразу удается понять, что это. На рисунке не Бернис. Нет. На нем кудрявая большеглазая девочка в белом платьице, она стоит посреди макового поля. Маки не красные, эскиз сделан углем. Но я-то знаю, что они ярко-красные на полотне, что висит в галерее «Прованс». Передо мной эскиз Fille. От удивления у меня вырывается короткий смешок, он эхом отдается в пустой студии. Я и не знала, что существует эскиз моей картины. Перевернув листок, читаю надпись на обороте.

Там дата — пять лет назад. И слова: «Элоиз, Ле-дю-Шеман». Так, погодите. Ничего не понимаю. Перечитываю надпись и хмурю брови. Меня опять разбирает смех: ерунда какая-то, как может быть написано «Элоиз» на обороте моего эскиза? Но смех этот странный и неестественный, слишком громкий.

Элоиз? Элоиз, которую я знаю, которая спит наверху, в папином доме? Или какая-то другая? Там должно быть написано «Саммер». Саммер. Саммер. Саммер. Элоиз тут ни при чем. Так ведь? В голове крутится какая-то ужасная мысль, темная и скользкая. У Элоиз светлые кудряшки и большие глаза. И пять лет назад она спокойно могла быть здесь, в Ле-дю-Шеман. Могла действительно стоять на том маковом поле. Но зачем папе ее рисовать?

В голове все схлопывается, будто закрыли дверь. Я встаю, сжимая эскиз в руке. Стены студии давят. Нужно отсюда выбраться. Запах скипидара как отрава. Плохо соображая, делаю пару шагов назад, но не отрываю взгляда от коробок с эскизами, смутно припоминая, что так и не нашла Бернис и что мне скоро надо идти на встречу с Жаком. Вот только Жака и всего остального, что казалось таким важным пару секунд назад, как бы больше не существует.

Я разворачиваюсь и выбегаю в сад, где уже начался дождь. Ливень. Холодные капли падают мне на руки и ноги, на нос и щеки. Должно быть, со стороны кажется, будто я плачу. Поверхность бассейна вся в ряби, дождь хлещет по листьям лимонных деревьев, заливает кусты лаванды. Я продолжаю бежать, сжимая в руке быстро намокающий эскиз. Мне все равно. Мне даже хочется увидеть, как уголь потечет, чтобы все улики исчезли.

Когда я добегаю до дома, то не в силах отдышаться. Что мне теперь делать? Подняться с эскизом к себе, забраться в постель? Притвориться, что сегодня еще не наступило? Я открываю дверь и захожу, мокрые сандалии хлюпают по полу. Едва не спотыкаюсь о роскошный кожаный чемодан… Чемодан. Кто-то при ехал. Из кухни доносится мужской голос. Очень знакомый. Он говорит по-французски. Отвечает женщина, тоже по-французски.

Вхожу в кухню. Вивьен у стола, разделывает курицу, а папа сидит, перед ним тарелка. Курицу готовили для него.

— Привет, пап. — Голос у меня тихий, сдавленный.

Он поднимает голову, его глаза округляются. Вивьен, оторвавшись от курицы, тоже смотрит на меня.

— Саммер! Девочка моя! — Папа, сияя, вскакивает со стула. — С днем рождения! Боже, ты так выросла и похорошела!

Он бросается ко мне с распростертыми объятиями. Я лишь смотрю на него. Он такой, каким я его помню: светлые с сединой волосы зачесаны со лба назад и лежат волнами, лицо загорелое, немного новых морщинок вокруг зеленых глаз. На нем темно-синие джинсы и белая рубашка на пуговицах, сверху куртка из тонкой коричневой кожи. На большом пальце краска. Когда он меня обнимает, то пахнет тоже точно так же, как я помню: кремом для бритья и мятной жвачкой вместе с краской и скипидаром. Сейчас я задохнусь.

— Солнышко, что с тобой? — спрашивает папа, все еще сжимая меня в объятиях, но уже не так крепко. — Ты вся дрожишь. — Он убирает руки и отходит на шаг, нахмурившись.

Тогда я осознаю, что вся мокрая, волосы прилипли к лицу, счастливый сарафан промок насквозь, а к груди прижат влажный эскиз. Еще я понимаю, как, должно быть, бледна, безжизненна и холодна моя кожа.

— Что случилось? — Папа прикладывает ладонь к моему лбу. — Почему ты оказалась под дождем? — Я не отвечаю, он хмурится сильнее, морщинки становятся заметнее. — Ты обиделась из-за Берлина? — с грустью спрашивает он. — Солнышко, прости меня, пожалуйста. Но я уже вернулся, и нам столько надо наверстать…

— Почему на моем наброске написано «Элоиз»? — спрашиваю я.

Папино загорелое лицо белеет.

— Что? — шепчет он.

Я протягиваю ему эскиз, мокрая бумага вот-вот порвется. За папиной спиной раздается громкий стук. Я понимаю, что Вивьен выронила разделочный нож. Он лежит на кухонном полу, как брошенное орудие убийства. А сзади шаги, легкие, почти бесшумные. Шаги призрака. В кухне появляется Элоиз, как в первый день, в кружевной сорочке, золотистые локоны разбросаны по плечам.

— Что здесь происходит? — спрашивает она.

Элоиз говорит по-английски, поэтому я решаю, что она обращается ко мне. Но нет. Она смотрит на моего отца. И обращается к нему. А в ее голосе страх. И тогда я чувствую, что меня тоже пронзает страх — будто ножом в живот. «С днем рождения», — вертится в голове нелепая мысль. Я продолжаю держать эскиз перед собой. Меня бьет дрожь.

Папа переводит взгляд с эскиза на мое лицо, потом на Элоиз. Потом на Вивьен. Мы вчетвером неподвижно стоим посреди кухни, слышно только, как по окнам барабанит дождь. Наконец папа снова поворачивается ко мне. Он откашливается, берет эскиз у меня из рук и мягко говорит:

— Саммер, я должен тебе кое-что рассказать.

— ВСЕМ ПРОЙТИ НА ПОСАДКУ! Экспресс в Нью-Йорк отходит в 9:15!

Я улыбаюсь этому объявлению, садясь на место у окошка и устраивая рюкзак на коленях. Интересно, во время посадки на рейс до Франции все было бы так же: сильный поток кондиционированного воздуха, запах кофе, вокруг приглушенные голоса, в груди взволнованно бьется сердце?

Конечно, это не самолет, а поезд — серебристый «Метро-Норт», и сейчас он отправится со станции Хадсонвилл, но не за границу, и все это не так уж волнующе. Однако я не была в Нью-Йорке после своей декабрьской поездки с Руби и с нетерпением жду возвращения туда, особенно сегодня, при совсем других обстоятельствах.

— Итак, класс! — обращается к нам тетя Лидия из середины прохода. — Готовы к большой экскурсии? Сейчас я раздам билеты.

Внимательный взгляд ее карих глаз перескакивает с сиденья на сиденье, уверена, она считает пришедших. Зайдя в вагон, раскрасневшаяся и довольная, что не опоздала, я тоже пробежалась взглядом по рядам и отметила, что ни Хью, ни Рен еще нет. Теперь же я смотрю в окно, готовясь увидеть, как они вдвоем, возможно, даже держась за руки, по ступенькам сбегают на серую платформу.

В последние три дня на занятиях было полно потрясающих открытий: я теперь знаю, что дагеротип — это один из первых предшественников черно-белой фотографии, изобретенный французским художником в девятнадцатом веке. Я научилась заряжать скользкую пленку в старый фотоаппарат и работать с более сложными настройками на камере Nikon. Я узнала, что начало фотографии было положено очень давно с помощью камеры-обскуры (в переводе с латыни «темная комната») — ящика с отверстием. И оказывается, само слово «фотография» по-гречески означает «светопись» или «рисование светом». Когда тетя Лидия это сказала, у меня по спине побежали мурашки. Светопись.

Но я пока не поняла, есть ли что-то между Хью и Рен. И совершенно не научилась с ним разговаривать.

Даже пересела в классе на первую парту, как учительская любимица, лишь бы оказаться подальше от этих двух и, конечно же, повнимательнее слушать отличные лекции тети Лидии. И все равно я начинаю прислушиваться, когда замечаю, что на последнем ряду Хью что-то шепчет Рен или она ему.

Вчера, когда тетя Лидия привела нас в фотолабораторию, чтобы показать пинцеты для отпечатков и проявочные ванночки, я наблюдала за Хью и Рен, стараясь определить, не стоят ли они в этой темной тесной комнате слишком близко друг к другу. В какой-то момент Хью поглядел в мою сторону, и я так быстро отвернулась, что опрокинула бутылку с проявителем — хорошо, что закрытую. Супер.

Сейчас, не веря своим глазам, я смотрю, как на платформу влетает Рен — одна, мелькают неясные очертания: темное длинное платье, ярко-красные волосы. Через секунду слышно, как она, тяжело дыша, вбегает в вагон. Звучит резкий свисток, и поезд трогается. Платформа постепенно уплывает, у меня внутри все обрывается. Хью не пришел?

— Успела! — тетя Лидия одобрительно приветствует Рен, пока та идет по проходу.

— Еле-еле, — отвечает Рен, ее голос приятнее, чем я думала.

Потом она плюхается на сиденье рядом со мной. Только не это. Я вся напрягаюсь, но не могу удержаться и все же прямо спрашиваю:

— А где Хью?

Рен, которая возится с молнией на своей отделанной бахромой сумке, переводит взгляд на меня. Может, и выгибает бровь, но из-за челки не поймешь. Она как непроницаемая завеса. Я впервые замечаю, что глаза у Рен потрясающего темно-лилового цвета.

— Его похитили инопланетяне, — сухо отвечает она, уголок рта у нее чуть приподнимается. — Вчера вечером дом мэра всосал НЛО. Не слышала?

Я лишь изумленно смотрю на нее и молчу. Мы покачиваемся вместе с поездом.

— Да нет, — тут же сдается Рен, на лице ее появляется улыбка. — Он уже в Нью-Йорке. Накануне уехал к двоюродному брату, придет прямо в музей. — Открыв сумку, она роется в ней. — Черт! У тебя было такое лицо…

— Я… — Мотая головой, я невольно смеюсь. — А я не поверила.

— Да ладно? — спрашивает Рен, и я впервые точно уверена, что она выгнула под челкой бровь.

— Держите, девушки. — Тетя Лидия появляется в проходе возле Рен и протягивает наши билеты туда и обратно. Коротко улыбнувшись мне, она разворачивается и двигается к своему месту, которое ближе к голове вагона. Сейчас, когда час пик прошел, в залитом солнцем поезде тихо, почти все места занимает наш класс.

— Твоя тетя — прекрасный преподаватель, — говорит Рен, все еще копаясь в сумке.

— Что? — я смотрю на нее с удивлением.

— Она классная, — повторяет Рен, кивая в сторону передних сидений. — В прошлом году я ходила на курс фотографии при Ассоциации молодых христиан, но не узнала и половины того, что знаю теперь.

— Откуда… откуда ты знаешь, что это моя тетя? — Я запинаюсь и, насторожившись, отодвигаюсь к окну.

Я думала, что умело и тщательно оберегала свою тайну. По правде говоря, это было несложно: с той странной встречи в «Лучше латте, чем ничего» тетя несколько отдалилась. Она больше не звала пить кофе и в классе ко мне не обращалась. Я и благодарна ей, и обеспокоена одновременно.

Достав из сумки толстую потрепанную книгу в мягкой обложке — сборник стихов Эмили Дикинсон, Рен пожимает плечами.

— Да это же очевидно, — откликается она.

— Что очевидно? — продолжаю допытываться я. К нам подходит контролер, чтобы прокомпостировать билеты. — Мы ведь даже не похожи.

Мама и тетя Лидия — брюнетки, а я унаследовала цветовой тип отца — светлые волосы и глаза. А внешне я вообще ни на кого из родни не похожа.

Рен, задумавшись, склоняет голову набок.

— Ну, есть небольшое сходство, — объясняет она, забирая у контролера свой билет. — В выражении лица. К тому же Лидия с первого дня, еще не успев ни с кем познакомиться, знала, как тебя зовут. Плюс сказала, что ее сестра преподает философию. А я помню, как на день профориентации в четвертом классе приходила твоя мама, она рассказывала о своей работе, и я еще подумала тогда, что профессия у нее клевая.

— А-а, — только и могу сказать я, про себя удивляясь тому, что Рен меня разоблачила. И что она помнит день профориентации. Я, правда, тоже его помню. Тогда я хотела, чтобы перед классом выступил папа — мне, девятилетней, казалось, что художник звучит гораздо более клево, чем философ, — но он в то время работал во Франции. Помню, были родители Рен, они оба адвокаты, что, казалось, было слишком обыденным для уже тогда странной Рен. — Просто я не хотела, чтобы об этом знали, — добавляю я торопливо.

Поезд изгибается на повороте, слышен скрежет. Я вцепляюсь в подлокотники. «Хью тоже знает?» — гадаю я, мои щеки горят.

Открывая книгу, Рен снова пожимает плечами.

— А чего смущаться? — отвечает она. — Зачем беспокоиться из-за того, что подумают другие?

Я наблюдаю за Рен, пока та читает. Солнечные блики, мелькающие в окнах поезда, вспыхивают в ярких волосах. Длинное темное платье выглядит бесформенно и похоже на ночную сорочку викторианской эпохи. Ногти обкусаны, на запястье старинные громоздкие часы с кожаным ремешком. Рен ни на кого не похожа. Я вдруг понимаю, что ей не важно, что подумают другие. Многие утверждают, что их это не заботит, но в случае с Рен я точно знаю, что это так и есть.

А для меня важно, теребя плетеные браслеты, признаюсь себе я. Для Руби очень важно. Я недавно пришла именно к такому выводу. Я оглядываю то, что на мне сейчас надето. Это белый льняной сарафан, который в прошлом году мне отдала Руби, разобрав свой шкаф. Я хотела взять сарафан во Францию, авиакомпания наконец вернула мне мой чемодан-путешественник. Сейчас мне даже жаль, что утром я не надела что-нибудь другое.

Я лезу в рюкзак, отодвигаю в сторону камеру Nikon, блокнот и кардиган, который мама предложила взять буквально перед выходом из дома, хотя воздух уже нагрелся до тридцати градусов. Телефон провалился на самое дно, хватаю его и смотрю на экран. От Руби ничего нет.

Вздыхаю. А чего я ждала? Моя лучшая подруга теперь официально встречается с Остином Уилером. Эту новость она сообщила во вторник, когда я после практики по фотошопу забежала в «Лучше латте, чем ничего».

— Лето, чтобы влюбиться! — верещала она, обнимая меня. Напряжение, которое было между нами накануне, видимо, забылось.

С тех пор мы целую неделю не разговаривали. Обычно летом мы с Руби все время вместе. По выходным, разложив покрывало, мы проводили по полдня в Сосновом парке. Или пробирались в бассейн Ассоциации молодых христиан и плавали там, пока подушечки пальцев не становились как чернослив, а волосы насквозь не пропитывались хлоркой. Гоняли вдвоем на великах и ели фруктовый лед, который таял и тек по рукам, отчего браслеты становились липкими. Смотрели в кинотеатре по несколько фильмов подряд, думая, что нам можно все, ведь мы там раньше работали. Руби оставалась у нас ночевать, мы включали в комнате кондиционер на полную катушку, и пальцы у нас на ногах становились ледяными.

Вчера мы могли бы делать что-то из этого, но я сидела дома одна. Мама пошла на ужин с коллегой, Элис гостит в Калифорнии у Инез. Читать не хотелось, на Netflix смотреть было нечего, а инстаграма я сознательно избегала, чтобы не видеть, как там разворачивается история «лета любви» Руби и Остина.

Я сидела на террасе по-турецки и доедала холодный ло-мейн из «Сычуаньской кухни». Ро, свернувшись клубочком неподалеку, время от времени шипел, просто чтобы напомнить, что недолюбливает меня. На небе сверкали звезды, а меня все мучила мысль о том, что таким и будет мое хадсонвиллское лето. Я злилась на отца, от него ничего не было с Четвертого июля.

Теперь же я с грустью смотрю в окно. Поезд петляет вдоль Гудзона, держа направление на юг. Здесь, на значительном расстоянии от Хадсонвилла, широкая река ярко сверкает на солнце своей голубизной. Я так и знала: на нашем городе лежит проклятье серости.

Рядом Рен перелистывает страницы. Я снова поворачиваюсь к ней.

— Нравится книга? — интересуюсь я, желая отключиться от мыслей об отце и Руби и притупить боль в груди. Поезд подъезжает к станции с вывеской «ТАРРИТАУН».

Рен кивает.

— Обожаю Эмили Дикинсон. Например, вот это. — Она поворачивает книгу текстом ко мне.

Я читаю напечатанные слова, это начало стихотворения:

— Ну да, — соглашаюсь я, хотя и не очень понимаю смысл. Поэзия почти всегда ставит меня в тупик. Отчасти именно из-за этого в тот роковой день в девятом классе на меня произвел такое впечатление блестящий доклад Хью о Роберте Фросте. Мне тогда достался поэт Уолт Уитмен, и мне было трудно разобраться в его странных стихах о травах и астрономах. Промямлив свой доклад, я получила за него четверку с минусом.

— А ты знаешь, — повернув книгу к себе, продолжает Рен, — что Эмили Дикинсон была затворницей? Никогда не выходила из дома. И не выезжала из родного города Амхерста в Массачусетсе. Ее в юности считали странной. — Рен замолкает, переворачивает еще одну страницу. — Это ведь потрясающе, не находишь? Настолько глубоко понимать мир, никогда его так и не увидев?

— Да, наверное, — говорю я, а сама смотрю на обложку книги: там дагеротип (теперь-то я это знаю!) поэтессы — бледной молодой женщины с вдумчивым взглядом, на ней темное платье, волосы собраны в узел. Интересно, Рен симпатизирует «странной» Эмили Дикинсон? Хотя теперь Рен мне не кажется такой уж необычной. Вернее, она чудна́я, но в хорошем смысле. И суперумная.

Поэтому она нравится Хью? Я вдруг задумываюсь, нахмурив брови. А нравится ли она Хью? Интеллектуально они, очевидно, подходят друг другу. И я подавляю неприятный укол ревности.

— В Амхерсте живет мой парень, — продолжает Рен, медленно переворачивая еще одну страницу. — Я видела ее дом, когда ездила к нему на весенних каникулах. И даже сходила к ней на могилу. Это хоть и мрачно, но очень клево.

Из того, что сказала Рен, до меня дошли только слова «мой парень».

— У тебя есть парень? — выпаливаю я. И понимаю, что это прозвучало грубовато, как у Скай Оливейры: «У Тифозной Ренни есть бойфренд?!» Но я имела в виду совсем не это. — Я-то думала ты как бы с Хью встречаешься или что-то в этом роде, — добавляю я. Лицо мое пылает. Что я несу! Саммер, заткнись!

Рот у Рен кривится в ухмылке, которую я уже начинаю узнавать.

— Я не встречаюсь с Хью, — отвечает она, внимательно изучая мое лицо своими темно-лиловыми глазами. Внутри у меня все переворачивается. — Почему ты так решила?

— Я… э-э… да вы все время болтаете и вместе уходите после занятий, и все такое, — поспешно объясняю я. О боже! Если Рен, как Шерлок Холмс, определила, что Лидия — моя тетя, то она уж точно из нашего короткого разговора поймет, что я неравнодушна к Хью.

Тем временем мы подъезжаем к следующей станции, «ЙОНКЕРС», и я всерьез подумываю, не встать ли со своего места, не сойти ли, как ни в чем не бывало, с поезда и не начать ли совершенно новую жизнь в этом самом Йонкерсе.

Рен издает смешок и закрывает книгу.

— Мы друзья. — Она говорит мне это таким тоном, будто я не заметила совершенно очевидного жизненного факта. — Мы подружились, потому что моя мама стала юристом в городской администрации и мы с Хью постоянно вместе попадали на скучнейшие мероприятия. — Она запихивает книгу в сумку с бахромой и снова принимается там копаться. — Хью — классный парень, но не в моем вкусе. И вообще, ему нравится другая девчонка.

Другая девчонка? Сердце буквально выскакивает у меня из груди. Кто? Я обдумываю, не распрощаться ли окончательно с чувством собственного достоинства, спросив напрямую, но Рен достает из сумки мобильник.

— Это Уилл, — объясняет она. От теплых чувств ее голос стал мягче. С экрана на меня смотрит улыбающийся парень с зелеными волосами, с одной стороны они сбриты, а с другой небрежно свисают. Перед собой он держит пальцы в форме сердца, а по руке тянутся строчки, похоже на слова из песни. Рен тоже часто делает такие сердечки. Наверное, у этой сладкой парочки так принято. Кто бы мог подумать! — Правда симпатичный? — спрашивает Рен.

— Очень, — приходится соврать мне и при этом вздохнуть с облегчением оттого, что Хью не во вкусе Рен.

— Мы познакомились прошлым летом на концерте Walk the Moon, — рассказывает Рен, глядя на фото и улыбаясь, — и хотя мы далеко друг от друга, у нас все хорошо. Постоянно скайпимся.

Я в шоке киваю. У Рен есть мобильный и скайп, и это гораздо удивительнее того, что у нее есть парень. Я была уверена, что она бойкотирует технологии. Но это лишь из-за грубых комментариев Скай и ее клонов. Похоже, я совершенно ничего не знала о Рен Д'Амико. Как там тетя Лидия сказала про папу? Неожиданные сюрпризы. И у Рен, оказывается, неожиданных сюрпризов предостаточно.

— У тебя есть инстаграм? — интересуюсь я, с любопытством предвкушая новые открытия.

Рен закатывает темно-лиловые глаза.

— Не-а. Там столько фальши. Люди постят только то, что классно смотрится. И ты никогда не увидишь всю картинку целиком.

Бросаю взгляд на свой телефон. «Фотки — или ничего не было!» — любит повторять Руби. На память приходит тот кадр, где я вместе с Руби и Элис позирую перед вечеринкой у Скай. Пусть это фото существует, но оно не обязательно показывает то, что было на самом деле.

— Наверное, зависит от того, какие фотки размещать, — говорю я. Сама я ничего не постила в инстаграме с начала лета. Хотелось бы разместить что-то настоящее.

— Эй, фотографы! — тетя Лидия обращается к нам, развернувшись на сиденье. — Следующая станция — Гранд-Сентрал-Терминал. Это наша.

Я оторопело смотрю в окно. Деревья, скалы и вода сменились мостами и городскими зданиями. Я и не заметила, что мы почти приехали. Снова бросаю взгляд на телефон и представляю, как пишу Руби: «С Рен Д'Амико реально интересно болтать». И пытаюсь предугадать реакцию, особенно реакцию той, новой Руби.

— А что насчет тебя? — спрашивает Рен, когда поезд ныряет в тоннель.

— Да, я есть в инстаграме, — говорю я рассеянно, убирая мобильник обратно в рюкзак.

Рен смеется.

— Я не о том. У тебя есть парень? — буднично спрашивает она, закрывая молнию на сумке.

— А! — Я мотаю головой и сама не могу сдержать смеха. — Только не на нашей планете.

После нескольких толчков поезд останавливается внутри Центрального вокзала, мы поднимаемся с мест и собираем вещи.

— Ха! — говорит Рен, пока мы вслед за тетей Лидией, ребятами из группы и остальными пассажирами выходим из вагона на платформу. — Я бы предположила, что у тебя, типа, тайный и жутко умный бойфренд где-нибудь в Европе.

— У меня? — я так поражена, что едва не сталкиваюсь с прохожим. — Да ладно! — отвечаю я Рен, пока мы идем по платформе к главному залу.

Я вдруг понимаю, что Рен тоже представляла себе меня каким-то определенным образом. И мы обе заблуждались в отношении друг друга. И мне снова хочется рассмеяться от мысли о том, что Рен могла принять меня за девушку, у которой есть парень из Европы.

А вдруг… Даю себе помечтать. А вдруг я поехала бы во Францию и предсказание Руби волшебным образом стало бы явью? А вдруг я познакомилась бы с молодым красавцем-французом… Нет. Это смешно. Мы в главном зале станции, и я запрокидываю голову, глядя на восхитительный сводчатый потолок. На фоне глубокого сине-зеленого цвета изображены созвездия. Орион, Пегас, Водолей. И Рак, то есть краб, — это я. Достав из рюкзака свой Nikon, делаю снимок внутреннего неба.

— Так, уберите, пожалуйста, фотоаппараты, — говорит тетя Лидия, в ее голосе удивление.

Я понимаю, что мои одногруппники тоже замерли среди бешеного вокзального водоворота людей, подняв камеры вверх. На моем лице расплывается улыбка: как это необычно — вдруг почувствовать свою сопричастность. Тетя Лидия жестом приглашает двигаться вслед за ней к знаменитым бронзовым часам, у которых четыре одинаковых циферблата. Мы сбиваемся в кучку, и она начинает говорить.

— План у нас такой, — рассказывает тетя, поправляя палочки в растрепавшемся пучке. — Пойдем пешком до Музея современного искусства, а по пути вы отмечайте виды, звуки и формы города. Фотографируйте, конечно, если хотите, только не отвлекайтесь очень надолго, а то потеряетесь. — Она широко улыбается, а меня охватывает легкая нервная дрожь. — Потом в музее, — добавляет тетя, с энтузиазмом жестикулируя, — вы сравните свое впечатление от города с образами художников. После этого мы пообедаем. Вопросы есть?

Кто-то из студентов колледжа спрашивает о музее. Закусив губу, я рассматриваю часы. Во вторник, когда тетя Лидия сообщила нам об экскурсии на фотовыставку в Музее современного искусства, я сразу же подумала о папе. Его картина с почтальоном, «Разносчик», висит в Музее Уитни: отсюда на такси совсем недалеко. Мне хочется отстать от группы и взглянуть на картину, хотя мы с Руби и видели ее недавно, в декабре. Интересно, будет ли такая возможность?

Теперь, пока тетя Лидия ведет нас к выходу, я решаю, что не стану ради отца разрывать день. Он не захотел, чтобы я стала частью его лета, так почему я должна делать его частью моего? Обида и разочарование бурлят во мне, когда я выхожу на улицу.

Громко сигналят машины, завывают сирены. Воздух густой и липкий. Кажется, здесь жарче, чем в Хадсонвилле, и не только потому, что день сменил утро. Жар буквально волнами поднимается от тротуара. Повсюду толпы людей, все что-то кричат или смотрят в телефоны, умело лавируя в толпе с запотевшими стаканами кофе со льдом и подзывая желтые такси.

Как мне было страшно, когда я стояла здесь с Руби. Однако в этот раз у меня не возникает желания спрятаться. Наоборот, я взволнована, вдыхаю запах крендельков и горчицы, идущий от торгового прицепа на углу. Город искрится от избытка энергии, и я заряжаюсь ею, сжимая в руке свой увесистый Nikon.

Мы двигаемся на запад, и я, направив камеру вверх, делаю головокружительные снимки небоскребов и их сверкающих на солнце шпилей. Столкнувшись с кем-то, я спотыкаюсь. Рен, схватив меня за руку, помогает восстановить равновесие, я ее благодарю. Нелегко двигаться в плотном потоке людей и машин. Но вокруг так много интересного — только успевай замечать и фотографировать.

Вот огромная библиотека на Пятой авеню, перед входом два каменных льва. Вращающиеся двери универмагов — они одновременно засасывают и выплевывают людей. Элегантно одетые женщины — на высоких каблуках, в узких юбках и в больших солнечных очках; дети в колясках едят тающее мороженое. Мы проходим мимо потного мужчины, который продает сумки на тротуаре, мимо тележек с хот-догами и газировкой. Я вспоминаю торговцев из нашего Соснового парка, они будто из другого мира. А ведь это лишь в двух часах езды отсюда.

Мы идем мимо Рокфеллеровского центра с его красочными цветами и флагами и статуей древнего бога Атласа, держащего землю на своих плечах. Когда мы сворачиваем на 53-ю улицу, я замечаю почтальона с голубой тележкой. Остановившись, не свожу с него глаз: так он напоминает папину картину. А вдруг это тот же почтальон, которого столько лет назад увидел папа? Да нет, невозможно. Я все же фотографирую его — он глядит хмуро — и бросаюсь догонять остальных.

Они уже вошли в музей, стеклянное здание, над входом растяжка: MOMA[53], Музей современного искусства. Попав в большой прохладный вестибюль, я думаю о том, что испытала бы, посетив летом ту самую галерею на юге Франции, что ощутила бы, увидев наконец на стене свой портрет, Fille? Подавив горькие чувства, я присоединяюсь к Рен и к остальным у билетного киоска.

— Прости, — обращаюсь я к Рен, убирая Nikon в рюкзак. — Хотела снять… — я замолкаю, и сердце выскакивает из груди, когда я замечаю, кто стоит рядом с ней.

Хью.

— А, привет, — мямлю я и краснею, тщетно пытаясь сделать «лицо для Хью».

Я и забыла, что мы должны с ним здесь встретиться. Сумку оттягивает моя тетрадь, в ней письмо, которое я написала в первый день занятий и от которого мне неловко.

— Привет, — отрывисто говорит Хью, руки в карманах джинсов. Ему очень идет рубашка в зеленую клетку, с наполовину закатанными рукавами. На плече у него висит Nikon на лямке, и это делает его похожим на опытного фотографа, который собрался снимать диких зверей или что-то подобное.

Внезапно возникает забавное желание подойти к Хью и обнять руками его за шею. Внутри у меня все переворачивается. О чем я думаю? Ведь я даже не знаю, как это делается. А Хью наверняка придет в замешательство и отшатнется от меня с отвращением.

Рен не сводит с меня своих внимательных лиловых глаз. Я опускаю голову и, уставившись на свои потрепанные кеды Converse, убираю волосы с раскрасневшегося лица.

— Как там твой двоюродный брат? — слышу я свой вопрос.

Погодите-ка. Я вздрагиваю от неожиданности. Я говорю с Хью Тайсоном! Добровольно! Ну то есть технически я обращаюсь к кедам. Но вопрос Хью я задала, и голос мой звучал нормально. Как мне кажется.

Откуда взялась смелость? Может, потому что Хью и Рен не встречаются, и я знаю это наверняка. Или потому что Рен приняла меня за девушку, у которой может быть парень-европеец. Что бы там ни было, это значительный шаг вперед. Ведь нам с Хью предстоит в эти выходные вместе работать над заданием. Раньше я от одной мысли об этом приходила в ужас, а теперь мне кажется, что все не так плохо. Поднимаю голову. Хью тоже удивлен. Серо-зеленые глаза за стеклами очков округлились, рот немного приоткрыт.

— Он нормально, — отвечает Хью секунду спустя. Я думаю о том, что только Хью Тайсон сказал бы «нормально» вместо «хорошо». Из-за этого желание обнять его усиливается. — У него был день рождения, — продолжает Хью, поправляя лямку камеры на плече. — Поэтому я и приехал вчера. Мы ходили на бейсбол.

— А у меня день рождения во вторник, — выпаливаю я.

А-а-а! Что? Зачем это говорить? В ответ можно было сказать миллион разных вещей. Например: «Кто играл?» Или проверенное: «Ну класс!» Но не-е-ет. Мне просто необходимо было поделиться бесполезной информацией про день своего рождения. Я ходячая катастрофа!

К счастью, тетя Лидия выбирает именно этот момент, чтобы объявить всем, что можно идти на выставку. Я облегченно вздыхаю и иду вперед, подальше от Хью и Рен, чтобы избежать продолжения унижений. Мне остается только надеяться, что в течение дня Рен не разболтает Хью ничего из того, что я сказала в поезде.

