Вот это он правильно отметил. Ленке неймётся. Хоть она и ровесница Эмилии и Влекомова, а энергии, цепкости, расчётливости у неё — на дюжину таких простофиль хватит!

Эх, запоздала малость перестроечна! А то бы Елена Николаевна и Абрамовича за пояс заткнула! Ну, хорошо, хорошо! Будем считать это заявление художественной гиперболой. Но за карьеру её тёзки Батуриной не поручился бы.

Уж если кто-то чего-то добился за последние полтора десятка лет, то это — она! В материальной сфере, разумеется. При сопоставимых условиях, естественно.

Пенсионерка — а у неё за этот период три мужа перебывало! В том числе — один олимпийский чемпион.

Да что мужья!

Заиметь мужа — не проблема, проблема — поиметь с мужа.

Как умеем — так и имеем.

И эту проблему Елена Николаевна блестяще решила. Не только с мужем.

Не подумайте дурного. Квартирки сделала и себе, и дочке с зятем, и внучонку.

— Откуда? — изумилась Эмилия после второй (квартирки).

— Помнишь, у меня тётя Маша была? — ответствовала Ленка. — Она мне завещала свою.

— У тебя вроде тётя Аня была, — пробормотала Эмилия, напрягая память. — Так её не стало ещё до перестройки.

— Тётя Аня — само собой! — пояснила Елена. — А это тётя Маша! Старенькая уже была, под девяносто. Я за ней столько лет ухаживала!

«И ни разу не пожаловалась!» — добавила мысленно Эмилия.

— Три года ездила на Гражданку, продукты возила, купала. Столько сил извела! — покачала головой Елена. — Всё-таки тётя! Хоть и двоюродная.

— Тётя Лёля завещала, — скорбно поведала она после третьей. — Я за ней столько ухаживала! Продукты возила, лекарства. Купала… Всё-таки тётя, хоть и троюродная.

Эмилия понимающе качала головой. Попутно выяснилось, что и два последних мужа тоже были… двоюродные, что ли. Незарегистрированные, словом. «Они прошли, как тени», — сказал по сходному случаю Есенин. И исчезли тихо, без фанфар. Даже олимпиец.

А Елену Николаевну постигла тихая грусть. Ибо жизнь без любви — не жизнь, а дожитие.

Каждой женщине хочется большого и светлого, пусть даже в тёмной цветовой гамме.

И не терпящая бездействия и пустоты Елена Николаевна направилась на приём к известной (в специфических кругах) целительнице, предсказательнице и указательнице бабе Глаше.

— На той неделе пойдёшь в гости — и встретишь его, — сообщила баба Глаша. — Сердце подскажет. Но учти: помешать тебе может один человек! Какой? А вот сойдётесь, и кто первый тебе позвонит — тот твой тайный недоброжелатель и помеха счастью!

И ведь всё сбылось, как Глаша огласила!

Пошла Елена на день рождения к подруге по работе ещё на фабрике наглядных пособий Лидочке Сапрыкиной. Елена Николаевна там мастером приёмки служила во времена оны и дослужилась до председателя профкома — должность такая выборная была для прохиндеев и дебилов.

Дебилами признавались те, кто должностью пользоваться не умел. Чего о Елене Николаевне сказать было нельзя.

Основными задачами председателя профкома являлись: призыв трудящихся к трудовым подвигам и укреплению трудовой дисциплины, умелое распределение материальной помощи и дешёвых санаторно-курортных и туристических путёвок.

Очень уважаемым человеком был председатель профкома.

Подруга Лидочка была тогда заместителем Елены Николаевны. Сколько вёрст было накатано и налётано ими по историческим и курортным весям СССР! Всем хороша была подруга, за исключением одного маленького недостатка: любого мужика могла заговорить и уложить.

Ленка не без оснований считала себя привлекательнее Лидочки. Но коммуникабельность подруги превосходила все разумные, а иногда и неразумные пределы, опровергая даже научное утверждение: мужчины любят глазами.

Впрочем, наука в последнее время отмечает феминизацию мужского поголовья. Может, с этим связано усиление роли органов слуха мужчины в пробуждении влечения к особям не такого уж слабого пола.

Не меньше, чем предсказание бабы Глаши, влекло Ленку в гости известие Лидочки о проведённой косметической операции. Даже сердце заныло — опередила! А откуда деньги у неё взялись?

Войдя из прихожей в комнату, Елена увидела Его. Рост — под метр девяносто. Рожа — красная. Глаз — похотливый. ОН!

Чей он — Ленка не спрашивала. Неважно чей — будет её! Потом выяснилось, он — принадлежность дальней Лидочкиной родственницы. Но там тоже что-то недооформленное было — брак, но гражданский. Зато дети от первого брака уже взрослые.

Словом, через неделю сошлись. А насчёт подтяжки Лидкиной даже не слушала, что она бормотала. Главное — увидела, что неудачная операция: у Лидки физиономия стала как арбуз.

И вот утром, ни свет ни заря — одиннадцатый час всего — телефонный звонок. И кто бы, вы думаете, звонит? Тамарка Ульянова! Лучшая подруга ещё с техникумовских времён! Мастер спорта международного класса. Призёр первенства Европы по трековому велосипеду. Какого года — неважно. У неё до сих пор темперамент двадцатилетней. Преподаёт физкультуру в колледже и всех молоденьких девчонок на дискотеках переплясывает.

Вот она, угроза, предсказанная Глашей!

— Ты что это с утра пораньше? — строго спросила Елена. — Приключений ищешь?

— Мать, ты что? Не с той ноги встала? — изумилась жизнерадостная Тамарка по прозвищу Томагавк.

— С той, не с той, а ты — постой! — отрезала Ленка и положила трубку. И с этого момента отлучила Томку от себя. Согласно учению бабы Глаши.

И зажила счастливо с Жорой. И даже скрепили они свой союз в загсе. И поселила Ленка Жору у себя. А его комнату уговорила продать, а вырученные деньги отдать в общак. В смысле — в банк под проценты, с обоюдным доступом, естественно.

Жора с ней жил — не тужил. Целых девять месяцев.

А за девять месяцев даже сперматозоид способен стать человеком.

В данном же случае, по утверждению Елены Николаевны, произошло обратное.

Не то чтобы Жора превратился в сперматозоид. Это ещё можно было перенести. А то, что дохода не приносил — это было невыносимо. К своей профессии недавней, дворника, поостыл. Другая работёнка как-то не подворачивалась.

Мало того, он позволил себе удивиться и даже высказать некое подозрение по случаю появления у Ленкиного внучка Славика новенькой иномарки. Жора побежал в банк и застиг там останки своего вклада. Взвыл.

— У нас общее хозяйство, я тебя пою-кормлю, имею право пользоваться общим вкладом! — пресекла его завывания Елена. — Да, Славе немного не хватало на машину, и я ему добавила. Сколько? Десять тысяч долларов. Что ты волнуешься? Там ещё пять осталось!

Жора в расстроенных чувствах уехал в Сибирь проведать родню, утешиться. Утешение состоялось, но затянулось.

Ленка от расстройства выписала его из своей квартиры, сумела. Брак расторгла из-за неисполнения мужем супружеских обязанностей. У Жоры были прекрасные данные, но недостаточные всё же для исполнения указанных обязанностей на расстоянии три тысячи километров, надо понимать.

Суд понял. Ленка стала свободной и в очередной раз прокляла мужское коварство. Зато Томку реабилитировала. Но общалась больше с Эмилией. И теперь бескорыстно(?) раскрывала перед ней широкие перспективы лёгкого обогащения.

На самом деле, не будет же Ленка лить свечи по десять рублей за штуку! Это что-то вроде надомного сбора пустых бутылок — тоже грязная работёнка.

Стратегическое мышление Ленки отличалось масштабностью, цели — величавостью. В размере, например, трёхсот тысяч рублей. Ленка почему-то была уверена, что этот самый Макс фон, как там его, от неё не отвертится. Именно от неё — соперничества Эмилии в деловой сфере она не опасалась. Сделала жест доброй воли, привлекла к делу.

Денежки-то Макс с широкой общественности собирает. А общественность несёт их по доброй воле.

Как говорится, по доброй воле принесла в подоле.

Нет, это, кажется, из другой оперы.

По пути домой Влекомов купил «Аргументы плюс факты», многоуважаемый, как чеховский шкаф, еженедельник. Всё на местах — проблемная статья В. Костюкова, медицинский раздел — лечение чего угодно от чего угодно препаратами и аппаратами — от тупоумия до импотенции. Впрочем, не исключено, что эти недомогания тесно связаны.

А вот — здрасьте! — Макс фон Ригель с тем же призывом не стесняться, заказывать денежку в размере трёхсот тысяч рубликов.

«А+Ф» рекламирует жуликов? Ведь такое мероприятие не может не быть жульничеством! Но раз уж такая серьёзная реклама, значит, народ покупается! Но на что? На что покупается?!

Загадку отгадают все, кто чуть выше дебильного уровня. Десять процентов самых отсталых из них пошлют свои отгадки. А откуда возьмутся денежки заплатить хотя бы одному из наивнюков? Надо выдоить остальных!

И хоть известно — дураков нам не жалко, но и мошенников не жалуем. Кроме Остапа Бендера. Надо выявить их тактику и — разоблачить! Поймаю на живца! Пусть живцом буду я!» — размышлял Влекомов.

И он сделал этот шаг. Шаг самопожертвования.

Ответ пришёл быстрее, чем ожидалось. После россыпи комплиментов клиенту и самому себе Макс фон Ригель предлагал приобрести за скромную плату амулет, гарантирующий практически вечное блаженство.

— Ага! — обрадовался Влекомов. — Вот он, источник обогащения этого «фона»! Как простенько!

Даже неинтересно.

И Влекомов успокоился. На три дня. Ибо на день четвёртый он получил ещё одно письмо, от какой-то фирмы. Его называли победителем и предлагали дать согласие на получение тех самых трёхсот тысяч. Надо ещё только заказать что-нибудь из прилагаемого каталога.

Влекомов прибалдел — победитель?! У них там лотерея какая-то? Он их неправильно понял? Он повертел в руках конверт — что это внутри напечатано петитом?

Оказалось — самое главное. При помощи лупы (очки спасовали) удалось узнать, что победителем именуется любой, кому фирма высылает каталог. То есть каждый, кто имел неосторожность послать фон Ригелю отгадку.

Процентов двадцать, прикинул Влекомов, разорвут, как я, конверт и узнают, что «победитель» — каждый. Из остальных восьмидесяти процентов двадцать — тридцать могут сделать заказ в надежде на удачу. Цены в каталоге завышены — так что прибыль фирме обеспечена. Он почему-то подумал об Эмилии.

Не зря подумал — она тоже получила такое же письмо. И уже витала в облаках. Победительница! Вот закажет сейчас… эту занавесь для кухни… нет — пароварку, она нужнее. Эх, дороговата… Ладно, пароварку! Триста тысяч ведь скоро заплатят! И ещё подарок добавят — телевизор за то, что пароварка дорогая! Вот так, Влекомов, Фома неверующий!

Эмилия тихо засмеялась. Можно будет за границу съездить. В Германию, на прародину отца. С Влекомовым? Ну-у… Можно и с ним… Он по-немецки немного разговаривать может… Но ехидный он, доведёт своим языком до кипения или другого греха.

Тогда, может, с Ленкой махнуть? Только чтобы она не знала, откуда вдруг денежки взялись. Не то — слопает! Не её выбрали!

Нет, всё же лучше с Влекомовым. Денежек у него, правда, негусто, но так и быть, поделимся. Впрочем, время ещё есть, надо подумать. Главное — судьба ей улыбнулась! И не криво, как обычно. А во весь рот! «И, полагаю, заслуженно», — подвела Эмилия промежуточный итог своих размышлений.

Каждый в душе считает себя достойным большой удачи. Большой любви. Большой зарплаты. Большого… А имеет — чем бог наградил.

А Ленка тем временем времени не теряла. И предложение Макса фон Ригеля её перестало интересовать. Вот так-то. Нет, она не отказалась бы от трёхсот тысяч рубликов, но вырисовывалась более манящая перспектива.

Человеку свойственно в стремлении к большому идеалу попирать более мелкие. Вспомните строительство коммунизма и капитализма.

На горизонте, как авианосец на морской глади, вырастал большой идеал. В облике небольшого, но плотного мужчины с небольшой, но плотной щёточкой усов. На верхней губе, естественно.

Да, он был вдвое мельче недавно осчастливленного и покинутого Жоры, но — в десять раз крупнее по валютному курсу. Попросту говоря, это вам не дворник, а капитан дальнего плавания.

Хотя очень часто идеал велик на удалении, но скукоживается при приближении. Вспомните, опять же, строительство коммунизма, да и капитализма…

Использовав старые связи, Лидочка достала путёвку в подмосковный санаторий министерства обороны. Оборона-то стала проницаемой не только в отношении границ и разных технических секретов. И не только для всяких агентов, но и для ищущих дам.

Вот Лидочка и оказалась в одном из бывших элитных бастионов воинского здравоохранения.

Третий год она пребывала в разведёнках, не по своей воле, а значит — при своей боли. У Кольки — кризис запоздалого среднего возраста, а ей одной теперь мучиться? Вот и пошла Лидочка на штурм здравоохранительных бастионов.

Думала, она одна такая хитрая, а на аллеях парка прекрасного Истринского санатория шпалерами выстроятся одинокие генералы и полковники. Как бы не так! Шпалерами стояли одинокие разновозрастные дамы — и стройные, и сдобные, и интеллигентные, и не слишком, но все — с ищущими взаимопонимания взорами.

А слабый, вымирающий пол представляла кучка кавалеров преклонного возраста и многочисленных наград. Многие кавалеры украшали своими заслуженными наградами свои не менее заслуженные пиджаки и кители, представляя их на всеобщее обозрение к завтраку, обеду и ужину.

Даже возникло подозрение — не спят ли в них?

Лидочка, призадумавшись — не совершила ли стратегическую ошибку с этим санаторием, пришла к выводу — утро вечера мудренее, и стала по утрам выходить на разминку. Догадалась: самые бодрые из отставников блюдут себя с утра. Но только до вечера, понадеялась Лидочка.

И точно: многие совершали пробежки, прогулки, разминки. Из них самые бодрые, конечно, пробежечники. Лидочка прокралась к ним поближе. Даже сама метров пятьдесят протрусила.

Устала, перешла на шаг. Приметила: вон тот статный, вроде и не очень старый и бежит резвенько. Интересно, в каком номере проживает?

На следующее утро Лидочка была на посту и даже протрусила целых сто метров. Горизонт был чист. Лидочка в недоумении остановилась.

— Устали? — раздался сзади вопрос, и статный отставник, не останавливаясь, просквозил мимо. — Только не останавливайтесь, переходите на шаг! — добавил он, обернувшись. И вдруг сам остановился: — Вам, девушка, рановато так быстро выдыхаться! А ну, давайте за мной! Я сбавлю…

И Лидочка, высунув язык, припустила за отставником, гадая: полковник или генерал?

С того дня встречи стали традиционными и не только утренними оздоровляющими. Хотя оздоровление случается не только по утрам.

Проживал Георгий Фёдорович в двухкомнатном люксе. Ходил в штатском. Ездил в Москву на своей «Волге», но не старой, а на новенькой, с кондиционером и прочими тюнинговыми наворотами.

Заинтригованная Лидочка не любопытствовала — чуяла: нельзя! Сдерживалась, подвергая душу свою мучительной пытке неудовлетворённого любопытства.

А для женщины сдерживать любопытство — тяжелее, чем рожать.

Зато какое может быть вознаграждение! Вечером в пятницу состоялся большой вечер. Зал был полон дамами, не смирившимися с годами, и мужчинами в отставке, смирившимися не только с годами, но и с дамами.

Лидочка, как и было условлено, ждала своего кавалера у второй колонны от входа. Он появился и направился к ней. Но не дошёл. Его перехватили у первой колонны сразу три восторженных дамульки с неувядаемыми «бабеттами» на неостуженных головах.

Лидочка возмутилась и раздвинула их плечом, привычным к транспортным давкам. И остолбенела. На груди Георгия Фёдоровича сияли две звезды Героя Советского Союза.

«Двоится!» — уверила себя Лидочка и тряхнула головой. Количество звёзд не уменьшилось.

— Извините, меня ждут! — услышала она, и его рука взяла её за локоть.

Взгляды разочарованных дамулек придирчиво сканировали её фигуру, платье, причёску, туфли и, казалось, даже бельё.

Лидочка почувствовала прилив сил, уверенности и наглости. Вздёрнув носик, выгнула спину, как Плисецкая (ну, почти), и гордо зашагала в круг под руку с дважды Героем. Ощущая себя героиней.

— Хочу сделать тебе подарок, — сказал он в последний день, когда они лежали в его люксе. — Съездим в Москву, может, выберешь что-нибудь в ювелирном?

— Спасибо, — скромно ответила Лидочка, — мне ничего не надо.

— А мне очень хотелось бы тебе подарок сделать, — настаивал он. — Подумай!

Лидочка думала не более минуты:

— Знаешь, я бы подтяжку сделала… Как считаешь?

— Для меня ты и так молодая, — усмехнулся Георгий Фёдорович. — Но хочешь — делай! Выбери клинику, пусть она мне вышлет счёт на Совет ветеранов. Сейчас я тебе реквизиты дам.

И — оплатил! Совет ветеранов без совета с ветеранами, думается.

Вот с тех пор Лидочка и перестала улыбаться — пластические хирурги перестарались.

Весна — обольстительная и обманчивая девица. Стоит только распалиться — у неё смена настроения. Глупейшее, скажу вам, поведение.

Вот и в этом году весна успела побаловать доверчивых граждан своей очаровательной улыбкой — тремя жаркими солнечными днями. Доверчивые граждане стали поспешно разоблачаться, словно кавалер, возомнивший уже себя любовником при виде дивана своей ветреной подруги. А настроение их — весны или подруги — поменялось, и приходится натягивать шубу или штаны.

Влекомов, скользя по вновь замёрзшим лужицам, ругал легкомысленную весну так же пылко, как и три дня назад за лужи на тротуарах. Может, не знал, кого следует ругать?

Нет, знал, что Илья-пророк, управляющий небесными стихиями, скорее прислушается к критике, чем служба ЖКХ.

— Нас продали! — воскликнул Влекомов, войдя к Эмилии.

— Сколько за тебя дали? — заинтересованно откликнулась она.

— За меня — ни гроша! — честно признался Влекомов.

— И я бы… — начала Эмилия, но поостереглась. — В придачу к кому-то, что ли? А его почём?

— Не знаю точно, за два или три миллиона — но чтобы духа моего там не было!

— За твой дух — три миллиона рублей?! — изумилась Эмилия.

— Не рублей, а долларов! — возмутился Влекомов. — И не за дух, а чтобы духа не было! В течение месяца! За площадь заплатили!

— Ты что, квартиру продал? — вспыхнула Эмилия. — Учти — я тебя к себе не пущу!

— Дурь старая! — простонал Влекомов. — Как тебе такое в башку придёт! Кто мне три миллиона долларов за мою однокомнатную даст?

— Сам дурак! — отреагировала Эмилия. — А за что тебе дали?

— Так, объясняю! — неожиданно успокоился Влекомов. — Во-первых, я говорю «дурь», а не «дура». А это — громадная разница! Во-вторых, по шее мне дали бесплатно. А два или три миллиона долларов банк «Потёмкинский» заплатил за наше здание на Торжковской. За наш «Жёлтый дом на Чёрной речке». Красивое здание площадью десять тысяч квадратных метров в престижном районе! Кошмар!

— А сколько надо было заплатить? — прежним невинным тоном осведомилась экс-супруга.

— В советские времена балансовая стоимость нашего здания составляла два миллиона рублей. Это я знаю, как бывший зам по науке Валентина Алексеевича Фролова, бывшего начальника нашего «ЖД на ЧР». Но тогда моя кооперативная квартира общей площадью тридцать пять квадратных метров стоила пять тысяч рублей. А сейчас стоит восемьдесят тысяч долларов. Соображаешь?

— Да! — твёрдо ответила Эмилия и нетвёрдо добавила: — Нет…

— Займёмся арифметикой! — предложил Влекомов. — За прошлую стоимость нашего «Жёлтого дома» можно было построить четыреста однокомнатных кооперативных квартир. За его нынешнюю продажную — ох, продажную! — стоимость — менее сорока! Усекла?

— А что это так? — обиделась Эмилия. — Что ж ваше предприятие так продешевило?

— Ты сама как думаешь? — поинтересовался Влекомов.

— Что мне думать! Это вы должны были думать! — гордо ответила Эмилия. — А на сколько зарплат вам хватит этих миллионов?

— Раскатала губу! — усмехнулся экс-супруг. — Эти деньги не наши. И здание не наше. — Он вздохнул. — Оно принадлежит нашим московским хозяевам, которых мы, рядовые сотрудники, толком и не знаем. Это вроде АО «Росэлектроника» и государство, отдавшее свою долю акции в управление той же «Росэлектронике». Мы же теперь открытое акционерное общество — ОАО. Только в свободной продаже наших акций нет — враги, чего доброго, скупят. И ещё такая схема позволяет государству не заботиться о финансировании ЦНИИ «Фотон» и ему подобных. Выживут — слава богу! Подохнут — тем более! А между прочим, великих государств без собственной электроники не бывает!

— Россия всегда была и будет великим государством! — неожиданно и гордо изрекла Эмилия.

Влекомов, приоткрыв рот и склонив головку набок, разглядывал её. Она продолжала накрывать на стол. Этот рефлекс автоматически включался у неё при появлении экс-супруга.

«Моя выучка!» — с гордостью, практически не отличимой от самомнения, подумал он. Но оставить последнее слово за ней было выше его сил.

— Да кто стал бы с нами разговаривать, если бы не оборонные заначки, сделанные Советским Союзом! — пылко воскликнул он.

Эмилия промолчала — пылкость Влекомова её настораживала ещё с супружеских времён.

— Ждут, пока оружие подгниёт, а население подвымрет — тогда и возьмутся за разделку туши! — провоцировал он.

— Ты водку будешь или коньяк? — заботливо поинтересовалась Эмилия.

— Всё равно! То же, что и ты! — заглотил он наживку.

Глобальный вопрос был закрыт ввиду неотложных дел.

Только во втором тайме — после оприходования первой половины бутылки — Эмилия рискнула поинтересоваться:

— А тебя теперь куда денут?

— На главную площадку, на Тореза, напротив Сосновки, — буркнул Влекомов. — Ближе к руководству!

— Это плохо? — удивилась она.

— А то! — усмехнулся он. — От близости к руководству выигрывают только подхалимы и секретарши. Ты же знаешь!

До их знакомства Эмилия была секретарём главного конструктора одного из филиалов известного не только в подводных кругах КБ «Рубин». А в милицию пошла через год совместного проживания с Влекомовым. С заявлением — но не жалобным, а о приёме на работу.

Пока Эмилия тихо розовела, Влекомов призадумался о судьбе своего «Жёлтого дома».

Как все великие дела, это начиналось с малого. Жил-был в Сибири соответствующий военный округ. Нет, округ-то был не маленький — большой округ, даже огромный.

Ну и генералов в нём было — соответственно. Или даже больше. И один из генералов, не майор, а бери выше — лейтенант, служил на переднем крае — замом по тылу. Ибо тыл, то есть материальные ресурсы, стал в годы недоперестройки ареной яростных сражений за сладкие куски матчасти, довольствия и неудовольствия.

К примеру, ВПК (кто позабыл — военно-промышленный комплекс) так наснабжал армию танками, что танков этих поступало в округ больше, чем призывников. Призывников-то отлавливали, уговаривали, прельщали, а танки даже не считали. Во всяком случае — как положено.

Учения, ремонт, списание и прочая бухгалтерия — и получается неэвклидова геометрия. Не должны параллельные прямые пересекаться, а в параллельных мирах или структурах — раз! — и пересеклись. И танки своим ли ходом, чужим ли — удалялись в параллельные миры, даже никаких материальных следов не оставляя. Кроме повышения материального состояния группы лиц во главе с замом по тылу.

И что интересно — никто, ни учёные, ни даже прокуратура, — не интересовался этим явлением дематериализации.

А у товарища генерал-лейтенанта (он так и считался товарищем, хотя по всем признакам состоял уже господином) был сынок. Очень смышлёный мальчик. Со школьных лет это за ним замечалось. Хорошо учился, особенно — в пионерском возрасте.

Пришло время — стал оболтусом. А что поделаешь — период стремительно прогрессирующего полового созревания, переходящего в гиперсексуальность.

Мамочка-генеральша период этот не то чтобы прохлопала, но стеснялась замечать — взгляды у неё были какие-то старорежимные.

Приехали родители из «бархатного» отпуска (папиного, у мамы отпуск был перманентный, потому она больше уставала к папиному отпуску), и мама в родительской, супружеской постели обнаружила вторичные признаки первичных сексуальных упражнений.

— Вадик, это ты? — вскричала мама.

Вадик пожал плечами.

— А она, девочка эта, она — девочка? — ужаснулась почему-то мама.

— Ну да! — фыркнул четырнадцатилетний Вадик. — Стану я грязным делом заниматься!

Обомлевшая мама присела на поруганную супружескую постель и ещё неделю потом ночами на ней ворочалась.

Впечатлительная мама. В отличие от сына Вадика, пошедшего в папу.

Генерал, гордо ухмыльнувшись, хлопнул сыночка по плечу:

— Смотри, чтоб не залетела!

— Это её проблема! — снова пожал плечами сынок. И в дальнейшем все житейские и личные проблемы решал так же мудро.

Потому папа со временем доверил ему реализацию смелого проекта «Танко-банко».

Вадик, студент четвёртого курса, перешёл тогда на заочное отделение Петербургского финансово-экономического института (имени Чубайса, как его в будущем наверняка назовут).

Генерал приставил к нему «дядьку» (аки к Петруше Гринёву) — отставного полковника Мухортяна, своего давнего сослуживца и консультанта.

Мухортян и стал первым заместителем молодого президента нового банка «Потёмкинский», точнее — первым вице-президентом.

Уставной капитал банка равнялся стоимости всего десяти танков (по цене металлолома). Такое было возможно в начале девяностых.

Предстояло найти приличное помещение. Банк — это вам не ларёк ширпотребовский. И операционный зал, и хранилище, и системы охраны — всё должно соответствовать нормам, определяемым Центральным банком России.

Вадик вспомнил: на улице Радищева, недалеко от консульства Испании, куда он ездил визу оформлять, выстроились здания бывших казарм Преображенского полка.

Сейчас там какая-то ВПКашная контора обретается, нищая, как постреволюционный аристократ — наверняка. И среди длинной шеренги этих казарм, распихав их, обособленно красовалось аккуратное, изящное зданьице — штаб, что ли, этого самого лейб-гвардии полка. Очень миленькое, а если сделать небольшую пластическую операцию — вообще будет прелесть.

Настропалил Мухортяна. Мухортян увидел зданьице — и сам воспламенился. Выяснил: в качестве обнищавшего аристократа выступает НИИ «Фотон». Вышел на директора. Директор оказался соображающий, деловой, гибкий, как Владимир Ильич. Очень быстро от лозунгов «Социалистическая собственность священна» и «Береги народное добро пуще зеницы ока» перешёл к более доступным: «Социалистическая собственность — не священная корова, а дойная. Более того — говядина!» и «Храни народное добро на личном счёте, лучше — на валютном».

Короче, за домик на улице Радищева директор получил, помимо разового, но весомого вознаграждения, домик на Карельском перешейке и пенсию в 1000 долларов ежемесячно. Да — также место в банке для дочки. Погодя немного, дочка обрела в банке мужа, вице-президента «Потёмкинского». Нет, зять, конечно, не Мухортян, другой, из институтских друзей Вадика. Да и дело это с дочкой уже их личное.

Не подумайте, бога ради, что директор действовал без ведома столичных властей. Но там — отдельная бухгалтерия.

Зданьице отгородили, присовокупив часть двора — стоянки для иномарок нужны, отреставрировали, оборудовали как положено — и зажили.

Но аппетит не пропал, не умерился даже. Напротив — бурно развивался. Казармы-то длиннющие! Производство же «фотоновское» непрерывно сокращалось, люди увольнялись, свободные площади расширялись и не использовались. Смотреть — сердце кровью обливалось! Бесхозяйственность!

Нет, кое-что «Фотон» в аренду сдавал, но со всякими ограничениями — то из соображений секретности, то из непонятных «высших». К примеру, арендная плата небольшая, потому что весомая, но не обозначенная часть её передавалась в конвертах непосредственно в руки… нет, в лапы руководству. Или правильнее — на лапу?

В любом случае — нехорошо это, неправильно! Ведь если бы «Фотон» подремонтировал свои помещения, арендную плату вдвое можно было бы повысить! А у «Фотона» — ни денег, ни мозгов! В смысле — хозяйственных извилин.

Институт голодает, зарплату сотрудникам не платит, за воду, электричество и прочие энергоносители тоже платить не в состоянии.

И никто ему кредит не даёт. Кроме благородного «Потёмкинского»! Условия погашения?

Ерундовые! Так сказать, мелким шрифтом писанные. Или вообще в письменном виде не упомянутые. Мы же люди благородные. И свои.

Помаленьку-потихоньку Вадик с Мухортяном прибрали к рукам «Фотон» с его новым директором и прочими матценностями. Нет, угрожающий ВПКашный профиль «Фотона» их не интересовал. А вот площади и землица — вещи перспективные, привлекательные.

И ещё выяснилось: у «Фотона» есть прекрасное здание на Чёрной речке. Используемое так же бесхозяйственно, как и все прочие. Пора было активнее корректировать ситуацию.

Прошу прощения — я снова о весне. Не юноша — ну что она далася мне? Тем более я, как и любой мыслитель, скользить и падать в лужи не любитель.

Снег тает, скукоживается, а торжествующая грязь, смыв слои белого пушистого грима, подставляется солнечным лучам: я первая загорела!

Весеннее обострение охватило «Фотон» — он готовился к юбилею. Не генерального директора, не главного инженера, не 80-летнего инженера Федотова — к своему собственному, полувековому! То есть к празднику своей «элиты» (без этого словца нынче и в нужник не сходить) — генерального директора, главного инженера и их присных.

Нет, среди рядовых сотрудников тоже имелось немало достойных. Но — достойных смотря чего. Значительная часть оказалась достойной приглашения на торжественное заседание в арендованном клубе, поскольку собственный актовый зал «Фотона» давно не допускал проведения никаких актов, даже самых невинных.

Незначительная часть значительной удостоилась приглашения на ещё более торжественный ужин. А некоторую часть сотрудников предполагалось наградить подарками различных стоимостных категорий в зависимости от заслуг. Тех, кто не удостоился попасть даже в низшую ценовую категорию, удостаивали бесценных грамот городской администрации.

Именинным тортом должен был послужить юбилейный альбом. Альбом, отражающий героическое восхождение института к вершинам телевизионной электроники и его загни… в смысле — процветание на данном этапе под мудрым руководством руководства.

И то — участие в фотографировании обратной стороны Луны, Марса, Венеры, кометы Галлея, обнаружении запусков МБР вероятных противников, кое-что для «Тополя» и «Булавы» — не стыдно признаться. Стыдно, что всё это — на базе разработок 50-х — 80-х годов.

Дальше — ползком на брюхе. Например, бурная радость охватывала «Фотон», если военным удавалось пробить в правительстве замену хотя бы одного из некогда большой армады разведывательных спутников «Космос». «Фотону» заказывали один прибор. Значит, запускать в производство надо было несколько — с учётом процента выхода, испытаний и т. п.

А тратиться жалко. Извлекались из сусеков некогда полукондиционные экземпляры, заново измерялись, перепроверялись — и лучшие из худших предъявлялись заказчику. Один проходил приёмку и улетал охранять мирный сон страны.

От внешнего врага отобьёмся — нам бы внутреннего одолеть. Себя самих…

Спасибо китайцам — они боролись за экономический и научный прогресс, а не за рынок западного типа. Поэтому дела у них резво шли в гору и денежки водились. Их хватало на покупку СССРовских технологий для развития собственных. Тем «Фотон» и спасся.

А тем временем шла кулуарная возня за право увековечиться в наиболее эффектной форме. Особенно усердствовали главный инженер Рудиков и учёный секретарь Боровик. Под надзором генерального директора Засильева.

Первым остро встал вопрос о формате книги. Вполне достойным казался формат А4 — размер писчебумажного листа. Но возникла загвоздка: при обычной типографской технологии четвёртый формат подвергался обрезанию — и фотографии директоров, а их за полвека было четверо, в достойном масштабе и с подписями, напоминающими о научных заслугах и наивысших государственных наградах, размещались только на двух страницах.

Таким образом, Засильев попадал на обратную сторону листа не в лучшей компании со своим предшественником и без заслуг — ни учёной степени, ни Госпремии, ни орденочка, как у остальных.

Это было невыносимо. Пришлось слегка пожертвовать масштабом личности (портретной) директоров, обойтись без обрезания и перечисления титулов — зато теперь Засильев втиснулся на одну страницу и в одном масштабе с основателем «Фотона» Вильдграббе — доктором наук, профессором, лауреатом Ленинской премии (регалий неупомянутых).

А вот главного инженера Рудикова размер фотографий интересовал меньше. У него другое хобби — научные звания и ордена. До 90 года он стал доктором наук, лауреатом Госпремии.

Зато когда научная деятельность в «Фотоне», как и во всей России, развалилась — Рудиков заблагоухал — умудрился стать членом-корреспондентом двух академий. Такие новообразования плодились со скоростью раковых клеток на останках прежней науки. И ещё принял на грудь килограмма полтора каких-то орденов — больших и блестящих.

Известно: чем незначительнее государство или организация — тем ярче и габаритнее их награды. В большинстве — платные и звучные по именам. Например, орден Спящего Льва или медаль Недремлющей Совы. Казалось, эти Львы и Совы не просто отдыхают на его груди, но устроили гнёзда и размножаются там.

Его незаживающей раной было двукратное недопущение к директорской должности. Казалось бы — кто должен взойти на престол при смене высшего лица, если не второе лицо? Ан нет!

Ускользало кресло! Интриги — что же ещё! И Рудиков принял единственно верное решение: виноград зелен! Вокруг — дураки. А он — самый умный! И, как самый умный, с кресла не вставал даже в самые тяжёлые 90-е годы.

Не такие умные, как он, главные инженеры других предприятий метались по стране, сидели в министерствах и любых закоулках, где могла свалиться со стола малая крошка, чтобы успеть клюнуть.

А Рудиков предпочитал просматривать газеты на предмет поиска объявлений о тендерах (термин «конкурс» вышел из моды, не выдержав то ли конкурса, то ли тендера) на подходящие разработки. Не учитывал одного: результаты всевозможных тендеров определялись по-чубайсовски — заранее, по откату. Заказов почти не было.

И чтобы о нём не забыли, Рудиков стал снова проводить регулярные технические совещания, где вещал и поучал неразумную паству столь усердно и велеречиво, что удостоился от Влекомова не совсем учёного звания «Великий Гуру», прилипшего к нему крепче академического.

И что совсем удивительно, «Великий Гуру» научился напрочь отказываться от своих слов и сваливать свои промахи на других. Непогрешимым стал.

А чтобы о себе не забывать, учредил малое предприятие, о коем пёкся, аки о дитяте родном.