— Держитесь вместе, — говорит тетя Лидия, перед тем как выйти с нашей группой из четырнадцати человек из вестибюля. Мы поднимаемся по лестнице в выставочный зал, обходя других посетителей, те топчутся на месте со своими картами и каталогом выставки. — Представьте, что вы в начальной школе.

Кто-то из студентов смеется. Последний раз я была в этом музее как раз в начальной школе, с родителями. До их развода. Мы тогда знакомились с постоянной экспозицией — с потрясающими картинами Шагала и Матисса, Пикассо и Ван Гога. Мне кажется удивительным, что теперь здесь фотовыставка: я почему-то всегда отделяла фотографии от картин, от «настоящего искусства».

Но выставка — она называется «Манхэттен в фотографиях» — тоже потрясающая, не хуже любого собрания картин. Представлено бесчисленное множество фотографий, черно-белых и цветных, старых и современных. На всех них детали Нью-Йорка: небоскребы, толпы людей, метро, такси. Я вспоминаю свои сегодняшние снимки. Надо будет над ними поработать.

— Посмотрите внимательно, — говорит тетя Лидия, указывая на фотографии в рамах на стене. — Обратите внимание на то, как фотографы работали с углами и линиями, с тенью и светом. С примечательными, незаурядными людьми. Это работы Роберта Франка и Ричарда Аведона, Альфреда Эйзенштадта и Синди Шерман. Запомните этих мастеров. Учитесь у них. У них зоркий взгляд. Вы тоже можете натренировать свой.

Я слушаю тетю и внимательно все рассматриваю. Делаю заметки в телефоне. Если бы я только была хотя бы наполовину такой же усердной в обычной школе! Наверное, и оценки были бы как у Хью Тайсона. В какой-то момент я оказываюсь рядом с тетей Лидией. Мы рассматриваем старую фотографию, на которой высоко над городом обедают строители.

— Знаешь, — признаюсь я ей, меня переполняет чувство благодарности, — экскурсия просто замечательная. — Я говорю совершенно искренне. И вдруг понимаю, что соскучилась по общению с тетей. А после разговора с Рен в поезде я больше не испытываю этого желания так тщательно скрывать наше родство.

— Рада это слышать, ребенок, — отвечает тетя Лидия.

Мы встречаемся взглядами, и да, Рен права насчет сходства в выражении лица. Одно мгновение мне кажется, что тетя собирается сказать что-то еще. Но она отворачивается и идет в другой конец зала, к фото с изображением Бруклинского моста. Я смотрю ей вслед и ощущаю внутри странную пустоту. Может, это мое больное воображение, только мне кажется, будто тетя избегает меня. Но почему?

На обратном пути в Хадсонвилл, чтобы испытать свою теорию, я в поезде сажусь рядом с тетей. Боюсь, я права: она тут же заявляет, что ей нужно поработать, и всю дорогу, воткнув наушники, зависает в своем планшете. Рен и ее старшая партнерша по учебе, Мод, сидят за нами. Слышно, как они обсуждают достоинства одного винтажного магазина возле торгового центра, где Рен покупает, а Мод продает одежду. Я завидую: им есть о чем поболтать.

Хью еще на одну ночь остался у брата. Прощаясь с нами на Гранд-Сентрал-Терминал, он взглянул на меня и быстро проговорил: «Я в воскресенье тебе напишу». Похоже, эта перспектива его не сильно радует. Во время обеда тетя Лидия раздала нам списки с телефонными номерами нашей группы, чтобы мы на выходных могли связаться с партнерами по заданию. Так что теперь телефон Хью прожигает дыру в кармане моего рюкзака.

Когда мы подъезжаем к хадсонвиллскому вокзалу, солнце похоже на низко висящий в небе красный шар. Стало прохладнее. Выйдя из вагона, я лезу в сумку за кардиганом, теперь я благодарна маме за то, что она предложила его захватить.

— Мама приедет за тобой? — спрашивает тетя Лидия, и это первое целое предложение, обращенное ко мне, с самого отъезда из Манхэттена. Бок о бок мы поднимаемся по ступенькам вокзала в сторону парковки.

— Да, а вот и она, — отвечаю я, указывая на маму, которая ждет в машине.

Мама мигает мне фарами. Интересно, собиралась ли тетя Лидия предложить подвезти меня домой? А еще интересно, остановится ли она у нашей машины поздороваться со своей близняшкой? Но тетя Лидия лишь сжимает мою руку и говорит: «До понедельника, ребенок». И спешит к своему автомобилю, припаркованному чуть дальше.

Нахмурившись, я сажусь в машину к маме и закрываю дверь. В окно вижу, как Рен залезает в родительскую вольво. Будто почувствовав мой взгляд, она оборачивается через плечо, ухмыляется и машет рукой. Я машу ей в ответ, снова удивляясь неожиданной… дружбе? Нет, дружбой это пока не назовешь.

— Дай угадаю, — бодро начинает мама и, глядя в зеркало заднего вида, выезжает с парковки. Даже если ее задело то, что тетя Лидия не подошла поздороваться, виду она не подает. — В Нью-Йорке шум, толпы людей и не очень хорошо пахнет. Но ты это благополучно пережила.

Я улыбаюсь и ставлю рюкзак в ногах.

— Вообще-то мне… понравилось, — отвечаю я. — Даже очень. — Я вдруг понимаю, что мой страх перед большим городом улетучился.

— Ну-ну, — чуть удивляется мама, не сводя глаз с шоссе и поправляя очки. — Надо же!

Я изучаю ее лицо. Она была не очень рада, когда мы с Руби поехали в Манхэттен на зимних каникулах. Да и насчет экскурсии возражала, дважды спросив меня, точно ли тетя Лидия все время будет нас сопровождать. Может быть, мама с ее неумением ориентироваться в пространстве сама боится большого города? Или просто хочет защитить меня от таящейся там, по ее мнению, опасности? А Франция тоже вызывает у нее такие чувства?

— Все же ты устала, наверное, — говорит мама, когда мы проезжаем мимо автозаправки Shell. — И проголодалась. Я приготовила мясной рулет, так что сегодня тебе не придется доедать остатки еды на вынос. Достанешь из холодильника и разогреешь в микроволновке.

Я кладу руки на живот.

— С обеда еще не проголодалась, — отвечаю маме, смеясь. — После музея мы на метро поехали в «Ломбарди»; насколько я знаю, это старейшая в стране пиццерия. Так вот, тетя Лидия заказала очень вкусные пироги… — Я замолкаю, переваривая мамины слова. — Погоди-ка, — прибавляю я. — Ты и сегодня уходишь? — Меня начинает терзать разочарование.

Мама кивает и крепче сжимает руль. И — что самое странное — она, кажется, краснеет. Такого мне раньше наблюдать не приходилось, но сейчас сомнений нет: по бледным щекам определенно разливается розовый румянец. Только теперь я замечаю красивое черное платье, каблуки и губную помаду.

— И куда же? — К моему разочарованию добавляется смущение.

Мы съезжаем с шоссе, впереди Колледж-авеню. Мама, кашлянув, останавливается на светофоре, хотя он точно желтый.

— Ладно, почему бы не рассказать тебе прямо сейчас, — начинает она.

Мое сердце бьется сильнее. Не рассказывай. Мне хочется ее остановить. Я чувствую: что бы мама ни сказала, это все изменит.

— Я… ну, я начала кое с кем встречаться, — говорит мама, и ее щеки еще больше розовеют. — Пока рано о чем-то говорить, ничего серьезного, — быстро добавляет она. — И я даже не планировала сегодня с ним встречаться, но он купил билеты в филармонию в Олбани, так что… — Мама переводит взгляд на меня, но я молчу. — Считаю, что ты должна об этом знать. Не хотела делать… из этого секрет. — Мама откашливается.

Красный сигнал светофора сменяется зеленым, но мама не трогается. Съеденная за обедом пицца бурлит в животе.

— У тебя… у тебя есть парень? — недоуменно спрашиваю я, заикаясь. Сегодня я задаю этот вопрос во второй раз. Внезапно вспоминается Уилл, зеленоволосый и широко улыбающийся с мобильного Рен. — Это с ним ты вчера ужинала? — спрашиваю я, напрягая мозг в поисках улик. Когда накануне мама вернулась домой, губы у нее тоже были накрашены. — Я думала, ты ходила с коллегой по работе! — добавляю я обвиняющим тоном.

Из машины сзади раздается сигнал, и мама наконец газует.

— Вот ведь, как забавно, — говорит она, бросив на меня взгляд. Потом выдавливает из себя смешок, после которого никогда не происходит ничего действительно забавного. — Я и ходила как бы с коллегой. Ты ведь знаешь Макса?

Макс? Не припомню, кого так зовут. Смотрю в окно. Мы проезжаем по Колледж-авеню, мимо университета. Меня осеняет.

— Макс-охранник? — выпаливаю я. — Он и есть твой парень?

— Да ладно, — сдержанно говорит мама, поворачивая на Рип-Ван-Винкль-роуд. — Я бы пока не стала его называть парнем. Но вообще да, знаю его много лет, да и ты тоже, и он очень приятный человек.

Я не нахожу, что сказать. Просто думаю о Максе, который сидит в своей будке у ворот, в светло-синей униформе и прихлебывает кофе.

— И давно это у вас? — не унимаюсь я, чувствуя себя жертвой предательства, и плотнее запахиваю кардиган.

— Я же сказала — недавно, — говорит мама, когда показывается наш дом. — Он пригласил меня на свидание где-то месяц назад. Сначала я не хотела, а потом…

— Почему передумала? — спрашиваю я безучастно.

— Ну, — откашлявшись, мама заезжает на дорожку перед домом. — Вообще-то… из-за твоей поездки во Францию.

— Ты серьезно? — спрашиваю я, резко повернувшись к ней. — Но почему? Я считала, ты вообще не хотела, чтобы я ехала!

Мама пожимает плечами и паркуется.

— Просто я осознала, что… ну, понимаешь… ведь ты не всегда будешь здесь жить. Однажды, поступив в университет, уедешь. — В ее голосе грустные нотки. Она хочет взять меня за руку, но я отодвигаюсь от нее к двери машины. — Я подумала, что мне не повредят… перемены. — Мама робко улыбается. — Как любит напоминать твоя тетя, я уже давно в разводе.

Я смотрю на темный дом. Итак, если бы я уехала во Францию, маме не грозило бы одиночество. Мне бы радоваться за нее, но… не получается.

— Макс тоже разведен, — продолжает мама. — У нас много общего: он любит читать, нам обоим нравится классическая музыка. Мы будто… открыли для себя друг друга.

— Фу, мам, — мычу я. Наклонившись вперед, закрываю лицо руками. — Не надо, пожалуйста.

Макс и вправду выглядит неплохо для ровесника моих родителей. И тем не менее фу.

— Саммер, ты принимаешь это слишком близко к сердцу, — вздыхает мама.

— А что если все закончится свадьбой? — выкрикиваю я, глядя прямо на маму и давая волю фантазии. — Что если родится ребенок? Тогда у меня появится полубрат или полусестра, а это уже вообще что-то невообразимое…

Мамино лицо становится суровым.

— Хватит этих «а что если»! — перебивает она более резким голосом. — Поговорим об этом подробнее в другой раз. Почему бы тебе не пойти в дом, отдохнуть? Надеюсь, вернусь не поздно.

У меня внутри все обрывается.

— Я не думала, что ты поедешь в Олбани прямо сейчас, — говорю я кисло. Бросаю взгляд на дом. Ро в окне, свернувшись клубочком, сощурил глаза и явно не в настроении. Краем уха слышу, как мама говорит, что сначала поедет к Максу и оставит свою машину там, а оттуда он отвезет их в Олбани…

— А можешь отвезти меня в «Лучше латте»? — перебиваю я.

В это время Руби еще на работе. Она единственный человек, которого мне сейчас хочется видеть, даже несмотря на некоторую натянутость в отношениях. Остается только надеяться, что Остина — и Скай — там не окажется.

Сначала мама собирается возразить, но, к счастью, сжимает губы и трогается с места. Мы молчим, пока она разворачивает машину, проносится по нашей улице, потом по Оленьему холму. Она едет быстрее обычного.

Насколько я знаю, с самого развода мама ни с кем не встречалась. И меня, как бы эгоистично это ни прозвучало, все устраивало: безопасно и стабильно, мама всегда рядом. Я думала, что папа тоже ни с кем не встречался. И возможно, во мне теплилась малюсенькая, по-детски наивная надежда на то, что они с мамой однажды снова сойдутся. Или, по крайней мере, оба по разные стороны Атлантического океана останутся одинокими. Это было бы… справедливо.

— Послушай, Саммер, — говорит мама, когда мы оказываемся у «Лучше латте». Уже взявшись за ручку двери, я оборачиваюсь к ней. — Ты еще многого… не понимаешь. — Она снова откашливается. — Я не про Макса, а… ну, ты знаешь.

— Нет, мам, я не знаю, — огрызаюсь я в ответ, распахивая дверь. Меня накрывает дежавю: я вспоминаю нашу ссору перед тем, как я уехала в аэропорт. Такое чувство, будто мы с мамой все топчемся и топчемся на одном месте. Схватив рюкзак, я пулей выскакиваю из машины.

— Саммер! — кричит она мне вслед, но я уже несусь по тротуару к кафе.

— Саммер, — приветствует меня Руби, будто мамино эхо. Стоя за прилавком, она поднимает взгляд от сообщений в телефоне.

Кроме Руби и еще одного бариста, в «Лучше латте» никого. Уже почти сумерки, время ужина, так что люди идут или в паб Пи-Джея, или в «Сычуаньскую кухню», или, если хотят чего-то более изысканного, в «Оролоджио». А некоторые и вовсе сидят дома и готовят детям мясной рулет. Кофе никто не покупает. Здесь приятно пахнет ванилью и кофейными зернами, но пусто и настроение меланхолическое. Или это у меня одной такое.

— Что случилось? — спрашивает Руби, пока я бреду к ней. С глухим стуком уронив рюкзак на пол, я кладу локти на прилавок.

— Так сразу и не расскажешь, — вздыхаю я.

— Полчаса хватит? — спрашивает Руби и убирает мобильный в карман коричневого фартука. — За мной приедет Остин, потому что — представляешь, как это романтично? — он хочет заранее спланировать празднование нашего двухнедельного юбилея. — Она широко улыбается.

Я бы, может, и улыбнулась в ответ, если бы не эта дурацкая фраза — «двухнедельный юбилей».

— Так… — Руби кивает в сторону кофемашины. — Хочешь чего-нибудь? Мокко со льдом?

Я мотаю головой.

— Специальное предложение ко Дню Бастилии? — Она жестом указывает на меловую доску.

— А что там? — интересуюсь я, мгновенно отвлекаясь от мрачных мыслей, и читаю написанные голубым, белым и красным мелом слова:

«Специальное предложение ко Дню взятия Бастилии! Кофе со вкусом французской ванили, со льдом и взбитыми сливками, политый черничным и малиновым сиропом. О-ла-ла!»

— Четырнадцатое июля — День независимости во Франции, — механически начинает Руби, она явно объясняла это сегодня многим покупателям, но вдруг замечает мое убитое выражение лица. — Господи, Саммер. — Она хлопает себя по лбу, плетеные браслеты скользят по руке. — Прости, пожалуйста. Тебе сейчас, наверное, ничего французского не хочется.

— А знаешь что? — Я пожимаю плечами. Во мне просыпается какое-то безрассудство. — Именно это и закажу. Звучит противно, но меня и так уже тошнит, почему бы не добавить?

— Э-э, ладно, — обеспокоенно говорит Руби и берет пластиковый стакан.

— Эй, Руби, — второй бариста окликает ее с другого конца прилавка. Это бородатый парень, тот, что в понедельник подслушивал наш разговор. — Давай я сделаю, а ты иди, расслабься с подружкой. Серьезно. У меня в Candy Crush все жизни кончились, надо хоть чем-нибудь заняться. — Грустно взмахнув мобильником, он подходит и берет у Руби стакан.

— Правда? Спасибо тебе, Брайан! — горячо благодарит она, темно-карие глаза победно блестят. Руби, конечно, не влюблена в Брайана, но ничего не может с собой поделать: флирт с парнями для нее неотъемлемая часть жизни.

Брайан любезно берется за приготовление напитка, а Руби, поднырнув под прилавок, усаживается вместе со мной за столик в нише.

— Ну, рассказывай, — приказывает Руби. Протянув руку ко мне, она сжимает мою кисть.

Мы так давно не разговаривали наедине (ну, если не считать бариста Брайана), подруга такая родная, и рядом с ней так комфортно, что у меня на глаза сразу наворачиваются слезы. Стараясь не разрыдаться, я рассказываю ей о маме с Максом.

— Только у меня одной нет летнего романа, — заключаю я и вытираю нос рукавом кардигана. Очень привлекательно.

Брайан приносит и ставит передо мной напиток, предложенный в честь Дня взятия Бастилии. Выглядит он чудовищно: колышущееся сооружение из взбитых сливок и сиропа. Бариста, заметив мое шмыганье носом, поспешно удаляется обратно за прилавок.

— Надо же, — бормочет Руби. — Твоя мама ходит на свидания? — Подняв со стола запечатанную соломинку, которую Брайан положил рядом с моим напитком, она начинает крутить ее в руках. А потом добавляет: — Молодец!

Я в шоке и не знаю, что ответить. «У-у, бедняжка!» — надеялась услышать я. Или: «Как ужасно, безумие какое-то!» Или: «Давай проведем выходные у меня, чтобы тебе двое суток не встречаться с мамой». А тут — «Молодец!»

— Что-что? — наконец вырывается у меня.

— Я говорю, она молодец, — повторяет Руби, вздернув подбородок. — Вот бы и моя мама с кем-нибудь встречалась. А она постоянно работает и переживает за нас с Раджем. А папа, между прочим, уже целый год женат!

— Да-а, но только… — Я протягиваю через стол руку, чтобы вырвать соломинку у лучшей подруги. Разорвав бумагу, опускаю соломинку в стакан. — Это твоя семья. У меня по-другому. Наши семьи, Руби, разбиты по-разному.

— Ладно, — говорит Руби и поднимает руки так, будто я на нее нападаю. — Слушай, я знаю, что вы с мамой близки. Ну прямо как «Девочки Гилмор»…

— Я бы так не сказала, — протестую я, хотя мне и приятно.

— Ой, да ладно, — продолжает Руби, проведя рукой по черным блестящим волосам. — Эти ваши посиделки под звездами, вечерние перекусы, увлекательные разговоры об открытом космосе и тому подобное? — Руби замолкает и глядит на меня в упор. Я впервые понимаю, что она, возможно, завидует нам с мамой. — Но надо иногда давать людям немного свободы.

Мое лицо горит. Руби имеет в виду не только маму, так ведь? Избегая ее взгляда, я перевожу глаза на стакан с напитком. Интересный был бы кадр, пара к фотографии мокко со льдом. Я вдруг осознаю, как много Руби обо мне не знает! Не знает, что сегодня я была на фотовыставке в Нью-Йорке вместе с Хью и Рен. В понедельник здесь же, в «Лучше латте», я пыталась защитить Рен от нападок Скай. А ведь это было до того, как я узнала Рен.

Я пальцем рисую круг на деревянном столе. Вдруг появляется противное желание сказать колкость или даже как-то обидеть Руби.

— Наверное, надо было довериться кому-нибудь другому, — говорю я тихо. — Может, Рен Д'Амико. Та бы поняла меня лучше.

А ведь это, пожалуй, правда, думаю я. Руби хмурится:

— А при чем здесь Рен Д'Амико?

— Ну… — во мне снова шевелится безрассудство, — твой кумир, Скай, конечно, против, но Рен классная, понятно? — Я уже почти кричу, и бариста Брайан, наверное, слышит, но мне все равно. Теперь я выложу все до конца, все то, что накопилось между мной и Руби за последние десять дней. — Сомневаюсь, что Рен бросила бы лучшую подругу, — продолжаю я, закипая. — Она не оставляла бы без ответа ее сообщения, не отказывалась бы проводить с ней время, чтобы вместо этого подлизаться к популярным…

— Так вот что ты обо мне думаешь, — перебивает Руби. Лицо ее потемнело, став почти таким же фиолетовым, как ее милый сарафан под фартуком. — Я тебя не бросаю! — продолжает она срывающимся голосом. — Да, я много времени провожу с Остином…

— Хватит притворяться, — с усилием говорю я. — Дело не только в этом.

У Руби отвисает челюсть. Я вся дрожу. Вот почему мы с ней раньше не ссорились: я всегда уступала ей. Она права, а я нет. Разногласия не замечались. На них ставился крест. Но это было раньше. Уголки рта у Руби опускаются, она некоторое время молчит.

— Я просто хотела… перемен, — бормочет она. — Ты даже не должна была…

Она замолкает на полуслове, как и в прошлый раз. На тех же словах. «Ты даже не должна была…» По моей спине пробегает холодок.

— Продолжай, — требую я, глядя прямо ей в лицо и обхватив себя руками. — Закончи предложение.

— Ты даже не должна была остаться здесь этим летом, — выдыхает она сквозь стиснутые зубы. Она опускает взгляд в стол и подпирает лоб ладонью. — Ты должна была улететь во Францию.

Я резко откидываюсь на спинку дивана в кабинке, будто меня покинули последние силы. Я испытала почти что облегчение, услышав, узнав.

— Я подумала, что… это на пользу, — продолжает Руби скороговоркой, все еще опустив лицо, — расстаться на какое-то время. Мы же всегда вместе, замкнулись в своем мирке. — В поднятых на меня глазах стоят слезы. — Хотела посмотреть, как будет в разлуке. Знала, что тебе не понравится, — добавляет она, ударив ладонью по столу. — Я знала, что ты закатишь глаза, если я скажу, что мне нравится Остин и я хочу с ним встречаться. Знала, что ты надуешься, если я скажу, что Скай не такая уж плохая…

— Хуже нее нет, — бормочу я.

— Вот видишь? — восклицает Руби и качает головой. — Поэтому я и пригласила к Скай на вечеринку Элис, я знала, что она проще к этому отнесется.

Я медленно киваю, в горле ком. Теперь понятно, почему Руби так хотела, чтобы я уехала во Францию, почему так расстроилась, когда папа все отменил. Она переживала не за мое лето, а за свое.

— Теперь понятно, — говорю я, глядя через стол на Руби, будто сквозь пелену. — Моя поездка во Францию была для тебя возможностью. Освободиться от меня.

Руби промокает глаза:

— Саммер, не надо так говорить…

— Не волнуйся, — перебиваю я. Тон у меня холодный, что мне совершенно несвойственно. — Я больше тебя не удерживаю.

В кармане ее фартука вибрирует телефон. Она достает его и смотрит на экран. Потом поднимает на меня глаза, ее нижняя губа дрожит.

— Это Остин, — сообщает Руби сдавленно. — Ждет меня на улице. Мне пора.

— Иди, — говорю я.

«Иди» — так сказала Руби, когда мы подъехали к аэропорту. Дрожа всем телом, несмотря на кардиган, надетый поверх старого сарафана Руби, я наблюдаю, как она поднимается, снимает фартук и, поднырнув под прилавок, оказывается возле Брайана, который усиленно делает вид, что занят телефоном. Я смотрю в окно на улицу. Уже темнеет. Остин ждет в своем синем кабриолете. Не один: на заднем сиденье Скай и ее парень, Генджи Танака. Подняв руки вверх, они танцуют под песню, которая доносится из приемника. Идеальная летняя картинка.

— Желаю хорошо провести время с новыми друзьями, — ехидно говорю я, когда Руби с сумочкой выходит из-за прилавка. Я веду себя мелко, ничтожно, но почему-то это придает мне сил, будто я — это сразу два человека.

— И тебе с твоими тоже, — отвечает Руби не менее язвительно, хотя ее щеки мокрые от слез. У меня лицо тоже мокрое, и слезы все еще бегут к подбородку.

Руби поворачивается и выходит из кафе. Впервые за десять лет мы с ней расстались, не сказав «Люблю тебя дважды». И тишина звенит в ушах, как комар. Не двигаясь, я сижу в пустом кафе, в спину дует кондиционер. Из телефона Брайана доносится дребезжащая мелодия игры. На столе нетронутое специальное предложение ко Дню Бастилии, по стакану текут взбитые сливки. Я наклоняюсь и делаю глоток. Вкус ужасный. Слишком сладко и очень горько. Будто мою беду перегнали в жидкую форму. Отодвигаю напиток. Вот тебе и День взятия Бастилии.

Я вытираю щеки основанием ладони, и грубые плетеные браслеты — браслеты Руби — царапают мое лицо. С грустью я снимаю их и рассматриваю обнажившуюся бледную полоску кожи. Наверное, вот так себя и чувствуют при расставании с близким. Или при разводе. Ощущение потери вперемешку с чувством свободы. Предстоит длинное лето — лето без Руби. Меня переполняют испуг и, как ни странно, ликование. Самое страшное уже случилось. Так что теперь возможно практически все.

«САММЕР, ПРИВЕТ. ДАВАЙ встретимся сегодня в 3 возле магазина "Между строк". Сможешь? Сообщи, пожалуйста. Хью Тайсон». Уже который раз я перечитываю утреннее сообщение от Хью. От официальности его тона и от того, что он подписался полным именем, мне смешно. Но волнение возникает даже от одного взгляда на сообщение. Ведь оно означает, что у нас на самом деле встреча.

Проверяю время на телефоне. Боже мой. Это прямо сейчас. И я опаздываю. С сильно бьющимся сердцем я завязываю новые сандалии. Вскакиваю с кухонного стула и протягиваю руку за рюкзаком, который лежит на столе. К сожалению, на рюкзаке развалился Ро, и он даже не думает сдвигаться с места.

— Саммер, скажи, пожалуйста, — произносит мама, неторопливо входя в кухню и не отрываясь от телефона, — на сколько человек заказывать?

— Что заказывать? — интересуюсь я, пытаясь приподнять Ро и при этом избежать его гнева. Ро меня уже царапал, и сейчас мне только не хватало прийти к Хью с исполосованным лицом и руками.

Мама поднимает на меня взгляд, лоб ее озабоченно сморщен.

— Ужин на твой день рождения? В «Оролоджио»? Мы же собираемся туда во вторник вечером?

Ну да. Я отпускаю Ро, и тот триумфально мяукает. Я на время забыла, вернее, отогнала подальше мысль о надвигающемся шестнадцатилетии. «Ей шестнадцать, сладкий возраст, и ее никогда не целовали» — эта фраза ритмично пульсирует у меня в мозгу.

— Ты же сказала, что ни Элис, ни Инез нет в городе, — продолжает мама, легонько толкнув Ро в бок. Кот повинуется и безропотно сползает с рюкзака. А как же иначе. — Так что будем только мы с тобой, Руби и тетя Лидия, — заключает мама, нежно гладя Ро. Затем снова бросает на меня взгляд, ее щеки розовеют. — А еще… — Мама откашливается. — Если не возражаешь, я хотела бы пригласить Макса…

— Руби не будет, — говорю я мрачно. Внутри у меня все переворачивается.

Мама от удивления поднимает брови.

— Как это? — спрашивает она. — Почему не будет?

Я дотрагиваюсь до пустоты на запястье, где раньше болтались плетеные браслеты. Теперь они у меня в комнате, в коробке с украшениями. Стараюсь справиться с нахлынувшей грустью.

— Сейчас некогда объяснять, — отвечаю я, стряхивая с рюкзака кошачью шерсть и просовывая руки сквозь лямки. — Мне пора на задание по фотографии.

Мама уже знает, что Хью — мой партнер. «А, да, сын мэра, тот умный мальчик», — весело воскликнула она, когда я ей рассказала, однако о влюбленности ей, конечно, ничего не известно. Не знает она и о том, что произошло в пятницу между мной и Руби в «Лучше латте». В выходные я с успехом избегала общения с мамой.

— Ну… можно тогда Максу прийти? — Мама кричит мне вдогонку, в ее голосе недоверие, а я уже открываю дверь и выхожу на улицу.

— Ладно, как хочешь, — бросаю я через плечо, усаживаясь на велик.

Если бы я могла выбирать, то в этом году не устраивала бы день рождения. Я вообще должна была отмечать его во Франции. Усиленно работая педалями, я несусь по Рип-Ван-Винкль-роуд, и теплый ветер игриво приподнимает подол моего сарафана. Только не это. Одной рукой с трудом удерживая ткань, я проезжаю Олений холм. Пожалуй, на эту прогулку лучше было бы надеть джинсы. Но мне так хотелось обновить покупки!

Накануне, чтобы отвлечься, я написала Рен, спросила про тот винтажный магазин, который она упоминала. Рен как раз в паре с Мод работала над заданием, но охотно рассказала, где он находится. Доехав на автобусе до торгового комплекса, я в квартале от него нашла маленький магазинчик под названием «Вторая жизнь». Все эти годы я понятия не имела о его существовании. Стеллажи с превосходной винтажной одеждой и полки с обувью, сумками и аксессуарами вроде наручных часов Рен. Я ходила по нему и фотографировала, пока не набрела на черный в белый горошек летний сарафан, не похожий ни на одну из моих вещей. Его я и купила вместе с неношеными греческими сандалиями, которые сейчас тоже на мне.

Когда я добираюсь до Грин-стрит, меня бьет нервная дрожь. Глубоко вдохнув, я оставляю велосипед у банка и спешу по улице к книжному. Где-то в другой жизни я бы заскочила в «Лучше латте», чтобы спросить у Руби совета насчет мальчиков. Пальцы сами тянутся к пустому запястью. С пятницы мы с Руби не общались. Это даже представить странно, но она понятия не имеет, что я иду на встречу с Хью.

Сосредоточившись на мыслях о Руби, я чуть не пропускаю его. Он стоит у магазина «Между строк», облокотившись на свой велосипед и записывая что-то в молескине. На нем та же рубашка в зеленую клетку, что была в музее, шорты и шлепанцы. Я едва успеваю остановиться, иначе бы точно на него налетела.

— Извини, что опоздала, — говорю я, стараясь казаться спокойной и невозмутимой, хотя сама запыхалась и волосы растрепались. «Лицо для Хью»! — напоминаю я себе, пытаясь придать чертам нужное выражение.

Быстро захлопнув блокнот, Хью поднимает глаза.

— А, привет, — говорит он, мило поправляя очки. — Ты и не опоздала. Кажется, это я пришел рано.

— М-м-м, — я лезу в рюкзак за телефоном. — Разве уже не больше трех?

Хью пожимает плечами, вид у него глуповатый.

— Наверное. Извини, у меня с чувством времени не очень.

Я удивляюсь этим словам не меньше, чем вырвавшемуся у меня смешку.

— У тебя? — говорю я, не сдержавшись. — Нет. Это у меня.

Я всегда полагала, что идеальный ученик Хью должен быть абсолютно пунктуален. Но теперь вспоминаю, как часто он опаздывает на занятия по фотографии. А вообще он и в школу иногда приходит позже, чем положено. Я никогда не обращала на это внимания, потому что слишком сильно переживала из-за своих собственных опозданий.

На пухлых губах Хью появляется легкая улыбка.

— Ну, тогда у нас есть кое-что общее.

Я киваю, лицо обжигает румянец. Послеполуденное солнце печет голову, и я почти не замечаю идущих мимо нас и входящих в книжный людей.

— Итак, — говорит Хью, при этом он смотрит вниз и потирает шею, — начнем с твоего места?

Я закусываю губу. Для сегодняшнего задания каждый из нас должен выбрать место для фотографии. Как объяснила тетя Лидия, партнеры делают снимки обоих мест, чтобы сравнить то, как увидели их. Проблема в том, что я свое место еще не выбрала. Нерешительность взяла надо мной верх, и почти весь вчерашний день, да и сегодняшнее утро я металась: то ли Сосновый парк, то ли железнодорожный вокзал, или вообще книжный магазин, где мы с Хью стоим. Впрочем, ни одно из этих мест почему-то не казалось подходящим.