Впрочем, тогда почти все генеральские замы и начальники отделов обзавелись малыми предприятиями. Поощрялось это повсеместно с целью сбережения кадров. Начальники отделов свои «малые дела» профилировали соответственно профилю отделов. Замы директора — по усмотрению своему, или лучше сказать — «по умолчанию» директорскому, не бескорыстному, разумеется. Директору от этого двойная выгода — замы стали не только «несушками», но и более управляемыми.

А вначале строптивость и неуважение даже проявляли. Засильев такого не прощал, «затаивал хамство». Но не слишком — сразу пускал его в ход. Натура у Ивана Семёновича такая.

Дураки директорами не становятся. А обратное явление случается. Чаще всего — становятся самодурами. В «Фотоне» это явление получило диагноз «Синдром Засильева».

И это было несправедливо, ибо самым выдающимся самодуром в истории «Фотона» был второй генеральный — Родченко. Но Родченко пришёл с Северного Кавказа вполне сформировавшимся стихийным бедствием, а Засильева взрастила почва «Фотона». Но не только.

Первым признаком перерождения является крепнущая уверенность руководителя, что не образование, не компетентность, не организаторские способности, а сама должность обеспечивает ему интеллектуальное и прочее превосходство над подчинёнными.

Засильев дураком не был. Но любил им притворяться, ваньку валять. Потому многие называли его заглазно Ванечкой. А вот хамом не притворялся — был им по натуре. Натуру не переделаешь, да и скрыть её трудно.

Хамство и придурь Ванечки питались глубокой уверенностью в собственном превосходстве над окружающими. Поскольку детство его прошло в оккупированной немцами деревне, часто приходилось слышать презрительное «унтерменш» и высокомерное «юберменш». Предпочёл второе — для себя, и первое — для прочих.

В результате у Ванечки сформировался стереотип поведения «первого парня на деревне». То есть: я самый красивый! Я самый умный и сильный! Кто не согласен — тот в морду получит! В школе некоторые в этом убедились.

Поступив в Ленинградский политехнический, Ванечка слегка поумерил свой пыл — оказалось, среди студентов водятся боксёры с поставленным ударом. Этих следовало обливать холодным презрением — их ведь по башке бьют.

Один оказался особенно неприятен — боксёр, а посмел за Ликой приударить, Ванечкиной сокурсницей, на чей счёт у Ванечки были собственные намерения. А боксёр — жених перворазрядный, но узкого профиля — только в деле махания кулаками. Но если даже взять одну внешность, у него постоянно синяки под глазами, а у Ванечки — глаза синие, неотразимые.

И этот настырный боксёрик мало того что не почувствовал разницы — он ещё чемпионат Политеха выиграл! Кричали девочки «ура!» и поцелуи посылали. У Лики тоже глаза поволокой подёрнулись.

Любят женщины смотреть, как мужчины дерутся. Особенно — если из-за них.

Проигравший, правда, успел наградить чемпиона хорошим фингалом. Это слегка утешило Ванечку. Но наблюдать процедуру награждения было выше его сил — повернулся и ушёл.

Организаторы наградили махальщика букетом цветов и медалью на ленточке. В раздевалке братья по перчаткам поднесли триумфатору, как и предусмотрел хитрый Ванечка, хорошую дозу анестезирующего и вдохновляющего средства, прозрачного, как слеза поверженного.

А Ванечка поболтался минут пятнадцать на улице и подрулил к уныло фланирующему комсомольскому патрулю, заскучавшему без улова. Указал на выходящего чемпиона:

— Там драка пьяных была. Вон один из них идёт!

Патруль обрадовался: не было ни ерша, а можно взять леща! Навалились на чемпиона — схлопотали по лещу на личность. И остались бы лежать, не подоспей милиция. Неостывший чемпион попортил и ментовский имидж.

В итоге переехал он из институтского общежития в общежитие для ВИП-постояльцев, воспитательно-исправительный приют.

А Ванечке собственная находчивость очень понравилась. Пару слов шепнул — а какая эффективность! Наглость, говорят, второе счастье. Хитрость — второй ум. Надо чаще за него браться. Один ум — хорошо, а два лучше.

Лика посочувствовала боксёру, чем очень задела Ванечку.

— Он к тебе клеился! — гневно воскликнул он.

— Просто симпатизировал, — попыталась утешить его она.

Но Ванечка был непоколебим:

— Так ему и надо!

Врагов себе он назначал сам.

Перебравшись в «Фотон» после отбытия трёхлетнего срока распределительной службы на заводе, Ванечка смекнул, что сидеть разрабатывать, паять, настраивать — дело неплохое, но слабо перспективное. Делать надо что-то такое, в чём руководство лично заинтересовано.

Особенно преуспел Ванечка с такой тактикой при втором директоре. Родченко сам такой же придерживался: стремился отличиться перед райкомом партии, а повезет — и перед обкомом.

Ванечка, возглавлявший отдел изделий культурно-бытового назначения, легко увлёк его своими предложениями — различными видеокамерами на «фотоновских» приборах. Уйма образцов была разработана — и ни один не пошёл в серию.

Зато Ванечка всё время был на виду. И всё время подозрительно осматривался в поисках недругов. И что характерно — постоянно находил оных.

Особенно он ненавидел сослуживцев с учёной степенью.

У самого Ванечки со степенью не сложилось. Муторное это дело — что-то там копать, разрабатывать, писать. Жизнь проходит мимо со всеми своими истинными ценностями. А надо и машину заиметь, и квартиру получше, и дачу. И ведь на пути к каждой из этих целей — куча конкурентов и сволочей. На разборки и поиски обходных путей время и силы уходят.

В таких обстоятельствах всё решает поддержка руководства. И решала! Вот когда пригодилось умение быть на виду.

К примеру, захотелось Ванечке машину поменять, а председатель профкомовской комиссии по распределению самоходных благ, работяга какой-то, заартачился:

— У вас, Иван Семёнович, ещё нестарый «Жигуль», лет десять ещё пробегает. А другие по семь лет в очереди стоят и ни разу машины не имели. Хотя тоже заслуженные люди!

Так кто же он после того, если не сволочь, работяга этот? Вот тут близость к руководству и пригодилась. Комиссия комиссией, а руководство имело право своей волей парочку «Жигулей» распределить. И Ванечка всё-таки оседлал вожделенные лошадиные силы.

Практически тем же образом был решён и квартирный вопрос.

Словом, хочешь жить — умей вТереться!

А когда Валентин Алексеевич Фролов, начальник машиностроительного отделения, вышел на пенсию, по правилам советских времён — по достижении шестидесятилетнего возраста, Ванечка сел в его кресло.

И первым его актом на этом посту стала приватизация секретарши Анечки, перешедшей по наследству.

Нет — никакой пошлости! Она ему давно нравилась. И он ей нравился.

Но чужая секретарша — как чужая жена. Рот не разевай на чужой каравай. Даже если он засыхает.

Впрочем, чужих жён это касается в меньшей степени.

В новом статусе всё свершилось на законных основаниях. Словно в загс сходили. Разгоревшаяся страсть была обоюдной и порою — на пороге наглости. Лика всё поняла и смирилась.

Ванечка, теперь Иван Семёнович, вскоре праздновал полувековой юбилей, пришедшийся на начало 90-х и потому, ввиду финансовых трудностей, отмечавшийся на дому.

Ванечка воссел во главе стола, Лика, как хозяйка, у противоположного торца, ближе к кухне. Припозднившаяся Анечка, ничтоже сумняшеся, подняла всех сидящих и через их коленки и туфли пробралась к Ванечке, где и расположилась со всеми удобствами.

Влекомову стало жаль Лику. После перерыва в возлияниях, заполненного танцами в соседней, свободной комнате, сославшись на духоту, остался в ней. И Анечке предложил ещё отдохнуть. Она, раскрасневшаяся, охотно согласилась. Остальные приступили ко второму акту возлияний.

Через две минуты в комнату влетел взбешённый Ванечка. Представшая взору картина потрясла его: Влекомов и Анечка мирно сидели в креслах на значительном удалении друг от друга. Ванечка ожидал от Влекомова большего и удалился, ругаясь себе под нос.

Лике было бы приятней, если бы Ванечка застал Анечку с Влекомовым в более пикантной позиции, но — и на том спасибо.

Анечка Влекомова не волновала совершенно. Но Ванечка и таких безобидных обид не забывал.

Наступили тяжёлые ельцинско-чубайсовские времена. «Фотон», как и весь ВПК, терял госзаказ, росли задержки зарплаты, в отличие от номинально многотысячных зарплат. Руководство выглядело парализованным — генеральный приболел, Рудиков не в состоянии был оторвать мягкое место от мягкого кресла.

Самым мудрым и честным оказался заместитель генерального по маркетингу Деев, сравнительно молодой и несравненно способный. Его прочили в преемники генерального директора. Но он не захотел принять сильно потускневший титул — уволился и организовал собственную фирмочку. Занялся самым актуальным в эпоху беспредела делом — системами безопасности, арендовал часть первого этажа в «Жёлтом доме на ЧР». И сам совершал челночные рейсы за комплектующими изделиями.

Влекомов однажды утром, подходя к ЖД, увидел Деева, вытаскивающего из багажника «Нивы» огромную пёструю «челночную» сумку. Помог донести её, поинтересовался:

— Издалёка?

— Вчера вечером из Сеула прилетел! — откровенно признался Деев. — За телекамерами летал.

В итоге из фирмочки выросла приличная фирма с годовым оборотом, превышающим «фотоновский» в несколько раз при меньшей в несколько раз численности.

Вообще, число желающих возглавить «Фотон» сильно поуменынилось. Даже Рудиков уже не рвался на самый верх. Да, поуменынилось, но не перевелось.

Ванечка очень желал. И проскользнул — при помощи клана, возглавляемого замом главного инженера, некогда бывшим его начальником и покровителем Шуриковым.

Шуриков и Влекомова пытался привлечь в свой клан, но тот всю жизнь избегал клановых тусовок и группировок.

Вот тогда Ванечка почувствовал себя Хозяином! Всего одна бюджетная тема финансировалась военными — влекомовский «Трон». Но после эскизного проекта Влекомову в плановом отделе сообщили: военные перестали платить, денег нет и у них.

Надежды Влекомова сохранить костяк коллектива и сделать необходимый технический шаг вперёд рухнули.

Ещё раньше он выходил к предыдущему генеральному с предложением: пока есть специалисты, переориентировать отдел на создание комплексированных устройств на «фотоновских» изделиях — они пользовались бы спросом. Разница была бы такой, как между изготовлением двигателя или клапана карбюратора.

Семёнов вначале горячо одобрил предложение, но, занятый личными делами и здоровьем, вскоре «замотал» его.

Только через пять лет Влекомов узнал, что военные не останавливали финансирование, деньги поступали. Но Ванечка направлял их на иные цели. С заинтересованной поддержкой местного военного представительства.

Тридцать лет назад за такое нецелевое расходование государственных денег посадили бы, шестьдесят лет назад — расстреляли бы. А сейчас все подельники живы-здоровы и разъезжают на новеньких иномарках.

Не пощадил Ванечка и свой бывший отдел. Ребята там захотели создать малое предприятие по разработке видеокамер на «фотоновских» приборах без участия Ванечки. Ванечка предпочёл их уволить.

Практической ликвидацией влекомовского и своего отделов он закрыл перспективу выживания «Фотону» — создание устройств, а не комплектующих изделий.

Зато сам Ванечка процветал. Солидная зарплата плюс чёрный нал за аренду площадей шли ему регулярно — не в пример всему прочему «Фотону». На директорских совещаниях Ванечка иногда высокомерно изрекал:

— Я хочу выдать вам зарплату!

Звучало:

— Я хочу вас осчастливить!

Секретарша Анечка, от природы добрая, но обиженная отсутствием скромности, почувствовала себя первой леди «Фотона», обрела влияние и подхалимов и громогласно вещала в приёмной о перспективах посетителей и о некоторых качествах некоторых отсутствующих лиц.

Света Щёколова, секретарь Рудикова, сидевшая в той же приёмной, только втягивала голову в плечи и отчаянно пыталась сосредоточиться на компьютерной клавиатуре.

Анечка компьютер так и не освоила, зато, пользуясь душевной щедростью Ванечки, пристроила на «Фотон» своего супруга и любимую левретку. Его — начальником цеха, её — в коробку под своим столом.

Тоже своеобразный простецкий азарт вседозволенности.

Левретка почувствовала себя первой сучкой «Фотона» и облаивала посетителей не хуже авторитетных руководителей.

А теперь, в юбилей «Фотона», Ванечка удостоился званий «Заслуженный машиностроитель» и «Почётный подводник». За что — бог ведает. За развал машиностроения и подводную охоту на Селигере?

Но надо же было как-то компенсировать себе отсутствие учёной степени и других регалий. А вышестоящее начальство было довольно условиями продажи «Жёлтого дома» и прочей аналогичной деятельностью Засильева и не препятствовало признанию его машиностроительных и подводных заслуг.

Жаль, «Почётный подводник» вскоре обесценился — оказалось, распределитель звания приторговывал им.

Весна сделала своё дело. Рассада на подоконниках у Эмилии пёрла вовсю, намекая хозяйке на скорейший выезд в парник, на дачу. Киска Манька грелась на застеклённом балконе, но не возражала перебазироваться на зелёную травку, где уже ждут её друзья Бонд и Вася.

А Эмилия, ежегодно жаждавшая наступления желанного момента, в этот раз что-то медлила. Уже неоднократно заводила речь о выезде — и вдруг умолкала.

Влекомов, посещавший подругу-экс-супругу (далее — ПЭС) с регулярностью светила, был озабочен в основном наполнением желудка.

Блаженные ощущения, возникавшие в процессе насыщения, неизменно сменялись ощущением тяжести в желудке и на душе, телесной неповоротливостью и частичным раскаянием в содеянном. Но ведь было так вкусно! И водочка так приветливо журчала по пищеводу.

Словом, Влекомов не сразу заметил странность в поведении ПЭС. Но заметил. И вопросил:

— Э! Ты чего это на дачу не выезжаешь? Хлопотала, собиралась. А теперь ждёшь урожая с подоконника?

Эмилия замялась, потом что-то залопотала насчёт занятости работодателя Васи — он обычно транспортировал их с Манькой и причиндалами для отливки свечей на свежий воздух.

Влекомов учуял — не то! Темнит ПЭС.

— А как твои дела с московско-тверскими кидалами? — неожиданно спросил он. Неожиданно для самого себя.

Эмилия, как положено невинной девице, сперва зарделась. Потом, как положено опытной женщине, обнаглела:

— Да, — передёрнула плечами, — из-за них сижу! Только никакие они не кидалы! Я выиграла! И жду их! — с гордым блеском в глазах сообщила она. — Просто раньше времени не хотела говорить.

— Кого ждёшь? — недоуменно спросил Влекомов.

— Их посланца, — мягко улыбнулась Эмилия. — Вот, посмотри!

Из неприметного ящичка кухонного буфета она извлекла открытку. С неё голливудской улыбкой многообещающе сиял элегантный джентльмен.

Ещё более обещающей была надпись на обороте:

«Дорогой победитель!

Эта фотография позволит Вам узнать меня, когда я позвоню в дверь Вашей квартиры, держа в руках чемодан с Вашим призом — 300 000 руб.!»

— Ни хрена себе! — изумился Влекомов.

— А ты не верил!

— А ты поверила? — ехидно спросил он.

— А что? Сказано ведь: 300 тысяч привезёт вот он. — Она мило улыбнулась голливудцу и погладила его галстук.

— Это господин Ослов?

— Наверное. Письмо подписал он.

— Значит, однажды он позвонит в твою дверь и скажет: «Получите чемоданчик с купюрами. И подпишите, пожалуйста, приходно-расходный ордер — мне надо в бухгалтерии отчитаться».

— Какой ордер! — возмутилась ПЭС. — Он отдаст мне дипломат, а я… — Она умолкла.

— А ты нальёшь ему рюмку и отвалишь тысчонку на такси?

— Да ну тебя! — махнула рукой Эмилия. — Вечно ты стремишься настроение испортить!

— И давно ты ждёшь своего героя? — не унимался Влекомов.

— Две недели, — призналась ПЭС.

— Езжай лучше на дачу, — присоветовал Влекомов. — Может, успеешь ещё вырастить что-нибудь!

— Не может быть! — тихо произнесла Эмилия. — Не может он так обманывать!

— А как ты предпочитаешь быть обманутой? — безжалостно поинтересовался Влекомов.

— Иди к чёрту! — призналась в своих чувствах Эмилия.

— Дай адресок, сбегаю! — отреагировал он.

Они всё же выпили. Но взгляд ПЭС блуждал по стене за спиной Влекомова. А лик её омрачился.

Через три дня она уехала на дачу, не дождавшись чемодана денег с голливудцем. Но соседке дала некоторые указания.

Эмилия обиделась здорово. А он и не сразу понял, что на него обижаются. Потом не понял — за что. Попробовал вспомнить все свои ехидные реплики за последние две недели. Н-да, попробуй вспомнить! Но ничего особенного вроде.

Приезжая на дачу по пятницам, встречал прохладный приём. Ледок удавалось растопить только привезённой бутылкой. Однако, когда расстояние между донышком и поверхностью влаги в ней сокращалось до 1/3 начального, ПЭС начинала раздражаться, фыркать, а то и грубить. Он недоумевал.

— Что-то характер у тебя, подруга, испортился! — заявил однажды.

— А у тебя всю жизнь дерьмовый! — парировала она.

— Что ж ты от меня не убегала одиннадцать лет?! — обозлился он.

Участники банкета: соседка Эмилии Галя — пышка с ямочками на щеках и невинными глазками, и сосед Влекомова Юрка Антрекот — шустрый, худой, с блёклыми голубыми глазами — с интересом прислушивались к диалогу экс-супругов.

Эмилия решила не посвящать их в семейные тайны — умолкла.

Антрекот оживился. Он не мог долго слушать никого, кроме себя. Рассказывал о своей службе в армии, о работе на мясокомбинате.

В армии Юрка удостоился быть приписанным к особому отделу.

— Все там маршируют, кувыркаются на перекладине, а я — в форме первого срока, в начищенных ботиночках, с пистолетом в кобуре и спецчемоданчиком — мимо плаца, к спецмашине. И поехал!

«Спецэффекты» Юрка любил.

— Я ведь киллером работал! — признался как-то.

Влекомов тогда прибалдел, с опаской глянул в блёклые голубые его глазки и понял: не врёт!

— На мясокомбинате, — продолжил Юрка после паузы «по Станиславскому», — там ведь как? Есть я и ещё один козёл. Козёл ведёт ко мне стадо, я в воротах узких стою, и у меня такая штука — вроде электрошокера, но помощнее. Это быдло в ворота поодиночке входит, я в загривок — раз! И — пожалуйте бриться! В смысле — на антрекоты. Жалко вам их стало, да? А антрекоты жрать охота? Так помни: в каждом антрекоте — доля моей работы!

Юрка — мужик хозяйственный и умелый. Обзавёлся бензогенератором, обеспечил себя электричеством.

Бензозаправка — у Сергея-дальнобойщика, соседа напротив. Устроил пилораму. Подшился. Работа завертелась.

Доски пилил для себя и нуждающихся из поваленных на участках деревьев. Вскоре сварганил хозблок с банькой. Хороша была банька! Нагревалась быстро, пар держала, слив обеспечивался и полок имелся.

Веники с влекомовских берёзок запасались после Троицы. За то и его самого ими охаживали по субботам.

В хозблоке проживали свою недолгую и трагическую жизнь кролики, успевавшие, как бичи, насладиться только травкой и сексом.

С кроликами соседствовали куры во главе с чёрно-красно-оранжевым, как германский флаг, петухом. И самомнение у красавца было соответствующее, и вид надменный, и тон командный — так и хотелось к нему обратиться: герр Питер!

Пока кролики размножались, герр Питер топтал кур, жена Людмила кланялась грядкам, а соседи парились, Юрка приступил к сооружению дома, тёплого зимнего жилья.

Вскоре сомкнулся ленточный фундамент, лёг чёрный пол, потом вытянула шею печная труба, растолкав высокомерные стропила. Затем стали быстро наращиваться рёбра бревенчатых стен со слепыми проёмами будущих окон.

К осени оконные пенсне заблестели стёклами, стропила прикрылись шифером, Людмила обзавелась кухней, Юрка — крышей.

К сожалению, не единственной.

Дело в том, что, набрав разбег, он ударился в бизнес, такой простенький. Здесь купил — там продал, там купил — здесь продал. А чтобы оборот был ускоренный, нужна машина. А на машину — деньги. Ну, и на товар. Подзанял у добрых людей.

Наступившей весной Юрка катал на «Опеле» и матерился свысока, как крутой бизнесмен.

Вскоре «Опель» исчез, а Юрка стал материться ещё больше, но без высокомерия, а с жестикуляцией в сторону Питера:

— Хрен вам! Не найдёте!

Признался, что «Опель» продал, деньги отдал за долги. Но с него ещё требуют — мол, на счётчике настучало. Он от вымогателей скрылся на даче.

И вот жарким летним воскресеньем Влекомов с Эмилией сидели на его веранде и переливали пиво, изъятое из чрева холодильника, в свои чрева.

Берёзы и ели стройными рядами стояли на защите веранды от прямых солнечных лучей.

— Я на неделе в город съезжу, — осведомила его Мила. — Соседка звонила… — Она запнулась. Влекомов сделал вид, что заминки не заметил. — Надо в сберкассу и на почту, — добавила ПЭС.

«Продолжает играть!» — мысленно отметил Влекомов.

— Сколько ты на свои игры истратила? — поинтересовался вслух.

— Какие игры?! — заалелась Эмилия.

Из Юркиной «заднепроходной» калитки неожиданно выдвинулась и, «не повернув головы кочан», проследовала мимо веранды гора. Судя по всему, из-за Большого Кавказского хребта. Больше сажени от пяток до макушки и косая сажень в плечах. «А говорят, она к Магомету не ходит, — подумал Влекомов. — Кто же этот Магомет? Юрка?!»

Человек-гора проследовал к выходу на линию, и только тогда рты экс-супругов захлопнулись. Вообще-то Влекомов всем позволял проходить через свой участок, и этим широко пользовались. Но заставая хозяина во дворе, испрашивали разрешения.

Этого громилу он видел впервые и нисколько не сомневался, что он — действительно громила. И только синхронно с Эмилией захлопнул рот, как на куче мусора, что возвышалась возле той заднепроходной калиточки, воздвигся какой-то самовыдвиженец среднеазиатского типа и, обращаясь к окружающему пространству, возопил:

— Юрка, пидор, выходи! Не то через пять минут здесь всё загорится!

«Ни хрена себе! — возмущённо подумал Влекомов. — Если бы я приехал в его кишлак или, там, аул, забрался на кучу мусора в его дворе и пообещал через пять минут всё спалить — через пять минут на этой куче из меня жарили бы шашлык! А у нас в России что же? Без вопросов — залезай, угрожай, жги — и никто не высунется?!»

И Влекомов решительно, как ему показалось, встал со стула.

— Сиди! — резко бросила Эмилия, и Влекомов сел, как дрессированный пудель.

На дороге показался Антрекот, бредущий, опустив голову. В двух шагах за ним шествовал человек-гора с лопатой в руках, а за ним семенил ярко выраженный пенсионер-садовод, причитая:

— Лопату отдайте! Отдайте лопату!

Человек-гора игнорировал пенсионерское вяканье, как Слон Моськино. Войдя во влекомовский двор, молча бросил лопату. Пенсионер схватил её, прижал к груди и, осчастливленный, засеменил обратно.

Зато — о чудо! — появились Сергей и Лёня, соседи напротив, и так же молча проследовали к заднему проходу.

Во Влекомове вновь пробудилась отвага. Он снова встал. Ещё более решительно. Настолько, что Эмилия промолчала.

Влекомов сбежал с крыльца и кинулся за соседями. Влетел в задний проход и удивился.

Соседей в Юркином дворе не было. Испарились. Либо просочились влево на соседний участок.

На ступеньках Юркиного крыльца сидел мужик славянско-бандитской внешности.

Стоять было как-то неуютно, отступать — неудобно.

«А где Душман?» — вспомнил Влекомов. Душман был кавказцем, привезённым щенком с мясокомбината Юркой. Тамошние псы не ограничивались охраной объекта, но и размножались интенсивно на казённых харчах.

Став звероподобным кобелём, был посажен на цепь. Для Юркиной безопасности достаточно было, что раз-другой на дню Душман подавал голос. Все тётки в радиусе двухсот метров приседали, мужики ограничивались дрожью в коленках и последующим матом.

«Его убили?» — подумал Влекомов и заглянул в конуру.

В тёмной глубине скромно поблёскивали два глаза. Могучий Душман оказался умнее пылкого Влекомова. Инстинкт подсказал ему благоразумное решение — не связываться с этими отморозками.

Влекомов не мог похвастать полезными инстинктами. Он так и стоял перед Юркиным крыльцом. Из дома послышались громкие возгласы, потом звуки ударов. Немного погодя на крыльцо вышел вспотевший мужик лет сорока пяти, присел на ступеньки. Страж почтительно вскочил и стал у крыльца.

— Вы не беспокойтесь! — обратился мужик к Влекомову.

— Как не беспокоиться! — ответил Влекомов. — Юрку сцапали, всё обещали сжечь!

— Никто ничего жечь не будет! — утешил мужик. — А Юрка — дурак! Взял у меня три тысячи долларов в долг — и не отдаёт! Да ещё слинял сюда — думал, не найдём! Вот и приехали потолковать.

В дверях нарисовался среднеазиат, ораторствовавший с мусорной кучи.

— Он тебя зовёт! — обратился оратор к Влекомову. Заметив его колебание, изменил формулировку: — Юрка тебя просит зайти!

За его спиной показался Юрка с разбитой физиономией:

— Жень, зайди!

Влекомов наконец сдвинулся с места. Главарь его пропустил, сам остался снаружи.

Внутри командовал азиат.

— Вот что! — потряс в воздухе листком бумаги. — Надо засвидетельствовать это обязательство!

— Кому надо? — уточнил Влекомов.

— Тебе надо! — строго посмотрел на него азиат.

— Не знаю, что там написано, но уверен — мне не надо!

— Прочитай! — протянул азиат листок.

В нескольких строках там лаконично фиксировалось, что Юрий Михайлович Лакшин задолжал такому-то 6000 долларов, кои обязуется вернуть в месячный срок от сего числа.

— Видишь — он подписал! — ткнул в листок нетерпеливый азиат.

— Так вы его били! — указал Влекомов на Антрекотову физиономию. — Он, может, подпишется, что японец по национальности!

Азиат удивлённо посмотрел на него, потом на Юрку.

— Подпиши, Жень! — попросил Юрка. — Там всё правильно написано.

Влекомов пожал плечами и ниже Юркиной подписи начертал: «Со слов Ю. М. Лакшина свидетельствую. Гарантом исполнения не являюсь. Влекомов».

— Слушай, жену его увидишь, скажи, чтоб сюда пришла! — напутствовал его азиат.

Напротив влекомовского участка толпились женщины. Мужики сгинули — от них могли потребовать действий. На Влекомова уставились, как на выходца из параллельного мира.

— Людмилу видели? — спросил Влекомов.

— Там она, у Ани, — махнула рукой одна.

— Скажите, чтоб домой не ходила. Ещё в заложницы попадёт!

Через час из Юркиного дома неслись пьяный гул и блатные песни.

Влекомовские акции, безнадёжно низкие в глазах соседей из-за его хозяйственной бездеятельности, подросли слегка.

На следующий день Юрка посетил Влекомова и в качестве комплимента преподнёс мнение азиата-оратора:

— А мне этот твой старик понравился!

Влекомов поморщился. Не от последнего слова, а от предпоследнего. Зато вскоре он понял, как рождались народные былины.

Юрка понёс в массы весть о славных деяниях Влекомова. Поскольку собутыльников у него было много, рассказы многократно повторялись и расцвечивались.

Забежав как-то в магазин, где кроме прилавков нашлось место и столикам для распития пива, Влекомов услышал знакомый голос:

— И тут входит Женя, кулаком по столу — хрясь! — и говорит: «Чтоб через пять минут тут никого! А то всех раздолбаю, мать вашу!»

До Влекомова не сразу дошло, что этот Женя — он сам.

— Я со стороны такой? — изумился он. — Могучий?

Бросился домой, стал перед зеркалом, согнул руку в локте.

Уцепился двумя пальцами за бицепс, оттянул его, отпустил.

Раздался печальный, щемяще тонкий звук, растаявший в воздухе…

А былина, возможно, осталась.

Впрочем, с Ильёй Муромцем у Влекомова совпадал, по крайней мере, один параметр — рост. Всего 176 см. Как это ни прискорбно для истинно былинного богатыря.

— Дура! — категорично и громогласно, как обычно, провозгласила материально ответственная Галина Долгова, войдя в их с Влекомовым новую обитель на проспекте Тореза, напротив парка «Сосновка».

— Вы поменяли свою самооценку? — быстренько отреагировал Влекомов.

— Я её никогда не меняла! — металлическим тоном заявила Долгова. — Как и вы свою!

— Ошибаетесь! Я частенько обзываю себя дураком! — признался Влекомов.

— Вам виднее, — пожала плечами Долгова. — Наверное, у вас есть основания, неизвестные нам…

— Увы! — не стал отрицать Влекомов.

— А я дурой назвала Катьку из отдела снабжения. Она сейчас полчаса лила слёзы, как её обманули какие-то жулики. Она заказывала товары по каталогу, они обещали ей приз — 500 тысяч рублей! Наобещали и не заплатили!

— А вы говорите — неизвестные основания! — вздохнул Влекомов.

— Что? — подозрительно переспросила Долгова. — Я про Катьку! Надо же — повелась на такое фуфло и переплачивала за всякую ерунду, которая в магазинах вдвое дешевле! Да ещё дорогая доставка! Жадность фраеров губит!

— Увы! — снова был вынужден признать Влекомов. — А может, просто азарт?

— Азарт — это у моего зятя, или как там его. Ну — у мужа сестры. Он ей приносил половину, а то и треть зарплаты. Однажды приехал ко мне просить денег взаймы. Разок я одолжила. Так он снова через месяц завалился ко мне — после получки! — и снова денег просит. Спрашиваю: куда ты зарплату деваешь? Оказалось, проигрывает в автоматах! Один раз выиграл семь тысяч и уже полгода только проигрывает! Отказала! А сестра его от этой дури, игромании, отучила быстро!

— Игрозависимость лечит? — уточнил Влекомов. — Хорошо может зарабатывать! Сейчас этот диагноз популярен, как алкоголизм.

— Лечить-то лечит, только способ годится для одного её мужа, — усомнилась Долгова.

— В ухо врезала или бойкот по супружеским обязанностям объявила?

— Бойкот он ей объявил. Точнее — банкротом себя по этому делу. Так что ей осталось только одно — двинуть ему в пятак! А это она умеет! Ну и пригрозила, что в следующий раз ему писать будет нечем!

— А что — этот метод может стать действенным и общедоступным, — засмеялся Влекомов. — Пусть запатентует, как Лужков расстегаи! И тогда каждый, кто даст в нос другому, будет ей платить авторские отчисления!

— Вы всё превращаете в шутку! — недовольно заявила Долгова. — А для семей это драма!

Влекомов за шкафом согласно покивал головой и вдруг подумал: «А я сам-то не заигрался? Не впал ли в такую же зависимость? Сначала была цель — собрать материал, уличающий торговцев-благодетелей в жульничестве. Вроде бы уже достаточно насобирал. Но будет ли этот материал юридически доказательным? Эти деятели наверняка содержат юристов, которые помогают им грамотно грабить граждан. Взять хотя бы текст, мельчайшим шрифтом отпечатанный на внутренней стороне конверта — там всевозможные оговорки, а прочесть их хватит терпения максимум у одного процента клиентов.

Да, кстати, сегодня утром консьержка Эльвира Анатольевна вручила ему очередной цветастый конверт, он сунул его в сумку и до сих пор не вспомнил.

Но не раскладывать же эти письма на рабочем столе! А почему бы и нет, когда Долгова выйдет.

Она вскоре вышла, и Влекомов согрешил — достал конверт. Открыл ящик стола и в нём — во избежание опасности быть застигнутым внезапным посетителем — вскрыл послание от господина Дюпена, директора фирмы «Книжная лавка», в каталоге которой Влекомов соблазнился на альбомы «Прага», «Париж», «Иерусалим» и на исторические работы Гумилёва. И вот теперь г-н Дюпен пишет ему:

«Уважаемый господин Влекомов!

Как я уже сообщал, Вы, один из лучших наших клиентов, удостоены приза 700 тысяч рублей. Я приезжал в Петербург, чтобы лично вручить Вам приз. Более того, признаюсь — я видел Вас во дворе Вашего дома, но Вы были не один, и я не решился подойти к Вам. Но я уверен — мы с Вами ещё встретимся, и я смогу осуществить то, что не удалось в этот раз. С наилучшими пожеланиями,

В. Дюпен».

— Ну наглец! — то ли возмутился, то ли восхитился Влекомов. — Врать так беспардонно! Он меня за идиота держит! Стыдливый сукин сын! Он меня видел! Я ему фотографии не дарил! Я тебя!.. А как? Действительно — как его прищучить?

Поначалу казалось — это не сложно. И в суд можно подать, и в прессе опубликовать факты.

А вот подошёл вплотную к делу — и сомнения заедают. Ведь и суд, и пресса могут не принять материалы. А суд — вообще дело тёмное. Надо, чтобы разоблачение было максимально гласным, а суд может тянуться годы беззвучно и затратно. И безрезультатно. А сейчас, когда рабочая тема выходит на финиш, вообще ничем иным заниматься невозможно.

Тема «Визирь», он чувствовал, будет последней в его карьере.

«Визирь» в планах «Фотона» появился неожиданно. Оказалось, при новой системе финансирования «Фотон» может рассчитывать только на контрагентские работы, если какому-то генеральному заказчику потребуются его приборы. К примеру, создателю «Булавы».

Генеральные заказчики не спешили делиться. Удручённый Засильев позвонил в «Росэлектронику», поплакался. Обещали посмотреть, чем можно помочь. Не слишком обнадёживающе.

И вдруг — звонят: в Федеральной программе развития электронной технологии имеется тема по созданию автоматизированного измерительного оборудования. Прямо по направлению влекомовского подразделения! Подавайте заявку на тендер. Быстренько!

Влекомов состряпал техническое задание, привязав его к будущему прибору, разрабатываемому Цвайбундом. Главный инженер Рудиков взял работу под свою опеку и намекнул Влекомову — надо будет делиться с Цвайбундом, чтобы прибор появился на свет.

— Больше ни с кем? — спросил Влекомов.

— Нет, это наше внутреннее дело. А так — ещё с тендерной комиссией, немного.

Влекомов съездил тогда в Москву на тендер, вернулся и доложил руководству:

— Наша работа! Да, председатель сказал, позвонит и сообщит, кто будет нашим контрагентом. За десять процентов.

— Нормально! — кивнул Засильев.

Работа двигалась со скрипом. Свой отдел, именуемый так высокопарно по старинке, когда в нём было почти сто двадцать человек, нынче сам Влекомов именовал мастерской по ремонту антикварной аппаратуры. Как и весь ЦНИИ «Фотон».

Теперь полдюжины пенсионеров должны были выполнить работу полноценного отдела. Такое невозможно — значит, следовало привлекать специалистов по договорам и соисполнителей из самого «Фотона».