— Я… давай начнем с твоего, — выпаливаю я, разглаживая подол сарафана. Может, мне удастся на что-то решиться в течение дня. Или, отчаявшись вконец, выберу что-нибудь в самый последний момент.

— Хорошо. — Хью кивает, хотя и сам, кажется, еще не определился. Он проводит рукой по темным, коротко остриженным волосам. Если бы я его не знала, то подумала бы, что он волнуется. Но это невозможно, так ведь? — До моего места довольно далеко, — предупреждает он. — Ты на велике? — Повернувшись к своему, он снимает с руля рюкзак.

— Да. — Я указываю на оставленный возле банка велосипед.

Интересно, какое место выбрал Хью. Наверное, где-то на Грин-стрит.

— Лучше было бы на машине поехать, — говорит Хью, запихивая блокнот в рюкзак, — но я пока не сдал на права.

— Я тоже, — отвечаю я.

«У нас есть еще что-то общее!» — думаю я про себя, но, к счастью, не произношу вслух. Поворачиваюсь и иду к велосипеду, довольная своим относительно нормальным поведением. Довести задание до конца и не опозориться — это будет настоящий успех.

Я сажусь на велик, Хью едет рядом. На мгновение мне кажется, что это обыкновенный хадсонвиллский мальчишка вроде тех, что проезжали мимо на Оленьем холме, а не какой-то таинственный, наводящий страх персонаж, который я выдумала. С этим можно говорить. И даже смеяться. Но потом все становится как прежде. Просто Хью становится Хью Тайсоном, объектом моей сумасшедшей влюбленности. Нервная дрожь возвращается.

— Нам туда, — говорит Хью, из-за ветра слегка повышая свой мягкий, хрипловатый голос.

Хью обгоняет меня, я следую за ним. Он сворачивает на Олений холм, но не взбирается на знакомый подъем, а делает еще поворот, на боковую улицу, Ривер-эллей.

Я миллион раз проезжала мимо, думая, что улочка тупиковая. Лишь задворки домов и худосочные деревья. Теперь ясно, что она тянется вдаль чуть ли не на целую милю, а сквозь прогалины между деревьями мелькает река. Улица такая узенькая, что двум велосипедам вместе не проехать, но меня это устраивает. Мне нравится ехать позади Хью, любуясь его широкими плечами под тканью рубашки, и заставлять себя разговаривать необязательно. Плюс не надо беспокоиться из-за того, что у меня время от времени задирается юбка. Сердце колотится, ноги жмут на педали, и мне приятно мчаться вперед, будто отстраняясь от Грин-стрит, от Руби, от мамы.

Наконец, Ривер-эллей сужается еще сильнее, превращаясь в грунтовую дорожку, окаймленную великолепными дубами. Словно деревца, что остались позади, решили вырасти. Колеса подпрыгивают в рытвинах, слышен шум воды, бьющейся о камни. Только я собираюсь спросить у Хью, куда мы попали, как дорожка обрывается, и мы оказываемся на узкой полоске травы. Хью тормозит, я тоже.

Надо перевести дух, и не только из-за долгой велосипедной прогулки, но и из-за красоты этого зачарованного местечка. Искрящийся круг зелено-голубой воды окаймляют сосны и валуны. По камням, журча, бежит водопад, в кронах деревьев кричит птица. Мы будто спрятались, отделились от Хадсонвилла. И вообще от мира.

— Где… мы? — лепечу я, забыв, что перед Хью следует собраться.

Слезаю с велика, снимаю рюкзак и, вытащив камеру, изумленно озираюсь.

— Ты что, никогда здесь не купалась? — с легкой усмешкой спрашивает Хью, прислонив велосипед к дубу.

— Никогда, — отзываюсь я.

Как такое вообще может быть? Озадаченная, я по клочковатой траве иду к воде. Я с самого рождения живу в этом городе — и умудрилась пропустить такое место? Впрочем, тут же вспоминаю винтажный магазинчик, где была вчера. О нем я тоже только узнала. Что правда, то правда: я, ну ладно, мы с Руби никогда не сходили с протоптанной дорожки — школа, дом, Грин-стрит, Сосновый парк, торговый центр. Наверное, мы сами уменьшили свою и без того маленькую вселенную. Оказавшись у кромки воды, я, нервно сглотнув, вспоминаю, как Руби в пятницу дала понять, что хочет вырваться за рамки нашей дружбы. Наверное, я тоже в каком-то смысле этого хочу.

— Я приезжаю сюда с самого детства. — Хью с камерой и блокнотом идет рядом. — Для меня это что-то вроде убежища, — добавляет он, смутившись.

Я поднимаю камеру, чтобы сфотографировать водопад.

— И я понимаю почему, — отвечаю я. — Купаешься здесь? — Тут же мои щеки вспыхивают, потому что я представляю Хью в плавках в воде. И в то же время я удивлена тем, что, пусть краснея и все такое, но я все же стою здесь и запросто разговариваю с Хью. Будто это не я, а другая Саммер.

— Иногда купаюсь, — подтверждает Хью и кладет камеру, блокнот и ручку на траву. — Но в основном сижу и пишу — короткие рассказы, стихи и вообще… И наслаждаюсь тем, что родители не надоедают.

Мне хочется расспросить Хью про то, что он пишет. Я была бы рада прочитать что-то, но понимаю, что шансы на успех равны нулю. Поэтому я обращаюсь к другой теме, зацепившей мое любопытство.

— Тебе надоедают родители? — спрашиваю я.

Мэр Розен-Тайсон, мистер Тайсон и Хью кажутся единым целым, прямо-таки хадсонвиллский образец благополучия. Вот уж где ничего не сломано.

— Конечно, а как же, — со смехом отвечает Хью, глядя на сосны по другую сторону водоема. — Они мечтают, чтобы я занялся политикой, пошел по их стопам. И уж точно не хотят, чтобы я стал писателем. Хотя пишу я давно, сколько себя помню. Иногда пишу всю ночь напролет. Они же считают все творческое непрактичным. — Кивком головы он указывает на камеру. — Мне пришлось выбивать разрешение посещать курс! Кстати, в следующие три дня я на занятия не приду. Они тащат меня на какую-то конференцию в Вашингтон, Ди-Си.

— Ой, жалко, — говорю я. Вот эгоистка: мне грустно при мысли о том, что Хью не будет на занятиях.

Он пожимает плечами.

— Уверен, будь у меня брат или сестра, было бы гораздо легче. Тогда бы родители не возлагали все свои надежды и мечтания на меня одного.

Внутри меня будто посветлело, мне стало легче дышать.

— Я тоже единственный ребенок.

У нас есть еще кое-что общее. Смотрю на Хью, он хорошо мне знаком: оливковая кожа и серо-зеленые глаза, длинные ресницы и волевой подбородок, маленькая родинка возле правого уха. Я зациклена на Хью уже два года, но на самом деле совсем его не знаю. Не знала, что он хочет писать или что у него еще нет водительских прав. Возможности узнать меня я ему тоже не давала.

— Мой папа — художник, — продолжаю я. — Но, к счастью, я художественным талантом не наделена, так что на меня надежд не возлагают. — Я улыбаюсь сама себе.

Хью снова смеется. От его взгляда у меня ускоряется сердцебиение.

— Так вот почему ты собиралась летом во Францию? — спрашивает он. — К отцу? — Он опускает глаза и — честное слово — краснеет. — Я… случайно услышал, как ты в школе про это говорила, — быстро добавляет он.

Тут уже краснею я. Как же долго я считала, что Хью не обращает на меня никакого внимания. И другие мальчики тоже. Но вдруг Хью все-таки чуть-чуть мной интересовался? Сердце бешено колотится.

— Да-а, — говорю я, вертя камеру в руках.

До меня вдруг доходит, что если бы я этим летом поехала во Францию, если бы папа ничего не отменил, то сейчас я не стояла бы здесь, не говорила бы с Хью у этого волшебного озерца. Я бы все это пропустила.

Хью опускается на колени, берет камеру и фотографирует воду. Снова он напоминает мне фотографа, который снимает дикую природу, и в голове мелькает невероятная картина, будто мы вдвоем едем в какое-нибудь экзотическое место, это что-то вроде сафари, и снимаем, а Хью пишет рассказы… Мотаю головой, чтобы избавиться от этих безумных мыслей. Хью тем временем садится на большой плоский валун. Потом ложится, опираясь на локти, сбрасывает шлепанцы, вытягивает свои длинные ноги и начинает болтать ими в воде. Здесь ему легко и комфортно. Это уже не тот знакомый мне официальный Хью.

Секунду я колеблюсь. Стоит? Не стоит? Что, если буду выглядеть глупо? Но все же следую его примеру. Положив камеру и расшнуровав сандалии — пальцы чуть подрагивают, — я устраиваюсь на прогретом солнцем валуне. Осторожно опускаю ноги в воду. Ее прохлада сначала обжигает, но это очень приятно.

Мы молчим, но почему-то неловкости не возникает. Над головой щебечут птицы. Я фотографирую сосны и воду, Хью тоже. Стоит великолепный летний день, давно в Хадсонвилле такого не было: чистое голубое небо и никакой влажности в воздухе. Сверкает поверхность воды. Я закрываю глаза, запрокидываю голову и наслаждаюсь, чувствуя тепло солнечных лучей на лице.

— Я знаю, — задумчиво произносит Хью, — что вообще-то тебе не нравлюсь.

Я резко открываю глаза, от неожиданности едва не соскальзываю в воду.

— Что-что?

Хью смотрит вдаль, на лице дергается мускул. Сейчас он уж точно краснеет.

— Я же вижу. В школе ты как бы избегаешь меня. По лицу видно, что я тебе надоедаю. — Нахмурившись, он бросает на меня взгляд. — И я понимаю, что ты не обрадовалась, когда оказалась в паре со мной на это лето.

Я открываю рот, но издаю лишь что-то хриплое — то ли кашель, то ли смешок. Как ответить? Хью, ты неправ. Тут все наоборот, а не ты-мне-не-нравишься. В голове все перемешалось, я смотрю на него. Видно, «лицо для Хью» сработало, и даже слишком хорошо.

— Мне показалось, что это ты не очень-то хотел быть моим партнером, — наконец удается пропищать мне. Кровь бьется в висках. Боже мой. Вот и не опозорилась.

Но Хью мотает головой и улыбается. Кажется, это его первая улыбка, предназначенная мне, и она сияет, будто солнце.

— Ты хороший партнер, — говорит он. — Ну, то есть сегодня все ведь не так уж плохо?

Я мотаю головой в ответ. И тоже улыбаюсь и ощущаю такую свободу, что наконец отбрасываю «лицо для Хью» вместе с притворным безразличием. Во мне проснулось то же безрассудство, что в «Лучше латте» в пятницу вечером, но только более мощное. Необузданное.

— Сегодня все просто замечательно, — соглашаюсь я. — Невозможно и замечательно.

Звучит невразумительно. И я краснею еще сильнее: краской покрываются шея, руки, ноги. Мне нужно охладиться. Спрятаться. В голову приходит единственно возможный выход. Положив камеру, я скатываюсь с камня и ныряю в воду ногами вперед. Я ухожу под воду вся. Прохлада восхитительна, и мой новый-старый сарафан в горошек куполом надувается вокруг. Волосы беспорядочно разметались по воде, я слегка перебираю ногами.

— Саммер! — Сверху доносится голос Хью. — Что ты делаешь?

Через секунду слышится всплеск, и вот он уже под водой рядом со мной. Его ладонь ложится на мое предплечье, и мы вместе, проталкиваясь сквозь толщу воды, всплываем на поверхность.

— Как ты? — спрашивает Хью. Он, должно быть, снял очки перед тем, как нырнуть. Глаза у него блестят, ресницы мокрые, и лицо в каплях воды. Он все еще держит мою руку, я чувствую на коже тепло его пальцев.

Тут я понимаю, что он волновался за меня.

— Все в порядке, — со смехом заверяю я. Мокрые волосы струятся по спине, сарафан прилип к коже, и я чувствую себя… красивой. И смелой. Не такой, как Руби, а как я сама. — Не надо было спасать меня, — добавляю я.

Хью широко улыбается мне, качаясь на воде.

— Я так и думал, — говорит он. — И нырнул не из-за этого.

Из-за чего же? Я очень хочу спросить об этом, но тут моя храбрость куда-то исчезает. Наши лица очень близко друг к другу, колени то и дело соприкасаются под водой. Мое сердце снова на секунду останавливается, как в первый день занятий по фотографии, когда Хью вошел в класс. Что происходит? Я пытаюсь разобраться, так как / ведь что-то явно происходит сейчас, здесь, в укромном уголке Хадсонвилла, среди сосен, у водопада.

В поезде Рен сказала, что Хью нравится одна девочка. А что, если?.. С этим вопросом в голове я перебираю руками и смотрю на Хью. Нет. Не может такого быть. Саммер, а вдруг правда? Что, если?.. Пока я забавляюсь с этой совершенно невозможной, но такой великолепной мыслью, мое сердце готово просто разорваться. Я поворачиваюсь и начинаю грести к берегу. Очки и блокнот Хью и наши камеры так и лежат в ожидании, будто немые свидетели.

Вылезаю и сажусь на валун, с меня струйками стекает вода. Хью следует моему примеру, мы молчим. Взглянув друг на друга — оба мокрые с ног до головы, и нам еще долго сушиться на солнце, — мы начинаем хохотать. Все смеемся и смеемся, а тот наполненный тайным смыслом момент в воде, похоже, забылся. А может, мне вообще показалось. Хью, смеясь, берет очки.

— Видишь, какой я прозорливый, догадался их снять, — замечает он, осматривая стекла. — Дошло? Прозорливый?

— Тебе бы не писателем быть, — отвечаю я, прыская со смеху и выжимая кончики мокрых волос. — Ты прирожденный юморист.

— Я знаю. У меня редкое чувство юмора. — Хью надевает очки, я смеюсь. Он щурится. — По-моему, мне стоит проверить зрение, — продолжает он. — Ты не носишь ни очков, ни контактных линз?

Я отрицательно качаю головой:

— Стопроцентное зрение. Пока.

Я вспоминаю о восприятии. И перевожу взгляд с камеры на Хью. Это больше не Хью Тайсон, ужасающий объект влюбленности. Восприятие изменилось и закрепилось. Это тот Хью, что смеялся вместе со мной. Хью, что прыгнул за мной в воду. И это всегда будет такой Хью. Теперь все по-другому.

Я вздрагиваю, услышав подъехавшую сзади по Ривер-эллей машину. Из универсала, повизгивая, высыпает группка детей с полотенцами и надувными нарукавниками. Вот бы и мне сейчас полотенце. Дети проносятся мимо нас с Хью и бомбочкой прыгают в воду. Мы молча обмениваемся взглядами: наш покой нарушен. С нас стекает вода, мы все еще мокрые, но все равно встаем, собираем вещи и направляемся к велосипедам.

— Итак, — говорит Хью, приглаживая руками шорты, — теперь ты можешь с гордостью говорить, что купалась в Гудзоне.

Я завязываю свои хлюпающие сандалии.

— Постой-ка… — Не понимая, я смотрю на водоем, где плещутся орущие дети, их папа выглядит устало. — Это Гудзон? Я думала, ручеек какой-нибудь.

— Не-а. — Сияя улыбкой, Хью надевает рюкзак. — Это часть могучей реки. Странно, да?

Опять смотрю на голубую воду. Действительно, странно: здесь река совершенно не похожа на ту серую ленту, что течет вдоль Грин-стрит. Я вспоминаю висящий у мамы в спальне плакат с цитатой Гераклита: «Нельзя войти в одну и ту же реку дважды». Наверное, потому что реки, как и люди, все время меняются.

Мы с Хью садимся на велосипеды и выезжаем на Ривер-эллей. Теперь впереди я, еду быстро, мои влажные волосы развеваются. Сквозь кроны худосочных деревьев проникают солнечные блики. Не знаю, сколько сейчас времени, но мы, кажется, довольно долго пробыли у водоема: в воздухе уже чувствуется едва заметная вечерняя прохлада. Ветерок щекочет мне шею и опять приподнимает подол сарафана. Теперь это меня не сильно беспокоит.

Совершенно не задумываясь, я несусь прямо к Оленьему холму и поднимаюсь все выше и выше, пока не оказываюсь на Рип-Ван-Винкль-роуд. Я дома.

— Ой, как же так, — говорю я, осознав все. Я торможу у своего дома и оборачиваюсь к Хью. Мое лицо заливает румянец. — Извини, пожалуйста. Я приехала сюда на автомате. Здесь я… здесь я живу.

Могла ли я представить, что Хью Тайсон окажется на моей улице? Нет, конечно. Но и весь сегодняшний день я тоже представить не могла.

Хью широко улыбается, опираясь локтями на руль.

— Я подумал, ты выбрала это место для нашего задания, — говорит он. Вытянув шею, он читает вывеску с названием улицы на углу. — Рип-Ван-Винкль-роуд. — Он снова смотрит на меня, глаза блестят. — Из новеллы?

Я киваю, пытаясь вспомнить, что мне в детстве рассказывали мама с папой. Это легенда о Рип ван Винкле: он проспал двадцать лет, а когда проснулся, мир был уже совершенно другим.

— Я здесь никогда раньше не был, — оглядываясь по сторонам, добавляет Хью.

Я слежу за его взглядом: знакомые приземистые дома и зеленые квадраты газонов. Совсем не похоже на великолепие улицы Хью, Арджайл-роуд, с ее особняками, напоминающими спящих слонов. Рип-Ван-Винкль-роуд так же удивительна для него, как и тот укромный водоем — для меня. И я понимаю, что эта улица и должна быть моим местом. Решение, которое я столько дней не могла принять, кажется теперь очевидным.

Я сообщаю об этом Хью, и мы, прислонив велосипеды к перилам моего крыльца, беремся за камеры. Дома темно: мама куда-то ушла, наверное, на свидание с Максом, мне неприятна эта мысль. В окне Ро, на своем излюбленном месте. Узкие глаза с интересом наблюдают за мной, будто теперь, когда рядом со мной мальчик, я заслуживаю внимания. Это вызывает у меня ухмылку.

Мы с Хью фотографируем мою улицу: бледно-голубое небо над крышами, одинаковые дома, стоящие в ряд, как солдаты, легкий изгиб дороги чуть впереди. Потом мы садимся на ступеньки крыльца, чтобы посмотреть снятые за день кадры и обсудить их.

Вечерний бриз почти высушил нас, и спиной я ощущаю, как волосы закручиваются в локоны. Сидя возле Хью, я также чувствую тепло его руки возле своей. Хью внимательно изучает экраны обеих камер.

— Смотри, — говорит он, показывая мне свое фото водопада рядом с моим. Совершенно разные цвета и угол зрения. — Мы увидели одно и то же место по-разному. Лидия права.

Я улыбаюсь, мысленно благодаря тетю, случайно назначившую Хью мне в партнеры.

— Но может, — не соглашаясь, я тянусь, чтобы взять его камеру, наши пальцы соприкасаются, и у меня по коже бегут мурашки, — мы сделали снимки с разницей в несколько секунд или минут, и солнечный свет изменился. Может, дело во времени.

— Может быть. — Хью кивает, не сводя глаз с моей камеры. — Кстати, — продолжает он каким-то притворно небрежным тоном, — то, что ты сказала тогда, неправда.

Я замираю.

— О чем ты? — Неужели он собирается вернуться к вопросу о том, действительно ли мне не нравится?

Хью останавливается: на экране моей камеры одна из более старых фотографий — мокко со льдом, та, что я сняла в понедельник. Теперь кажется, будто с тех пор прошла целая вечность.

— Когда ты рассказывала об отце, — продолжает Хью, не сводя с меня серьезного взгляда, — ты сказала, что у тебя нет художественного таланта. Это неправда. Ты замечательный фотограф, Саммер. Ты… ты видишь. Видишь по-настоящему. — Он быстро отводит взгляд.

У меня сердце готово выскочить из груди. Звук его голоса, произносящего мое имя, и смысл сказанных слов — от этого я заливаюсь краской.

— Спасибо, — откликаюсь я, качая головой, — но снимать могут многие. Это не делает меня художником. У тебя тоже хорошо получается, — добавляю я, держа в руках его камеру.

— Да ладно. — Хью легонько толкает меня в бок, и я краснею еще больше. — Мне до тебя очень далеко. Ты не просто снимаешь, ты… как там? Ты «рисуешь светом». — На его лице расплывается широкая улыбка, но глаза по-прежнему серьезны. — Ты, безусловно, художник.

Не буду отрицать, что от его слов меня окатывает волной удовольствия. Вспоминаю экспозицию в музее и позволяю себе — одно мгновение — помечтать: вдруг и мои фотографии когда-нибудь выставят. Вдруг я похожа на папу больше, чем кажется? Но пока я отгоняю от себя эту мысль и возвращаю Хью его камеру. Так как он на несколько дней уезжает в Вашингтон, Ди-Си, он обещает вечером прислать мне свои фотографии. Я соберу наши работы в портфолио и на следующий день представлю все тете Лидии.

Мы встаем. Я чувствую себя опустошенной из-за мысли о том, что наш день подошел к концу. Не верится: лишь несколько часов назад я робела и была зажатой перед Хью. Да мы оба были зажаты. А теперь я, будто Рип ван Винкль, проснулась в новом для себя мире. Я думаю, что сейчас Хью попрощается и отправится за велосипедом. Но вместо этого он поднимается со мной по ступенькам до входной двери. Я чувствую, что Ро наблюдает за нами.

Я поправляю на плече лямку рюкзака, во мне снова просыпается волнение. Хью, глядя в пол, потирает шею, я теперь узнаю это его движение, оно появляется, когда он волнуется. Стараюсь дышать ровно.

— Спасибо за классный день, — говорит Хью в своей официальной манере. — Увидимся, как вернусь из Ди-Си?

Я киваю, мы ведь увидимся на занятиях. Но вдруг он имеет в виду встречу и в другом контексте?

— И да, пока не забыл, — добавляет Хью, краснея и делая шаг ко мне, — с днем рождения.

Он запомнил? Я в шоке: он запомнил мою болтовню в музее, в пятницу? Я все еще перевариваю это, как Хью вдруг нежно убирает локон с моего лица. По тому, как он это делает, ясно: ему нравятся мои волосы, он не считает, что я лохматая или растрепанная. Потом случается совсем невероятное: он наклоняется ко мне близко — я чувствую его свежий, мыльный аромат — и целует в щеку.

Меня поцеловал Хью Тайсон? Меня поцеловал Хью Тайсон! Это, конечно, не настоящий поцелуй. Но по тому, как его губы задержались на моей коже, а рука приподняла мой подбородок, ясно, что это поцелуй с… будущим. Поцелуй «А что, если?..». Чтобы окончательно не раствориться в своей радости, я прислоняюсь к двери. Хью, отступив на шаг, закусывает свою полную нижнюю губу. Думаю — надеюсь, мечтаю, — мне не придется говорить Хью, что он мне не нравится. Думаю — надеюсь, мечтаю, — мне не придется узнавать у Рен, кто нравится ему.

Я наблюдаю за тем, как Хью спускается вниз по ступенькам, садится на велосипед и, помахав рукой, скрывается в сумерках. Я с танцующим сердцем машу в ответ и отпираю входную дверь. Ро в окне сверлит меня глазами, он явно под впечатлением. Широко улыбаясь, я впархиваю в дом. Скорей бы день рождения!

Через два вечера, в день моего шестнадцатилетия, я все еще порхаю. Даже по дороге на ужин в «Оролоджио», куда я еду с мамой безо всякого желания, улыбка не сходит с моего лица. Постоянно прокручиваю в голове проведенный с Хью день и поцелуй «А что, если?» и все время улыбаюсь невпопад. А тете Лидии пришлось теряться в догадках, почему я краснела, как ненормальная, когда в понедельник представляла на занятии снимки водоема и Рип-Ван-Винкль-роуд.

— Именинница-то вся светится, — восклицает Джерри, бессменный метрдотель в «Оролоджио». Взмахом руки он приглашает нас войти.

Вот мое отражение в зеркальной стене у входа в ресторан. На коже румянец, губы чуть тронуты розовым блеском, наложенным в машине. Мне… нравится, как я выгляжу, несмотря на мое лицо в духе полотен Пикассо и всклокоченные волосы. На мне тот сарафан в горошек, я считаю его счастливым теперь, после того дня, проведенного с Хью (после купания в Гудзоне сарафан, конечно, пришлось постирать). Еще на мне греческие сандалии и серьги-кольца, а в руках черная сумочка, для такого случая одолженная у мамы. На запястье без плетеных браслетов Руби непривычно пусто, я все еще не свыклась с их отсутствием.

— Вчера была твоя подружка Руби, — будто прочитав мои мысли, замечает Джерри. Взяв два меню, он жестом приглашает нас с мамой следовать за ним. — С Остином и еще одной парочкой. Сказали, какое-то двойное свидание в честь юбилея.

— Ясно, — говорю я с вялой улыбкой.

Ну да. Дурацкий двухнедельный юбилей. Вторая парочка, конечно, Скай и Генджи. Фу. Чувствую, как мама сбоку окидывает меня быстрым взглядом, мы входим в зал. Меня раздражает, что Джерри знает всех в городе и готов разболтать о твоих личных делах всему миру, как человек-инстаграм. Я смогла сохранить ссору с Руби в секрете от мамы до сегодняшнего дня, и мне бы не хотелось рассказывать об этом сейчас, во время ужина в «Оролоджио».

В просторном зале с выкрашенными в веселый красный цвет стенами шумно, на столах белые скатерти, горят свечи. Уютные запахи оливкового масла, томатного соуса и сыра витают над тарелками в руках снующих официантов. Джерри подводит нас к нашему излюбленному столику в дальнем конце зала. Тетя Лидия уже здесь, с бокалом красного вина.

Интересно, где накануне сидели Руби с компанией? Вспоминала ли она обо мне, о том, как здесь праздновали мои дни рождения? Жалела ли, раскаивалась? Впрочем, раз она даже сообщение «С днем рождения!» не удосужилась прислать, то все и так ясно.

— С днем рождения! — приветствует нас тетя Лидия, поднимаясь с места. Сегодня наконец они с мамой выглядят одинаково. На обеих черные платья и туфли на высоком каблуке, у тети Лидии волосы распущены. За стеклами очков видно, что у мамы такая же подводка для глаз. Даже жутковато с ними двумя. — Ты такая взрослая, ребенок. — Тетя Лидия обнимает меня.

Джерри, разложив меню на столе, уходит. Я благодарю тетю и обнимаю ее в ответ. Странно, ведь мы виделись всего несколько часов назад, на практическом занятии по фотошопу. Слава богу, она не упомянула в классе, что у меня день рождения, или — что было бы еще хуже — не запела с ними песенку. Так что для меня стало полной неожиданностью, когда после занятия Рен преподнесла мне безглютеновый кекс собственного изготовления — на вкус он был ужасный, но я сделала вид, что мне понравилось, — и подарочный сертификат в магазин «Вторая жизнь».

— Хью сказал, что у тебя день рождения, — сверкнув темно-лиловыми глазами, объяснила она.

Интересно, что еще ей рассказал Хью. И рассказал ли он вообще что-нибудь о дне, который мы провели вместе. Меня так и подмывало рассказать Рен обо всем, но я решила, что пока не стоит. А еще мне очень хотелось забыть о разногласиях и написать Руби обо всем в подробностях. Но я, конечно, сопротивлялась. Так странно, что никто не знает о том, что произошло между мной и Хью, кроме нас самих. В то же время мне даже нравится держать это в тайне. Можно вспоминать и улыбаться самой себе.

И сейчас, усаживаясь рядом с тетей и опуская сумку, я тоже улыбаюсь. Мама, сев напротив, кого-то высматривает в зале.

— Мам, не надо шептаться с официантом и делать большой секрет из того, что нам принесут именинный торт, — говорю я, сделав глоток воды. — Никакого сюрприза нет. Я знаю, что будет торт. — Бросаю взгляд на тетю. — Она делает это каждый год.

Тетя Лидия со смехом передает мне и маме корзинку с хлебом.

— Правда, Люси. Бросай это. Саммер уже шестнадцать.

В прошлом году тети на моем дне рождения не было, она уехала на какой-то музыкальный фестиваль в Канаду, но я помню, что она была с нами в «Оролоджио» за год до этого, когда мне исполнилось четырнадцать. Но я не обращала на нее внимания, только хихикала с Руби. Как же хорошо, что сейчас она здесь. Особенно потому, что Руби нет. А еще из-за неприятного чувства, что тетя меня избегает.

— Да я вовсе и не официанта высматриваю, — вздохнув, мама отламывает кусочек хлеба. — Я просто хочу, чтобы Макс нашел нас, когда приедет.

Макс. Хлеб черствеет прямо у меня во рту. Мама не произнесла о нем ни слова по пути в ресторан, и я тайно надеялась, что он отказался или — что было бы еще лучше — что они с мамой расстались.

— Я так рада, что ты дала Максу шанс. — Тетя Лидия поднимает бокал в честь мамы. Я смотрю на тетю искоса, мама удивленно улыбается. — Он прекрасный человек, — по своему обыкновению пылко, искренне продолжает тетя Лидия, — а ты, сестрица, заслуживаешь быть с прекрасным человеком после предыдущего «подарка».

— Лидия! — не сдерживается мама. Нахмурившись, она бросает на меня быстрый взгляд.

— Ты о папе? — Я перевожу глаза с тети на маму, готовая рассмеяться, несмотря на укол обиды за отца и прилив преданности ему.

Вчера я наконец получила от него приторное письмо с поздравлениями со сладким шестнадцатилетием, теплыми пожеланиями, уверениями в его скором возвращении во Францию и в намерении поговорить по скайпу. «Я должен рассказать тебе кое-что важное», — было написано в конце. Эти слова меня немного взволновали, но радость от того, что папа не забыл про день рождения, перевесила. После всего случившегося с поездкой во Францию папину планку пришлось сильно опустить.

— Прости, Саммер, — говорит тетя Лидия, обмакивая хлеб в блюдце с оливковым маслом. Губы сжаты, в карих глазах появилась какая-то жесткость. — Тебе следует знать, что я не очень хорошо отношусь к твоему отцу.

Я киваю, вспоминая, что́ она сказала — вернее, не сказала — на прошлой неделе в «Лучше латте». Мне хочется вернуться к этому случаю сейчас, но за столом вдруг возникает неловкое напряжение.

— Ну… мама тоже. — Я замечаю, что и ее губы плотно сжаты. — Ты про папу еще хуже говоришь, — добавляю я.

— Вполне возможно, — натянуто отвечает мама, то сворачивая, то разворачивая белую салфетку. — Но сейчас не время об этом говорить.

— А когда будет подходящее время? — Глядя на маму, тетя Лидия требует ответа.

— Добрый вечер, друзья! Будете заказывать?

К нашему столу подошел широко улыбающийся официант в бордовом жилете и в бабочке. Так бы и обняла его за то, что прервал неловкий момент.

— Сейчас, одну секундочку, — говорит тетя Лидия, пробегая глазами меню.

Я уже знаю, чего хочу: спагетти болоньезе, мои любимые. В животе урчит.

— Вообще-то мы еще кое-кого ждем, — вступает мама. — Пока его нет, давайте не будем…

Тут как раз появляется слегка запыхавшийся Макс. На нем хороший костюм и галстук, в руках бумажный пакет из магазина «Между строк».

— Простите, простите, — говорит Макс и, наклонившись, — о ужас! — быстро целует маму. Потом садится рядом и открывает меню. — Пока вы все заказываете, я как раз успею выбрать, — добавляет он.