Самым большим подарком судьбы Влекомов считал сотрудничество с восьмидесятилетней начальницей оптической лаборатории Лапушкиной. Как шла ей эта фамилия! Всегда улыбчивая и увлечённая, Лидия Васильевна трудилась с задором молодого специалиста (советского образца). Читала новинки технической литературы, ездила на консультации к ведущим специалистам других предприятий и в каждой работе стремилась добиться максимума возможного.

Однажды во время обеденного перерыва Влекомов увидел Лидию Васильевну на лавочке в Сосновке с блокнотом в руках.

— Весна на стихи вдохновила? — приняв свою наглость за удачную шутку, спросил он.

— Нет, — улыбнулась дружелюбно Лидия Васильевна, — пытаюсь интеграл взять. Тренируюсь, чтобы мозги не заржавели.

Влекомов обратился в истукана, подобие одного из деревянных идолов, толпящихся в парке науглу Светлановского проспекта. Придя в себя, подумал: «А я когда последний раз интеграл брал? Пусть по необходимости, а не по собственному желанию». Не припомнил.

А потом ещё узнал, что Лидия Васильевна обихаживает мужа, обездвиженного после инсульта.

Есть женщины в русских НИИ…

Пока Влекомов размышлял о способах мести г-ну Дюпену, Эмилия, тайком от него также прибывшая в Питер, совершила набеги на сберкассу и магазины. На неё — чтобы взять, на них — чтобы отдать. Тоже, в общем-то, перераспределяла финансовые потоки.

Тонкий ручеёк пенсии за пару месяцев дачного пребывания наполнил неглубокий пруд её расчётного счёта. Но дамба сберкнижки не вынесла напора сладкоречивого г-на Ослова и его цветных конвертов.

Как ни в чём не бывало г-н Ослов в очередном письме осыпал Эмилию набором комплиментов и посулов. Теперь речь шла о миллионе рублей!

Женское сердце не камень. Особенно если посулы подкрепляются каталогами с яркими картинками и многообещающими текстами. Сразу столько вещей кажутся необходимыми! Цены и расходы по пересылке, правда, смущают. Но зато — какие перспективы открываются!

Вот эта французская БАД для быстрого похудения. Французская! Похудеть не помешало бы.

Сосед Лёня ежедневно заходит. Высокий, представительный, обходительный. Моложе её на пятнадцать лет. Но расходы…

Эмилия рассердилась. По непостижимой женской логике — не на Ослова и, конечно, не на соседа Лёню. А конечно — на Влекомова. Не на себя же.

Просто — представила его ехидную улыбку. И ещё он обмолвился — у Наденьки через две недели день рождения. Ей-то он подарок подыскать не поленится!

Наденька, бывшая секретарша Влекомова, мало того что была на четверть века моложе Эмилии, так ещё и собой очень ничего и элегантна. И самое возмутительное — не забывала Влекомова, хотя давно уже не работала в «Фотоне».

Влекомов ничего такого не говорил, но Эмилия была уверена, что когда-то у них был роман. А может, до сих пор продолжается.

Ничего, она тоже ещё нравится мужчинам. Хотя бы тому же Лёне.

Мыслила Эмилия стандартно, то есть практически безошибочно.

Секретарш у Влекомова за тридцать лет начальствования было всего три. Точнее — три с половиной. Половинка — это Анечка, работавшая их общим с начальником отделения Фроловым секретарём в бытность Влекомова его заместителем по научной работе.

А первая секретарша, Галина, досталась ему по наследству вместе с кабинетом от начальника отдела, ушедшего с повышением в другую организацию.

Этакая говорливая кубышка.

Муж, которого, по её словам, она вывела в люди, работал инструктором Ленинградского обкома партии. Из коих вскоре скаканул прямо в кресло генерального директора крупного оборонного объединения. После чего Галина быстренько уволилась «вести дом».

А через пару лет внезапно позвонила Влекомову на дом:

— Женя, ты ведь защитился?

— Было дело! — Влекомов не мог сообразить, что её интересует.

— А не знаешь, если защита не прошла, через какой срок можно повторно защищаться?

— Не знаю, вроде через год. Ты что, диссертацию по кухонной тематике состряпала?

— Нет — мой тут в Военмехе диссертацию провалил. Снова надо защищаться.

— А когда он успел её написать? — удивился Влекомов. Он вспомнил, что ректором Военмеха был руководитель его дипломного проекта Евгений Васильевич Кульков, одноногий инвалид Отечественной войны, очень симпатичный человек. — Там ректором Кульков, да?

— Нет, теперь Попов, бывший секретарь горкома! Он моего хорошо знает! — похвасталась Галина. — Но вот учёный совет заупрямился!

«Ещё бы! — подумал Влекомов. — Кандидат в кандидаты, не имеющий никакого опыта научной работы и прыгнувший со стула инструктора обкома в кресло генерального директора, через год представляет на защиту кандидатскую диссертацию — тут не только учёному совету, ежу ясно, чьих рук дело. Не его собственных. Молодцы военмеховцы!»

А ведь защитился через годик генеральный инструктор! Но об этом эпохальном событии Влекомов узнал не от бывшей своей секретарши, а от Фролова. Тесен мир! Фролов хорошо знал мужа Галины. Из первых рук сведения.

Да, провалил учёный совет Военмеха товарища Соловья. Но товарищ по монолитным партийным рядам Попов, сместивший с должности ректора Кулькова, воспринял провал Соловья как антипартийный мятеж. Вызывал по одному членов учёного совета и обрабатывал с умением и тщательностью опытного партийного кадровика.

Интеллигенция дала течь.

В былые бремена интеллигенция считалась прослойкой. Это нынче она может считаться прокладкой.

А муж Галины проделал ещё один (а может, и не один) фокус.

Секретарём парткома у него в объединении избрали инженера, прошедшего все ступени карьерной лестницы от молодого специалиста до начальника отдела на одном предприятии. И в парткоме он дела повёл компетентно, уверенно.

Соловей вскоре почувствовал угрозу. Он так и оставался пришлым назначенцем, а этот — свой среди своих. Задумался Соловей. И придумал, разбойник!

Были у него свои люди, в парткоме тоже. Снабдил деньгами, дал указания. Пригласили они секретаря в ресторанчик скромно отметить небольшое производственное достижение.

Поздно вечером доложили Соловью:

— Исполнено!

Утром он звонит в райком:

— ЧП! Мой секретарь парткома напился, в вытрезвитель попал!

Таким вот способом избавился от конкурента. Стал жить-поживать, добра наживать.

А вторую секретаршу, Валентину, Влекомов изгнал во гневе. Состояла она при нём лет семь. Работница — так себе. Но со временем, видимо, стала чувствовать себя незаменимой, норов откуда-то взялся.

Однажды подготовил проект приказа генерального директора, дал ей черновик напечатать.

— Вы бы сначала согласовали с директором. А то появятся правки — мне перепечатывать!

— Печатайте! — приказал он. Рукописные черновики руководству представлять неприлично.

Через день действительно вручил ей отпечатанное с правками генерального — она взвилась:

— Не буду печатать! Я вам говорила — надо сначала согласовать!

— Вон отсюда! — рявкнул Влекомов, проглотив комок мата.

Заявления по собственному желанию от неё он не дождался — всё так же ходила на работу, хотя он её полностью игнорировал. И размышлял: как убрать наглую Валентину и кем её заменить.

Через неделю сообразил. Направился в имевшуюся тогда в отделе оптическую лабораторию, уже недогруженную в период начавшейся перестройки.

Подошел к Наденьке, спешно принявшейся изображать деловую озабоченность:

— Вы чем сейчас заняты?

— Вот спецификацию на диапроектор пишу! — захлопала она синими глазками белорусского производства.

— Пойдёмте со мной! — В кабинете сделал ей предложение. Она попросила денёк на раздумье.

Утром сообщила результат:

— Согласна. Если не будете приставать!

— Не буду! — буркнул обиженный Влекомов, признавая её право на неприкосновенность и на тривиальный подход к теме «начальник — секретарша».

Тут же начертал распоряжение по отделу и после длительного воздержания вручил его Валентине:

— Отпечатайте!

Она улыбнулась: победила! Но, глянув на листок, скисла. Там внятно говорилось: «Богомиловой В. П. приступить к исполнению своих прямых функций техника лаборатории 435». Через десять минут принесла заявление «по собственному».

Впоследствии выяснилось, что пугающим для Наденьки был пример подруги, соседки и секретаря начальника отдела. Он её так доставал монотонными притязаниями, что бедняжка была на грани удовлетворения его похоти.

Однажды, после какого-то праздничного отдельческого сабантуя, сумел-таки проводить её не до, а в самую квартиру. Казалось, остальное — дело техники.

Но если женщина не хочет (не будем о кобелях), вывернется наизнанку или вывернет наизнанку мужика.

Подруга велела начальнику ложиться в постель, а сама спешно позвонила Наденьке:

— Выручай!

Наденька явилась через десять минут. Подруга в ванной продолжала тщательную предсоительную подготовку. Начальник жмурил бегающие глазки под натянутым до подбородка одеялом.

Процесс был отложен. Навсегда — начальник претерпел психосексуальный шок с необратимыми последствиями.

Влекомов, как и обещал, не проявлял к Наденьке мужского интереса. Через пару месяцев она сама сообщила: все секретарши ей завидуют — начальник не пристаёт. Но одна заявила:

— А я если бы кому из начальников дала, так только Влекомову!

Влекомов был польщён и шокирован — неужели женщины между собой более циничны, чем мужики?

Но виду не подал. А Наденьку мнение коллеги, видимо, заставило задуматься о своём поведении. Как ту курочку, убегавшую от петуха: не слишком ли быстро я бегу?

Она вначале замедлила ход, потом двинулась навстречу. Они пережили период острой влюблённости, а после Наденькиного увольнения остались добрыми друзьями.

— Папка, я к вам приеду в четверг! Ты в пятницу на даче будешь? — пропела в телефонную трубку дочка.

— Буду! — обрадовался Влекомов. — Ты с Андрюшей?

— Нет, он на рыбалку, как всегда! — недовольным тоном буркнула Татьяна. — Ты же знаешь!

Это Эмилия, будучи в городе, уговорила дочку приехать на пару деньков отдохнуть и помочь мамочке по хозяйству. А Танечка всегда обожала шашлыки на свежем воздухе и свежую клубничку с грядки.

Дочке уже к тридцати пяти, а детей нет — внематочная беременность шесть лет назад. Лечится, об удочерении или усыновлении слышать не хочет. Надеется.

Сама Эмилия находилась в тяжёлых раздумьях. Конечно, женщины по необходимости обостряют или притупляют свои чувства, а также манеру их выражения. Душевное равновесие Эмилии, и без того хрупкое, было в дни городских хлопот нарушено вездесущей Ленкой.

Позвонила, расхвасталась своей прекрасной жизнью с щедрым и добычливым капитаном. А напоследок мимоходом поинтересовалась, как дела Эмилии по завладению тремя сотнями дармовых тысяч.

— Дерьмовые они, а не дармовые! — вспылила Эмилия. — Жулики это придумали! — В пылу она забыла, что успела отправить очередной заказ.

— Почему? — лениво произнесла Ленка. — Они публикуют фотографии призёров. Не врут. Может, и тебе ещё повезёт.

Какая-то двусмысленность послышалась в этих словах Эмилии. Ей, Ленке, значит, уже повезло, а ты, подруга, старайся, подтягивайся! Потом уж сообразила — раз Ленка в курсе публикации в письмах фотографий истинных или подставных призёров — значит, сама это дело не бросила.

Несмотря на всё своё благоденствие. А важничает! Хвастается своим капитаном!

Да захоти Эмилия, она этого капитана у Ленки на счёт «два» отцепила бы. Кстати, Лёня по внешности мозгляку капитану сто очков даст. И вообще — мужчина свободный, руки пришиты как надо. Выпивает? А кто сейчас не выпивает? У кого здоровья нет! И то далеко не все.

Отрицательных эмоций у Эмилии накопилось в избытке, но выплёскивать их на Ленку было глупо — приняла бы за зависть. Безосновательно! Влекомов — другое дело. И заслужил больше.

А Влекомов ни сном ни духом не ведал, какие опасности его подстерегают. Ждал пятницы с нетерпением. И дождался.

Большинство садоводов в Оредежском направлении по пятницам ехали чоловскими электричками, дополнительными. На Витебском вокзале, придя загодя, можно было расположиться в вагоне на любимом месте у окна и читать спокойно новую или хорошо забытую старую книгу.

Кстати, одно из преимуществ склероза — прочитанную книгу через несколько месяцев можно читать как свеженькую.

Влекомов и расположился на вышеуказанном месте с заранее обдуманным намерением. И только окунул нос в газету, услышал:

— Привет! Какую прессу предпочитаем: белую, красную, жёлтую? — это напротив размещался Витя Патока, садовод с соседней Четвёртой линии.

— Разноцветную! — улыбнулся Влекомов. — Я уже давно не витязь на распутье: пошёл направо — будешь читать только белую, налево — красную, выбрал прямой путь — предпочёл жёлтую!

— Значит, по-прежнему колеблешься вместе с линией партии! — определил Патока.

Патока не было его прозвищем — то была его сладкая фамилия. Не соответствующая вкусу его речей. Лицо — круглое, смуглое, с казачьими усиками — под пятьдесят, крепкий. Кем работает, Влекомов точно не помнил. Вроде бы — слесарем на заводе имени Климова. Руки у Вити — задубевшие, натруженные.

Встречались редко, мимоходом. Но выпивать совместно приходилось.

Дачная специфика — со временем выясняется, что пип со всеми в километровом радиусе.

Поездные торговцы сновали по вагонам, предлагая всё необходимое, кроме крупногабаритной мебели.

Витя польстился на мороженое. Влекомов отказался.

Исчезновение тяги к сладкому — признак утраты детскости восприятия мира. Так подумал Влекомов, а Патока будто прочитал его мысли:

— С детства как полюбил сладкое, особенно мороженое, так и не могу себе отказать в этом. Жена дитём называет. Хотя и сама не отказывается от сладенького. А иногда инициирует потребление.

— Совращать — женское занятие со времён Евы! — поддакнул Влекомов.

— Ну и спасибо им за это! — отреагировал Патока. — Часто мужик безынициативен, как панда.

— Ага, спасибо им, что люди рая лишились из-за женской инициативности! — подначил Влекомов. — Господа нашего разгневали грехопадением.

— Думаю, не самим грехопадением Адам и Ева рассердили Его, — задумчиво изрёк Патока, всосав порцию мороженого. — Древо познания было посажено Господом на самом видном месте в раю. Значит, когда-нибудь Он позволил бы им вкусить с него. А они предались плотским утехам, не созрев морально. Как акселераты в лифте. Вот Господь и изгнал их для дозревания.

— Интересная точка зрения, — согласился Влекомов. — Дозревание — значит эволюция. Очень медленный процесс.

— Ну, насчёт эволюции согласен и такую байку тебе расскажу, — пообещал Патока.

И была земля покрыта болотами, и гады кишели в них, и смрад был великий, и мерзость была. И проходили миллионы лет, а гады кишели и кишели, а мерзость и зловоние густели.

И спустился Господь с небес и поморщился от смрада. И высморкался Всевышний и рек ангелам:

— Бездельники! Хоть бы фимиам воскурили! Запустили всё без Меня! Даже на миллион лет отлучиться невозможно! Складывается впечатление, что вы и аттестатов зрелости не имеете. Теорию эволюции забыли!

— По утверждённой Вами программе, — обиженно возразил ангел-секретарь, — теория эволюции будет разработана через 130 миллионов 346 тысяч 281 год этим… как его… — Ангел-секретарь стал быстро листать папку.

— Вот то-то! — усмехнулся Господь. — Теория! А мы — практики! Нам ждать незачем! Созвать общее собрание!

И засим обратился к земноводным:

— Ну что, гады, не надоело пресмыкаться?

— Господи помилуй! — умильно воскликнул один из гадов. — Как же это может надоесть! Мы привыкши!

— А чего ещё делать? — угрюмо спросил другой.

— Пора самим соображать, — нахмурился Господь. — Времени у вас достаточно, могли бы раскинуть мозгами!

— Так ведь нечем раскидывать! — отозвался угрюмый. — Я тут одного гада завязал двойным морским, через день хотел развязать и не смог — самому не вспомнить, как завязал.

— Память развивать надо! — поднял Господь перст Господень. — Стихи наизусть учите!

— Их сперва сочинить нужно! — не унимался угрюмый.

— Тьфу ты! — рассердился Всевышний. — Погоди, сделаю тебя критиком лет через миллионов сто тридцать — попрыгаешь, перестроишься!

— А мне чё! — дёрнул хвостом угрюмый. — Мне особенно перестраиваться не надо. Я и сейчас любого двойным завяжу!

Господь счёл за благо с критиком больше не дискутировать и обратился к прочим гадам:

— Значит так, ребята — пора развиваться! Займитесь физической и умственной работой! Главное — оптимальное сочетание! Рекомендую также бег трусцой.

— Это позже, когда гиподинамия наступит, — подсказал ангел-секретарь.

— Без тебя знаю! — вспылил Всевышний. — Я вопрос глобально ставлю!

— Перспективы у вас большие, — продолжил он. — Передовики смогут научиться ходить, бегать, летать и даже мыслить нормально! — Господь обвёл собравшихся внушительным взглядом. — Не всё сразу получится, но цели, думаю, для вас заманчивые.

— А это обязательно? — послышался унылый вопрос.

— Ну, знаете! — развёл руками Всевышний. — Тебе очень хочется остаться рептилией, что ли?

— Обзываться-то зачем? — обиделся вопрошавший. — Мне такая эволюция не нужна! Пусть я останусь, кем есть, но чтоб меня называли уважительно — гадом!

— Хрен с тобой, гад! — устало сказал Господь. — Только учти: на повестке дня стоит вопрос о мелиорации. Болот будет всё меньше и меньше. Устрою я вам борьбу за сосуществование!

— Это тоже позднее, — робко шепнул ангел-секретарь. — Сначала предстоит борьба за существование.

— Что ты суёшься со своими поправками! — взъярился Всевышний. — Я тебе крылышки быстро повыщипаю, умник! И, передохнув, заключил: — Короче, вот вам моё Божье слово:

Эволюцию — в сжатые сроки!

Проверять буду лично и внезапно! Через каждую тысячу лет!

Всевышний крякнул, подпрыгнул и исчез в клубах дыма и пыли. Слово своё сдержал, и под Его присмотром дела пошли живее.

Правда, последний раз Он побывал на земле две тысячи лет назад, и дела земные снова стали приходить в упадок.

— Боюсь, при нынешних темпах технического прогресса и морального регресса Божественная корректировка раз в тысячу лет вряд ли поможет, — усомнился Влекомов. — За один двадцатый век столько напахали!

— А ты пессимист, оказывается! — удивился Патока. — Разговариваешь как юморист, а мыслишь как пессимист.

— Я — фаталист! — скромно признался Влекомов.

— Фаталист — сторонник бездействия! — припечатал Патока. — Как это тебя угораздило?

— Да, я убедился — всё в жизни предопределено судьбой! Она иногда делает нам намёки, но мы их не осознаём. Задним умом или задним числом, что то же самое, доходит. Могу привести примеры из собственной биографии.

— Давай, совершай первый привод! — разрешил Патока.

Влекомов в молодости считал, что проявляет одностороннее внимание к женщинам. А они к нему безразличны. Потом стал осознавать — вроде и они им интересуются. Непонятно почему.

И только спустя годы понял: они почему-то считали, что он будет хорошим, управляемым мужем. Жестокая ошибка, приводившая к взаимным разочарованиям.

Всего годик исполнился молодому специалисту Влекомову, а он вдруг задумал жениться. Нет, задумал — слишком сильно сказано. Не думал, просто сделал предложение. Точнее — ляпнул.

Познакомился на каком-то новогоднем вечере с девушкой Ниной, дипломницей Холодильного института, после пары танцев обменялся с ней телефонами — и «мы с вами знакомы, как странно, как странно».

На третьем свидании Нина, большеглазая, с тонкой талией, пожаловалась — мать ругает её за эти свидания и даже ударила! Хочет, чтобы она вышла замуж за солидного двадцатисемилетнего ухажёра Лёву. А Лёва ей не нравится!

Тогда двадцатидвухлетний благородный балбес и ляпнул:

— Ну так выходи за меня! — Девушку спасал от злой мамы, нелюбимого жениха и трудоустройства по распределению в какую-нибудь Тмутаракань.

Лыцарь — иначе не скажешь. А если скажешь, то не напишешь.

Свидание происходило в конце января, а в середине февраля уже назначалась свадьба в недавно открытом Дворце бракосочетания.

Очередь во дворец была большая, но Нинин папа тоже оказался большим человеком — зампредседателя Облпотребсоюза. А это — доступ к различного рода дефициту.

А доступ к дефициту — это «Сезам, откройся!». Вот и двери Дворца бракосочетания распахнулись.

В назначенный день с утра Влекомов с приятелем Юркой отправился на Невский проспект — запастись презервативами на начальный период супружеской жизни — без них она могла оказаться менее счастливой, чем он надеялся.

Заодно вспомнил об упущении, зашёл в цветочный магазин и послал невесте корзину цветов с запиской: «Нина, я ещё не дарил тебе цветы».

Действительно — некогда было дарить цветы при таком темпе событий.

Довольные проделанной работой, они с Юркой направлялись в обратный путь. Но встретили возле Катиного садика знакомого, Андрея, он работал в Театральном музее и иногда водил их в театры по контрамаркам. Разговорились.

— Что сегодня вечером делаете?

— Я женюсь! Приходи на свадьбу! — спохватился Влекомов.

— О! Не смогу, но это надо отметить! Пойдёмте в «Коньяки и шампанское»! — кивнул Андрей в сторону известного подвальчика на другой стороне Невского.

Пошли. Отметили. Когда Влекомов догадался взглянуть на часы, пришлось не уходить, а бежать — приодеться перед свадьбой не мешало бы.

Взволнованные родители уже были готовы, даже вызвали такси. Влекомов переоделся со скоростью вымуштрованного солдата — и тоже был готов. Дома остались жена брата Маша с полуторагодовалой дочкой Оксаной.

С Ниной встретились в гардеробе. Перед ними стояла пара, уже перешедшая брачный Рубикон. Молодая вовсю крыла молодого:

— Растяпа! Как ты мог забыть кольца!

— Ты, конечно, не забыл? — улыбнулась Нина.

— Что это ты так уверена?! — вспомнил о кольцах Влекомов. — Забыл!

Хорошо, у дворца стояла машина намечающегося тестя с водителем. Плохо, что кольца в тумбочке отсутствовали. Неподалёку валялись пустые коробочки.

Влекомов догадался: Оксана! Она заползла в подготовленную к брачной ночи комнату и поинтересовалась содержимым тумбочки. Не проглотила ли кольца?

Оксана улыбалась. В результате упорных поисков было обнаружено кольцо невесты. Кольцо жениха жениху обнаружить не удалось.

Во Дворце бракосочетания ему поспешно купили кольцо размером на большой палец ноги. Невеста окольцевала поднятый вверх средний палец руки.

Влекомов провёл всю последующую церемонию в этой неприличной, по современным понятиям, позе.

— Это был знак, что брак будет неудачным! — убеждённо заявил Влекомов. — А племянница Оксана оказалась прорицательницей, как осьминог Пауль почти через полвека.

— Кольцо-то нашли? — поинтересовался Патока.

— Сдвинули днём супружескую кровать и глубоко под ней обнаружили. Так вот!

— А сколько у тебя было всего попыток осчастливить женщину?

— Три! После третьей неудачной я снял себя с дистанции. Знаешь, как по правилам прыжков в высоту. Три неудачных попытки — и отвали! Допрыгался! О! Уже Чаща! — спохватился Влекомов. — Наша следующая! Не проехать бы с твоими байками завлекательными.

На платформе «100-й км» они разом вдохнули по два литра свежеприготовленного кислорода и дружно потопали в своё родимое садоводство «Политех».

На веранде у Эмилии подготовка к семейному ужину была уже закончена. Влекомов слегка покосился на Лёню, ставшего, похоже, предметом интерьера на этой веранде и в качестве такового не собиравшегося покидать отведённое ему место. В таком смешанном составе и приступили к банкетным развлечениям.

Ближе к полуночи дочурка потребовала открытия бала, поймала на магнитоле нечто ритмическое и вытащила папу Влекомова из-за стола. Эмилия ушла в дом и заперлась.

— Пап, а ты знаешь, что Лёня предлагает маме жить вместе? — нетерпеливо выпалила дочурка, едва они сделали первый нетвёрдый оборот вокруг своей оси. — Ты как к этому относишься? — В голосе больше любопытства, чем более подобающих чувств.

Ошалевший Влекомов напряг волю и почти безразлично ответил:

— Мама достаточно взрослая женщина. — Дочка хихикнула. Лёня напряжённо прислушивался. — И способна самостоятельно принимать решения. Со мной она пока не советовалась.

Утро, солнечное и жизнелюбивое, испортило о себе впечатление не только похмельным синдромом. Неприятные ощущения от Танькиного сообщения усилились.

Ощущал себя Влекомов не просто дураком, но дураком круглым и самоуверенным.

Надеясь, что не все это пока заметили, решил ретироваться в Питер от чужого греха подальше.

Плёлся на станцию раненько — ни одного человечка, даже ни одной собачки, ни одной кошки не встретил.

А утро изумительное — ни ветерка, ни облачка. Птички — и те не желали обижать букашек, не летали, не охотились. Одно только солнышко неспешно плыло по небосводу, любуясь делом лучей своих.

О! И вот ещё сорока летит, пересекая дорогу, на высоте метров тридцать.

— Тебе-то чего не сидится? — задрав голову, спросил Влекомов.

Сорока не удостоила его ответа, и он снова поник головой. А через пару секунд почувствовал лёгкий шлепок по голове. Машинально потёр голову и, обозрев содержимое ладони, убедился в отзывчивости длиннохвостой. Своеобразной отзывчивости. Более того — оскорбительной. Но насколько точной! Просто — бомбёжка фекалиями с головкой самонаведения!

«Наказание свыше! — решил Влекомов. — Завершающий штрих. Если первая попавшаяся сорока себе такое позволяет…»

И вовсе пал духом.

Звонок раздался под вечер в понедельник.

— Привет! Работаешь или в отпуске? — пророкотал знакомый командирский баритон Фролова.

— Работаю помаленьку! — признался обрадованный Влекомов. Фролов, как обычно, уехал на дачу в Барышево в конце апреля. Так поступал уже лет пятнадцать.

— Слушай, давай приезжай ко мне в пятницу — у нас с Раисой золотая свадьба! — гордо сообщил Фролов. — Что? В Барышево, конечно! Не пытайся отвертеться! У тебя хозяйство, я знаю, не ведётся — поливать, полоть нечего, можешь разок в выходные поехать не на юг, а на север! Не волнуйся, тебя и в Барышево, и обратно на машине доставят!

— Я — с удовольствием! — воскликнул Влекомов.

Как Фролов выручил своим приглашением! Не надо ехать к себе в Чащу, видеть Эмилию — и увидеть Фролова!

— Хотя ничего у меня не посеяно, а полоть — выше головы! — уточнил всё же.

— Договорились! В пятницу тебе на работу позвонит Вадим, мой сосед, он тебя и возьмёт — из города будет ехать в Барышево. Лады?!

— Лады!

В пятницу за столом на веранде фроловской половины дома собрались человек двадцать — родственники, друзья, соседи. Дочка с зятем и внук с невестой присутствовали. Внучка отсутствовала по уважительной причине — пребывала у жениха в Австралии.

— Маша звонила, поздравляла! — оправдал внучку и заодно слегка похвастал Фролов.

Приехали московские родственники Розы Николаевны — так числилась по паспорту супруга Валентина Алексеевича. А Раисой её звали домашние.

Роза Николаевна была родом из подмосковных Ватутинок, ныне известных базой спортклуба ЦСКА, а в военные и послевоенные годы — засекреченных из-за базы радиосвязи с агентами во всех частях света. На нескольких гектарах там размещались антенные «поля».

Фролов, призванный в 1944-м, после окончания школы радистов был направлен в Ватутинки и проводил служебное время в наушниках. Смена длилась четыре часа с часовым перерывом.

Агенты, как правило, выходили на связь внезапно, в любой момент дня или ночи. Сигналы порой бывали очень слабые, максимальное усиление приёмника не позволяло вытянуть сигнал до уровня уверенного приёма. То ли батареи передатчика сели, то ли атмосферные условия не способствовали распространению радиоволн. Шли группы цифр, одна-две группы иногда не проходили.

Приходилось в конце передачи запрашивать повтор, но ошибок не всегда удавалось избежать. А радист первого класса, каким вскоре стал Фролов, принимал до шести групп знаков в минуту. В группе — пять знаков, каждый из нескольких точек-тире.

Сколько знаков внимания в минуту он оказывал понравившейся Розе, точно подсчитать не удалось. Но что по первому классу — точно!

Роза выросла симпатичной, быстрой в движениях и прямой в общении девушкой. А росла пятым ребёнком в семье. Три сестрёнки и два брата, Коля и Саша. Отец бросил семью, когда Роза ещё была дошкольницей, перебрался к новой жене, бездетной вдове, в соседнюю деревню. Мать поднимала детей одна. В колхозе на трудодни одна — сколько заработаешь? Жили огородом. Да какая с него жизнь на шестерых, из которых пятеро — дети. Даже на огороде помощь от них — только аппетит нагуляют. Слава богу, здоровье у матери поначалу было отменное.

Вышла из колхоза, устроилась на суконную фабрику, там сукно шинельное валяли. И не на одну работу, на две — у станка и уборщицей в цеху.

А потом и третью получила — у директора фабрики в доме тоже прибиралась.

Директор в неё влюбился. Мать была красивая. А жена директора — старше его лет на пятнадцать. Она ему и сказала: с этой женщиной я тебе позволяю! Видно, уговор у них какой-то был. Потом директор пошёл на повышение, в Москву, и предложил матери: я тебя с тремя детьми возьму с собой, ты старших двоих пристрой куда-нибудь, в детдом, что ли.

Мать не согласилась, в Ватутинках осталась со всеми детьми.

А со временем хвори стали прихватывать — тяжёлая работа и скудное питание сказывались. В 1940 году инвалидность получила.

Но дожила до девяноста девяти лет, без десяти дней. И всех детей вырастила, в люди вышли. Только сыночка, Колю, в войну не уберегла. Отец не захотел помочь.

Он вообще от них, от детей своих, открещивался, как от неродных. Райка училась хорошо. Идёт однажды из школы гордая — день удачный. И отец как раз на подводе через свою бывшую деревню едет — конюхом работал.

Райка — за телегой:

— Папа! Дай рубль! Я сегодня две пятёрки получила! — Конфет ей хотелось купить. А отец лошадь хлестнул и не оглянулся даже — укатил.

Нет рубля — так хоть совести на копейку имей, слово доброе скажи.

Да и это — ладно! А вот Колю ему ни мать, ни дочки не простили.

Колю призвали в 1939 году, на танкиста обучили. Он в школе тоже из лучших был, особенно по математике. А в конце 1942-го переподготовку проходил в учебной части в Наро-Фоминске, это километрах в ста от Ватутинок.

И тогда напекла мать пирогов с капустой и яичками и пошли они с Райкой Колю проведать. Местами добрые люди на санях подвозили, разок даже машина-полуторка километров десять прокатила. Но в основном — ногами дорогу мерили. А у матери сердце хворое, тяжело ей километры давались.

На третий день добрались. Половину гостинцев Коля тут же, на глазах, умял — не шибко сытно в учебке кормили. На фронт, сказал, через неделю посылают. Но можно отлынить — надо пару бутылок водки казённой начальнику принести.

Мать с Райкой обрадовались, быстрей домой, достали водки, и мать, смиря гордость, бросилась к отцу:

— Дай лошадь, ради Христа!

А отец:

— Не могу! Мне попадёт за это!

И не дал. Ещё раз пройти этот путь сил у матери не было, да и не успели бы.

Коля погиб через месяц — танк при наступлении в Новгородской области провалился в болото.

В 1945-м весной они взяли к себе ещё и Димку, племянника, сына маминого брата Васи, до войны работавшего в Москве на «Шарикоподшипнике» и погибшего на Дону в 1942-м, и его жены Валентины, умершей за полгода до Победы. Восьмилетнему Димке один путь был — в детдом.

Мать с дочками посоветовалась и привезла Димку в Ватутинки. Хоть достаток позволял питание не лучше детдомовского — но со своими жить будет, а не в обиде и без ласки. И ведь вырос Димка, образование получил, инженером стал. А мать любил, как святую и родную свою. Потом, когда в старости одна осталась и сильно хворала, хотел к себе взять. Да мать отказалась. В девяносто пять лет всё сама по дому делала, а Димка в выходные приезжал, помогал.

Золотая свадьба шла дружно, весело. Роза Николаевна и Валентин Алексеевич на глазах помолодели. Фролов молодецки, как полвека назад, под «горько!» целовал жену. А она для приличия отмахивалась, но удовлетворения скрыть не могла.

А ведь Роза тогда не очень и стремилась замуж за Фролова, хотела ещё повыбирать из ухажёров, не он один за ней приударял. Зато матери он нравился безоговорочно: вежливый, опрятный, хозяйственный. Придёт — и обязательно что-то по хозяйству наладит: то крыльцо починит, то дров наколет и воды принесёт. И к Райке — видно — серьёзно относится, а не просто поматросить явился.

Мать Раису и убедила. Как раз полвека и прошло, как Фролов увёз Розу из Ватутинок в свой Ленинград, в родительскую полуподвальную комнату на Фонтанке, семеро на двадцати квадратных метрах. Угол занавеской им отделили для счастливой семейной жизни.

Сосед Вадим, привезший Влекомова, фиксировал всё на видеокамеру, поэтому гости, спохватясь, приглаживали лысины, натягивая на них остатки растительности с затылков и висков. Но пили как в молодости. И Влекомов, стараясь не подкачать, стал накачиваться, а потом и покачиваться.

При этом приглядывался к своему соседу, Валентину Васильевичу Фролову, двоюродному брату «молодого» Валентина Алексеевича. Васильич, как его именовали близкие, того же костромского-чухломского корня, закончил в Ленинграде кораблестроительный институт, работал на Балтийском заводе.

Стал мастером, начальником сборочного цеха, секретарём парткома и в итоге — первым секретарём Василеостровского райкома партии.

Одна деревенька Чухломская, одна семья крестьянская: дед-плотник, в семейном кругу материвший советскую власть вообще и товарища Сталина в частности, а внуки — глава Василеостровского района Ленинграда, директор конструкторского бюро и командир атомной подводной лодки.

Это Алексей, младший брат Валентина Алексеевича. Такая вот «Питерская сага».

Алексея нет среди гостей, уже двенадцать лет как ушёл из жизни. Остались дневники и записки, изданные братьями Валентинами. Командир атомной подлодки — и какая благородная душа, какая бытовая и личная неустроенность!

Но больше всего в его записных книжках Влекомова поразил один эпизод из времени военного отрочества Алексея.

Весной 1944 года послали его вспахать на заморенной колхозной лошадёнке Звёздочке несколько соток под огород.

Силёнок у обоих не хватало, борозда шла криво, Звёздочка дёргалась, дёргалась — и стала.