— Мне спагетти болоньезе, — говорю я безразлично, аппетит куда-то пропал.

Тетя Лидия выбирает равиоли, а мама, подумав, лазанью и бокал вина. Макс — бр-р! — тоже заказывает лазанью, и официант уходит.

За столом воцаряется тишина. Я делаю большой глоток воды и разгрызаю зубами кубик льда. Все-таки надо было, наверное, Руби пригласить. Мы поссорились, ну и что? Или Рен. Или Хью, если бы он не уехал в Вашингтон, Ди-Си. И если бы у меня хватило смелости.

— С днем рождения, Саммер! — раздается наконец бодрый голос Макса. Будто бы нет ничего странного в том, что он здесь. Будто бы я не проходила сегодня в кампусе несколько раз мимо его будки. — Это тебе, — теперь говорит он, протягивая мне пакет из «Между строк».

— Макс, не стоило! — восклицает мама. И это раздражает.

— А разве подарки не после ужина? — Вопрос тети Лидии ввергает меня в состояние предвкушения. Хоть мне и шестнадцать, подарков все равно хочется.

— Этот подарок Саммер может посмотреть сейчас, — говорит мама, улыбаясь Максу. Ей приходится улыбнуться и официанту, когда тот подает ей бокал вина.

Я нерешительно лезу в пакет и достаю огромную глянцевую книгу «Знаменитые фотографии в историческом контексте», на обложке черно-белое фото девочек-близнецов. От удивления я раскрываю рот, но мне приятно, и я поднимаю глаза на Макса.

— Как хорошо, что тебе понравилось, — говорит он, облегченно улыбаясь. — Я, конечно, знаю, что ты занимаешься фотографией. — Он кивает тете Лидии, которая в это время любуется книгой из-за моего плеча. — И твоя мама сказала, что ты очень талантлива.

— Правда? — выпаливаю я, взглянув на маму. Я не показывала ей своих фотографий, которые сделала этим летом.

Мама улыбается, карие глаза блестят.

— Если верить твоей тете, ты лучшая ученица.

От радости у меня бешено колотится сердце, и я вопросительно смотрю на тетю Лидию. И вспоминаю, что Хью в воскресенье сказал про мои снимки. Тетя Лидия сдержанно улыбается.

— Мне в этом не положено признаваться. Но, наверное, на этот раз можно сделать исключение, — говорит она и снова возвращается к книге. — Ребенок, ты ведь дашь мне ее когда-нибудь почитать? — бормочет она.

Нам приносят еду, и аппетит возвращается. От тарелки со спагетти идет пар, от комплиментов кружится голова. Каждый принимается за свое блюдо, мне комфортно сидеть между мамой и тетей. Даже присутствие за столом Макса уже так не беспокоит. Подаренная им книга у меня на коленях, и я уже знаю, что дома буду листать ее до поздней ночи. Вокруг нас мелодично звенят приборы и льется беседа. Что ни говори, а лучшего места, чем «Оролоджио», на день рождения и не придумаешь.

Когда официант подходит к столику, чтобы унести тарелки, мама что-то шепчет ему на ухо. Мы с тетей Лидией обмениваемся многозначительными улыбками. Я даже не против того, что мама снова изображает секретность. Это уже стало своего рода традицией.

— Ну, теперь подарки! — восклицает мама после ухода официанта. Она раскраснелась, наверное от вина, и я улыбаюсь ей сыто и нетерпеливо, снова чувствуя себя маленьким ребенком. — Понятно, подарок Макса переплюнуть сложно, — добавляет она, роясь в сумочке. Макс ухмыляется, а мама протягивает мне черную коробочку с золотой отделкой.

Чуть дыша, я заглядываю внутрь. Там, на мягкой подушечке, крохотные сережки с бриллиантиками, они сверкают в свете ресторанных люстр. Я не в восторге от затейливых украшений, но эти серьги особенные.

— Ах, мама, — шепчу я, обнимая ее. — Они прямо как звездочки!

— Я тоже так подумала, — шепчет в ответ мама и обнимает меня. Очки упираются мне в щеку.

Я тут же вынимаю из ушей кольца и вставляю бриллиантовые гвоздики. Мама наблюдает, гордо улыбаясь. Наши перебранки, раздражение, тянувшееся все лето, отдалились настолько, что почти изгладились из памяти.

— Помнишь, Лидия? — Напряжение между мамой и тетей тоже, вроде, ушло. — На шестнадцатилетие родители подарили нам бриллиантовые гвоздики.

— Конечно, помню, — тетя Лидия, смеясь, берет в руки сумку. — Один из своих я быстренько вставила в нос, и наша мама меня чуть не убила.

Я тоже заливаюсь смехом. Как я им завидую, вот бы и мне близняшку! Тетя Лидия достает из сумки что-то плоское и квадратное, завернутое в грубую бумагу и перевязанное бечевкой.

— Итак, в июне я дала тебе камеру, — говорит она, протягивая мне сверток, — а это кое-что… с моей камеры.

Я улыбаюсь и, заинтригованная, беру сверток в руки. За столом все выжидающе смотрят, как я развязываю бечевку и снимаю бумагу. И тут у меня вырывается возглас удивления.

Подарок тети Лидии — мое фото в рамке. Снято из окна классной комнаты в Уитман-холле. Я стою под деревом розовой магнолии прямо у Уитман-холла, за мной простирается зеленый студенческий городок. На фото я как раз поднимаю Nikon, чтобы что-то сфотографировать. Глаза широко раскрыты, волосы растрепались, но мне совершенно не важно, как я выгляжу. Потому что я похожа на… на художника.

— Спасибо, тетя Лидия, — говорю я, задыхаясь от волнения и восторга одновременно, и поворачиваюсь к ней, чтобы ее обнять. — Это… прекрасно. Не слишком самовлюбленно прозвучало? — Мама и Макс смеются, а тетя Лидия улыбается и отрицательно качает головой. — Просто раньше никто не делал моих портретов, — объясняю я. Ну… кроме папы, похоже.

— Просто ты умеешь вдохновить, племянница, — говорит тетя Лидия, касаясь моей руки. — Однажды утром, перед началом занятий, я увидела, как ты снимала, и у меня возникла мысль. — Она делает паузу, потом наклоняется ко мне и понижает голос. — Это, конечно, секретная информация, но заключительным заданием у нас будут портреты. Вы сделаете портреты партнеров и сравните их с тем, как описали их лица в первый день! А потом снимете автопортреты.

— Ух ты! — говорю я.

Я буду снимать Хью, а он — меня, от такой перспективы мое сердце радостно бьется. Я снова смотрю на фото, потом на сидящих за столом. Лицо болит — так много я улыбаюсь. Я даже Максу улыбаюсь.

— Знаете, — продолжаю я, чувствуя прилив великодушия. — Теперь мне кажется, с поездкой во Францию я вела себя как-то по-детски. А зря. Может, даже лучше, что в конце концов я никуда не полетела. — С восхищением я кладу руку на фото тети Лидии. — Ну, то есть это почти компенсирует то, что мне не удалось увидеть в музее свой портрет папиной кисти.

Закончив эту мысль, я тут же начинаю жалеть о сказанном. Не стоило говорить «почти». Надеюсь, тетя Лидия не обиделась. Фотография мне на самом деле очень нравится. Но, похоже, мои слова ее не обидели, а озадачили.

— Какой именно портрет?

— Ну тот, который во Франции, — объясняю я. У меня вырывается смешок. Почему-то вдруг разволновавшись, я провожу пальцем по рамке. — С маками.

Тетя Лидия, нахмурившись, поднимает свой бокал.

— Но на той картине не…

Она замолкает. Глаза широко раскрыты, щеки пошли пятнами, губы плотно сжаты. Как в «Лучше латте», когда тетя Лидия, начав говорить об отце, вдруг оборвала себя.

— Что? — переспрашиваю я. Внутри все холодеет. — На той картине что?

— Лидия! — произносит мама, слова вырываются резко, как удар ножа.

Я бросаю на нее взгляд. Мамино лицо тоже покраснело, она неотрывно смотрит на тетю Лидию и будто испепеляет ее взглядом. Макс сбит с толку не меньше меня и озабоченно косится на маму.

— Мам? — я пытаюсь надавить. Холод уже не только внутри, он расползается по рукам и ногам. — Что происходит?

— Да ничего, — отвечает мама, сильно сжимая ножку бокала.

Но чувство такое, что не «ничего», а… что-то очень важное.

— Прости, — раздраженно перебивает тетя Лидия, на что я кручу головой, перевожу взгляд с мамы на тетю и обратно. Их лица искажены тревогой, и сейчас они так похожи, что даже страшно. — Я нечаянно, — продолжает тетя Лидия, по привычке она эмоционально взмахивает рукой и чуть не роняет бокал. — Осторожничать все сложнее и сложнее…

— Лидия, прекрати! — Мама ударяет ладонью по столу, я вздрагиваю. — Не надо. Не сегодня.

— О чем вообще идет речь? — взрываюсь я, раздражению нет предела. — Не забывайте, мне уже официально шестнадцать! — Я опускаю глаза на подарки. — Так что, пожалуйста, не надо больше странностей и секретов.

В ответ тишина. Макс нервно прочищает горло. В зале по-прежнему гул и разговоры. В конце концов тетя Лидия поворачивается ко мне.

— Саммер, — мягко начинает она, но ее тон пробирает меня до костей. В горле ком. Сейчас я заплачу, прямо здесь, в «Оролоджио», на ужине в честь моего дня рождения.

— Не надо, Лидия, — резко прерывает мама, я чувствую в ее голосе испуг. — Не рассказывай.

Не рассказывай. Эти слова мама уже говорила тете в кухне, утром Четвертого июля. «Я тебе должен рассказать кое-что важное», — так написал папа. Но мне ничего не рассказали. Внутри нарастает чувство протеста. Не хочу больше жить в неведении.

— Нет, надо, — говорю я, мой голос звучит глухо. — Рассказывай. — Я не свожу глаз с тети. — Рассказывай. Что бы там ни было, я хочу знать.

На ее лице мелькает замешательство.

— Я… — Тетя быстро переводит взгляд на маму. — Люси? — тихо произносит она, будто спрашивает разрешения. — Саммер имеет право знать. Тебе не кажется, что ей пора услышать правду о своем отце?

Правду о своем отце. Я делаю глубокий вдох. Не хватало только, чтобы меня стошнило спагетти болоньезе. Целую вечность все молчат и не двигаются. Мама, внезапно потеряв всякую решимость, опускает голову и, глубоко вздохнув, смотрит на салфетку, что лежит на коленях. В маминой позе — поражение.

— Я не собиралась делать этого сегодня, — наконец едва слышно говорит она, по-прежнему глядя на салфетку. — Но твоя тетя права, Саммер. Вы обе правы. Наверное… настало время тебе узнать правду. — Она поднимает на меня глаза, ее подбородок дрожит. — И рассказать тебе должна я.

«С днем рожденья тебя, с днем рожденья тебя…» Моргнув, я поворачиваю голову, в глазах стоят слезы. У нашего стола официант с большим шоколадным тортом, на котором горят семнадцать свечей — шестнадцать плюс одна на счастье. Его окружили остальные работники ресторана во главе с Джерри. Все они поют: «С днем рожденья!» Весь зал поет, люди повернули головы в нашу сторону и широко улыбаются мне. За нашим столом к пению никто не присоединяется.

Официант ставит торт передо мной. Раньше мама рассказывала, что было в тот день, когда я родилась: стояла такая жара, что она хотела поехать в роддом в купальнике. А папа так переживал, что едва не потерял сознание прямо в родовой. Когда я появилась на свет, говорила мама, я была похожа на инопланетянина: огромные глаза и крошечное тельце. И сейчас я будто инопланетянка: тупо смотрю на свечи и не знаю, что с ними делать. Что за странный обычай у этих землян?

— Загадай желание!

Джерри дает команду, она едва доносится до меня. Ага. Память возвращается, а вместе с ней и человеческие инстинкты. Я зажмуриваю глаза, ресторан исчезает, рядом остается только мама. В другое время я могла бы пожелать поехать во Францию, поцеловаться с мальчиком или стать такой же храброй, как Руби. «Пусть будет свет вместо тьмы», — теперь загадываю я и задуваю свечи, что довольно иронично.

Все, кроме нашего стола, аплодируют, и официант уносит торт, чтобы его разрезать. Наконец наступает тишина, и это облегчение. Я промокаю глаза салфеткой.

— Мы с Саммер выйдем на улицу, — объявляет мама. — Вы подождете? — спрашивает она у Макса и Лидии. Те молча кивают. У тети глаза на мокром месте.

Мама берет сумку и встает, я делаю то же самое. Даже не знаю, вернемся ли мы. Сердце гулко стучит в груди, пока мы идем к выходу из ресторана. Правда, мне уже не так страшно, как было до загаданного желания.

Вечер жаркий и душный, на улице безветренно. Сегодня около полудня был очень сильный дождь. На сером асфальте поблескивают лужи, небо темное и тяжелое от облаков. Звезд практически не видно. На Грин-стрит почти все закрыто, в том числе и «Лучше латте». Мама, обхватив себя руками, смотрит на беззвездное небо. Интересно, ей холодно, как и мне, несмотря на жару? Я тоже обхватываю себя руками и жду, пока мама заговорит.

— Помнишь, — начинает она, — как часто твой папа уезжал во Францию? До того, как мы с ним развелись?

Я киваю. Слышно, как журчит река на той стороне улицы и как гудит поезд где-то вдали.

— Так вот, — продолжает мама. — Это потому, что у него там была — есть — другая семья.

Земля уходит у меня из-под ног, она будто дрожит, как при землетрясении. Я поворачиваюсь лицом к маме. За очками мне не видно глаз.

— Я не… другая семья? — повторяю я. Слова даются мне с трудом, будто это какая-то тарабарщина.

— Да, — говорит мама. Она наконец переводит взгляд с неба на меня. В ее глазах слезы, но голос ровный. — У него была — есть — другая женщина, — объясняет она. — Художница. Они познакомились в Париже. Родилась дочь. У них есть дочь.

По улице проезжает одинокая машина, колеса разбрызгивают лужи.

— У папы… есть дочь? — произношу я вяло. Похоже, я в состоянии лишь повторять за мамой ее же слова в виде вопросов. То, что она говорит, кажется невозможным.

Мама кивает и глубоко вздыхает. На ее лице отражаются боль и испуг, но в то же время, как ни странно, облегчение.

— Ее зовут Элоиз. Сейчас ей лет пятнадцать.

— Элоиз? — повторяю я. — Пятнадцать? — Неожиданно на память приходит обожаемая мною в детстве книжка о светловолосой девочке Eloise, которая жила в Нью-Йорке. — Пятнадцать, — снова говорю я. Все тело дрожит, зубы стучат, будто сейчас зима. — И что… мне было… — Я бормочу и замолкаю, словно простейшее математическое действие вдруг стало сложным. — Мне был год, когда она родилась?

Мама опять кивает. На вид она спокойная и невозмутимая, готовая ответить на все вопросы.

— Понимаю, тебе трудно все это осознать, — мягко говорит она.

Я запрокидываю голову и гляжу на темное небо. Если бы там было хоть несколько звезд, хоть какие-нибудь проблески света, чтобы указать мне путь. Но там темно. Я начинаю мерить шагами улицу, туда и обратно, как будто движение может помочь. В висках стучит. Вспоминается строчка из сборника Эмили Дикинсон, который был у Рен: «Я чувствую в моем мозгу / Разрыв — истлела нить». Теперь я ее понимаю. В полной мере. Мой мозг разрывается, он не в состоянии принять это новое знание.

— Значит, у папы… пока я была маленькая… пока вы были женаты… у него… — Я перевожу дыхание. Как будто пытаюсь собрать самую сложную в мире головоломку. — Все это время были эти другие люди… — я не в силах опять произнести слово «семья», — живущие во Франции?

— Да, — терпеливо отвечает мама. Она тянет ко мне руку, но я уворачиваюсь и хожу туда-сюда. — Я тоже ничего не знала, — едва слышно продолжает она. — Потом он не выдержал и рассказал мне все. Тебе было одиннадцать. Я и раньше что-то подозревала. В течение многих лет. Но сила отрицания выше нас. Мы видим то, что хотим видеть.

Я останавливаюсь и смотрю прямо на маму. У уха пищит комар, но мне наплевать, пусть укусит, пусть всю кровь выпьет.

— Тогда я поняла, что мы больше не семья, — продолжает мама. Она все еще протягивает ко мне руку, которая зависла между нами, бледная, призрачная. — После признания — уже не семья. Я попросила твоего отца уйти. И он ушел. Уехал во Францию. К… ним.

К ним. Какие они? Как они выглядят? Отвернувшись, я смотрю на темную реку. У меня живое воображение, но сейчас я ничего не могу себе представить.

— А они про нас знают? — наконец хрипло спрашиваю я, снова повернувшись к маме.

— Да, знают, — кашлянув, отвечает она. — Поэтому папа и хотел, чтобы ты летом отправилась во Францию. — Мама опускает руку. — Он хотел рассказать тебе правду. Он хотел, чтобы ты познакомилась с… ними.

— Господи! — шепчу я. Холод пронизывает меня до костей. Познакомилась с ними? Я в ужасе. Что бы тогда случилось?

— Поэтому я и не хотела, чтобы ты ехала, — говорит мама, ее речь ускоряется. — Я думала, ты была не готова все узнать. Я… боялась. — Ее голос надрывается, у меня сжимается сердце. Родителям бояться не положено. — Мне хотелось защитить тебя, — очень тихо добавляет мама.

На этот раз я не отталкиваю ее протянутую руку. Мама берет мою ладонь и крепко сжимает. Пальцы у нее такие же ледяные, как и у меня.

— Я не хотела, чтобы тебе сделали больно, — продолжает мама, у нее наворачиваются слезы. — Я все еще не уверена в том, что ты готова. Прости, что это произошло именно так.

За нашими спинами открывается дверь ресторана, и оттуда, весело переговариваясь, выходят люди. Даже не верится, что тетя Лидия и Макс сидят там, внутри, перед ними на столе куски торта, а мы с мамой здесь и ведем этот разговор. Тетя Лидия знает, понимаю я. Конечно, она все время знала. И чуть не проговорилась тогда, в «Лучше латте». Поэтому с тех пор она избегала меня. Боялась сказать лишнее. Наверное, хотела сказать. Считала, что мне следует знать.

— Моя картина, — обращаюсь я к маме и слышу, что голос у меня стал хриплым. Я отдергиваю руку. — Что тетя Лидия собиралась рассказать о моей картине?

Мамино лицо морщится.

— Ох, — вздыхает она.

У меня внутри все сжимается. Я беру себя в руки, хотя мне в каком-то смысле сейчас все нипочем. Разве нет?

— Картина… — начинает мама, глядя на мокрый тротуар, и запинается. — На ней… Элоиз. Когда была маленькая. — Она переводит взгляд на меня. — Понимаешь? — шепчет она.

Я отрицательно качаю головой, хотя да, понимаю. Самой не верится, как быстро я поняла и с какой стремительностью за пониманием последовала боль. «Моя» картина уже больше не моя. Я не Fille. Никогда ею не была. Это всегда была… она. Согнувшись пополам, я хватаюсь руками за живот, стараясь собраться. Рот раскрывается в беззвучном рыдании.

— Когда ты… когда ты впервые увидела картину в интернете, — продолжает мама, по ее щекам текут слезы, — и подумала, что это твой портрет… у меня не хватило мужества сказать тебе правду. — Она переводит дыхание. — Прости.

Я с трудом распрямляюсь, но тело все еще пронизывает боль. Одна волна боли за другой, будто раз за разом сдирают лейкопластырь. Из того, что я сегодня узнала, именно это открытие ранит сильнее всего. А может это просто знак восклицания в конце длинного и запутанного предложения.

— Понимаешь? — снова задает вопрос мама, и тут до меня доходит, что я не произнесла ни слова.

Я киваю, хотя у меня есть вопросы. Их много. Например, где папа рисовал Fille? И сердилась ли тетя Лидия на маму, скрывавшую все эти секреты от меня? Моим вопросам нет конца. А еще я ужасно устала. Во рту пересохло, глаза жгут слезы, голова болит. Хватит с меня сегодня вопросов и ответов. Мама, похоже, почувствовала мое состояние. Она целует меня в макушку, и я прижимаюсь к ней для утешения, хотя внутри все кипит. Я сержусь на маму. На отца. На всех вокруг.

— Я только пойду заплачу́, — говорит мама, промокая глаза за очками. Она пытается взять себя в руки. — И можем идти домой.

Домой. А что такое дом? Мысли путаются, я снова инопланетянка. Дом теперь место, где были секреты. И фальшь.

— Я сейчас вернусь. — Мама спешит в ресторан, ее каблуки стучат.

У меня в сумочке вибрирует телефон. Это сообщение от Руби. «С днем рождения. Надеюсь, нам скоро удастся поговорить». Если бы оно пришло на десять минут раньше, то я бы наверняка что-то почувствовала — облегчение, радость, недовольство, удовлетворение. Сейчас же внутри пустота. Меня выжали.

Я снова поднимаю глаза к небу. Там наконец появилось несколько звезд, крошечных, сияющих. Но от их появления, как и от сообщения Руби, толку никакого.

Я СТРЕМИТЕЛЬНО ВЫБЕГАЮ из отцовского дома, вьетнамки шлепают по брусчатке, из груди вырываются рыдания. Дождь прекратился, но брызги из луж оставляют пятна на ногах и на подоле голубого сарафана. Ну и ладно. Все, чего мне хочется, это убраться отсюда.

Я бегу по Рю-дю-Пэн. Мимо проносятся размытые очертания булочной и пастельных домиков. Мое плохое предчувствие, появившееся в первый день, подтвердилось. Улица Боли, что ни говори. Если бы я только знала… Если бы я только знала, что папа собирается под пристальными взглядами Элоиз и Вивьен вывести меня из кухни, усадить в гостиной и мягким голосом рассказать все эти невозможные вещи, я бы в тот день не выходила из такси. Даже не села бы в самолет в Нью-Йорке.

«Я тебе звонил, — сказал папа уже в гостиной, когда я расплакалась. — Наверное, ты была в аэропорту или даже в самолете. Я струсил. Хотел сказать тебе, чтобы ты не прилетала. Подумал, может, твоя мама права и тебе еще рано знать правду. А я так или иначе был в Берлине. Поездку лучше было отложить. Но ты не ответила на звонок».

Я не ответила на звонок. Я несусь мимо фонтана с купидонами, воспоминание о звонившем телефоне гонится за мной, не отпускает. В аэропорту я не ответила на звонок, а папа, который был на другом конце линии, пытался помешать мне прилететь во Францию. Если бы я ответила на звонок, все было бы хорошо. Я бы не знала того, что знаю сейчас.

Спотыкаясь, я бегу по бульвару Дю-Томп, и мне все равно, заметят ли прохожие, что я в слезах, что мне плохо. Я уже не чувствую ни стыда, ни неловкости. Слова папы, те, что он сказал до того, как я заплакала, сказал быстро, будто ударил сплеча, они все крутятся у меня в голове, резкие, безобразные.

Видишь ли, Элоиз — моя дочь.

ВИДИШЬ ЛИ, ЭЛОИЗ — МОЯ ДОЧЬ.

ВИДИШЬ ЛИ, ЭЛОИЗ — МОЯ…

На бегу я случайно задеваю за поводок, на котором гуляет пудель. Хозяин собаки кричит на меня по-французски. Я не обращаю внимания. Чем быстрее бегу, тем скорее доберусь до Жака. А чем быстрее я доберусь до Жака, тем скорее избавлюсь от тех слов, сказав их вслух. Я просто выплюну их изо рта, чтобы они перестали звенеть в ушах. В боку начинает колоть, легкие горят, когда я наконец добираюсь до Café des Roses. Мокрые уличные столики пусты: как пошел дождь, все поспешили внутрь.

Я вхожу в кафе. Здесь далеко не так красиво и не так очаровательно. Зал маленький, тесный, окна не пропускают достаточно света. На кремовых стенах картины в рамах, на них выгоревшие розы. Посетители за столиками смотрят на меня с опаской, но я прохожу мимо них к двери, что ведет в кухню…

— Саммер!

Из кухни выходит Жак, у него в руках торт. Он круглый, покрыт белой глазурью, на ней красным выведены слова Joyeux aniversaire!

— Где ты была? — спрашивает он, чуть нахмурившись. — Я начал волноваться.

Я тупо смотрю на свой именинный торт. Ой. Я опоздала на обед. Мои сладкие шестнадцать. Поднимаю глаза на Жака, и тогда он замечает: по моим щекам бегут слезы, лицо покрылось пятнами, вдохи и выдохи перемежаются всхлипами. Темно-синие глаза Жака тревожно расширяются. Руби как-то говорила, что, когда девочки плачут, мальчики начинают психовать. Ничего. Пусть Жак психует, сколько хочет. Ему все равно не распсиховаться так, как сейчас распсиховалась я. Можем даже устроить соревнование.

— Qu'est-ce qui se passe?[54] — бормочет он, делая шаг ко мне. — Что с тобой? Идем, — добавляет Жак, не давая мне времени на ответ. Одной рукой он держит торт, другую протягивает мне. — Сначала тебе надо сесть, да?

Я отрицательно качаю головой, но Жак уже ведет меня к маленькому столику у окна. К нашему столику. На нем красная роза в вазе и две тарелки с bouillabaisse. Как на картинке. Отодвинув вазу, Жак ставит торт на стол. Я провожу ладонью по мокрым щекам и опускаюсь на стул. Жак, поправив белую официантскую рубашку, садится напротив. Он, как всегда, неотразим.

— Bouillabaisse, наверное, немного остыл, — извиняется он, как будто меня сейчас вообще волнует еда.

Я смотрю на рыбный суп, и в животе все переворачивается.

— Элоиз — его дочь, — выпаливаю я.

Вот и все. Я выдыхаю. Я сказала это. Но облегчения нет. Последнее слово продолжает колотиться в мозгу. ДОЧЬ. ДОЧЬ. ДОЧЬ.

Жак опять хмурится.

— Quoi?[55] — спрашивает он. — Что ты говоришь? Я не понимаю.

— Не ты один, — отвечаю я и, вопреки всему, начинаю смеяться.

И это в полном смысле приступ хохота, будто случившееся нелепо и смешно, а не нелепо и ужасно. На меня оборачиваются посетители и официанты: что это за ненормальная среди них?

— Саммер? — Жак встревожился не на шутку. Он прямо-таки ошеломлен и не знает, что делать с сидящей напротив сумасшедшей американкой. Спорим, когда мы вчера ночью ели блины, а потом, сплетя липкие пальцы, бродили по бульвару, он такого не ожидал. Впрочем, я тоже.

Отсмеявшись, я кладу руки на стол. Вдох, выдох. Жак наблюдает, ждет.

— Элоиз, — начинаю я, и имя отдается во рту кислым вкусом. Слоги такие растянутые, чудные. Элоу-и-и-из. Жак кивает. — Она дочь моего отца, — говорю я.

Это ерунда. Как те загадки, которые я в детстве любила загадывать родителям. Шумит он в поле и в саду, а в дом не попадет, и никуда я не иду, покуда он идет. Ответ — дождь. День и ночь ходят, с места не сходят. Ответ — часы. Как Элоиз может быть дочерью моего отца, если дочь моего отца — это я? Ответа нет.

Жак молчит, только глаза еще больше расширяются. Я продолжаю. Рассказываю ему все: как папа, еще будучи женатым на маме, встретил в Париже художницу Вивьен. Как у них с Вивьен родилась девочка Элоиз. Как папа долгие годы держал существование и Элоиз, и Вивьен в тайне от нас с мамой. Как он мотался туда-обратно между Францией и Хадсонвиллом, жил двойной жизнью, пока мама все не узнала и они не разошлись. Как мне ничего не рассказывали. До сегодняшнего дня.

Говорю я отрешенно, будто эта история ко мне никак не относится. Будто все участники — папа с мамой, Вивьен с Элоиз — персонажи научной фантастики, а не живые люди. В то же время я полностью погружена в настоящее. Я вижу, что передо мной молчащий Жак и нетронутые тарелки с bouillabaisse. Я слышу, как вокруг нас говорят по-французски, как разливают кофе и как ложечки постукивают по изящным чашкам.

Я понимаю, что если недалеко от нас сидит человек, который знает английский, то он легко может понять мой рассказ. И я не понижаю голоса и ничего не утаиваю. «Пусть слушают», — думаю я, и во мне поднимается злость. Пусть знают, что великий художник Нед Эверетт — врун и обманщик.

— Помнишь картину отца? — спрашиваю я у Жака, и горло сдавливает. — Ту, что мы видели в галерее? — Самое болезненное я оставила напоследок.

Жак кивает.

— Fille, — говорит он. Это первое, что он произносит с тех пор, как назвал мое имя.

— Fille, — эхом отзываюсь я. В груди колет, слезы обжигают глаза. — Это портрет Элоиз в детстве. Не мой, как я раньше думала. — Голос у меня срывается. — Fille не я. Она.

Когда в гостиной отец, держа дрожащими руками набросок Элоиз, об этом говорил, мне показалось, что пол раскололся и я куда-то провалилась. Будто я на минуту или две перестала существовать. Ведь если на картине не я, то кто тогда я?

— Oh là là, — говорит Жак, и я понимаю, что молча смотрю перед собой и глотаю слезы.

Я перевожу взгляд на него. Он цокает языком и качает головой, глаза все еще широко раскрыты.

— C'est incroyable[56]. Сожалею, Саммер, что тебе пришлось через это пройти. Да еще в день рождения! — Он наклоняется ко мне и берет меня за руку. — Ma pauvre[57].

Шмыгнув носом, я сжимаю его ладонь, я благодарна ему за мягкость и сочувствие. Я и правда pauvre — жалкая, точно. Странно то, что он вроде не особо удивлен и не поражен.

— Надо признаться, — продолжает Жак, изучая свой bouillabaisse, — я догадывался, что вы с Элоиз — родственники.

— Что-что? — удивленно бормочу я и, отдернув руку, откидываюсь на спинку стула. За окном ветер колышет листья лимонного дерева, капли воды падают на землю. Ненастоящий дождь.

Жак поднимает на меня глаза и пожимает плечом.

— Вы похожи. — Он говорит так, будто это очевидно. — Помнишь вечер, когда я познакомился с тобой? — Он кивает на то место за окном, где произошел наш первый разговор. — Со спины я принял тебя за нее.

Я щурюсь, будто у меня плохое зрение, но в глубине души надеюсь, что зрение подводит его.

— Не может быть, — говорю я. Но потом вдруг понимаю, что пять лет назад я допустила ту же ошибку: подумала, что Элоиз на картине — это я. По спине бегут мурашки. — Почему же ты ничего не сказал?

Он берет с тарелки поджаренный ломтик багета и надкусывает.

— Сначала, — объясняет он, проглотив, — я решил, что это совпадение, ты просто похожа на мою знакомую. Потом я пришел в дом твоего отца и увидел вас с Элоиз вместе… — Он замолкает, снова пожав плечами. — И это уже не казалось совпадением. Я подумал, что вы, наверное, двоюродные сестры, просто не очень любите друг друга.

— Второе — чистая правда, — бормочу я.

Сегодня, когда я, рыдая, прибежала из гостиной в кухню, Элоиз в своей сорочке стояла и смотрела на меня. Вивьен, обхватив голову руками, сидела за дубовым столом. Папа, ошеломив меня своим заявлением, дал понять, что и Вивьен, и Элоиз все знали. Непосвященной была я одна. Распахнув дверь, я слышала, как Элоиз позвала меня, но я бросилась вперед, не желая иметь с ней ничего общего. В этот момент особенно.