Алексей, злой от бессилия, погонял, ругался, а потом подскочил к лошади и ударил кулаком по морде.

И застыл — увидел, как из её больших печальных глаз покатились слёзы. Сам заплакал, бросился на шею Звёздочке, целовал морду и просил:

— Прости! Прости!

Приглядываясь к василеостровцу, Влекомов немного опасался — вдруг тот окажется этаким непоколебимым партийным бонзой, весь в прошлом, в сознании своего былого величия и превосходства. Ничуть! Василеостровец сидел скромно, не приковывая к себе внимания, сказал пару тостов — искренне и с юмором.

С Влекомовым перебрасывался застольными, но скупыми фразами. Возможно, остерегался навязчивости, пьяного амикошонства. Постепенно разговорились.

Влекомов сообщил, что закончил знаменитую школу на Васильевском, бывшую гимназию Карла Мая, и трудовой путь после Военмеха начал в НИИ-137 на Васильевском.

— Знаю! — подтвердил Васильич. — На берегу Смоленки, возле Трубочного завода (трубками раньше именовали все взрыватели). А гимназию Мая теперь все знают — Лихачёв там учился, Рерих. А в наше время космонавт Гречко. С Васильевского ещё один из первых космонавтов — Шаталов!

— С Гречко, правда, однажды казус вышел. Он в школу зашёл во время уроков, никого не предупреждая. Бдительная завуч подошла, поинтересовалась, что он тут делает. Гречко думал, его узнают:

— Я здесь учился, захотелось посмотреть!

Не узнала:

— Я вас не помню, выйдите, пожалуйста, из школы!

Космонавт ушёл. — Влекомов рассказывал со слов основателя школьного музея Благово.

— А мне вот больше повезло! — улыбнулся василеостровец. — Ехал в такси мимо бывшего Оптико-механического объединения, таксист стал ругаться: «Такое производство загубили! Будь наш генеральный Панфилов жив — не допустил бы!»

«Да, — говорю, — Панфилов сильный был хозяйственник! Я с ним неоднократно по производственным вопросам контачил».

Таксист, бывший рабочий ЛОМО, так обрадовался, что денег брать не захотел. Еле удалось в карман ему затолкать!

Застольные беседы стали громче, но локальней.

— Пенсии ветеранской хватает теперь! — послышался голос Фролова.

— А моей супружнице не хватает! — рассмеялся Вадим, присевший отдохнуть. — Решила разбогатеть! Добрые люди ей миллион пообещали, если на тысячу купит какой-то ерунды! Она и поверила! Уже год её за нос водят!

Супруга Люся дёрнула его за рукав:

— Перестань!

— Это ты перестань тратиться на всякую ерунду! — отмахнулся Вадим. — Победительница! Пятый раз провозглашают победительницей, обещают приз гигантский — и кукиш вам! А она всё шлёт заказы и ожидает этой манны небесной!

Влекомов почувствовал себя неуютно — что, если бы узнали, что и он подвержен… Нет, он доведёт дело до конца! Он разоблачит этих…!

— А вот в соседнем доме, в 13-м, женщина одна миллион получила! — в сердцах воскликнула Люся.

За столом стало тихо. Только Кондаков, сосед, попискивал гармошкой, настраиваясь на продолжение банкета. Люся поняла молчаливое требование: давай подробности!

— Получила! И сказала: я ещё миллион получу! Потому что я умная! Не я, а она! — внесла Люся необходимое уточнение.

— Для этого ума не надо! — взорвался Вадим. — Для этого деньги надо иметь! Пока тебя не остригут, как овцу — ничего не получишь! И после того тоже! А ты эту счастливицу знаешь лично?

— Люди знают! — неопределённо ответила Люся.

— Ага! Вот теперь ещё люди узнали! — обвёл рукой стол Вадим. — Могут другим рассказать, что женщине одной миллион подарили — сами от её соседки слышали! — Вадим первым и засмеялся, его поддержали.

Приятно сознавать, что чужая удача — выдумка. Иначе — как жить?

Кондаков вовремя рванул гармонь — и все разом перестроились на счастье сиюминутное, хором грянули «По диким степям Забайкалья».

Странно — при чём беглый каторжник на каждой свадьбе, даже золотой? А он — всегда и везде. А может — это свадьба уже ни при чём?

Просто — пьяная душа ищет кореша. И каждый русский в душе — беглый каторжник? Или, по крайней мере, сочувствующий.

Вернулся от Фролова в хорошем настроении, но «Фотон» его быстро поправил.

В понедельник с утра в 1001 раз посмотрел моноспектакль «Дядя Ваня» — так начальники отделов именовали директорские совещания.

Лейтмотив этих совещаний у Засильева был один: отсутствие денег на оплату материалов и комплектующих по очередному завальному заказу. И на зарплату. Многие заказчики сами были виноваты — задерживали финансирование. Кстати, ежегодно повторялась одна и та же история: бюджетные деньги выделялись с опозданием минимум на квартал. Даже когда бюджет утверждался заранее. Крутились где-то?

Но даже такой исправный плательщик, как ЦЕРН — тот, что встраивал в чрево Земли Большой адронный коллайдер, рисковал не получить вовремя «фотоновские» фотоумножители. Полученные денежки часто уходили на погашение предыдущих кредитов с неприличными процентами.

Валера Лукьянов, начальник отдела, стройный, всегда в белой рубашке и галстуке, монотонно задавал на моноспектаклях почти одинаковые вопросы и получал стандартные ответы, варьирующиеся по степени раздражённости Ванечки.

Иногда стрелки переводились на зама по коммерческим вопросам, в прошлом хорошего разработчика и мастера спорта по метанию копья Сергея Дряблова. Сергей был почти неуязвим — денег-то не было. Но если вдруг появлялись — не можешь завтра достать — сегодня роди то, что требуют. А то загрызут!

Творческую сущность материальным снабжением не удовлетворишь, и Сергей постоянно изобретал всевозможные приспособления хозяйственного и охотничье-рыбацкого назначения. Тогда сам превращался в просителя и обходил отделы в поисках залежавшихся полупроводниковых и металлических предметов.

— Это Господь не хочет, чтобы ты свои умножители для ЦЕРНа делал! — однажды ответил Сергей Лукьянову. — Взорвёте на пару к чертям нашу Землю-матушку! Опомнись пока не поздно, Лукьянов лукавый!

Засильев остановил общий хохот — ему не нравились чужие шутки. Обожал свои.

Валера не опомнился. ЦЕРН получил от него всё, что хотел. Земля пока цела.

— Ну, Влекомов, опять жаловаться собираешься? — усмехнулся Засильев, заметив привставшего Влекомова. — На жизнь или на руководство?

— На жизнь жаловаться — что море плетьми стегать, как персидский царь Ксеркс сделал за то, что буря флот уничтожила, — поведал Влекомов. — Руководство — дело другое. Хотя лично я предпочёл бы не жаловаться, а поступить с ним, как Ксеркс с морем. Перспективней — у моря-то пятой точки нет!

— Чего захотел! — хмыкнул Засильев.

— Его самого уже раз десять надо было высечь! — воскликнул Рудиков.

— Размечтался! — в тон Засильеву, но адресуясь к Рудикову ответил Влекомов.

— Ну, что у тебя? — хмуро спросил Засильев, недовольный всеобщим весельем.

— Не выполняется решение об изготовлении измерительного блока.

— Что ж ты Ольгу не дожимаешь? — снова влез главный инженер. — Ослабел?

Ольга Костюгина, начальник отдела, выполнявшего разработку блока по китайскому контракту, недовольно поморщилась. Неплохой администратор, неженственная до неприличия и в той же степени самовлюблённая — часами могла о себе рассказывать. Вообще-то блок разрабатывал не её отдел, а посторонние специалисты, оплачиваемые через малое предприятие при отделе, также возглавляемое ею. И Ольге хотелось, чтобы второй образец блока также прошёл через её МП — навар больше.

— Я с дамами вообще только по доброму согласию взаимодействую. Но в данном случае — это целиком ваша прерогатива! Главный инженер отвечает за унификацию! А мы при разработке технического задания заложили аналог китайского блока. Вы тогда очень одобряли это предложение. — Влекомов говорил вяло — вопрос поднимался не впервые. Но за последние годы каждый отдел обособился и старательно утаивал свои разработки от прочих. Рудиков не желал тратить свои силы на подобные мелочи. Нервы истреплешь, а ордена не получишь.

— Ну ладно! Мы это отдельно разберём! Завтра! — решил Засильев.

— У меня! Завтра у меня разберёмся! — снова проявил активность Рудиков. — Чего тебе этим заниматься? — обратился к Засильеву. Тот кивнул.

Хочет заболтать вопрос, а Засильеву всё изложит — мать родная не узнает! — понял рудиковское рвение Влекомов.

— Морген, морген — нур нихт хойте! Заген алле фаулен лёйте, — процитировал он немецкую поговорку, известную со школьных лет («Завтра, завтра — не сегодня! — так лентяи говорят»).

— Ты на каком это языке выражаешься? — встрепенулся Засильев. — Тебя случайно не шарахнуло молнией? Как мужика, который на ста языках после этого заговорил?

— Я в автомобильной аварии давно шарахнутый, — уточнил Влекомов. — Но, к сожалению, последствия не такие хорошие, как от молнии бывают.

Назавтра его ждал больший сюрприз, чем мог представить. В кабинете Рудикова собралось много спецов: зам по научной работе Шуриков, секретарь учёного совета НИИ Боровик, заинтересованное лицо Цвайбунд и другие, заинтересованные и не очень, лица.

— А где Костюгина? — поинтересовался удивлённый Влекомов.

— А зачем она? — ответил инициативный Шуриков. — Надо сначала решить, как строить мост — вдоль или поперёк.

— Ты хочешь переориентировать стройку вдоль реки?

— Это ты строишь не так, как надо! — вспыхнул Шуриков. И стал напористо излагать свою концепцию. Выходило — надо делать комплекс для старых приборов. Для убедительности Шуриков водил пальцем по строкам технического задания.

— Игорь Николаевич, — не выдержал Влекомов, — это техзадание писал я! А ты мне растолковываешь, как надо его понимать!

— Игорь Николаевич прав! — веско изрёк Боровик.

— Ты, платный провокатор, зарплату свою отрабатываешь?! — не церемонясь, оборвал его Влекомов.

Всем было известно, что дел у учёного совета и, соответственно, у его секретаря давно нет. А зарплата, и приличная, секретарю капает.

Но больше всех удивлял его Рудиков — с ним-то всё обсуждалось с самого начала! Что он молчит?

И Рудиков открыл рот:

— Мы с Мишей, — кивнул на Цвайбунда, — подготовили решение нашего совещания! Подписывайте! — он пустил по кругу лист бумаги с заготовленным текстом.

Когда проект дошёл до Влекомова, большинство подписей уже красовалось на отведённых для них местах. Прочитал — и обомлел: его обязывали установку переделывать!

— Не подпишу! — упёрся Влекомов.

— Не ломайся! Ты же видишь — все считают иначе!

— Тогда освобождайте меня от обязанностей главного конструктора темы! — заявил Влекомов. — И делайте хоть самоходные гробы для себя!

— Опять ты ведёшь себя неподобающе! — вздохнул Рудиков. — Негибкий ты!

— Это факт! — согласился Влекомов. — Такая гибкость сродни гибкости проститутки! Я ею не обладаю.

Не подписал.

Потом пытался всё же понять: откуда такая глупость явилась и кому это нужно?

Пришёл к выводу: Рудиков и Засильев не в силах обеспечить изготовление блока, Шуриков, курировавший оборонную тематику, был обижен, что с ним не согласовали задание по этой, пусть и гражданской, теме. И легко запутал малокомпетентного в измерительных вопросах Рудикова.

Ну а повесить всех собак за неудачное окончание темы на Влекомова — сам бог велел. Этот тип в грубой форме оказывает сопротивление насилию! Недопустимо! Превышение пределов необходимой обороны карается законом! Да ещё называет вещи своими именами!

С темы его не снимешь — карать придётся потом другого. А желающий возглавить работу меньше чем за полгода до окончания вряд ли найдётся.

Влекомов вернулся домой в испорченном настроении и решил поправить его привычным способом — рюмкой французского коньяка, подаренного Кирюхой.

Рюмка начала плавный подъём с выходом к заданной цели, приоткрытому Влекомовскому рту — и резко замедлилась, как ракета с несработавшей второй ступенью, от громкого телефонного звонка.

— Папуля! Ну, ты как?! — прощебетала дочка. — Не расстроился? Плюнь!

— Тьфу! — отреагировал Влекомов.

— Ты что плюёшься? — обиделась дочурка. Типично мамины переходы.

— По твоему совету!

— А! Это другое дело! Ги-ги! — Смешливость, присущая Танечке с детства, не покидала её в зрелом возрасте. — Мать так и не додумала! Колеблется! — скороговоркой сообщила она.

— В какой плоскости? — деловито осведомился Влекомов.

— Чего? — опешила дочка. — Фу! Как ты можешь так шутить?! Ги-ги!

— Пардон, разумеется! — отозвался папочка. — К чему бы мама ни склонилась — я приму её решение! Я хотел сказать: к какому бы плечу она ни прислонилась! — уточнил он и подумал: похоже, Танюха звонит по её поручению!

— А что ты делаешь? — поинтересовалась дочь.

— Выпить собрался! — сознался Влекомов. — И тут ты со своим безошибочным нюхом!

— А что ты пьёшь один? — возмутилась дочурка. — Ты это брось!

— Обязательно брошу! Или собутыльника найду! Типа собутыльницы! — угрожающе пообещал Влекомов. — Так и передай!

— Кому?!

— Свекрови! — буркнул он. — Ну ладно! У меня коньяк испаряется! Целую!

Получив в ухо ответный поцелуй, он снова взялся за рюмку. И от этого прикосновения — такое создавалось впечатление — снова зазвонил телефон.

Влекомов со злостью посмотрел на аппарат и нежно поставил рюмку на тумбочку.

— Привет! — глуховато пробасил Кирюха.

— Привет! Ты откуда звонишь? — быстро спросил Влекомов.

— Из Москвы! Как дела? — Сыночек был краток и деловит.

— Какие мои дела! — заскромничал папаша. — Хвастать нечем, а жаловаться грех! По бабам не хожу, водку пью раз в неделю… Или два. Тему закончу, последнюю в моей жизни, пойду…

— По бабам! — подсказал сынок.

— На пенсию! — осердился папаша.

— Она у тебя такая большая? — подначил сынок. — На неё прожить можно? Подожди, когда увеличат!

— Такую пенсию увеличивать не надо — её надо два раза в месяц выдавать! А так — на пропитание, думаю, хватит.

— А на баб? — разыгрался сыночек.

— На баб — у тебя попрошу!

— Лады! — заржал Кирюха. — Дети обязаны помогать престарелым родителям, особенно если им не хватает на жизнь… половую!

Кирюха уже четвёртый год жил в Москве. Работал интерьерным дизайнером — обустраивал квартиры сливкам «среднего класса» и олигархам. «Сливки» вели себя прилично — расплачивались, хотя, случалось, затягивали час расплаты.

Олигархи ведут себя так, будто час расплаты никогда не наступит.

Одному недавно уже почти закончили отделку коттеджа, а он финт выкинул — жену сменил. Новая супруга, видимо, считала, что жена — неотъемлемая часть интерьера.

Поэтому первым делом решила кардинально поменять интерьер, разработанный по заказу прежней жены. Дизайнеров, разумеется, тоже сменить. А заплатить им олигарх и не подумал. Может, потому что считал себя пострадавшим при разделе имущества с бывшей. А может, платить за то, что не пригодилось — дурной тон?

Словом, в ближайшее время Кирюха в Питер не собирался ввиду финансовых затруднений.

— Давай ко мне приезжай! — пригласил сынок. — Москву повидаешь, себя предъявишь! Ты прошлый раз, в командировке, только по своим учреждениям бегал, нигде не побывали с тобой.

— И не говори! — согласился Влекомов. — После таких визитов столицу только возненавидеть можно — пробки, толкотня, цены сумасшедшие!

— У нас две столицы! — прикинулся непонятливым сынок. — Ты о какой говорил?

— Столица одна — Москва! — непатриотично высказался Влекомов. — А Питер — так, столешница. Тянется за Москвой, на цыпочки встаёт!

— Как-то ты не по-питерски рассуждаешь! — удивился сынок.

— Не все питерцы должны рассуждать одинаково и цепляться за самоприсвоенный титул второй столицы.

— Значит, Питер для тебя — не столица? — настойчиво переспросил сынок.

— Станет столицей, когда ты вернёшься! — поставил точку Влекомов.

И немедленно после прощальных приветов и поцелуев хлопнул заждавшуюся рюмку.

И правильно сделал! Поскольку следующий звонок раздался через десять секунд.

Вот объясните мне — отчего так бывает? Неделю может телефон молчать — платить за него расхочется! И вдруг — водопад звонков! Рюмку некогда чмокнуть!

И это — в обычный день, не какой-нибудь день рождения.

— С кем это ты любезничаешь целый час? — делано дутым тоном произнесла Наденька, последняя секретарша Влекомова. — Звоню, звоню…

— Кирюха звонил из Москвы! — сообщил Влекомов.

Наденька познакомилась с Танюхой и Кирюхой на свадьбе сыночка, куда Влекомов посчитал неприличным явиться в одиночку. Тем более, что Кирюхина мамаша, последняя жена, имела быть с юным сожителем.

— Тогда ладно! — смилостивилась Наденька. Кирюха ей нравился.

— Когда же ты соберёшься меня навестить? — вопрос в лоб.

— Сегодня! — ответ в пах.

— Во сколько? — встревожился Влекомов. — Мне надо успеть мусор по углам распихать!

— Видала я твои углы — не испугаюсь! Через полчаса!