— Только никакие вы не кузины, — замечает Жак, набирая в ложку холодного bouillabaisse и пробуя его на вкус. — Вы сестры, non?

— Non, — резко обрываю я, поежившись. Сестры. Даже думать об этом не хочу. — Не говори так, — приказываю я, сознавая, что веду себя как ребенок, которому намного меньше шестнадцати. Глазурь на торте, кажется, засыхает.

— Ладно. — Жак поднимает руки, словно сдаваясь. — Je comprends. C'est une situation très difficile. Très compliquée[58].

— Oui, — цежу я сквозь зубы.

Ситуация на самом деле очень сложная и трудная. Но Жак, кажется, воспринимает ее относительно спокойно. Откинувшись назад, он кладет руку на спинку стула. На губах Жака играет осторожная улыбка, и я замечаю на его правой щеке ямочку.

Я хмурюсь. Наверное, все-таки есть небольшой языковый барьер. Или культурный. Что бы это ни было, на меня накатывает чувство бессилия. Я хочу вместе с кем-нибудь злиться, поплакаться кому-нибудь.

— Прости меня, — тем временем говорит Жак. Я думаю, что он извиняется за свою невозмутимость, но потом замечаю, что он вытащил из кармана телефон и смотрит на время. 15:00. Три часа. — C'est dommage[59]. Мой перерыв на обед длится всего час, так что я опаздываю, сейчас моя смена. А я предпочитаю никогда не опаздывать, — объясняет он.

Меня охватывает паника. Пусть я разозлилась на Жака, мне не хочется, чтобы он уходил. Как я останусь наедине со своими грустными мыслями здесь, в кафе, в водовороте веселой болтовни? Впрочем, представить себе, как выйду на улицу безжалостно прелестного Ле-дю-Шеман, я тоже не могу. За окном выглянуло солнце, мимо прожужжал шмель.

Но труднее всего представить себе, как я вернусь в дом отца, как встречусь лицом к лицу с ним, Вивьен и Элоиз. Со всей… семьей. Я содрогаюсь от этого слова. Что я им скажу? Что скажут мне они? Кошмар.

Надо скрыться.

— Давай поедем куда-нибудь, — вдруг отчаянно выпаливаю я, глядя на Жака. — Опять на Ривьеру. Нет, лучше в Париж. Прямо сейчас. Мы же собирались!

— Сейчас? — Жак смеется, потом опять смотрит на мобильный. — Саммер, я не могу. Мама не разрешит…

— Ну пожалуйста, — говорю я, умоляюще сложив руки. Перспектива сесть в поезд и покинуть Ле-дю-Шеман — это единственное, что меня в данный момент привлекает. Всегда хотела увидеть Париж. И мне как раз нужно сейчас оказаться в большом городе, затеряться в безымянной толпе и бродить по старинным улицам, пока ноги не сотрутся в кровь.

Жак вздыхает.

— Хорошо. — Он улыбается, темно-синие глаза живо блестят. — И правда, здо́рово было бы бросить все и уехать. — Во мне теплится надежда. Он поднимается и берет нетронутый именинный торт. — Я уберу еду в холодильник, потом отпрошусь у мамы. Идем со мной. Она наверху, в квартире.

В тот день, когда мы ездили в Канны, я утром встретилась с Жаком у кафе, и он познакомил меня с родителями, месье и мадам Кассель. Мама показалась мне такой же властной и величавой, какой я ее увидела в свой первый вечер в Ле-дю-Шеман, а усатый папа — мягким, тихим человеком. Сейчас я немного нервничаю оттого, что мне предстоит попасть к Жаку домой.

Взяв тарелки с bouillabaisse, я следую за Жаком в кухню.

— Прости, что я ничего не ела, — грустно извиняюсь я.

— Мы припрячем торт для другого раза, — отвечает он, открывая огромный холодильник. — А bouillabaisse придется вылить, — добавляет он с легкой печалью, и мне становится стыдно.

В тесной кухне жарко, официанты выкрикивают заказы, люди в фартуках моют посуду и нарезают мясо. У плиты папа Жака в поварском колпаке, он машет нам рукой, когда мы проходим мимо.

Пока Жак выводит меня через заднюю дверь кухни, я думаю об отце, и это отзывается болью и какой-то жгучей яростью. Интересно, что он сделал, когда я выскочила на улицу, — пошел ли как ни в чем не бывало работать в студию или побежал искать меня? Может, он сел поговорить с Вивьен и Элоиз. Или позвонил маме.

Мама. Взбираясь вслед за Жаком по узкой винтовой лестнице, я осознаю, что ужасно злюсь и на маму. Она знала правду все эти годы, но держала меня в неведении. «Честность работает в обе стороны», — то и дело повторяла она, а это, оказывается, полное вранье. Я вспоминаю, насколько враждебно она относилась к отцу, как не хотела, чтобы я поехала во Францию. Хотя бы это теперь объяснилось. И это единственное, что объяснилось.

Жак отпирает дверь ключом, похожим на ключ от отцовского дома, и мы оказываемся в уютной, загроможденной вещами квартире. Ее пропитали запахи еды из кафе. Мягкие диваны, на пианино семейные фотографии в рамках. На них Жак в разном возрасте и похожая на него миловидная девочка, видимо, его старшая сестра Элен, он рассказывал о ней. Сейчас она в университете в Нормандии.

Мама Жака сидит за обеденным столом и разбирает ворох чеков и квитанций.

— Maman? — нерешительно начинает Жак. Она смотрит на нас поверх очков. — Ты ведь помнишь mon amie[60], Саммер Эверетт, — продолжает Жак. Он приобнимает меня за талию, что в обычный день заставило бы меня покраснеть, но сегодняшний день не обычный.

Мне с трудом удается сказать мадам Кассель bonjour. Мне не хочется вести светские разговоры. Хочется получить согласие на Париж и уйти. Жак быстро говорит с мамой по-французски. Я улавливаю что-то про поезд до Парижа, про работу, про кафе. Потом отчетливо слышу, как он говорит: «Elle a beaucoup des problèmes avec sa famille». Со вздохом перевожу про себя: «У нее большие проблемы в семье». Что правда, то правда.

Похоже, Жак вполне убедителен, но мама, не дав ему закончить, отрицательно качает головой.

— Я знаю, Жак, — ради меня мама отвечает по-английски, она говорит с сильным акцентом, — ты думаешь, что с твоей внешностью тебе достаточно показать ямочки на щеках — и ты получишь желаемое. Это явно работает с девочками. — Ее глаза останавливаются на мне, я напрягаюсь. Интересно, скольких девочек до меня Жак приводил знакомиться с мамой? А не все ли равно? Сейчас это наименьшая из моих проблем. — Но со мной это не работает, — сурово продолжает мама, щелкнув языком. — Сегодня никакого Парижа. Иди вниз и займись своими столиками.

У меня от ее слов обрывается сердце. Готовая расплакаться, я поворачиваюсь к Жаку.

— Я поеду одна… — В отчаянии я выдаю первое, что приходит в голову. — Только объясни мне, как отсюда добраться до вокзала… — Я закусываю губу. Конечно, я осмелела в последнее время, но смогу ли я одна поехать в Париж?

Мадам Кассель опять щелкает языком, теперь уже в мой адрес.

— Что ты говоришь, jeune fille?[61] — спрашивает она. — Сейчас ехать в Париж? Доберешься только к вечеру, и куда ты там пойдешь? Где остановишься? — допытывается мадам Кассель, и я с грустью понимаю, что она права. У меня ведь даже ничего с собой нет. Убегая из отцовского дома, я не взяла ни кошелька, ни смены одежды. Ни камеры. Я не могу поехать в Париж без камеры.

— Тогда не поеду… — Мой голос дрожит. — Но и к отцу я вернуться не могу. — Я поднимаю взгляд на Жака, и слез уже не остановить. — И не хочу.

На лице у Жака появляется ошеломленное выражение, он будто бы говорит: «Я не подписывался на все это сумасшествие».

— Не плачь, — выпаливает Жак, что подтверждает теорию Руби.

— Пусть поплачет. — Мадам Кассель поднимается с места и протягивает мне будто бы из ниоткуда появившийся платок. Я сморкаюсь, она похлопывает меня по плечу. — Жак сказал про неприятности в семье. Почему бы тебе не остаться у нас? Можешь чувствовать себя как дома, — говорит она, указывая на один из диванов.

— Правда? — только и удается мне произнести сквозь слезы. Мадам Кассель кивает. Я так глубоко благодарна ей, что готова обнять ее, как будто это моя мама. И вдруг я понимаю, что как бы ни злилась на маму, сколько бы тайн она ни скрывала от меня, мне ее не хватает. Мне хочется услышать ее родной голос, особенно сегодня, в день рождения, после всего случившегося.

— Ну, тогда я пошел вниз, в кафе, — говорит Жак. Он быстро целует меня в щеку — мама следит за ним, как ястреб, — и говорит, что увидится со мной, когда закончится его смена. Когда он исчезает, я должна бы чувствовать себя покинутой, но этого не происходит.

— Нельзя ли воспользоваться телефоном? — интересуюсь я у мадам Кассель, которая вновь взялась за чеки и квитанции. — Звонок международный, и я верну вам деньги…

— Bof![62] — отмахивается она. — Если хочешь уединиться, позвони из комнаты Элен. — Мадам Кассель указывает рукой вдоль коридора. Горячо поблагодарив ее, я выхожу.

По пути мне попадается другая комната; скорее всего, здесь живет Жак: на стенах футбольные постеры, на полках кулинарные книги. Сильно волнуясь, останавливаюсь на пороге. Я так мечтала этим летом увидеть его комнату, его дом. Но, конечно, не при таких обстоятельствах. Жизнь — странная штука.

Комната Элен не больше моих средневековых покоев в доме у отца, но гораздо уютнее: на стенах развешаны постеры французских фильмов, на постели ярко-желтое покрывало. Осторожно сажусь на постель и беру беспроводной телефон с тумбочки у кровати.

Набираю международный код — мама заставила меня выучить его перед поездкой во Францию, — затем домашний номер. Я немного волнуюсь: неизвестно, как мама отреагирует на мои слова — начнет оправдываться, расстроится, разозлится? Но я не хочу ничего от нее скрывать, нужно наконец поговорить начистоту. Я теперь понимаю, почему мама иногда вела себя странно и сильно волновалась, оберегая меня. Как же тяжело, наверное, жить с таким секретом.

В трубке гудки. Я высчитываю разницу во времени, но мысли путаются. В Хадсонвилле должно быть часов девять утра. Маме еще рановато уходить в колледж.

— Алло, — наконец отвечает она.

Я делаю глубокий прерывистый вдох и говорю:

— Это Саммер.

— С днем рождения! — Мама рада и в то же время будто чего-то опасается, как чувствует: что-то случилось. — Как проводишь его?..

— Мам, — перебиваю я, сглотнув. — Я уже знаю. Знаю про папу. Он мне все рассказал.

— Ох, — тихо выдыхает мама. Но, клянусь, в этом голосе слышится облегчение.

В тот же вечер — после длинного разговора с мамой, когда мы обе то плакали и возмущались, то просили прощения и вдавались в объяснения, после того как мама предложила мне поменять билет домой и улететь раньше, а я честно ответила, что еще не решила, как поступить, — я ужинаю с Жаком и его родителями.

Они обычно едят поздно вечером за столом возле кухни, когда кафе закрыто. Месье Кассель приготовил простой холодный салат из пасты пенне со свежей кукурузой, помидорами, ломтиками огурцов и сваренными вкрутую яйцами, заправленный оливковым маслом и солью, а к нему деревенский хлеб с маслом. Ко мне, наконец, вернулся аппетит, я целый день ничего не ела и теперь умираю с голоду. Ем с жадностью, успевая при каждом удобном случае говорить спасибо месье Касселю.

Судя по всему, Жак к этому времени рассказал обоим родителям про мои «семейные проблемы»: месье и мадам Кассель исключительно ласковы и внимательны, подливают мне в стакан минеральную воду, едва она успевает закончиться, а к концу трапезы с большой помпой приносят из кухни именинный торт.

Пока Жак и его родители поют мне «Joyeux anniversaire» на мелодию «С днем рождения», я думаю о том, как это необычно — и невероятно — праздновать не с мамой, и не с Руби, и даже не с папой (хотя он ведь здесь, в городе), а в незнакомой семье, намного более благополучной, чем моя, даже в ее лучшие времена. Но, по правде сказать, весь сегодняшний день прошел необычно и невероятно. Так что такое завершение в каком-то смысле логично.

Я берусь за кусок замечательного торта с ванильным кремом и уже собираюсь выразить Жаку свое восхищение его кулинарными способностями, как вдруг он говорит:

— Я говорил с Элоиз.

Едва не подавившись, я кашляю, и мадам Кассель любезно похлопывает меня по спине.

— Когда? — Я уставилась на Жака и требую ответа.

Он, по своему обыкновению, лишь отстраненно пожимает плечами.

— Она вечером заходила в кафе, — объясняет он. — Без Колетт и Томаса. Одна. Сказала, что ее отец… ваш отец… — Теперь уже настала очередь Жака покрыться румянцем и прочистить горло. Мадам и месье Кассель переглядываются. Интересно, как много они знают? — Он очень волнуется, потому что не знает, куда ты ушла, — завершает фразу Жак.

— Хорошо, — бормочу я, не сводя глаз с куска торта на конце вилки. Пусть папочка поволнуется. Пусть ему будет плохо.

Жак делает глоток воды.

— Элоиз решила, что ты могла прийти сюда, ко мне, вот и зашла. — Он теперь смотрит прямо на меня. — Она тоже очень расстроена.

— Хорошо, — говорю я опять, хотя во мне и просыпаются угрызения совести. Я откладываю вилку. — Что ты ей сказал?

— Правду, — снова пожав плечами, говорит Жак. — Что ты наверху, у нас дома, и не хочешь видеть отца. Вот она и ушла.

— Угу, — отвечаю я. Хорошо, что Жак не отправил Элоиз наверх, за мной. — Я по-прежнему не хочу видеть отца, — добавляю я, отодвигая тарелку. — И остальных тоже.

Из слабенького оконного вентилятора на нас дует теплый воздух. За окном, в ночи, люди прогуливаются вдоль бульвара Дю-Томп, едят мороженое и смеются. Это другой, чуждый мне мир.

Мадам Кассель откашливается и опять переглядывается с мужем.

— Если ты все еще сильно расстроена, chérie[63], — говорит она мне, — то переночуй у нас. Ты ведь знаешь, комната Элен свободна.

Я еще даже не подумала об этом, я вообще не заглядывала дальше настоящего момента, в котором я сижу, развалясь, в плетеном кресле. Я понимаю, что навязываюсь Касселям. А при мысли о ночи в доме Жака мое лицо заливает краска. Но в то же время предложение мадам Кассель приносит мне облегчение. Чем дольше я скрываюсь, тем лучше.

«Ты не сможешь избегать отца вечно, ты же понимаешь, — по телефону сказала мне мама, когда я объяснила, откуда звоню. Конечно, пришлось вскользь упомянуть Жака, но мама, к счастью, не стала вдаваться в подробности. — Если даже решишь завтра улететь в Хадсонвилл, — продолжала она, — тебе все равно придется снова с ним увидеться».

«Но не сегодня», — думаю я. Принимая приглашение переночевать, я миллион раз говорю Касселям merci. Пока они убирают со стола тарелки и остатки торта, я замечаю, что Жак чем-то смущен. Не хочет, чтобы я осталась? Он кажется каким-то отстраненным, будто сам не свой. Может, потому что до сегодняшнего дня мы проводили время легко и приятно: маковые поля, поездки на мопеде… И вдруг ворвалась я, принеся с собой мглу, будто туча в середине лета.

Месье Кассель уходит закрывать кафе, а мы с Жаком и его мамой идем наверх. Жак говорит, что смертельно устал. Он и правда выглядит утомленным, наверняка из-за всех этих событий. Быстро целует меня в щеку и уходит в свою комнату спать. Мадам Кассель выдает мне зубную щетку, и я опять благодарю ее за невероятное гостеприимство, а она лишь отмахивается со словом bof.

В комнате Элен я в своем голубом счастливом сарафане обессиленно падаю на желтое покрывало. Я слишком устала для того, чтобы искать в шкафу ночную сорочку или пижаму. С закрытыми глазами я думаю о пустой спальне в доме отца — убогая кровать, на стене сюрреалистичная картина Вивьен, лунный свет из окна. Что происходит в доме? Как там Элоиз после возвращения из кафе, еще не легла спать?

Переворачиваюсь на живот. Сон не идет. Может, еще раз позвонить маме? Но ведь Касселям придется платить. Было бы здорово написать Руби. Несмотря ни на что — ни на ее #двойноесвидание в инстаграме, ни на то, что мы так долго не разговаривали — мне ее не хватает. Конечно, я без нее проживу. И мне не нужны ее советы — или даже указания — на каждом шагу. Но было бы здорово снова пообщаться.

Наконец я засыпаю, и мне снится дом и Руби. Мы с ней стоим возле «Лучше латте, чем ничего», через дорогу на солнце искрится река Гудзон. Во сне мимо нас на велосипеде проезжает Хью Тайсон, и мы друг другу улыбаемся. Потом мне снится, что мы с мамой сидим на крыльце, а над нами звезды. Когда я просыпаюсь, в окно просачивается рассвет. И само собой появляется решение, на этот раз обходится без лишних колебаний. Уеду в Хадсонвилл пораньше. Возможно, даже сегодня, если будет рейс. Но не потому, что решаю убежать от папы. Даже наоборот. Мне действительно надо его увидеть.

Протерев глаза, я встаю и, неслышно ступая, выхожу из комнаты Элен. В квартире тихо и темно. Я чищу зубы и старательно приглаживаю волосы руками. Выйдя из ванной, я буквально натыкаюсь на Жака.

— Salut[64], — говорит он, сонно улыбаясь. Он хорош в трусах-боксерах и тонкой серой майке с изображением футбольного мяча.

— Доброе утро, — отвечаю я по-английски и улыбаюсь в ответ. — Я тебя не разбудила?

Он мотает головой, темные волосы падают на глаза.

— Non. По утрам я всегда просыпаюсь в одно и то же время. — Он замолкает. Насколько же мы с Жаком все-таки разные: он, несмотря на благодушный характер, очень пунктуальный, а я. ну, я есть я. — Ты немного пришла в себя? — спрашивает он.

Я рукой изображаю движение «более или менее» и по-французски произношу выученную благодаря Жаку фразу Comme ci comme ça[65]. Жак смеется.

— Все равно спасибо, — серьезно добавляю я и смотрю ему в глаза. — За то, что помог пережить вчера.

Жак пожимает плечами.

— Рад, что мог быть полезен, — говорит он, хоть я и понимаю, что для него все это было чересчур. Он все еще выглядит устало.

— И спасибо тебе за. все остальное, — продолжаю я. — За наши приключения.

Жак улыбается, и на его щеках появляются ямочки. Мы стоим в коридоре его квартиры, смотрим друг на друга. Я невыспавшаяся, сарафан мятый, в брызгах грязи, а про волосы и говорить нечего. Однако между нами пробегает искра: та самая, прежняя искра, что уже вспыхивала до вчерашнего дня. Но, быстро возникнув, она тут же гаснет, как залп салюта.

— Ты домой? — спрашивает Жак, проводя руками по волосам.

Я киваю. Хоть и не знаю, какой дом он имеет в виду: папин или настоящий, но уточнять не хочется. В любом случае это прощание. В другой жизни, если бы удалось остаться в счастливом неведении относительно папы и его тайной семьи, все могло бы быть иначе и с Жаком. Я бы осталась во Франции, мы бы вместе поехали в Париж. Целовались бы у Эйфелевой башни. Может, я бы даже звала его бойфрендом — mon petit ami. Сердце екает при этом «а вдруг», но я тут же грустно улыбаюсь. А может, ничего бы и не было.

— Au revoir, — говорю я, делая шаг к Жаку. Беру его за руку.

– À bientôt, — отвечает он. Я знаю, что это значит «до скорого», не такое окончательное прощание. А ведь и правда: кто знает, что нас ждет в будущем?

Жак подносит мою руку к губам и целует. Потом наклоняется и целует меня по-настоящему. Отвечая на поцелуй, я обвиваю руками его шею. Запоминаю, какие у него губы, какие на ощупь волосы. Всего этого я не забуду. На минуту кладу голову на теплую грудь Жака. А потом ухожу, попросив Жака передать родителям мою благодарность.

— Надеюсь, в твоей семье все будет хорошо, — говорит Жак, провожая меня до двери.

«Я тоже на это надеюсь», — думаю я, спускаясь по винтовой лестнице. Выхожу через кафе, здесь месье Кассель, пора открываться. Да и все остальные заведения на бульваре Дю-Томп уже ожили, хозяева поднимают решетки и поливают тротуар мыльной водой. В утреннем свете все кажется розовым.

Я иду, и мне грустно — уже скучаю по Ле-дю-Шеман, хотя еще не уехала. Я прохожу мимо закрытого бутика, в витрине которого выставлены красивые платья, мимо TABAC с потухшей красной вывеской. Церковные колокола отбивают семь утра. Поворачивая у фонтана с купидонами, я подставляю руку под струйку воды, будто на счастье.

Рю-дю-Пэн еще не проснулась, слышно только пение птиц. Замирая от страха, подхожу к дому отца. Булочная открыта — пахнет подходящим тестом, и я заглядываю внутрь. У меня с собой нет евро, так что pain au chocolat мне не купить. Я просто тяну время. Бернис занята у печи, и я вспоминаю о папином наброске, который так и не нашла. Заметив меня, она улыбается и как ни в чем не бывало говорит: «Bonjour, Саммер!» Для нее действительно ничего не изменилось. Что бы ни надломилось, ни обрушилось в мире, Бернис будет здесь вынимать из печи свежий хлеб. И это утешает.

Не успевает Бернис выбрать мне pain au chocolat, как над дверью тренькает колокольчик. Булочную заполняют ранние покупатели, они болтают по-французски о багетах и круассанах. Пользуясь случаем, я проскальзываю сквозь них, как рыбка в воде, и выхожу на улицу. Здесь, расправив плечи, я перехожу дорогу и иду к папе.

ОДИН — ТЫСЯЧА РАЗ — два — тысяча раз…

Я лежу, вытянувшись, на кровати, одеяло сброшено, гудит кондиционер. Я вся в напряжении: отсчитываю секунды до того, как заорет стоящий на тумбочке будильник. Пока этого не произошло, я могу оставаться в неопределенном, подвешенном состоянии между сном и явью. И можно на время отбросить мысли о том, что вчера рассказала мама. Об отце и его… тех… других людях во Франции.

Двадцать четыре — тысяча раз — двадцать пять — тысяча раз…

Я переворачиваю подушку более прохладной стороной вверх. А ведь мне снилась Франция. Да, я была во Франции. Гуляя в саду среди розовых кустов и лаванды, я ела круассан. У сверкающего бассейна наклонилась, чтобы посмотреть на свое отражение, и увидела девочку с копной светлых непослушных волос, но это была не совсем я, а какой-то странный близнец. Пока я на нее смотрела, ее глаза и рот превратились в зияющие черные дыры, и в этот момент я резко проснулась с колотящимся сердцем, до будильника оставалась целая минута.

Тридцать восемь — тысяча раз — тридцать девять — тысяча раз…

Перевернувшись на бок, оглядываю еще темную комнату. Хоть она не изменилась. Вот мои неаккуратные стопки книг. Разбитое зеркало. Постеры — один с балеринами Дега, другой с сестрами Ренуара. Если бы не сарафан в горошек — счастливый сарафан, брошенный на спинку стула, не альбом фотографий от Макса и не портрет в рамке от тети Лидии на письменном столе, то можно было бы подумать, что ужина в честь дня рождения — и всего, что последовало за ним, — не было.

Пятьдесят восемь — тысяча раз — пятьдесят девять — тысяча раз…

Потом еле слышный щелчок, и радио на тумбочке оживает. Я хоть и ждала этого, но все равно вздрагиваю.

— С до-о-о-обрым утром, Хадсонвилл! С вами «Боб и Боб по утрам». Денек, похоже, будет знойным, температура воздуха поднимется до 38 градусов и выше, а влажность вообще зашкалит. Но дождя так и не предвидится, никакого облегчения…

Вытянув руку, я хлопаю по кнопке, и болтовня прекращается. Несмотря на то что кондиционер старательно гонит холодный воздух, сегодняшний зной уже просачивается в дом. Обычно жара в конце июля — и само слово «зной» — пробуждает во мне какое-то радостное волнение. Чем жарче, тем острее ощущается лето. Мое время года. Обычно я радостно вскакиваю, влезаю в шлепки и выбегаю на солнце. Сегодня же мне не хочется никуда выходить. Сидя на кровати, я почесываю гигантский комариный укус на локте. Хотела бы, как краб, забраться в панцирь и трусливо закопаться в песок.

Раздается стук в дверь, и мама заглядывает ко мне в комнату, я даже не успеваю сказать: «Войдите». Такая уж у мамы привычка.

— Как ты, дружочек? — мягко интересуется она. — Поспать удалось? Я услышала твой будильник.

Совершенно ясно, что сама мама не спала совсем: ее лицо бледное и осунувшееся, под глазами темные круги. Она все еще одета во вчерашнее черное платье, босая, в руке кружка «Хадсонвиллский колледж» с кофе.

Когда мы вернулись из «Оролоджио», я сразу побрела в свою комнату, а мама пошла на кухню варить кофе. Я и не предполагала, что она даже ложиться не будет. Однозначно, мы обе переволновались.

— Я спала, — отвечаю я и чуть содрогаюсь при воспоминании о ночном кошмаре.

— Ты, наверное, очень устала, — говорит мама, шире открывая дверь.

Ро, конечно, рядом с мамой: стоит, насторожившись, возле ее ноги, хвост трубой. Нахмурившись, я с обидой отмечаю, что маму он любит больше, чем меня. Обида есть и на маму. До сих пор. Однако, к моему удивлению, Ро, мягко ступая, входит в комнату и запрыгивает ко мне на кровать. Устроившись у меня под боком, он сворачивается клубочком и начинает мурлыкать. Удивленная, я молча смотрю на его рыжий мех. Неужели сверхъестественное кошачье чутье подсказало ему, что сегодня ко мне лучше отнестись с добротой?

— Смотри-ка, — со смехом говорит мама, подойдя поближе.

Она ставит кружку с кофе на пол и садится на кровать так, что Ро оказывается между нами. В ее глазах сочувствие, и я застываю. Надеюсь, она не рассчитывает на откровенный разговор. В душе у меня сейчас все перепуталось и смешалось, она полна обид и сомнений. Но мама не поднимает тему, которая нависла над нами, как тень.

— Ну как ты, пойдешь на занятия?

Точно. У меня через час занятия по фотографии. Потому-то я накануне и поставила будильник на автомате перед тем, как забраться с заплаканными глазами в постель.

Мой взгляд падает на пол, там лежит полураскрытый рюкзак, из которого выглядывает камера Nikon. Я вдруг понимаю, насколько мне нравится заниматься фотографией: обрезать в фотошопе, проявлять пленку в темной комнате, изучать историю фотосъемки — все это приносит мне радость. Я чувствую приятный трепет, вспомнив слова тети Лидии о том, что я ее лучший студент. От этого хочется прикладывать на занятиях еще больше усилий.

Тем не менее я даже представить не могу, как появлюсь в студенческом городке. Как помашу Максу, будто ему не пришлось стать свидетелем драмы в «Оролоджио». Как сяду рядом с Рен, которой я еще не готова рассказать что-то настолько важное. Как увижу пустой стол Хью, одновременно мечтая и не желая, чтобы он был в классе, а не с родителями в Ди-Си. И конечно, как встречусь с тетей, которая первой расколола скорлупку папиной тайны и добралась до правды.

— Нет, — хрипло отвечаю я. — Думаю, мне надо денек отдохнуть.

Я жду, что сейчас мама начнет поучать меня о том, как важна ответственность. Мне разрешается пропускать школу, если только я по-настоящему заболела. Но мама понимающе кивает.

— Я и сама подумываю отменить дневные занятия, — говорит она, зевая. — Ну, чтобы поспать. — Она гладит Ро по голове и смотрит на меня, чуть улыбаясь. — Или ты хочешь чем-нибудь заняться? Может, кино посмотрим?

Я отрицательно качаю головой. Неужели мама считает, что все будет как прежде? Как нам жить дальше теперь, когда я обо всем узнала? Меня вдруг охватывает возбуждение, как будто зуд от комариного укуса распространяется по всему телу. Мне хочется соскочить с кровати и рвануть отсюда. Скрыться. Впрочем, куда я отправлюсь? В Нью-Йорк-Сити, где можно затеряться среди безымянной толпы? А, знаю. Я могла бы поехать во Францию. У меня вырывается короткий, немного нервный смешок. Мама хмурится. Прежде чем ей удается узнать, что вызвало мой беспричинный смех, на захламленном столе начинает звонить мобильный.

— Кто бы это мог быть, — ворчу я, торопливо вставая с кровати. Одно короткое мгновение я позволяю себе помечтать о том, что это Хью. Но если вернуться в реальность, то это, скорее всего, тетя Лидия звонит узнать, как я.

Я беру телефон со стола, и от увиденного на экране у меня перехватывает дыхание. «НЕИЗВЕСТНЫЙ». Точь-в-точь как в аэропорту несколько недель назад. Я сразу понимаю, что опять звонит папа. И я опять отвечаю.

Раздается треск, звук соединения линий через океаны.

— Алло? — говорю я, крепко прижимая сотовый к уху.

Мама и Ро наблюдают за мной с кровати.

— Саммер? — говорит папа, его голос хриплый и прерывистый, будто он тоже ночь не спал. — Хорошо, что я тебя застал.

Почему? Мое сердце колотится в бешеном темпе. Он знает, что я знаю о… нем и о них? Или он в полном неведении и просто звонит, чтобы с опозданием поздравить свое солнышко с днем рождения?

— Солнышко, — продолжает папа, заметно волнуясь. Слышен звук зажигалки и выдох. Я понимаю, что отец курит. Даже не знала, что он курит. Наверное, это очень по-французски. — Как я понимаю, ты узнала, что… я… все эти годы кое-что скрывал от тебя.

Ах вот как он об этом говорит? Во мне вспыхивает злость. Не правда ли, папа — художник до мозга костей? Замять факты, завернуть пустоту в красивый фантик. На ум приходит слово «аферист». Оно ему подходит. Подходит больше, чем все предыдущие эпитеты, придуманные для великого Неда Эверетта.

— Откуда… ты узнал? — спрашиваю я сквозь зубы. И смотрю на маму. Она смущенно наблюдает за мной.

— Мне позвонила мама несколько часов назад, — объясняет отец. Интересно, сколько сейчас во Франции времени? Но я слишком расстроена для того, чтобы посчитать. — И я набирался смелости позвонить тебе, солнышко, — признается он с коротким смешком, как будто речь идет о забавном недоразумении.

— Я выйду пока, — шепчет мама, поднимаясь с Ро на руках.

Я смотрю на нее и беззвучно прошу остаться, но она быстро выходит из моей комнаты, а потом я слышу, как закрывается дверь маминой спальни.

— Я не из храброго десятка, — продолжает папа на другом конце. — Поэтому я и попросил тебя не прилетать во Францию, понимаешь? — Он глубоко вздыхает. — Ну, то есть я на самом деле был в Берлине, когда позвонил тебе в аэропорт. Сейчас я вернулся во Францию. — Он говорит бессвязно. — Но дело в том, что я тогда испугался. Понял, что, наверное, еще не пришло время тебе об этом рассказать. Запаниковал. — Он делает паузу. — Прости.

У меня голова идет кругом. Он просит прощения за внезапную отмену поездки? Или за… все? Я чувствую, что он наконец-то честен и открыт. Но достаточно ли этого? Нет. Недостаточно. «Прости» не сотрет тяжести от осознания горькой правды. «Прости» не сможет изменить тот факт, что Fille не я и никогда не была мной.

— Мне пора идти, — выпаливаю я. Такое чувство, будто я задыхаюсь. Кондиционер превратил мою комнату в морозильник. Здесь можно замерзнуть насмерть в середине лета. — Больше не могу разговаривать, — говорю я отцу.

— Саммер, ну пожалуйста, — умоляет он. — Не вешай трубку. Нам нужно общаться. До сих пор мы не общались. В этом-то и проблема…

— Нет, — огрызаюсь я, дрожа всем телом. Раньше никогда не грубила отцу, но сейчас, кажется, нет правил. — Проблема в том, что ты лгал и изменял.

Папа молчит, и я гадаю, что он будет делать — отругает меня за неуважение или первым повесит трубку. Хорошо, если повесит. Но вместо этого он бормочет:

— Все-таки лучше было бы по скайпу. Мы бы видели друг друга. И ты могла бы даже… — он откашливается, — если хочешь, конечно… увидеть Элоиз. И Вивьен. Все стало бы более… реальным.

К горлу подкатывает тошнота. Вивьен. Значит, так зовут ту женщину, художницу из Парижа. А Элоиз, конечно… она. Та, мысли о которой я гнала прочь. Даже знать не хочу, как она выглядит. Обрывки изображений — светлые кудряшки и голубые глаза — проносятся в голове, как мозаика из фрагментов картины.

Все. Хватит. Я мысленно закрываюсь от отца.

— Я не хочу, чтобы это было реальным, — говорю я ему. И сразу же, не успев раздумать и не дав ему что-либо ответить, прерываю вызов.

Я стою у письменного стола, не могу отдышаться. Смотрю на телефон в дрожащих руках. Жаль, что я ответила на звонок. Что было бы, не ответь я на его звонок тогда, в аэропорту? Наверное, полетела бы во Францию и столкнулась бы со всем тем, что пытаюсь вытолкнуть из сознания сейчас. Но так или иначе, правда меня догнала.

Рассеянно просматривая телефон, я натыкаюсь на сообщение, которое Руби прислала мне вчера вечером, и читаю его снова: «С днем рождения. Надеюсь, нам скоро удастся поговорить». Вопреки всему именно это я хочу сегодня сделать. Сев на край кровати, я начинаю набирать ответ.

Когда я около полудня выхожу из дома, жара на улице градусов под сорок. Хорошо, что кинула в рюкзак солнцезащитный крем и обложила приготовленные бутерброды пакетами со льдом. Волосы я собрала на макушке в узел, на мне солнечные очки, синяя майка на тонких бретельках, шорты и вьетнамки. Кроме того, после некоторых раздумий я все-таки надела на запястье один из плетеных браслетов Руби. Но только один. Это был компромисс.

Забравшись на велик, я оглядываюсь на тихий дом. Перед уходом я заглянула в мамину комнату. Мама спала и выглядела безмятежной, в ногах у нее свернулся клубочком Ро. Я понимала, что для нее возможность раскрыть секрет, который пришлось хранить так долго, стала в какой-то мере облегчением.

Я еду в горку по Рип-Ван-Винкль-роуд и слушаю пение цикад. Пот струится по спине. Поворачиваю направо, на Олений холм, затем налево, на Вашингтон-Ирвинг-роуд, где живет тетя Лидия. Миную ее просторный дом белого цвета, там они с мамой выросли. Забавно, что они родились и выросли в Хадсонвилле и взрослыми вернулись сюда жить и работать, а бабушка с дедушкой перебрались во Флориду.

Именно тетя Лидия познакомила моих родителей. Папа, молодой начинающий художник из Огайо, приехал читать лекции на кафедре изобразительного искусства Хадсонвиллского колледжа. Мама говорит, что тетя Лидия сразу же дала ему мамин номер. Тетя была уверена, что они влюбятся друг в друга. И они влюбились. Несмотря на то, что мама была серьезной и основательной, а папа — легкомысленным и беззаботным.

Я сворачиваю с Вашингтон-Ирвинг-роуд на Пайн-стрит. Интересно, тетя Лидия жалеет, что это из-за нее папа появился в маминой жизни и что все вышло вот так? Впрочем, если бы она этого не сделала, то я не родилась бы. И от этой мысли, несмотря на жару, меня пробирает дрожь.

Добравшись до Соснового парка, я оставляю велосипед у забора и с рюкзаком на плече иду по газону. Народу совсем немного: несколько детей, играющих в салочки в тени сосен, и мороженщик. Над пустой сценой-раковиной летают стрекозы. Вытряхнув плед из рюкзака, расстилаю ее на свежеподстриженной траве. Сажусь и наношу на руки и ноги солнцезащитный крем. Лезу в рюкзак за бутербродами и тут слышу знакомый голос.

— Ты вовремя.

Это Руби. Прикрывая ладонью глаза от солнца, она идет ко мне. На ней босоножки на платформе, широкополая шляпа и сиреневая майка, заправленная в шорты с завышенной талией. У нее обеденный перерыв, коричневый фартук остался в «Лучше латте».

— В кои-то веки, — отвечаю я, и на моем лице против моей воли появляется полуулыбка.

Руби тоже чуть улыбается и нерешительно садится рядом. Воспоминания о ссоре висят над нами в душном воздухе.

— Так нечестно! Ты меня толкнул! — кричит один из детей на газоне. Мороженщик, зевая, проверяет телефон.

— Итак, — спустя мгновение начинает Руби, снимая шляпу и проводя рукой по своим темным прямым волосам. — Как ты себя ощущаешь в шестнадцать?

Я протягиваю ей бутылку холодной воды и завернутый в фольгу бутерброд.

— По-другому, — отвечаю я, и это чистая правда. Я на самом деле повзрослела. И не только потому, что мне стало больше лет.

Руби кивает, медленно разворачивая бутерброд. Ей исполнилось шестнадцать еще в апреле. По гороскопу она Телец, то есть бык. Правда, сегодня ведет себя значительно более робко, не так по-бычьи напористо, как всегда.

Развернув бутерброд, я откусываю побольше. Сделала его из того, что нашла в холодильнике: это индейка, авокадо и салатные листья на цельнозерновом хлебе. Вкусно. Раньше, когда мы с Руби устраивали частые пикники в Сосновом парке, мы приносили бутерброды по очереди. Если был мороженщик, на десерт брали мороженое, а потом снимали одежду и оставались в купальниках и, намазавшись солнцезащитным кремом, загорали, валяясь на подстилке.

Мы и сейчас здесь, на подстилке, но, за исключением бутербродов и кокосового запаха от солнцезащитного крема на моей коже, все по-другому.

— Я знаю, — прерывает молчание Руби, — почему ты захотела сегодня встретиться. — Голос у нее мягкий, она кладет бутерброд на покрывало.

— Знаешь? — Я удивленно моргаю в ответ, не успев дожевать. На секунду мне кажется, что Руби действительно может знать про отца. Это же всезнающая Руби, которая всегда права.

Она кивает, рассматривая свой наполовину съеденный бутерброд.

— Ты все еще злишься на меня. — Она замолкает, чтобы сделать глоток воды. — Ты считаешь, нам следует, типа, расстаться.

— Что-что? — Меня словно встряхнули, и я снимаю солнечные очки, как будто хочу получше рассмотреть Руби. — Нет, — говорю я.

Конечно, боль от нашего последнего разговора свежа. Но она притупилась, потускнела на фоне семейных проблем. В тот пятничный вечер в «Лучше латте» я думала, что все самое страшное уже произошло, и даже представить себе не могла, что́ мне уготовила судьба.

— Руби, ты ошибаешься, — продолжаю я. — Случилось… кое-что еще. Я поэтому хотела встретиться.

— А-а, — говорит Руби. С некоторым удовлетворением я отмечаю удивление на ее лице. Подсознательно она считала, что вся моя жизнь вертится вокруг нее. В какой-то степени так оно и было.

— У отца во Франции тайная семья, — выпаливаю я на одном дыхании.

Фраза повисает в воздухе, прозвучав так же нелепо, как и в моей голове. Слово «семья» оставляет на языке ядовитый привкус. Я откладываю бутерброд.

— Погоди. — Руби смотрит на меня, раскрыв рот, ее и без того большие глаза становятся огромными, лицо сереет. — Что ты сказала? — Она переходит на шепот.

Такой реакции, такого шока я ожидала, когда рассказала Руби про маму с Максом. Впрочем, теперь, в ретроспективе, эта новость не кажется такой уж шокирующей. Теперь я знаю, что такое настоящий шок.

Я глубоко вздыхаю. И среди сосен и играющих детей, под палящим полуденным солнцем, рассказываю все. И почему мама так странно относилась к моей поездке во Францию, и почему папа в самую последнюю минуту все отменил. Рассказываю и о другой девочке, не называя ее имени, и о «моей» картине, и о тете Лидии, и о том, что сказала утром по телефону отцу.

Я говорю, Руби слушает, и я понимаю, что таким образом объясняю случившееся — вернее, пытаюсь объяснить — самой себе. Но пока воспринимаю рассказ как историю о ком-то еще, о другой Саммер.

Закончив, я присасываюсь к бутылке с водой: в горле пересохло. И когда Руби заключает меня в крепкие объятия, я чуть ли не падаю в траву, потому что она застала меня врасплох.

— Боже мой, Саммер, — шепчет она, крепко сжимая меня. — О боже мой!

— Угу, — говорю я, тоже обнимая ее.

Мы обе липкие от пота, и я — как заметила Руби — все еще очень злюсь на нее. Но как же хорошо схватиться за кого-то, чтобы удержаться и не уплыть далеко вверх, в пространство.

— И как теперь? — спрашивает Руби, отстраняясь от меня, в ее голосе дрожь. — Что будет с тобой, с мамой, с… — Она замолкает. Обычно Руби сразу говорит, что мне делать. Сейчас же она, похоже, растеряна не меньше меня.

— Понятия не имею. — Я вздыхаю. Не могу представить себе будущее. Живу одной минутой. — Похоже, что та жизнь, которая мне знакома, она… окончена, наверное. — Так излишне драматично обычно выражается Руби, но в моем случае, кажется, именно это и следует сказать.

— Даже не могу себе это представить, — бормочет Руби, качая головой. — Все время… все время… пока мы… росли? — Я киваю, разделяя ее изумление. — Но твой… папа, — запинается она, — он всегда такой приятный.

Я пожимаю плечами и чешу свой комариный укус.

— Не все то, чем кажется, — эхом повторяю я сказанные однажды мамой слова. Но глубоко внутри у меня есть крупица желания верить, что папа — человек неплохой.

Руби снова качает головой, она все еще потрясена.

— Жалко, что ты раньше мне не рассказала, — бормочет она. — Ты могла бы сразу же написать мне! И прямо из «Оролоджио» приехать ко мне!

Я вспоминаю пустоту, которую ощущала внутри себя накануне, когда тщетно искала на небе звезды.

— Думаю, мне надо было побыть одной, — отвечаю я, впиваясь пальцами в бутылку с водой. — Кроме того… — Внутри все напрягается. — Наши отношения дали трещину.

Лицо Руби мрачнеет, она кивает, теребя плетеные браслеты.

— Это правда.

Я хватаюсь за собственный одинокий браслет.

— Кстати, я слышала, что и ты на днях была в «Оролоджио», — говорю я. — С Остином, Скай и Генджи. — Во мне больше нет ядовитого чувства, в основном облегчение от того, что можно на время забыть об отце.

Руби смотрит на меня, подняв брови.

— Инстаграм?

Я отрицательно качаю головой.

— Джерри.

— А-а.

— Что, двухнедельный юбилей? — спрашиваю я, отламывая корочку хлеба от своего бутерброда. — С какого времени ведете отсчет? — В глубине души я давно хотела об этом узнать.

Руби опять крутит браслеты вокруг запястья.

— С вечеринки у Скай в честь Четвертого июля. — Она замолкает, а потом начинает говорить быстро-быстро. — Ужин должен был состояться восемнадцатого. Но я попросила Остина сделать на день раньше. Я даже не знала, будешь ли ты там на свой день рождения, но понимала, что нам не стоит идти туда в тот же вечер. — Она нерешительно улыбается. — Ведь это твое место, ты же знаешь.

В горле ком, будто я сейчас расплачусь. Но не знаю, смогу ли: я уже, наверное, выплакала все слезы на год вперед.

— И здесь тоже было наше место, — замечаю я, обводя рукой парк. Дети уже не играют в салочки, они залезли на сцену-раковину и танцуют. — Помнишь?

— Конечно, — бормочет Руби. На ее нижних ресницах застыли слезы. Подводка сейчас потечет. — Ах, Саммер. Прости, пожалуйста.

— Ну что ты, — отвечаю я. — Не ты же велела моему отцу пойти и создать тайную семью. — Это полушутка, как будто за ужасом ситуации я вижу ее нелепость. Может, и вижу. Или увижу когда-нибудь.

Руби грустно улыбается, размазывая по щекам слезы и подводку.

— Я не об этом. Мне неловко за… знаешь за что? За ту пятницу. В «Лучше латте».

Конечно, знаю. Я дергаю за травинку.

— Ты говорила откровенно, — бормочу я. Теперь откровенность я ценю высоко, хоть иногда она и приносит боль.

— Да я… просто сорвалась. — Руби хмурится. Дети смеются чему-то на сцене-раковине. — Придумала себе план на лето…

— Я тоже, — напоминаю я. Сердце сжимается. — Мы обе думали, что я буду во Франции, и строили планы с учетом этого.

Шмыгая носом, Руби кивает. Рядом жужжит муха, и я отмахиваюсь от нее рукой.

— Однако, — добавляю я, — твое лето идет по плану. — Я просто констатирую факт, ни тени злопамятности. — Лето, чтобы влюбиться.

Вдруг, без видимой причины, мои мысли переключаются на Хью. Румянец заливает мне щеки. Руби ничего не замечает.

— Лето любви, — эхом откликается Руби и издает короткий смешок. — Неизвестно даже, дотянем ли мы с Остином до августа! — Она закатывает глаза.

— Серьезно? — интересуюсь я, отважно борясь с тайной радостью от этого признания. Взяв бутерброд, я откусываю от него.

Дети спрыгивают со сцены-раковины и гурьбой несутся к мороженщику. Пожав плечами, Руби тоже берется за бутерброд.

— Он милый, но иногда какой-то туповатый. Не уверена, что мы так уж подходим друг другу. Может, — бубнит она с набитым индейкой ртом, — ты права.

Я едва не давлюсь куском авокадо.

— Я права? — У меня вырывается то ли кашель, то ли смех. — Не ты?

Руби смущенно улыбается. Меня подмывает спросить ее о Скай — права ли я также и на ее счет, но я решаю не рисковать.

— Ну-ка, постройтесь в очередь, — доносится до нас. Это задерганный продавец мороженого пытается разобраться со столпившимися вокруг детьми.

Доедая остатки бутерброда, я набираюсь смелости, чтобы сказать то, что планировала.

— Ты тоже кое в чем была права, — говорю я Руби, которая теперь смотрит на меня. — Наверное, это… нам на пользу. Не проводить каждую минуту вместе. — Мне тяжело в этом признаваться. Но я вспоминаю ощущение свободы, которое испытала, когда в поезде болтала с Рен. Когда отправилась во «Вторую жизнь». Нырнула в водоем. И все это без Руби.

«Ты даже не должна была быть здесь», — сказала мне Руби. А может, она перепутала? Может, я должна была быть здесь. Может, все это было не просто так. Может, мне нужно было оказаться не во Франции, а в Хадсонвилле. Руби кивает, ее нижняя губа дрожит.

— По-моему, нам стоило сделать паузу, — осторожно говорит она. — Но я бы ни за что не хотела, чтобы мы перестали дружить.

Прямо гора с плеч. Я смотрю на голубое небо, припорошенное облаками.

— Ну, — говорю я, размышляя вслух, — наверное, мы как сиамские близнецы, понимаешь? Даже после операции по разделению они все равно остаются близнецами.

Руби прыскает со смеху и кидает в меня скомканной фольгой от бутерброда.

— Ты предлагаешь операцию?

Я пожимаю плечами, впервые со вчерашнего вечера широко улыбаясь.

— А что, неплохая мысль.

— У меня другая мысль, — говорит Руби, надевая шляпу. Кивком головы она показывает на мороженщика, возле которого все еще толпятся дети. — Десерт?

— Десерт, — соглашаюсь я. Мы поднимаемся и идем по траве.

Некоторые из детей уже получили свои рожки и отошли в сторону, их рты и руки вымазаны в разноцветной посыпке и ванильном мороженом. А двое — две светловолосые веснушчатые девочки — еще стоят возле лотка, серьезно изучая ассортимент на полосатом зонте.

Я присматриваюсь. Это те же девочки, которые в этом парке делали колесо Четвертого июля. И напомнили мне нас с Руби. Я не свожу с них глаз. То, что они здесь, — не означает ли это, что у нас с Руби все будет хорошо? Не знаю. Девчушки тем временем покупают себе ванильно-шоколадное мороженое в вафельных рожках и вместе убегают. То, что они здесь, может означать и что-то совсем другое.

— Итак… — врывается Руби в мои мысли, протягивая мне мой рожок. Она знает, что́ я люблю. — А вот интересно. Тебе не любопытно узнать о ней?

Я моргаю.

— О ком?

Руби, заметно нервничая, откусывает верхушку своего шоколадно-миндального рожка.

— О той… другой девочке, — произносит она, повторяя мои слова. И смотрит с опаской. — Из Франции? — добавляет она. — О Той-Кого-Нельзя-Называть?

— А-а, — вздрагиваю я.

Сама не знаю как, но мне удалось выбросить ее — и отца — из головы. Теперь они врываются назад. Я крепко сжимаю рожок в кулаке. «Нет, — хочется соврать мне. — Хочется узнать? О ней? Нисколечко».

— Да, — признаюсь я, правда прорывается наружу. — Она… она… — Я не могу произнести слово «сестра». Или «полусестра». Даже в мыслях. — Она загадка, — заключаю я. И это тоже правда.

— У тебя тает, — говорит Руби.

И я замечаю, что мороженое стекает мне на пальцы. Тогда я берусь за шоколадно-ванильный завиток и, даже несмотря на туман тревоги, наслаждаюсь великолепной сладкой прохладой. Это и есть вкус лета.

— Ну, а ты собираешься перезвонить отцу? — мягко интересуется Руби, ее тон далек от командного. По парку гуляет теплый ветерок, он поднимает поля ее шляпы и выдувает локоны из моего узла на макушке. — Он ведь тебя просил? Вдруг… это поможет?

Час назад я бы огрызнулась в ответ, сказав, что Руби ничего не понимает и что я никогда и ни за что не буду больше иметь дело с отцом. Но сейчас, стоя вместе с ней возле лотка с мороженым, я чувствую, что моя уверенность пошатнулась. Я не знаю, что делать.

Стоит перезвонить отцу? Принять решение. Мне это так тяжело дается. Дети, в том числе и две светловолосые девчушки, проносятся мимо нас и с лакомством в руках выбегают из парка. Им весело, у них еще все лето впереди, до августа и до начала занятий в школе еще целая вечность. Чем ты младше, тем медленнее идет время; кажется, что мир больше и что все по плечу. Ребята забираются на велосипеды и самокаты и исчезают в голубом мареве дня. Интересно, не отправились ли они в то самое место для купания?

В заднем кармане вибрирует телефон, и я вздрагиваю. Сообщение. Прошу Руби подержать рожок и достаю мобильный. Сердце прыгает в груди. «Привет, Саммер. Надеюсь, ты прекрасно провела день рождения и презентация в классе прошла хорошо. Уверен, что ты сделала все как надо. Я снял классные кадры в Ди-Си. Обязательно покажу, когда вернусь. До завтра. Хью».

Не могу сдержать улыбки на лице. Это так похоже на Хью — подписаться, будто я не сохранила его номер в телефоне еще в Нью-Йорк-Сити. При мысли о Нью-Йорке я улыбаюсь еще шире. Может быть, мы с Хью как-нибудь съездим туда вместе. «До завтра», — написал он, конечно, имея в виду занятия по фотографии. Но слово «завтра» очень многообещающее. Слово с большим потенциалом, как поцелуй в щеку.

— Ну, чему это ты там улыбаешься? — требует ответа Руби. Она придвигается ко мне с рожками в обеих руках. — Если бы могла, отобрала бы мобильник.

Теперь к моей улыбке добавляется румянец.

— Мне пришло сообщение от Хью, — объясняю я, забирая у Руби свой рожок и крепко держа мобильник второй рукой.

От удивления Руби выпучивает глаза.

— От Хью Тайсона? Шутишь?

Я отрицательно качаю головой, похрустывая рожком. Среди всей этой суеты я и забыла, что не рассказала Руби ни про Хью, ни про водоем, ни про что.

— Почему ты так спокойна? Что происходит? — спрашивает Руби. Теперь уже ее мороженое тает, стекая по рукам, а она изумленно смотрит на меня. — Это ведь тот Хью Тайсон, да? Сын мэра? Симпатичный ботаник? Ты притворялась, что терпеть его не можешь, только чтобы он не догадался, что влюблена в него по уши? И он запросто шлет тебе сообщения?

Я смеюсь.

— Да, это тот самый Хью, — отвечаю я, а у самой внутри все замирает при мысли о нем. — Это… совсем другая история.

— Похоже, что да, — говорит Руби, ее глаза все еще широко раскрыты. И прежде чем я успеваю ей помешать, она, вытянув шею, заглядывает мне в телефон. Но не для того чтобы прочитать сообщение Хью, а для того чтобы посмотреть, сколько времени.

— Тьфу, — фыркает она. — Надо же, мне пора возвращаться в «Лучше латте» именно сейчас. Как несправедливо.

— Ее я расскажу тебе в другой раз, — говорю я, кладя телефон обратно в задний карман шортов.

Руби смотрит на меня с тревогой, ее брови приподняты.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она запихивает в рот остатки рожка и наклоняется ко мне, чтобы еще раз обняться. Вот он, знакомый цветочный аромат. Потом, отступив назад, она говорит, что напишет и что в эти выходные Элис возвращается домой, так что нам надо встретиться. Потом Руби машет мне, спеша к выходу. Я машу ей в ответ.

Только когда Руби уже садится на велосипед и уезжает, я понимаю, что мы не сказали: «Люблю тебя дважды». Но это, наверное, ничего. Трещинка между нами может появиться, я это теперь понимаю, но может и зарасти. Отпустить Руби не значит потерять ее. Доев свой рожок, я иду назад, чтобы собрать вещи. Складываю все в рюкзак и покидаю Сосновый парк, твердо зная, куда сейчас отправлюсь. Я еду в сторону Оленьего холма и, свернув на Ривер-эллей, несусь мимо худосочных деревьев.

Как видно, те дети из Соснового парка купаться не поехали. Уединенное местечко безмятежно, точно как в тот день, когда меня привел сюда Хью. Я сбрасываю шлепки и, усевшись на плоские гладкие камни, опускаю ступни в холодную реку, это настоящее спасение от жары. Водопад журчит, я делаю снимки и размышляю.

Так проходит несколько часов. Солнце подобрело и уже не палит так нещадно, как раньше; по небу несутся облака. Вода плещется у моих щиколоток, становясь то прохладнее, то теплее. День начинает плавно перетекать в ранний вечер.

К тому времени, когда я опять сажусь на велосипед и отправляюсь в сторону дома, решение уже принято. У меня не остается ни сомнений, ни колебаний, когда я добираюсь до Рип-Ван-Винкль-роуд. Слезая с велосипеда, я все же про себя отмечаю, что сомневаться не всегда плохо. Если бы не сомнения, люди бы никогда не смогли избавиться от своих обид, секретов или страхов.

Я проскальзываю в дом. Там работает кондиционер, и уже стало слишком холодно. Я выключаю его и открываю окна в гостиной. На диване дремлет Ро. Пока я сидела у водоема, пришло сообщение от мамы: она написала, что все-таки отправилась на занятия и придет не очень поздно, и спросила, все ли со мной в порядке и куда я убежала. Я ответила, что все хорошо и убежала я недалеко.

Я бросаю рюкзак и темные очки в своей комнате. И сразу же принимаюсь разбирать захламленный стол в поисках мятого клочка бумаги, оставленного здесь несколько недель назад. Обнаружив его, я иду с ним в пустую мамину спальню. Отряхнув шорты, сажусь на краешек постели и, набрав в легкие побольше воздуха, беру в руки телефонную трубку.

Я звоню папе на мобильный, но вызов переадресуется на голосовую почту. Взглянув на мамины часы, я понимаю, что во Франции полночь. Наверное, папа спит. Я прерываю вызов, подумывая о том, что, наверное, лучше позвонить завтра. Но нет. Я набралась смелости, и нужно довести дело до конца. Кроме того, думаю я с сухой иронией, почему бы не поднять отца с постели, разбудив звонком? Он же своим звонком перевернул для меня все с ног на голову и заслуживает того же самого. Теперь я звоню ему на домашний номер, сердце бьется все сильнее с каждым гудком. Первый, второй…

— Allô?

Отвечает девочка, как и в прошлый раз. Голос у нее по-прежнему тонкий и мелодичный, но теперь в нем слышатся нотки волнения. Даже стресса. У меня по спине пробегает холодок. Это она. Другая… девочка. Кто же еще. Конечно, она ответила по телефону и в прошлый, и в этот раз. Она живет во Франции, в папином доме. В своем доме.

— Allô? — повторяет она немного раздраженно.

Картинка, которую я гнала от себя весь день, снова появляется в сознании: длинные белокурые локоны, голубые глаза, белое платье. Подростковый вариант Fille. Но картинка эта неотчетливая, будто в дымке. Призрачная. Она и есть как призрак. Ее существование для меня неочевидно, нереально. И она меня преследует.

Я молча сижу на кровати, зажав в руке трубку. Я потеряла дар речи.

— C'est qui? — настойчиво интересуется призрак.

Я знаю, что это значит, запомнила фразу, когда перед поездкой учила французский онлайн. «C'est qui?» значит «Кто это?». Кто я? Я Саммер Эверетт. Дочь Неда Эверетта. Всю жизнь я думала, что единственная, и ошибалась. Но я не только дочь. Я еще хороший фотограф. Хороший друг. Я иногда опаздываю, иногда прихожу раньше времени, иногда вовремя. «Я широк, я вмещаю в себе множество разных людей»[66], как написал Уолт Уитмен в одном стихотворении.

Ничего этого я не говорю. Не произношу я и своего имени. Когда я открываю рот, то вопреки всему произношу ее имя.

— Элоиз?

Слышу, как она судорожно вдыхает воздух. Я и сама удивилась. Пока я не произносила ее имени, она была неосязаема. Но теперь я эту грань перешла.

— Да, — отвечает призрак, то есть Элоиз. Из ее голоса полностью исчезло раздражение, сейчас в нем недоверие. Она переходит на шепот.

— Саммер?

Опять холодок по спине. Ну правильно. Она же про меня знает. «А они про нас знают?» — я задала этот вопрос маме, стоя у «Оролоджио» и еще не отойдя от потрясения. «Да, знают», — был мамин ответ. Теперь понятно, почему, когда я в прошлый раз позвонила и представилась, Элоиз отнеслась ко мне так холодно. Для нее я была призраком, безликой заокеанской тайной.

— Да, — отвечаю я.

Эти «да» повисли между нами, как нить, за которую мы обе держимся. Взаимное подтверждение. Она знает, что я знаю. Я знаю, что она знает. Каждая из нас знает о существовании другой. Секрет раскрыт.

— Ты хочешь поговорить с… ним? — спрашивает Элоиз, неловко запнувшись на словах «с ним». Интересно, как она называет моего — своего — нашего — папу. Наш папа. Эти слова никогда не начнут звучать естественней.

— Он не спит? — спрашиваю я хрипло, снова проверяя время на маминых часах.

— Нет, — тихо отвечает Элоиз. — Мы еще не ложились.

Мы. Сердце сжимается. Элоиз не одна. У нее мой папа и ее мама. У нее полная семья. Не то что у меня. «Несправедливо», — так сказала тетя Лидия. Я судорожно сглатываю.

— Он наверху, — продолжает Элоиз. — Мне его позвать?

Глядя в мамино окно на Рип-Ван-Винкль-роуд, я представляю себе дом в Ле-дю-Шеман, где я чуть было не провела лето. Видимо, двухэтажный. Элоиз сидит или стоит на нижнем этаже; интересно, где именно? На память приходят фотографии из путеводителя: брусчатые улицы и подсолнуховые поля. Есть ли брусчатая улица за ее окном? Есть ли сад с подсолнухами?

Я вспоминаю свой кошмар, где был сад и призрачное лицо в бассейне. Как и положено снам, он поблек и утратил свою силу с приходом дня.

— Я… одну минутку, — говорю я. Любопытство берет верх. Я позвонила отцу, но вдруг мне суждено было пообщаться с Элоиз? — Можно тебя кое о чем спросить? — со страхом добавляю я и, чтобы успокоиться, вдавливаю ступни в мамин кремовый коврик. — Что… он тебе рассказывал? Про меня?

— Э-э, — говорит Элоиз и замолкает. И я понимаю, что у нее самой куча вопросов. — Не очень много. Знаю, что ты живешь в Нью-Йорке.

Как уважительно она произносит «Нью-Йорк»! Я закатываю глаза.

— Не в самом Нью-Йорк-Сити, — объясняю я. — Но это не очень далеко.

Приукрасить — это в духе папы.

— А-а, — говорит Элоиз, нотки разочарования — или даже неодобрения — слышатся в ее голосе.

Может, в ней есть немного снобизма? Однако на меня веет какой-то теплотой, будто мы давно знакомы. Оттого, что мы… родственницы? О боже. Мы родственницы. Голова кругом.

— И еще я знаю, что вчера был твой день рождения, — продолжает Элоиз, а я пытаюсь сосредоточиться на ее словах. — С днем рождения, — чуть натянуто добавляет она.

— Спасибо, — отвечаю я также натянуто, будто это самый обыкновенный вежливый разговор. — А когда день рождения у тебя?

— Двенадцатого июня, — отвечает она.

Летний ребенок, как и я. Но она Близнецы. Рожденные под этим знаком должны быть двуличными, что звучит не очень, но необязательно так уж плохо. У каждого человека есть разные лица для разных людей. Каждый человек таит в себе противоречия.

— Ты приедешь когда-нибудь во Францию? — в свою очередь спрашивает Элоиз. В ее тоне напряжение. Озабоченность. Будто она одновременно боится того, что я приеду, и хочет этого.

— Не знаю, — честно отвечаю я. Скользя взглядом по стенам комнаты, натыкаюсь на цитату из Гераклита. «Нельзя войти в одну и ту же реку дважды». — Этим летом не приеду, — уверенно говорю я. — Может быть, в другой раз.

Перспектива познакомиться с Элоиз — и с ее мамой — пугает, но уже не так, как вчера вечером. Элоиз молчит. Теперь моя очередь. С языка готов сорваться миллион вопросов. Может, спросить, не собирается ли она в Америку? Или часто ли она ходит в музей, чтобы взглянуть на Fille? Знает ли она, что я считала эту картину своим портретом? Как она относится к папе: любит, или терпеть не может, или и то и другое? Ненавидит ли она меня? Нравится ли ей рисовать — красками или карандашом — или фотографировать?.. Но прежде чем я успеваю о чем-то спросить, я улавливаю отдаленный мужской голос, он что-то говорит Элоиз. Папа.

— Подожди, не вешай трубку, — говорит Элоиз мне, потом обращается к нему. — Да, это Саммер. — Наверное, между собой они общаются по-английски. Вот почему она так свободно говорит. — Хорошо, — с неохотой говорит ему Элоиз. Потом обращается ко мне: — Он хочет поговорить с тобой.

Я киваю, будто она меня видит, и распрямляю спину.

— Не покажется… — Элоиз колеблется, явно ломая над чем-то голову, но потом все же выпаливает свой вопрос. — Не покажется ли тебе странным, если я добавлю тебя в инстаграме?

Мои брови ползут вверх. Я не ожидала такого вопроса. Но, опять же, я ничего этого не ожидала.

— Это было бы странно, — отвечаю я. — Но и все остальное тоже странно.

И я смеюсь — просто ничего не могу с собой поделать. И Элоиз тоже смеется. И нет более подходящей реакции на этот абсурд, чем смех. Никогда бы не подумала, что буду сидеть здесь, на маминой постели, и болтать с девочкой из Франции, которая совершенно случайно оказывается… Моей полусестрой.

Я наконец позволяю этой мысли завладеть сознанием. Теперь можно выдохнуть. Не уверена, что принимаю эту мысль, но хотя бы могу прокручивать ее в голове. Полусестра. Все-таки Элоиз мне не чужая. Моя полусестра. Сестра-призрак. Только она теперь не такая уж и призрачная.

— Пока, Саммер, — говорит Элоиз.

— Au revoir, — отзываюсь я. И мне кажется, будто это в каком-то смысле только начало разговора. Нам нужно задать друг другу еще столько вопросов.

Элоиз передает трубку отцу. И уже через секунду он на связи.

— Привет, — начинает он, в голосе облегчение и усталость. — Услышав внизу звонок, я молил Бога, чтобы это была ты. — Он замолкает. — Может, по скайпу поговорим?

— Нет, — отказываюсь я. Специально не стала по скайпу звонить.

— Ну хорошо, — быстро соглашается папа, хоть он и разочарован. — Рад, что вы с Элоиз немножко поговорили.

— Да-а, — отзываюсь я. Пальцем ноги я провожу линию на мамином коврике. Непонятно почему, глаза наполняются слезами. Значит, рано я решила, что выплакала все на год вперед.

— Я знаю, что обидел тебя, — мягко начинает папа. — И маму тоже. — Это признание только усиливает желание разреветься. — Понимаю, что извинениями всего не поправишь. А мне много чего предстоит поправить. Много чего выстроить заново. Но я бы очень хотел снова завоевать твое доверие. — Он сглатывает слюну. А вдруг он тоже плачет? Эта мысль немного пугает меня.

Родителям плакать не положено. И бояться не положено. Врать тоже. Правда ведь? Мне казалось, я знаю все правила. Но выяснилось, что правил нет.

— Пока не могу себе этого представить, — говорю я папе, вытирая влажные щеки.

— Понимаю, — отвечает он, вздохнув. — Давай постепенно, шаг за шагом. Знаешь… — Я жду продолжения. Не исключено, что будут еще неожиданные сюрпризы. Неожиданные сюрпризы. Тетя Лидия точно сформулировала. — Я мог бы приехать в Хадсонвилл этим летом. Например, в начале августа. Что ты насчет этого думаешь?

— То есть через две недели? — спрашиваю я, глядя в мамино окно. Небо подсвечено розово-оранжевым, скоро сядет солнце. Интересно, как будет здесь с папой. — А зачем?

— Я думаю, нам будет полезно увидеться, — объясняет папа. — Лично. Поэтому-то я и хотел, чтобы ты прилетела во Францию, — продолжает он. — И при личной встрече я бы рассказал тебе наконец всю правду. Хватит уже мне вести двойную жизнь.

Двойная жизнь. Прямо как в фильме про шпионов. Криминал, темные делишки. И это про моего папу, про его дела. Он пытался вести двойную жизнь, но оказалось, что это невозможно. В конце концов приходится выбирать, по какой дороге пойти.

— Саммер? — зовет папа, потому что я молчу. — Ты не будешь возражать, если я приеду? — спрашивает он. — Скажу сразу, когда я разговаривал с твоей мамой, то поделился с ней этой мыслью, и она вроде не возражает… — Он осекается, но явно не теряет надежды.

— Я не против, — наконец говорю я. Что сейчас мне еще остается — только быть не против. Это не значит, что я простила отца или поняла его действия. Но я готова дать ему возможность высказаться.

Выдохнув, отец благодарит меня. Говорит, что завтра позвонит маме обсудить детали и забронирует билет.

— Ты ведь знаешь, я люблю тебя, — говорит он. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — отвечаю я. Не могу сказать: «Я тоже тебя люблю». Пока не могу.

Повесив трубку, я рассеянно бреду в свою комнату. Кладу распечатку папиного письма с номером телефона на стол. Смотрю на постер Ренуара с сестрами у фортепиано и чувствую укол в груди. Картина больше не кажется мне по-детски наивной. Но, наверное, пришло время перемен. Я снимаю постер со стены, там теперь пустота. Надо придумать, что туда повесить.

Поставив руки на бедра, я оглядываю комнату и замечаю свое отражение в треснутом зеркале. Вот она я: развалившийся узел на макушке, мокрые щеки, лицо как с картины Пикассо, голубая маечка, одинокий плетеный браслет. Фрагментарная картинка отражает, как прошел день. Разговор с папой, с Элоиз — все это сейчас у меня перед глазами.

Я вспоминаю, что накануне вечером тетя Лидия рассказала мне о нашем последнем задании: это будет автопортрет. Ко мне — удивительное дело — приходит вдохновение, и я лезу в рюкзак. Достав камеру, я нацеливаю ее на отражение в зеркале и делаю снимок. Автопортрет. Саммер, осколки. Я улыбаюсь. В этом что-то есть. Получается, мне не нужно, чтобы папа нарисовал мой портрет. И чтобы тетя Лидия сфотографировала меня, хотя мне очень нравится подаренное ею фото. Я могу сама себя запечатлеть.

Уже начинает темнеть, когда я с камерой и телефоном сажусь за стол. Подсоединив камеру к ноутбуку, я загружаю на него все фотографии. Будто передо мной разворачивается в обратном порядке мое лето: вот место для купания, вот почтальон в Нью-Йорк-Сити, вот мокко со льдом. Но лето ведь не кончилось. Я могу сделать еще много фотографий.

Отправив несколько фоток себе на телефон, в том числе и автопортрет, я загружаю их в инстаграм. Если Элоиз все-таки добавит меня, то сможет их увидеть. Просматривая ленту, я слышу сильный раскат грома. Отложив сотовый, я встаю и вглядываюсь в темноту за окном. Вдруг начинается ливень, вода льется с неба, громко падая на землю, будто выплескивается из гигантских ведер. Кажется, на сегодня в прогнозе не было дождя.

Я спешу из своей комнаты, чтобы успеть закрыть окна в гостиной. Но они уже закрыты. Наверное, мама вернулась. Неудивительно, что я ничего не слышала: я была погружена в телефонный разговор и в фотографии.

— Мам? — зову я, заглядывая в кухню.

В углу Ро лакает из миски воду, но мамы нет. Может, она у себя? Посмотрев в забрызганное дождем окно, я пытаюсь разглядеть крыльцо. Мама там, сидит на мягкой скамейке.

— Мам? — повторяю я взволнованно, когда открываю дверь и выхожу. Наверное, надо было захватить зонт, но на крыльце сухо: крыша над ним достаточно большая, чтобы защитить его от стихии. Дождь потоками льется со всех сторон.

— Иди сюда, — говорит мама и машет мне. У нее на коленях скрепленные листы бумаги и отточенные карандаши. Наверное, проверяла здесь работы студентов, она часто так делает летом. — Смотри, как классно! — говорит она, когда я подхожу. — Можно наблюдать грозу.

Я устраиваюсь рядом. Воздух прохладный, и я растираю руки. От удара молнии небо белеет, это похоже на гигантскую фотовспышку. Снова раздается сильный раскат грома, и кажется, что содрогается весь дом. В тот вечер, когда я чуть не улетела во Францию, была такая же мощная и дикая гроза. Сказать маме, что я говорила с отцом? И согласилась на его приезд в Хадсонвилл? И что по телефону познакомилась с Элоиз? Все это может подождать, хотя бы до завтра. А сейчас хочется просто сидеть и молчать под раскаты грома. Это настоящее облегчение.

— Я виделась с Лидией, — через некоторое время говорит мама. Сняв очки, она вытирает стекла подолом розовой блузки. — Она спрашивала о тебе. Хоть и предполагала, что ты не придешь на занятия, но все-таки беспокоилась.

Спасибо тете за понимание, за заботу. Мне так надо поговорить с ней, по-настоящему поговорить, и поскорее. Хочу услышать историю про маму и папу с ее точки зрения. Вообще надо получше ее узнать. Очень надеюсь, что все это получится.

— И что ты ей сказала? — спрашиваю я маму. Поставив босые ноги на скамью, я обнимаю руками колени.

Мама, взглянув на меня, гладит мою руку.

— Сказала, что с тобой все в порядке. Будет все в порядке.

Я киваю. Молния огромным трезубцем раскалывает небо. Я представляю себе тетю Лидию. Наверное, она у себя дома, тоже наблюдает за молнией. Может, даже хочет ее сфотографировать. А Руби тоже видит? А Хью, если уже вернулся из Ди-Си? Остин? Скай? Весь Хадсонвилл?

В каком-то смысле гроза разразилась только для нас с мамой. Вспоминается старая поговорка: молния никогда не попадает в одно место дважды. Я знаю, это скорее не о молнии, а о том, что ничего не повторяется.

— Как ты думаешь, — продолжает мама, пытаясь перекричать дождь, — не стоит ли тебе поговорить с кем-то… с профессионалом? — Она снова смотрит на меня.

— Типа, с психотерапевтом? — Я вопросительно смотрю на нее. Когда родители Руби развелись, ее и Раджа сразу же направили на сеансы психотерапии. Тогда я им почти завидовала.

Мама кивает, взгляд ее карих глаз задумчивый.

— Мне лично это помогает. Подумай на всякий случай.

— Обязательно, — обещаю я.

Изучая мамин профиль, я беру ее за руку. Конечно, я еще не совсем простила маму. Но, как сказал папа, надо двигаться вперед постепенно, шаг за шагом.

Во время разговора с Элоиз я переживала, что у нее полная семья. А теперь я понимаю, что и у меня тоже. У меня есть мама. А у мамы я. У нас есть тетя Лидия, Макс и все остальные, кто нас поддерживает. Все вместе мы составляем одно целое.

— Смотри, — вдруг говорит мама, ее глаза расширяются. Она указывает вперед, и я перевожу взгляд туда.

Гроза прекратилась. Закончилась так же быстро, как и началась. Несколько дождевых капель падает с деревьев на землю, в лужах отражается лунный свет. Вечер тихий и безветренный.

— Разве… разве это возможно? — спрашиваю я у мамы, глядя на нее в полном изумлении.

Мама пожимает плечами.

— Все возможно, — говорит она.

Я разглядываю знакомую улицу, красивую и сверкающую после грозы. Она не такая, как обычно. Я вспоминаю, что Рен рассказывала про Эмили Дикинсон: та никогда не покидала родного города, но очень глубоко понимала мир. Наверное, не важно, куда ты едешь, важно, что ты видишь.

Мое лучшее лето. Я связывала его с Францией. Но если бы можно было прокрутить время назад, поменяв дом на Францию, согласилась бы я? Теперь уже не уверена. Если бы я улетела во Францию, то так бы и не увидела водоема, не попала бы на курс фотографии, не научилась бы не бояться Хью Тайсона. Запрокинув голову, я вглядываюсь в небо. Облака рассеялись, и во всей своей красе показались звезды. Их так много — они заполняют все иссиня-черное небо.

— Расскажи, мам, — говорю я, будто снова стала маленькой и прошу сказку. — Расскажи мне какую-нибудь теорию. Вроде той, что о параллельных вселенных.

Мама — она тоже глядит на небо — тихо смеется.

— Ну, — начинает она, — некоторые философы, некоторые ученые считают…

У меня по спине пробегает приятный холодок, когда я слушаю маму, глядя на звезды. Там, наверху, так много неизведанных тайн! Да и здесь, внизу, тоже их немало. Всех их мне никогда не узнать, но, наверное, это нормально. Пожалуй, так и должно быть.

ПЕРСИКОВЫЙ ДОМ С ЗЕЛЕНЫМИ ставнями выглядит пустым. Убегая вчера, я не взяла ключ. Внутри все сжимается, и я стучу в дверь. Тишина. Стою на пороге, точно в первый день, сердце выскакивает из груди. И сразу, как и в тот день, замечаю движение в окне второго этажа. Кружевная занавеска колеблется, появляется бледное лицо Элоиз. Она смотрит на меня, и я, затаив дыхание, смотрю на нее, гадая, о чем она думает.

Занавеска возвращается на место, входная дверь открывается. На пороге Вивьен: рыжеватые, собранные в низкий хвост волосы, ясные голубые глаза, элегантная полосатая рубашка и укороченные черные брюки. Я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. Жизнь движется по кругу, все повторяется. Глаза Вивьен расширяются.

— Саммер, — тихо говорит она. Сам-эйр.

Она делает ко мне шаг, будто хочет обнять или поцеловать в щеку, но в итоге не решается. Я смотрю на нее. Вот она, женщина, разбившая мою семью. Я должна ее ненавидеть. Мне должно хотеться кричать на нее, толкнуть ее. Сказать ей, чтобы не разговаривала со мной и не смотрела на меня. Но формальная вежливость почему-то рассеивает злость. Вивьен — незнакомка. Так же было, когда мы с мамой в прошлом году поехали на машине в торговый центр и какой-то парень сзади врезался в нас. Мама вышла, чтобы обменяться с ним данными по страховке, и они были удивительно вежливы друг с другом. Ах, вы чуть не убили меня или чуть не сломали мою жизнь, но ничего личного, давайте вести себя цивилизованно! Интересно, если маме и Вивьен когда-нибудь доведется встретиться, мама поведет себя так же?

— Ты отца не встретила? — спрашивает Вивьен.

— Что? Где? — В смятении я оглядываюсь через плечо.

— Он ушел минуту назад, — говорит Вивьен. Выйдя на порог и сощурившись, она изучает Рю-дю-Пэн. — Вы разминулись с ним? — Ее сильно смущает это таинственное обстоятельство.

Но никакой тайны нет. Мы разминулись с отцом, потому что я приняла молниеносное решение заскочить в булочную. Пока я была там, он был здесь. Но зачем?

— Куда он ушел? — спрашиваю я у Вивьен и кисло добавляю про себя: «Снова уехал в Берлин?» Я бы не удивилась.

Вивьен прижимает руки к груди.

— За тобой. Забрать тебя из дома Касселей. Жак Кассель — он вчера вечером звонил Элоиз и сказал, что ты там.

— А-а, — мямлю я.

Я чувствую себя преданной, когда представляю, как Жак в своей комнате тайно по телефону рассказывает Элоиз обо мне. Уверена, он не хотел, чтобы мой отец волновался, и потому думал, что поступает правильно. Я закатываю глаза.

— Ton père[67], папа чуть с ума не сошел, — говорит Вивьен, будто прочитав мои мысли. Будто я почему-то должна переживать за папу. — Я просила его подождать хотя бы до утра. Он всю ночь не спал. — Замолчав, она трет виски руками. — Никто из нас не спал.

Я снова смотрю на окно Элоиз. Занавеска не двигается.

— Зайди, пожалуйста, — просит Вивьен и делает шаг в дом. — Я позвоню отцу на мобильный, скажу, что ты здесь.

Посомневавшись, я вхожу в прихожую. Интересно, что Вивьен про меня подумала в тот первый день. Вот та самая, другая дочь, не ведающая тайны, которой, как привидениями, окутаны стены этого дома. Было ли Вивьен меня жаль? Разбирало ли ее любопытство? Волновалась ли она, боясь сказать не то, что надо? Вот почему она старательно соблюдала дистанцию по отношению ко мне.

— Ты хочешь… э-э, есть? — теперь спрашивает меня Вивьен, нервно разглаживаю складку на полосатой рубашке.

Я отрицательно качаю головой и сухо улыбаюсь, представив себе, как мы все весело уплетаем круассаны, запивая горячим шоколадом.

— Я, пожалуй, пойду наверх, — говорю я, желая избежать нарастающей неловкости. Вивьен, похоже, чувствует облегчение: она кивает и тихо говорит, что собиралась на фермерский рынок. Секунду мы стоим неподвижно и просто смотрим друг на друга, на ее лице отчетливо заметны волнение и нерешительность. Наконец я отворачиваюсь. И уже поднимаюсь по лестнице, когда слышу ее невнятное «Je suis désolée».

Я знаю: это значит «прости меня». И что мне ответить? Ничего, не волнуйтесь, все хорошо, ça va? Я не отвечаю. Просто иду вверх по лестнице, а Вивьен смотрит мне вслед. Поднявшись на площадку, я с тревогой бросаю взгляд на закрытую комнату Элоиз. Не дыша, захожу в свои средневековые покои и плотно закрываю дверь.

«Займись чем-нибудь», — говорю я себе, беру из угла свой пустой чемодан и расстегиваю его. Выдвинув расшатанный ящик, я достаю несколько маек. Пока я в движении, меня не поглотит темнота. И я не буду слишком много думать о том, что произойдет, когда папа вернется домой и мы с ним поговорим. Когда я собираю свою сумку-шопер (паспорт, кошелек, мятые после полета журналы, жвачка), в дверь стучат. Я замираю.

— Папа? — говорю я, но тут же ругаю себя за то, что не назвала его Недом. Это показало бы, насколько чужой ему я себя чувствую.

Ручка поворачивается, и дверь открывается. Но на пороге не Нед Эверетт. Это Элоиз.

— Привет. — Голос звучит натянуто, как и в предыдущие дни. Хотя в предыдущие дни Элоиз вообще не заходила ко мне в комнату, чтобы что-нибудь сказать.

— Привет, — эхом отзываюсь я так же сухо, сжимая в липкой ладони упаковку жвачки.

Она стоит на месте, руки опущены — та же поза, как на маковом поле пять лет назад. Выражение лица тоже детское: открытое и настороженное одновременно. Нет и следа ее обычной усмешки. Золотистые локоны спутаны, а под глазами черные круги. Белый сарафан помялся, как будто она спала, не раздеваясь, или, как сказала Вивьен, не спала совсем, а розовый лак на ногтях облупился.

Не скрою, я про себя торжествовала, глядя на ее небезупречный вид. Но появилось и другое чувство, от которого у меня внутри все похолодело. Я вижу сходство. То, о чем говорил Жак. Оно едва уловимое, но все же есть: и линия плеч, и изгиб бровей, и волосы, обрамляющие лицо, — они светлее и не такие непослушные, но все же очень напоминают мои. Мы похожи. Дрожа всем телом, я делаю шаг назад. Элоиз всегда казалась мне какой-то потусторонней. Наверное, где-то глубоко внутри я чувствовала: если пригляжусь получше, то замечу то, что вижу сейчас. Возможно, это мне и не давало покоя. Но тогда казалось, что будет спокойнее, если я свои подозрения и вопросы оставлю при себе.

Элоиз делает шаг вперед и бросает взгляд на кровать, где разложены мои вещи и лежит раскрытая сумка-шопер.

— Куда ты? — спрашивает она, нахмурившись. — Уезжаешь?

— Тебе-то что? — огрызаюсь я и, круто развернувшись, бросаю в сумку упаковку жвачки. Мне бы хотелось, чтобы Элоиз ушла из моей комнаты.

— Ну и ладно, — не менее резко, с уже знакомым мне раздражением отвечает она. — Уж прости, что я беспокоилась о тебе. Хотела узнать, как ты справляешься после… — Она замолкает, и ее дыхание учащается.

У меня сжимается сердце.

— А как ты думаешь, я справляюсь? — тихо говорю я.

Элоиз вздыхает. Я думаю, что она сейчас развернется и наконец оставит меня в покое. Но вместо этого она садится на краешек кровати, осторожно отодвинув путеводитель по южной Франции, который, видимо, мне больше не нужен. Я начинаю сердиться и уже подумываю сказать Элоиз, чтобы встала и ушла. Но меня вдруг охватывает сильная усталость. Я вздыхаю и тоже сажусь, правда, не рядом с ней. Камера лежит между нами, как разделитель. Довольно долго мы обе молчим, и слышен лишь птичий щебет в саду.

— А ты когда узнала? — спрашиваю я, глядя на разбитое зеркало прямо перед собой.

Элоиз пытается отковырять лак с большого пальца.

— Точно не помню, — говорит она. — Просто… знала всегда. С очень маленького возраста. Это… не было тайной.

Смотрю на нее и не понимаю.

— Просто знала всегда? — повторяю я в шоке. Как это — жить, зная о существовании за океаном второй семьи отца. — Что он… что у него… — Я не договариваю, у меня язык не поворачивается договорить.

Элоиз кивает.

— Когда я была маленькая, он… — Элоиз бросает на меня быстрый вопросительный взгляд, как бы проверяя, можно ли при мне упоминать отца. Я не возражаю, и она продолжает. — Он больше времени проводил в Америке. Я знала, что он с тобой и твоей мамой. И принимала это как само собой разумеющееся.

— Но… — продолжаю за нее я, уже предчувствуя, что будет дальше.

Элоиз снова берется отдирать лак, как будто ей обязательно надо выполнить это важное задание.

— Когда стала старше, появилось неприятное чувство, — быстро объясняет она. — Никому из друзей я об этом не рассказывала, и я понимала почему: было как-то стыдно. А еще меня разбирало любопытство. Хотела узнать о тебе. — Она снова смотрит на меня, ее щеки горят.

Я тоже покрываюсь румянцем. И представляю себе маленькую Элоиз — девочку с картины Fille. Ей хочется узнать обо мне, а я тем временем делаю уроки, остаюсь ночевать у Руби и гоняю на велике туда и обратно по Грин-стрит, ничего не зная ни о какой девочке во Франции.

— А что ты знала? — спрашиваю я. Глядя вниз на наши босые ноги, которые стоят рядом на деревянном полу, замечаю, что пальцы у нас одинаковые — длинные и тонкие. На ум приходит непрошеное слово «сестра», но я с силой выталкиваю его.

Рядом со мной Элоиз пожимает плечами.

— Я знала, как тебя зовут и что ты живешь где-то в Нью-Йорке. Вот и все. Поискала онлайн — социальные сети и все такое, но у тебя везде закрытый профиль. Пыталась выяснить побольше у него, но он особо не распространялся. Сказал только, что это тайна и что ты обо мне не знаешь. Поэтому мне нельзя выходить с тобой на связь.

Она с трудом выдыхает и хмурится. Даже не знаю, что хуже: когда что-то держат в тайне от тебя или когда ты сама — тайна.

— И вдруг, — продолжает она, возвращаясь к своим ногтям, — этой весной он сказал нам, что ты приедешь. Сказал, что остановишься на лето у нас дома в Провансе и он расскажет тебе правду.

Я вздрагиваю. У нас дома. Смотрю в окно на цветущий сад. Это дом не только папы, это их с Вивьен и Элоиз дом.

— И вдруг, — продолжает Элоиз, и ее уже не удержать, — ты стала реальной. Даже слишком. Я испугалась. — Она поднимает взгляд, ее синие глаза стали огромными. — Он установил всякие правила. Нам с мамой не разрешалось тебе ничего говорить. Сказать должен был… он. Нам надо было притворяться гостями в своем же доме. Вся моя жизнь перевернулась с ног на голову. Я стала ненавидеть мысль о твоем приезде. Я стала…

Она замолкает. Наверное, не находит нужных слов. Чем дольше она говорит, тем заметнее ее французский акцент, хотя английский по-прежнему прекрасный. А как же иначе? У нее отец — американец.

— Я стала ненавидеть тебя, — завершает она свой рассказ.

Она пристально смотрит на меня, и в выражении ее лица столько незащищенности и столько боли, что и я не могу отвести взгляда. Мне обидно, но я все понимаю. Я бы себя тоже возненавидела. Я же ненавижу Элоиз. Или нет? Наконец я прерываю игру в гляделки и перевожу взгляд на свой разряженный мобильник, он здесь же, на кровати.

— Знаешь, я не должна была полететь, — говорю я и провожу пальцем по пустому экрану. — Он позвонил, чтобы остановить меня, но… было поздно.

— Я знаю, — тихо говорит Элоиз, изучая большой палец. — Когда он уезжал в Берлин, он сказал нам, что собирается отложить твой приезд. Я почувствовала сильное облегчение. — Она срывает весь лак одним движением, на ногте теперь ничего нет. — У меня были страшные перепады настроения. Я постоянно плакала, и так продолжалось в течение нескольких недель. А вообще я редко плачу…

— Я тоже, — перебиваю я. — Но только, похоже, не этим летом.

Губы Элоиз трогает едва заметная улыбка. Интересно, она сейчас готова разрыдаться, как и я? Я вспоминаю, как она плакала в душе.

— И я приехала, — заключаю я, будто укладывая на место последнюю деталь головоломки, — а ты этого не ожидала?

Она энергично кивает, волосы попадают в глаза.

— И почувствовала… сильную обиду. Ты будто какое-то существо из рассказанной мне в детстве сказки — и вдруг появляешься в моем доме.

Я издаю смешок:

— Существо? Что, огр?

Элоиз опять улыбается той своей едва заметной, нерешительной улыбкой.

— Да нет, — говорит она. — Ты была такая милая.

От изумления я открываю рот, но она продолжает тараторить, и я не могу вставить ни слова.

— И умная. И вела себя как дома. Помнишь, тогда в студии ты сказала, что пришла первой. Это меня так разозлило. Хотя ты ведь и есть первая…

Она замолкает и смотрит на меня. Первенец. Я знаю, мы обе об этом подумали, объединившись в эту неловкую минуту. Потом Элоиз продолжает.

— И моя мама: она хотела, чтобы я относилась к тебе приветливо и доброжелательно, но я не могла. Мне казалось, ты явилась, чтобы отобрать то, что принадлежит мне. — Элоиз всплеснула руками. — Ты отобрала даже Жака!

Я моргаю в ответ.

— Жак… был твоим?

Она пожимает плечами, лицо заливает румянец.

— Нет. Мы не встречались. Но он мне нравился, — признается она, еще гуще краснея. — Хотя я приезжаю в Ле-дю-Шеман уже много лет, с Жаком познакомилась лишь этим летом. После занятий мы с друзьями заходим в Café des Roses, и он всегда заигрывает со мной. Я думала… — Она снова пожимает плечами.

Взяв лежащую между нами камеру, я верчу ее в руках.

— Жак и не мой тоже, — с легкой грустью замечаю я. — Ну, больше не мой. А может, никогда и не был моим. По-моему, ему нравится заигрывать с разными девочками, — добавляю я, размышляя вслух.

Элоиз закатывает глаза.

— Многим французам это нравится, — соглашается она. — Это… как у вас говорят? И проклятие, и благословение?

Вопреки всему я смеюсь. Элоиз тоже смеется, и это не язвительный, а настоящий смех. Я вспоминаю, какой она была беззаботной и радостной, когда смотрела фейерверк. Мне кажется, будто занавес приподнимается и передо мной предстает другая Элоиз — та, которую я еще не знаю.

В дверь стучат. Я не закрыла ее, когда пришла Элоиз, и теперь, повернув голову, вижу на пороге папу.

— Девочки, привет, — мягко говорит он.

Выглядит он устало: воспаленные глаза, осунувшееся лицо, на подбородке темнеет щетина. На нем вчерашняя одежда, волосы торчат. Но заметив, что мы с Элоиз сидим рядом, он улыбается. Ведь он, наверное, и не мечтал увидеть нас вместе.

— Саммер, я так рад, что ты вернулась, — говорит он. — Есть хочешь?

Вот когда в нем просыпается отцовский инстинкт. Я, сжимая в руках камеру, отрицательно качаю головой.

— Ладно. — Он кивает мне, явно отмечая мое нарастающее недовольство. — Если захочешь поговорить, я в студии. — Он кивает и Элоиз. — До скорого, девочки.

Он уходит, но в комнате витает дух его присутствия. Я стараюсь осознать, что он у нас с Элоиз один на двоих. Он наш отец. И всегда им будет.

— Как ты его называешь? — спрашиваю я, прерывая молчание.

— Papa, — отвечает она, ерзая на кровати, то скрещивая, то распрямляя ноги. — А ты?

— Папа, наверное. — Я пожимаю плечами. — Хотя подумываю, не перейти ли на Неда. — Я переворачиваю камеру и нажимаю на кнопку, чтобы взглянуть на последний снимок. Это вечерний бульвар Дю-Томп, все сверкает огнями.

— Можно посмотреть? — спрашивает Элоиз и придвигается ко мне.

Я напрягаюсь и хочу отодвинуться, но передумываю. Просто поворачиваю камеру так, чтобы ей был виден экран.

— C'est[68] классно! — Элоиз говорит почти как Жак. Она одобрительно наклоняет голову. — А еще есть?

Я пролистываю кадры назад. Французские снимки возникают в обратном порядке, как в машине времени: голубые океанские волны в Каннах, Жак улыбается, опершись о припаркованный мопед, мост в Авиньоне, кипарисы и подсолнухи, маковое поле…

Я замираю. У меня перехватывает дыхание. Смотрю на Элоиз, гадая, скажет ли кто-то из нас что-нибудь о маках или о картине. Неловкая тема. Если Элоиз и думает о Fille, по ней не скажешь. Она поднимает на меня широко раскрытые глаза.

— Саммер, — говорит она, — фотографии просто потрясающие.

Я в некотором смущении выключаю дисплей.

— Спасибо, — отвечаю я. — Но в них нет ничего особенного. С такой шикарной камерой кто угодно сфотографирует…

— Не кто угодно. — Элоиз протестующе мотает головой. — Поверь мне. Мои родители — художники. Ну то есть… ты и так знаешь. — Она краснеет, но продолжает. — Я практически всю жизнь провела в художественном классе. Правда, я не так хороша, как хотелось бы маме. — Она закатывает глаза. — Так или иначе, суть в том, что я узна́ю настоящего художника.

— Художника? — повторяю я и скептически усмехаюсь, но сразу замечаю серьезное лицо Элоиз. — Ой, — говорю я, — ты серьезно, что ли?

Элоиз кивает.

— Тебе бы где-нибудь выставляться со своими фотографиями, — добавляет она.

Я снова смеюсь.

— Где? В инстаграме? — Сказав это, я тут же понимаю, что мысль не так уж плоха. Вдруг мои фото и вправду лучше, чем я думала? Я ощущаю небольшой прилив гордости. Вдруг люди захотят увидеть их, узнать историю моего лета?

— Я обожаю инстаграм, — говорит Элоиз. Потом, глянув искоса, она нерешительно спрашивает: — Не хочешь меня добавить?

— Ладно, — отвечаю я, тоже нерешительно. — Твоя фамилия Эверетт? — Я замираю в напряженном ожидании.

Элоиз отрицательно качает головой.

— Лакур, — с улыбкой говорит она. — Мама была согласна только на такой вариант.

Я улыбаюсь в ответ. Элоиз Лакур. Приятно познакомиться. Но ее улыбка быстро блекнет. Наверное, как и я, Элоиз понимает, что все это закончится, не успев начаться.

— И что, ты уезжаешь в Нью-Йорк? — спрашивает она, глядя на мой собранный чемодан на полу. — Уже точно?

— Точно, — уверенно говорю я, радуясь своей решительности.

— А еще в Ле-дю-Шеман приедешь?

Я лишь пожимаю плечами. Я и правда пока не знаю.

— Или, может быть, в Париж? — предлагает Элоиз.

Париж. Точно. Там папа проводит осень, зиму и весну. И Вивьен с Элоиз тоже.

— Может быть, — отвечаю я. Об этом я пока думать не могу. Обо всем этом.

— Прости, пожалуйста, — тихо говорит Элоиз. Она переводит взгляд с чемодана на меня, и ее глаза полны слез. — За то, как я обращалась с тобой этим летом. Вообще-то я… не такая.

— Кажется, я уже это поняла, — говорю я и прикусываю губу, чтобы самой не расплакаться. Мое сердце, похоже, открывается. И объятия тоже.

Раньше я думала, что Элоиз похожа на Скай Оливейру. Сейчас мне трудно их сравнивать. Если только сама Скай не такая примитивная, какой кажется на первый взгляд. Такое вполне может быть.

Вытерев глаза, Элоиз торопливо поднимается.

— Ну что ж, не буду мешать собираться, — говорит она и, неуклюже наклонившись, одной рукой приобнимает меня.

Это так неожиданно, что я не успеваю обнять ее в ответ. И она направляется к выходу.

— Постой, — говорю я ей вслед. — Вот… раньше хотела сказать. Я не такая уж милая. Ты — это да.

Элоиз, наклонив голову, улыбается в ответ.

— Ну, мы же наполовину сестры, non?

Сестры. На этот раз я позволяю слову остаться. Полусестры. Как это смешно, будто две половинки целого. Но это и есть мы с Элоиз.

Элоиз выходит, и я слышу, что она возвращается в свою комнату. Я встаю и на минуту замираю, изучая свое отражение в разбитом зеркале. Ко мне приходит вдохновение, и я, поднеся камеру к глазам, делаю фото своего расколотого отражения. И тут у меня появляется одна мысль. Порывшись на кровати, я нахожу провод, чтобы подсоединить камеру к компьютеру. Стучусь к Элоиз и одалживаю ее мобильник, обещая сразу же вернуть. Немного поколебавшись, она дает мне его. Горячо поблагодарив ее, я вместе с телефоном, камерой и проводом спускаюсь в гостиную.

Там сажусь за стол и подсоединяю камеру к компьютеру. За окном над Рю-дю-Пэн ярко-синее небо. Я пересылаю все фотографии сама себе и за несколько кликов с помощью телефона Элоиз загружаю снимки в инстаграм. Это мой первый пост после отъезда из Хадсонвилла. Когда на экране появляются фотографии — снимки, сделанные из такси, и мой крутой расколотый автопортрет, — я испытываю чувство удовлетворения, будто завершила очень важное дело.

Я все еще пишу подписи, когда замечаю, что одна из фотографий — автопортрет — уже получила лайк и комментарий. От Хью Тайсона. Сердце замирает. «Классная фотка, Саммер, — пишет он. — А я тут впервые пошел на курс фотографии. Нам надо как-нибудь обменяться опытом». Лицо горит. Что это значит? Из-за моих снимков он решил, что я хожу на курсы фотографии? Он хочет встретиться?

Я кликаю на профиль Хью, будто это может дать мне подсказку. На последней фотке, размещенной несколько минут назад, окно гостиничного номера, выходящее на белый купол Капитолия. «Проснулся посреди ночи в столице и пишу плохие стихи. Как и завещали отцы-основатели», — говорится в подписи.

Я улыбаюсь. Раньше не замечала у Хью чувства юмора. Я вообще его плохо знаю. Интересно, что он сейчас делает в Вашингтоне, Ди-Си? И тут я набираюсь храбрости и, поставив лайк под его фоткой, пишу: «Ты там с президентом собрался встречаться, что ли?» Я откинулась на спинку стула. И горжусь собой — и сама не верю в реальность происходящего. Но знаю, что теперь, увидев Хью, уже не буду, как раньше, смущаться и пугаться.

Через секунду под моим комментарием появляется ответ. У меня внутри все замирает. Хью ответил! Получается, он в сети прямо сейчас, по ту сторону океана. «Ха-ха, не совсем, — пишет он. — Я с родителями приехал, скукотища. У тебя, похоже, лето проходит гораздо интереснее?..» Я улыбаюсь во весь рот. Хоть это и невозможно, я как-то общаюсь с Хью Тайсоном. И у меня получается! Я могла бы продолжить, ответив на его комментарий. Но решаю, что пока хватит. Во мне зарождается надежда. Может, мы с Хью продолжим разговор в Хадсонвилле. Лично. Так, пожалуй, будет даже лучше.

Все еще широко улыбаясь, я выхожу из инстаграма и по привычке заглядываю в почту. Одно непрочитанное письмо, отправлено вчера. От Руби. «С днем рождения, лапочка. Надеюсь, ты волшебно проводишь время во Франции. Прости, что я этим летом не слишком часто выхожу на связь. В глубине души мне кажется, нам полезно побыть на расстоянии. Не знаю. Но мне тебя не хватает. Нам надо будет столько всего друг другу рассказать, когда ты вернешься. Люблю тебя, Руби».

Я выдыхаю. Только вчера я подумала, что вдали от Руби обрела чувство свободы. Теперь понятно, что она испытывает то же самое, и это объясняет все происходящее со Скай-Остином-Генджи — ее новую жизнь — в инстаграме. Но старой обиды у меня больше нет, даже при том что Руби написала в конце не «люблю тебя дважды», а просто «люблю тебя». Наверное, это нормально. И при чем тут вообще «дважды»? Может, это что-то значило, когда мы были маленькие, но не каждой традиции суждено выдержать испытание временем.

Я закрываю ее письмо. Ответить пока не могу: сначала нужно переварить то, что написала она. Сейчас моя голова занята другим. Позвоню ей, когда вернусь и заряжу телефон. Тогда и расскажу про отца и про Элоиз. Про то, что целовалась с мальчиком и что переписывалась в инстаграме с Хью Тайсоном. Обо всем расскажу.

Мысли перескакивают с Руби на Хью, потом на Жака, с Элоиз на папу, пока я, пройдя по притихшему дому, выхожу на улицу. Босиком иду по мокрой траве в саду и толкаю скрипучую дверь сарая. Неужели только вчера я сделала здесь свое открытие? А кажется, будто это было целую жизнь назад. Как же я повзрослела.

Папа сидит за письменным столом, на котором теперь — благодаря мне — порядок, и перебирает старые бумаги. В пальцах зажата горящая сигарета, а это грозит пожаром. Ну и ладно. Пусть хоть дотла сарай сожжет.

— Здравствуй, Нед, — холодно говорю я, приблизившись. Новое обращение звучит непривычно. Он же папа.

Но это производит нужный эффект. Он резко вскидывает голову и моргает.

— Ох, Саммер, — хмурясь, отвечает он. Кажется, тоже постарел за один день.

— Я просто хотела сообщить, — говорю я, переминаясь с ноги на ногу на холодном полу сарая, — что уезжаю в Хадсонвилл. То есть сначала надо перезвонить маме и выяснить, какие есть рейсы, и потом…

— Солнышко, — говорит папа и тушит в пепельнице на столе сигарету. Он протягивает руку, как будто хочет взять мою, но я отхожу на шаг.

— Не называй меня, пожалуйста, солнышком, — говорю я, глядя на него. Почему я раньше не замечала, как меня раздражало это прозвище, каким пустым и бессмысленным оно всегда казалось.

Папа поднимает брови, будто не узнает меня.

— Я… хорошо, — бормочет он. — Я бы не хотел, чтобы ты называла меня Недом, но… что поделаешь…

— Что поделаешь? — повторяю я, дрожа. Я наконец-то выпускаю на волю все — всю боль, весь гнев. — Ты можешь быть честным. Ты можешь не врать и не обманывать. — Я давала себе слово не плакать, но проклятые слезы уже подступают к глазам.

— Солн… — Он сам себя обрывает и мотает головой. — Саммер. Послушай. Я прошу прощения. Я все понимаю. — Он поднимается из-за стола, держа в руке сложенный листок бумаги. Адамово яблоко ходит вверх-вниз. — Я плохо поступил с тобой и с твоей мамой. Но чего я совершенно не хотел — это обидеть тебя. Или ее.

— Извиняться уже поздновато, папа, — говорю я и обхватываю себя руками. В сарае прохладно от сквозняка. Хорошо, что остальных художников здесь сейчас нет, хотя даже если бы и были, я все равно говорила бы с отцом так же откровенно. Я устала от скрытности.

Папа прижимает руку к губам.

— Ты права, — тихо признается он. — Поэтому я и хотел, чтобы ты летом приехала во Францию, — объясняет он. — Наверстать упущенное время. Поскорее, чтобы успеть. Чтобы мне, наконец, объединить свои две жизни в одну.

Я смотрю на отца, удивляясь, что он так прямо признается в этом. В том, что жил двойной жизнью.

— Ну, я не желаю быть частью той, другой твоей жизни, — говорю я, хотя это и не совсем правда. Я думаю о своем разговоре с Элоиз. О Париже. Я не смогу забыть, что здесь, во Франции, у меня есть полусестра. Но все же сейчас я больше не хочу стоять и смотреть на отца, особенно здесь, в студии, где пахнет краской и скипидаром, где я прочитала имя Элоиз на обороте моего наброска, где мой мир раскололся надвое.

Я собираюсь уйти, но папа мягко ловит мою руку и разворачивает меня лицом к себе. Я опускаю глаза.

— Я хочу тебе кое-что показать, — говорит он, протягивая мне сложенный листок. — Просматривал старые альбомы с набросками, и вот… нашел.

Я с опаской — и можно ли меня за это укорять? — беру у папы листок и дрожащими пальцами разворачиваю его. Не сразу соображаю, что́ передо мной. А потом понимаю, что это набросок, который я никогда раньше не видела. Кудрявая большеглазая девочка растянулась на мягкой скамейке, в руках книжка. Девочка босая, в шортах и футболке, явно наслаждается летней свободой. Это я.

— Помнишь? — мягко спрашивает папа. — В Хадсонвилле?

Конечно, да. Я помню тот жаркий и влажный июльский день, комариный укус под коленкой, на задней стороне ноги, сосновый аромат в воздухе и книгу, которую читала, — «Гарри Поттер и принц-полукровка». Помню, как папа, опустившись на колени передо мной, попросил не двигаться, чтобы он мог сделать набросок. Я помню все.

Я киваю, но смягчаться не собираюсь. Я не хочу это делать. То, что отец нарисовал меня так же хорошо, как и Элоиз, ничего не исправит. Уже нельзя ничего исправить.

— Мне надо позвонить маме и заказать билет, — говорю я, возвращая набросок.

Прежде чем я успеваю повернуться и уйти, папа снова берет меня за руку.

— Саммер, я бы не хотел, чтобы ты улетала вот так, — говорит он. — Почему бы тебе не побыть во Франции еще немного? Пообщались бы. — Он вздыхает, разглядывая напряженное выражение на моем лице. — Я люблю тебя, — продолжает он. — Ты моя дочь. И этого факта не изменить.

Я не отвечаю. В горле ком.

— Понимаешь? — спрашивает папа, умоляюще заглядывая мне в глаза.

— Понимаю, — бормочу я, лишь бы отделаться от него.

Вырвав руку, я устремляюсь к двери сарая. Часть меня хочет, чтобы он снова последовал за мной, но этого не происходит.

В тот же вечер я приезжаю в аэропорт Марсель Прованс, и приезжаю вовремя. Это новое для меня ощущение: не надо торопиться, суетиться и беспокоиться. И не надо думать, чем бы заполнить время. Можно просто сидеть в зале ожидания и держать на коленях сумку-шопер, зная, что скоро пригласят на посадку. Маме удалось забронировать мне билет на самый ранний сегодняшний рейс. Я перевожу взгляд с настенных часов на окно, сквозь которое видно взлетную полосу, залитую розовыми лучами прованского солнца.

Оставив папу в студии, я не теряла времени даром: позвонила маме, вернула Элоиз ее мобильник, покончила со сборами. Когда папа вошел в дом, я тащила чемодан за собой вниз по лестнице.

Я пыталась убедить папу, что могу доехать на такси («Уже один раз доехала», — специально напомнила я), но он сам отвез меня в аэропорт. По дороге мы молчали, а когда подъехали к терминалу, папа сказал, что надеется на мое прощение и что хочет так много мне рассказать. Что именно, пока осталось тайной. Я коротко попрощалась и выскочила из машины.

«Никогда его не прощу», — с жесткостью думаю я сейчас. Над головой раздается треск, и представитель авиакомпании объявляет, что начинается посадка на рейс Дельта-202. Я встаю и вешаю на плечо тяжелую сумку-шопер. И тут замечаю их — маму и дочку, летевших со мной сюда. Только теперь с ними еще и папа. Мое сердце екает, я неотрывно смотрю, как эта небольшая семья, взяв вещи, встает в очередь. Это знак? Но даже если так, что он символизирует? Что, возможно, со временем, я смогу простить отца? Что и моя семья обретет целостность, раз мы все уже знаем правду? Даже не представляю.

Я предъявляю посадочный талон представителю авиакомпании и, шлепая вьетнамками, иду по длинному коридору, который ведет в самолет. Входя в салон, я тереблю одинокий плетеный браслет на своем запястье. Собирая вещи, я наткнулась на браслеты и вспомнила письмо от Руби. Тогда один браслет я надела на руку, а второй оставила в косметичке. Потому что пока я не разобралась в своих чувствах к Руби.

К счастью, на этот раз мое место у окошка, и можно, сделав из худи подушку, прислониться к стене. Маленькая элегантная пожилая француженка в соседнем кресле проблем точно не доставит, это очевидно. А та небольшая семья разместилась впереди, в нескольких рядах от меня. Самолет начинает рулежку, и я вспоминаю, что́ чувствовала перед отъездом из Хадсонвилла. Во мне тогда смешались дурные предчувствия и воодушевление, и я была уверена, что меня ждет лучшее лето в жизни.

«А на самом деле?» — спрашиваю себя я. Лайнер, разогнавшись, устремляется на максимальной скорости вперед. Его двигатели гудят. В каком-то смысле это ужасное лето: боль, обрушившаяся на меня вчера, когда я узнала правду, еще не утихла. Но потом я вспоминаю о Жаке, о вкусе pain au chocolat, который я ела в папином саду, о снимках, сделанных на фермерском рынке, и о том, как Элоиз сказала, что у меня получаются потрясающие фотографии.

А поступила бы я иначе, не поехала бы во Францию, если бы была такая возможность? Поменяла бы я это лето на другое? Самолет отрывается от земли, и я вдруг понимаю, что не знаю ответа. Об этом я размышляю весь долгий и тряский перелет через Атлантический океан, то засыпая, то просыпаясь. Каждый раз, открыв глаза, я прихожу в замешательство от розового солнечного света в салоне. Кажется, уже давно должна наступить ночь. Но из-за смены часовых поясов во время перелета мы из вечера сразу попадаем в вечер.

Когда мы начинаем снижаться, небо заволакивают облака, оно темнеет. А когда шасси касаются взлетной полосы (я облегченно выдыхаю: как хорошо вернуться на землю), начинается гроза. Небо рассекают зигзаги молнии, в крошечные иллюминаторы самолета стучит дождь. Пассажиры что-то ворчат про внезапно изменившуюся погоду, а у меня по спине пробегают мурашки: ведь вылетала я тоже в грозу. Погода была такой же, как сейчас, и мне от этого жутковато.

После полета все тело ломит, во рту пересохло. На выходе из салона впереди меня опять оказывается маленькое французское семейство, и я следую за ними получать багаж. Стараясь не потерять их в толпе пассажиров, я вдруг замечаю гораздо более дорогое мне лицо. Мама. С болтающейся из стороны в сторону сумкой-шопером я подбегаю к ней, и мы крепко обнимаемся. Ее черепаховые очки утыкаются мне в щеку, и я отстраняюсь, чтобы получше рассмотреть свою маму — ее красивые карие глаза и задумчивую улыбку. Мама выглядит более спокойной, чем обычно: ее лицо свежо и расслабленно. Возможно, причина в том, что между нами больше нет той великой тайны.

— Как ты повзрослела! — говорит мама, и я заливаюсь румянцем, понимая, что это не только в связи с шестнадцатилетием.

— А ты повеселела, — честно отвечаю я.

Мама улыбается еще шире.

— Нам о многом нужно поговорить, — продолжает она.

Хотела бы я знать, что́ именно мама имеет в виду. Но спросить я не успеваю, мама берет меня под руку, и мы отправляемся к багажной карусели. Чемоданы ездят мимо нас, круг за кругом.

— Знаешь, Саммер, — осторожно добавляет мама. — Я всегда говорила, что честность работает в обе стороны. Прости меня. Получается, я сама не была с тобой честной.

Я смотрю на нее, в горле ком.

— Что правда, то правда, — говорю я.

Мама кивает.

— И раз уж мы решили, что будем честными друг с другом, мне нужно тебе кое-что сказать.

Я напрягаюсь. Не уверена, что переживу еще один сюрприз.

— Звонил твой папа, — говорит мама.

Я не ожидала это услышать.

— Зачем? — кисло интересуюсь я. Появляется чемодан. Сделав шаг, я снимаю его с карусели.

— Ну… — Мама откашливается. — Он хочет приехать в Хадсонвилл. В начале августа.

— Этого августа? — С чемоданом в руках я разворачиваюсь лицом к маме.

Она кивает.

— Он сказал, что хочет побыть с тобой, ведь ты уехала так внезапно. И я не могу сказать, что не понимаю тебя, — говорит она, глядя на меня сочувственно. — Но дело в том, что я вообще-то верю ему. Думаю, на этот раз он действительно приедет.

— Правда? — с сомнением спрашиваю я. — С каких это пор ты веришь папе?

Мама, чуть улыбаясь, пожимает плечами.

— Знаешь, иногда проявляются и его хорошие качества. Как там говорят? Даже сломанные часы дважды в сутки показывают правильное время.

Я смеюсь и тоже пожимаю плечами. Пока что это все кажется нереальным — и папино обещание приехать, и воспоминания о моей поездке во Францию. В сумке-шопере вместе с камерой, паспортом и путеводителем лежат бутылочки лавандового масла и пакетики с ароматными травами. В понедельник я все-таки купила это на фермерском рынке. Сначала не хотела привозить домой сувениры, но сейчас довольна, что они есть. Пусть послужат напоминанием о том, что Ле-дю-Шеман мне не приснился. Голова тяжелая. Я зеваю, думая о своей кровати.

— Пошли, — говорит мама, забирая у меня чемодан. — Извини, — добавляет она, когда мы направляемся к выходу, — зонтика у меня нет. Грозу ничто не предвещало.

На улице льет дождь, а нам нечем прикрыться. Но я не боюсь. Знаю, что мама и я — мы вместе — доберемся до машины в целости и сохранности. Но когда мы выходим на улицу, дождя нет, будто кто-то щелкнул переключателем. Вечер безветренный и тихий, в лужах отражается лунный свет. Мы с мамой переглядываемся, на лицах удивление.

— А вдруг это знак? — спрашиваю я.

— Знак чего? — Мама смеется, мы идем к машине. — Того, что погода коварна и непредсказуема?

«Нет», — думаю я. Когда я улетала из Нью-Йорка во Францию, гроза прекратилась так же внезапно, как и сейчас. Это ведь не может быть простым совпадением? Вдруг это правда знак: круг замкнулся. Открывая дверь машины, я думаю о том, что скоро опять окажусь в Хадсонвилле. Буду просыпаться в знакомой комнате, буду гонять с теплым ветерком по Грин-стрит, как будто и не было никакой Франции. Но она ведь была, и она изменила меня навсегда, хотя я снова оказалась там, где все началось.

Я ЕДУ НА ВЕЛОСИПЕДЕ по Грин-стрит, теплый ветерок в волосах. И хотя это обычный жаркий августовский вечер, в воздухе ощущается едва заметная прохлада, пахнет свежестью, как будто после ливня, значит, скоро придет сентябрь. И так каждое лето: первый засохший лист на тротуаре, первая ночь без кондиционера. Мне всегда немного грустно от этих знаков: не люблю, когда лето заканчивается. Терпеть не могу бег времени.

Сейчас же, оставляя велик у банка, я не ощущаю привычного отчаяния. Это было сумбурное лето, лето сюрпризов и перемен. Потрясающее лето, да, но трудное. Поэтому часть меня рада спокойной прохладе приближающейся осени, смене сезонов. Мне есть чего ждать с нетерпением. Улыбаясь сама себе, я с камерой в руках перехожу на другую сторону улицы, к реке. Распущенные волосы небрежно откинуты назад, они непослушные и спутанные, но это приятно; вьетнамки шлепают по тротуару. Мой счастливый сарафан скользит по ногам, я до сих пор считаю его новым, хотя купила еще в июле.

Июль. Я останавливаюсь на берегу реки, пораженная. Неужели лишь в прошлом месяце, в день моего рождения, я узнала правду о папе и моя жизнь дала трещину? С одной стороны, кажется, что это было вчера. Но с другой — открытие будто произошло не в этой жизни. Скоро закат: небо над Гудзоном бледное, жемчужно-розовое. Быстро бегущая вода в реке, как всегда, серая. Но когда я подношу камеру к глазам и смотрю сквозь видоискатель, я замечаю оттенки персикового, голубого и зеленого — целая палитра оттенков мерцает в волнах.

«Я уже и забыл, каким красивым бывает Гудзон, — сказал папа, когда чуть раньше на этой неделе стоял здесь, на этом самом месте, рядом со мной. — В романтику Прованса влюбиться легко, но и здесь много красивого». Я кивала, думая о подсолнуховых полях и мощеных улицах. Прованс и Хадсонвилл — это два разных типа красоты. И один не лучше другого, они прекрасны каждый по-своему.

Пока фотографирую реку, вспоминаю папин визит. Папа приехал на четыре дня, он остановился в «Марриотте» возле торгового центра, взял напрокат машину, чтобы приезжать ко мне. В отличие от предыдущих визитов, в этот раз не было торопливых обедов в кафе и «Пока, солнышко!» на прощанье. Нет. Наоборот, мы часами сидели и болтали за гамбургерами в пабе Пи-Джея. Подолгу гуляли вдоль Грин-стрит, бродили по кампусу. Слонялись по торговому центру и ездили кататься на машине.

Во вторник вечером мама даже пригласила папу поужинать у нас дома, что меня просто поразило. Увидев, как он старается, она смягчилась. Кроме того, она теперь официально встречается с Максом, и поэтому настроение у нее в целом лучше. И я потихоньку привыкаю к новой реальности.

Я волновалась перед ужином с папой, но между родителями не было того напряжения, которого я боялась. Они оба смягчились: мы сидели и ели мамин мясной рулет, обмениваясь новостями, а Ро мяукал нам троим из-под стола. В каком-то смысле мы были семьей — разобщенной, но семьей. Я очень надеялась, что теперь, когда тайна раскрыта, все будет проще. При маме папа не говорил ни о Вивьен, ни об Элоиз, и я была ему за это признательна.

Когда мы оставались вдвоем, он прилагал все силы, чтобы ответить на мои вопросы, а их у меня была тонна. Об Элоиз, о Вивьен, о самих маме с папой, и о картине Fille. Конечно, не все его ответы меня устраивали. Иногда было трудно принимать правду. А некоторых тем он избегал, говоря: «Станешь постарше, поймешь», и мне оставалось только вздыхать.

Не могу сказать, что к тому моменту, когда он прощался со мной в среду, перед отъездом в аэропорт, мы залечили все раны. Нет, не залечили. И я не уверена, что когда-нибудь мы сможем это сделать. Как можно оправиться после такого шока? Но сейчас, стоя в угасающем золотистом свете, я чувствую, что некоторые шрамы этого лета начинают сглаживаться. Я чувствую зарождение чего-то нового. И делаю еще один снимок.

— Привет, Саммер!

С замиранием сердца я оглядываюсь, сжимая камеру, чтобы не уронить ее. Позади меня стоит Хью Тайсон: руки в карманах, за очками блестят серо-зеленые глаза. Он кивает сначала на камеру, потом на воду.

— Могу поспорить, что ты сделала классные снимки, — говорит он слегка хрипловатым голосом, чуть улыбаясь.

Ну почему мои щекам надо обязательно покраснеть?

— Спасибо, — отвечаю я, нервно переступая с ноги на ногу. Наступит ли когда-нибудь то время, когда я вообще перестану волноваться рядом с Хью Тайсоном? Впрочем, если подумать, я уже далеко продвинулась, став после всего случившегося этим летом намного храбрее, чем раньше. — Слушай, та фотка, что ты вчера выложил в инстаграм, классная, — добавляю я, поднимая на него взгляд.

Я все еще иногда шпионю за Хью в инстаграме, но с того дня, когда я разместила там свои снимки, использую приложение в основном в профессиональных целях. Пробую разные фильтры, изучаю аккаунты других фотографов. Некоторые из них, в свою очередь, подписались на меня, и теперь под моими постами много комментариев, особенно под автопортретом в разбитом зеркале. И я горжусь этим.

А еще в инстаграме я подписалась на Элоиз. «Дружба», конечно, слишком сильное слово для описания наших с ней отношений. Но мне кажется, я понемногу узнаю ее. Она время от времени что-то постит. Как-то выложила красивые фото из папиного сада: кусты роз, красный сарай, бассейн. Вчера — кадр с поездом: она возвращалась в Париж. Наверное, они все возвращались. Мне бы хотелось узнать, как Элоиз там живет. Я по-прежнему мечтаю когда-нибудь побывать в Париже.

— Центральный парк? — уточняет Хью. — Спасибо, я видел, что ты лайкнула. — У него на щеках тоже проступает легкий румянец, от этого мое сердце бьется еще быстрее. — Рад, что вернулся из Нью-Йорк-Сити, — добавляет он, потирая затылок. — Ну то есть мне нравится ездить туда на пару дней к двоюродному брату, но каждый раз я скучаю по Хадсонвиллу.

Он переводит взгляд на меня, и я закусываю губу, стараясь не показать, что нервничаю, и заставляю себя не искать скрытый смысл в его словах. Он сказал, что скучает по Хадсонвиллу. Не по мне. Так ведь?

— Ты сейчас куда? — спрашиваю я, не давая воли своему воображению с этими его «а что, если?», а то оно может далеко завести.

Хью указывает на ту сторону улицы.

— Хочу до закрытия успеть в «Между строк». Купить кое-какие книги к школе.

— А, — говорю я, вспоминая об учебе.

Близится начало одиннадцатого класса, осталось меньше трех недель. Я жду, что накатит волна страха, но ее нет. Наоборот, я пребываю в радостном возбуждении.

— Я с тобой, — выпаливаю я.

В «Между строк» я сто лет не заходила — с тех пор, как купила путеводитель по Южной Франции. Теперь он стоит на полке в моей комнате, его миссия выполнена.

— Классно, — говорит Хью, покусывая нижнюю губу и улыбаясь мне.

С камерой в руках я делаю шаг вперед, и мы вместе переходим улицу. Наши локти касаются друг друга, и внутри меня все замирает. Мы идем мимо «Лучше латте, чем ничего», и я бросаю взгляд внутрь помещения: Руби за прилавком в своем коричневом фартуке возится у кофемашины. Можно заглянуть туда после книжного, поздороваться, но особой необходимости нет. Мы все равно идем на пикник в Сосновом парке в эти выходные вместе с Элис и Инез.

На автомате я начинаю крутить плетеный браслет вокруг запястья. Я ношу не два, а один с самого моего дня рождения. Это кажется комфортным и естественным, как и должно быть с правильными решениями. Мы с Хью останавливаемся у «Между строк». Прямо перед нами завис в воздухе, загоревшись, жук-светлячок.

— Ух ты, смотри! — с детским восторгом говорю я, указывая на вдруг появившуюся искорку.

Глаза Хью тоже расширяются, как у любознательного ребенка.

— Да-а, жук-фонарик! — говорит он.

— Жук-фонарик? — эхом отзываюсь я, пытаясь поймать светлячка в свои ладони. Мы с Руби, когда были маленькие, гонялись за ними со стеклянными банками, но жучкам всегда удавалось ускользнуть. — Никогда не слышала, чтобы их так называли.

— Так поэтичнее, да? — спрашивает Хью, и я киваю, наблюдая, как жучок угасает и снова загорается. Он как маленькая молния, как волшебство.

Мне в конце концов удается поймать светлячка, теперь он жужжит в моих сложенных ладонях. Но я их раскрываю и смотрю, как жучок, свободный, удаляется, то вспыхивая, то затухая: тьма-свет, тьма-свет. На мгновение я задумываюсь, не знак ли это. Но чего? Разве во всем обязательно нужно видеть знаки? Иногда это просто течение жизни.

Я удовлетворенно вздыхаю. Хью берется за ручку двери, а я перед тем, как войти, оборачиваюсь к реке. Солнце начало садиться, уходить за горизонт. Ветер сдувает волосы мне на лоб, воздух будто наэлектризован.

— Подождешь? — спрашиваю я у Хью, поднимая камеру. — Хочу сделать одно последнее фото.

— Пожалуйста, — отвечает Хью, отпускает дверную ручку и становится рядом со мной. Он широко улыбается. — Не буду мешать работе мастера.

Я смеюсь и закатываю глаза, готовясь к снимку. Но что-то в задорном комплименте Хью, в близости с ним, в великолепном закате заставляет меня замереть с камерой в руке. Вдруг она выскальзывает, у меня перехватывает дыхание…

— Уф-ф! — Хью успевает выставить руку как раз вовремя для того, чтобы поймать камеру на лету. — Эй, поосторожнее там.

— Поосторожнее, — только и могу повторить я, еще не успев прийти в себя. Я чувствую, что Хью, спасая камеру одной рукой, другую положил на мою.

Мы вдруг оказываемся вплотную друг к другу, так близко, что я вижу родинку у его правого уха и могу детально изучить форму его полных губ. Так близко, что я практически могу почувствовать биение его сердца рядом с моим.

Хью смотрит на меня пристально, и… то ли это наэлектризованный августовский вечер, то ли закат, то ли жук-светляк… То ли мое лето, такое, каким оно было… Все вдруг кажется возможным. Во мне что-то просыпается, какая-то неизведанная раньше храбрость, и я неожиданно для самой себя поднимаю лицо и…

Я целую его. Целую Хью Тайсона. Губы у него мягкие и теплые, одновременно знакомые и чужие. Он отвечает на поцелуй, отвечает искренне, и его рука скользит вверх по моей руке, поднимается по шее и теряется в запутанных волосах. Закрыв глаза, я даю себе насладиться удивительным ощущением. Потом мы оба отстраняемся, покрасневшие, и я с облегчением отмечаю, что мы оба смущены, удивлены и рады. Сердце готово выскочить у меня из груди.

— Это, э-э, была благодарность, — на ходу придумываю я. — Ну, знаешь… за камеру.

Я протягиваю руку, чтобы взять у Хью Nikon, а он нежно накрывает мою ладонь своею.

— Тогда спасибо тебе за то «спасибо», — улыбаясь, подыгрывает он.

Мы так и стоим на тротуаре, широко улыбаясь и держась за руки. Я не хочу, чтобы это мгновение заканчивалось. Может, сделать фото? Нет, не надо. Я и так запомню.

Очень медленно и все еще держа Хью за руку, я поворачиваюсь и открываю дверь в «Между строк». Не знаю, что нас ждет. Откуда мне знать? Не знаю, что будет с Руби. С папой, мамой или Элоиз. Я даже не знаю, что будет завтра. Если я что и поняла этим летом, так это то, что ничего нельзя предсказать или спланировать. Я улыбаюсь и с легким сердцем вхожу в книжный магазин.