— Намёк понял! Жду! Бегу за шваброй!

Влекомов засуетился, как юноша. А может быть, ещё резвей. Хорошо, вчера посетил «Пятёрочку» — водочка есть, закусочка тоже. Да подарок Надюше подобран из дюпеновских альбомов.

И главное — успеть вымыть туалет и посуду! Не перепутать бы только моющие средства и губки!

Кто бы сказал ему четверть века назад, что эта изящная синеглазая блондинка, молодой специалист-оптик, станет его другом на финишном отрезке жизни, когда уже сильно поредели ряды и школьных, и институтских друзей — счёл бы за озабоченного шутника. Ан на тебе!

Фролов, тонкий ценитель дамских достоинств, увидев её впервые в столовой, спросил Влекомова изумлённо:

— Кто такая?

— Это молодая специалистка, окончила техникум, оптик.

— Замужем?

— Нет вроде.

— Ну, долго ей не погулять!

И верно — Наденька через пару месяцев вышла замуж за своего бывшего сокурсника Игоря, а ещё через полгода родила сыночка.

Потом уж, спустя лет двенадцать, рассказала Влекомову, что Игорь женился на ней «как честный человек» и такая же возможность была ещё у нескольких парней. Она их тоже поставила в известность, что скоро могут стать папами, но только трое согласились позволить себя окольцевать. Она выбрала Игоря.

Но к сыну он относится гораздо сдержанней, чем к дочке, сотворённой совместными усилиями через три года.

— Может, до него слухи дошли о других кандидатурах? — осторожно предположил Влекомов.

— Да нет, Максим — вылитый Игорь!

Игорь торопливо навёрстывал то, что не успел добрать в молодости. И девочки, и картишки, и водочка — всё шло в употребление, пока эта молодость не ушла. А ей, молодости, тоже понравилось — затянулась.

Перестройка вылечила. Есть нечего, а дети не понимают — просят. Игорь перешёл на работу в фармацевтическую фирму, где его мама трудилась который год на производстве.

Где лекарства, там и главный компонент — спирт. А где спирт, там и жаждущие. Как в Африке на водопое — и львы, и зебры рядом пьют. В трезвом виде!

Так и на государственном фармацевтическом предприятии — доступ к чану с медицинским спиртом был вскоре оформлен, и канистры с вожделенной влагой ночною порою перебрасывались через неприступный забор и затем поступали в свободную продажу.

Благосостояние семьи заметно окрепло. Но вскоре был найден инновационный путь увеличения прибыли. Что толку продавать литрами чистый продукт в то время, когда весь народ нуждается в сердечных препаратах? Наладили розлив в мелкие тёмные, как положено, аптекарские бутылочки того же самого спирта с добавкой валерьянки — и готов валидол! Этикетки — не проблема.

Ночами на кухне мыли и наполняли пузырьки, украшали этикетками — и утром развозили по аптекам. Те брали, как младенец титьку — не интересуясь, откуда молочишко.

Деньги не пахнут, когда деньгами не пахнет.

И доход рос, как слоновий младенец. Вырос в джип. Натуральный, а не фигуральный. Задумались о жилье. Ютились-то с Наденькиной мамой в двухкомнатной хрущёвке. Мама выделила меньшую, двенадцатиметровую комнату. Пришлось устроить для детей двухъярусную кровать, а сексуальные вопросы решать поздней ночью, если уж очень сильно хотелось. Иногда проще было на стороне.

Наденька по совету Влекомова окончила бухгалтерские курсы и получила небольшую практику в отдельческом малом предприятии.

Влекомовское МП прогорело по двум причинам. Во-первых — из-за неверной стратегии, выбранной им со товарищи — разрабатывать и производить оригинальные изделия на российской элементной базе. Во-вторых — из-за отказа Засильева оплатить выполненные по китайскому контракту работы. На эти деньги предполагалось организовать производство одной из удачных разработок — электронного замка.

Кстати, выживали тогда в основном малые предприятия, занимавшиеся торговлей иностранной всячиной, а не собственными разработками.

Уволившись из «Фотона», Наденька устроилась бухгалтером в фармацевтическую фирму и стала быстро расти профессионально, как августовская сыроежка. Туда же устроила Игоря — экспедитором на личной машине. Годика через три оформили ипотеку. Ещё через три — переехали в просторную квартиру в Приморском районе. Живи — наслаждайся!

С успешным человеком приятно общаться, тем более если он — она, симпатичная женщина. Вот Влекомов и суетился.

И через полчаса успешная женщина Наденька стояла на пороге его квартиры.

Изящная и элегантная, как всегда.

— Ты не меняешься! — поспешил Влекомов с заурядным комплиментом.

— Это ты — как заспиртованный! — ответ не был асимметричным.

— Конечно — только что из Кунсткамеры доставлен! Как известный уродец! — театрально пригорюнился Влекомов. — Спирт вылили и нам бутылочку выделили. Ждёт тебя! — кивнул он на стол.

— Настойка на Влекомове? Она не отравлена твоими шуточками?

— Когда вокруг меня много спиртного, я рот зря не открываю!

— Ох! Весь предыдущий опыт говорит об обратном!

— Это он говорит, а я молчу!

Обмен любезностями сопровождался шуршанием пакетов, извлекаемых Наденькой из своей сумочки и заметно приукрасивших скромный, как хозяин, влекомовский стол.

Однако, когда бутылочка уже выглядела наполовину опустошённой, Влекомов заметил некую схожесть её имиджа с Наденькиным. Опустошающая грусть — таков был его диагноз. Предварительный.

— Матушка, похоже, ты молодеешь? Какая-то девическая меланхолия в тебе появилась.

Она пугливо зыркнула на него. Помедлив, тихо заговорила:

— Дети выросли, у них своя жизнь, мама нужна как прислуга: постирать, накормить. Ну, с Катенькой пока контакт есть, с Максимом — «мама, дай поесть, постирай». Зато с Игорем — никакого!

— В том числе?.. — живо поинтересовался Влекомов.

— И в том числе. Разводиться думаю! — И неожиданно: — Возьмёшь меня замуж? Неофициально хотя бы?

— Шутишь? — пролепетал Влекомов, хотя уже понял — не шутит!

— Нет! — подтвердила она его худшие опасения. — Просто жили бы вместе!

Чувство гордости он, конечно, испытывал — не каждый в половине седьмого (десятка) удостоится такого предложения от привлекательной женщины, на четверть века более свежей. Но ещё сильней был шок на грани испуга или испуг на грани шока.

— Ты что это мужем разбрасываешься?! — сурово спросил Влекомов. — Мужики нынче на дороге не валяются! Даже те, которые валяются!

Бесхозный мужик подлежит немедленной утилизации.

— Что ж тебя до сих пор не сдали в утиль? — улыбнулась она.

— Я — вредный! В смысле — опасный! То есть — ядовитый! Как ртуть! Или мышьяк! — поспешно перечислял он свои недостатки. Всё-таки двадцать лет одиночества не породили в нём ностальгию по семейным сценам. А они неизбежны.

Стоит ли портить прекрасные отношения, переводя их в обоюдную крепостную зависимость?

— С мужем неважно? — допытывался он.

— У него вторая семья, — почти безучастно произнесла она.

— Как? — поперхнулся Влекомов своим вопросом.

Пожала плечами:

— Девица молодая и сын, полтора года. Из нашей фирмы. Игорь ведь экспедитор. Раскатывал по всем точкам, вот и докатился. Все на фирме в курсе событий были. Я, как положено, последняя узнала.

— Навсегда к ней уйти не собирается?

— Никуда он не уйдёт — удобно ему со мной, привычно. Но к тому сыну тянется.

Я предлагала ему: давай разведёмся! Не хочет. Я сама тоже не решаюсь — никто замуж не берёт! Начиная с тебя!

— Хотела сказать: даже ты? Но я ведь не последняя инстанция! Первая, самая низшая!

— В этих вопросах первая инстанция — самая главная!

Вот так, в минорном ключе, прошла незабываемая традиционная встреча с Наденькой. И Влекомов не осмелился бы утверждать, что покачивает его от обычных эмоций и допинга. Ошарашила всё же Надюша.

Что за круговерть такая пошла? И не только у него! Вспышка на солнце? Парад планет? Смена магнитных полюсов?

Или просто дьявол бедокурит, пока бог отдохнуть прилёг?

С такими путаными мыслями загрузился в пятницу в привычную чоловскую электричку и стал высматривать Патоку. Может, поможет мозги прочистить?

И Витя явился, аки ангел небесный с земными привычками.

— Грустишь? — весело спросил, оглядываясь в поиске мороженщиков.

— Размышляю!

— О тяготах жизни? О несовершенстве людской природы?

— Об этом всё уже известно: природа людская несовершенна и неисправима!

— Всё не известно ни о чём! Даже о самых простых вещах! А человек — неисчерпаем, словно атом! Как сказал Владимир Ильич.

— Думаешь, он людей за электроны считал?

— А себя — протоном? Вокруг которого они вращаются до полного опупения? А что — похоже! — Витя уже разжился мороженым и занимался любимым делом, не прерывая беседы. — Чтобы познать человека, учёные предпочитают изучать животных — свиней, крыс, обезьян. И находят много сходного, даже в области психологии.

— Мы же часть животного мира, и психика у нас тоже зверская!

— Ну, это ты перегибаешь! — обиделся Витя, похоже, за всё человечество. — Звери — люди безобидные! В смысле — животные! Ещё в середине XX века нобелевский лауреат Конрад Лоренц доказал, что антагонистические, казалось бы, виды не борются, а сосуществуют! Например, если львы съедят всех антилоп — им самим хана. А самая ожесточённая агрессия — внутривидовая! — Патока поднял указательный палец и тут же был вынужден облизывать смоченное потёкшим мороженым запястье. — Вот, к примеру, посадил он несколько крыс разных подвидов в одну клетку. И что? — задав вопрос, Витя дал себе время на обсасывание запястья. — Они стали образовывать пары. И первая же пара, заключив, так сказать, брачный союз, принималась истреблять всех прочих конкурентов в борьбе за жизненное пространство и пищу для своих потомков. Чисто человеческое поведение! Но что я тебе скажу! — Патока хотел было снова поднять палец, но глянув подозрительно на мороженое, передумал. — Без противоречий ни общество, ни даже семья невозможны! Вот моя сноха жаловалась на невнимание сына, завидовала подружке, у которой протекал идеальный роман: ежедневные цветы, ласки, сдувание пылинок. Недолго завидовала — через месяц подруге надоел этот сироп, через два — она прогнала своего идеального ухажёра. Лучше никакого, чем идеальный!

— Женщинам не угодишь! — мрачно отозвался Влекомов. — А эти познания у тебя откуда?

— Читаю, программы просветительские смотрю. Что касается женщин — ты сам с идеальной женой не ужился бы! — уверенно заявил Патока.

— Не знаю. Я и с неидеальными не уживался! Это всё от бога — какую пошлёт!

— Ага! Мы-то ни при чём! — усмехнулся Витя. — Наше дело телячье!

— Да! Всё зависит от судьбы! — завёлся Влекомов. — А она нам иногда намёки делает. Но мы их не всегда понимаем.

— Ну и на что тебе был намёк? — снова усмехнулся Патока. — Или не понял?

— Похвастать не могу — тонких намёков не понимаю. Только задним числом. Или задним умом — что то же самое. Но пример удивительных совпадений, которые иначе, чем предопределением, судьбой не объяснишь — привести могу!

— Давай, совершай второй привод! — кивнул Патока.

В самом конце восьмидесятых, когда уже и оборонка, и гражданское производство тонули, пуская пузыри и отплёвываясь, из Киева, с завода «Арсенал», приехала в «Фотон» группа инженеров. Кроме «фотоновских» приборов их интересовали автоматизированные измерения — вот и вывели их на Влекомова.

Руководитель киевской группы Куринько, невысокий и шустрый, быстро договорился с ним о разработке системы автоматического экспресс-анализа состава крови.

Оборонка стала интересоваться не только тем, как пускать кровь, но и как лечить.

Через полгода Куринько приехал принимать работу. Показ прошёл нормально.

На утро следующего дня назначили подписание официальных бумаг после введения мелких корректировок в программы.

Влекомов уже вернулся домой, когда в девятом часу вечера позвонил начальник лаборатории Шерстобитов Саша, кстати, сосед по только что возведённой даче. Потом, переезжая на более престижный Карельский перешеек, он продал её Эмилии и Влекомову. В ней Эмилия сейчас и благоденствовала.

— Слушай, Женя, у нас тут всё сгорело! Хотели сегодня внести поправки, задержались — и всё разладилось! Не работает! Уже два часа возимся! А Куринько во сколько завтра уезжает?

— Днём. Киевским поездом. Слушай, вы не паникуйте! Если установка вообще не фурычит — значит, неисправность из самых простых! Хуже — когда барахлит какой-нибудь блочок, нестабильно работает. Двигайте по домам, лучше завтра раньше приходите и проверяйте всё последовательно. Я буду к восьми.

Куринько пришёл в девять. Работа кипела, но результата пока не было.

— Я его к себе заберу, а вы пока продолжайте! — шепнул Влекомов Сашке Шерстобитову. И увёл Куринько в свой кабинет.

Там открыл сейф и извлёк бутылку коньяка:

— Ребятам ещё полчасика нужно, — пояснил заказчику. — И мы терять время не будем! — добавил, доставая рюмки. — Да, хотел тебя спросить — ты киевлянин по рождению?

— Нет, я родился на хуторке, в ста километрах от Киева! — качнул головой гость.

— Жаль! Я — киевлянин. Но всё равно — земляки! За это надо выпить!

— Добре! — согласился Куринько.

Сказано — сделано!

— А где твой хуторок располагался? — пытался уточнить Влекомов.

Куринько помялся, сомневаясь в ориентации новоявленного киевлянина в районах и сёлах Киевской области. Выбрал наиболее известный железнодорожный узел — возможно, собеседник через него на юг ездил:

— К западу от Фастова!

— В сторону Попельни?

— Да! — удивился Куринько. — Знаешь её? Немного не доезжая.

— Кожанка?

— Между Кожанкой и Попельней. Там такая маленькая станция…

— Блок-пост Чернявка! — выпалил Влекомов.

Куринько вытаращил глаза:

— Ты его знаешь?! Откуда?!

— Там же рядом село Романовка! Я в нём жил после войны и учился в романовской школе!

— И я романовскую школу заканчивал! — Куринько был на грани шока.

— А лекаршу Герту знал?

— Исакову? Гертруду?! Ещё бы! Она меня спасла!

— Так то моя тётка, жена маминого брата! — Влекомов сам был потрясён не менее гостя. Они стояли и смотрели друг на друга заворожённо, как туристы на Сикстинскую Мадонну Рафаэля. Рука Влекомова потянулась к бутылке.

— Готово! Идёмте смотреть! — сунулся в дверь Шерстобитов.

— Стой! — отмахнулся Влекомов. — Нет, иди сюда, третьим будешь! Тесен мир!

С Куринько завязались работы на два года. Было создано даже совместное предприятие «Фотоном» и «Арсеналом» по разработке медицинского оборудования. Генеральный Семёнов, прочитав проект устава СП, высказал сомнение:

— Дело идёт к распаду Союза! Обособятся республики!

— Ну не такие же идиоты республиканские правители, чтобы экономические связи рушить! — пылко воскликнул Влекомов. И ошибся — именно такие оказались.

Но тогда Семёнов подписал документы.

— Гертрудой тётку звали? — переспросил Патока. — Немка?

— Не знаю! Говорила, что полька. Немецкий комендант в 1941-м остановился в больнице. Может, ему она другое сказала. А мне в 70-м году показала вырезку из районной газеты с заметкой и фотографией — её разыскал лётчик, сбитый над Попельней. Она его, раненого, прятала и лечила во время оккупации!

— Героическая тётка! — кивнул Патока.

— Не только! — загорелся Влекомов и неожиданно завёл речь об ином. — Скажи, как ты думаешь, сколько человек между тобою и Пушкиным? Ну, ты знаешь кого-то, кто знает ещё кого-то и так далее, а последний в этой цепочке лично знал Александра Сергеевича Пушкина. Которого знают все.

— Ну ты хватил! Пушкина! Двести лет прошло! Человек… десять, не меньше!

— А я тебе точно скажу: всего четверо! — стукнул кулаком по колену Влекомов.

— Иди ты! — отмахнулся Витька. — Четверо! От меня до Пушкина! В двадцать первом веке! Докажи!

— Слушай сюда, как говорит кое-кто кое-где! В 1913 году проходило празднование 300-летия династии Романовых. Помнишь?

— Не помню, но знаю! — уточнил Патока.

— Моя будущая тётушка Герта тогда училась в младшем классе киевской гимназии. И ей поручили прочитать стишок государю и государыне на их встрече с гимназистами в Киевском цирке. Не только поручили, но и подучили немного.

Стишок заканчивался словами «И за то тебя люблю я, мама милая моя». С этими словами Герта и бросилась в объятия императрицы Александры Фёдоровны. Императрица умилилась и вручила ей две бонбоньерки с конфетами, а не одну, как другим. Государь погладил по головке.

Так вот, тётушка в «пушкинской» цепочке третья: она была обласкана Николаем Вторым, который знал канцлера князя Горчакова, учившегося в Царскосельском лицее вместе с Пушкиным.

Между мной и Пушкиным трое: тётя, государь Николай II и князь Горчаков. Между Пушкиным и тобой ещё — я, четвёртый. Вот такая теснота во времени!

— Ну ты завернул! — покрутил головой Патока. — Не догадался ты на бутылку поспорить — выиграл бы! А я теперь с мужиками буду спорить! Кто тебя знает — пятый! Кто не знает — шестой! Ох, попьём, чувствую! Я с тобой делиться буду!

— Спасибо! Только фокус твой быстро распространится, перестанет доход приносить! — охладил его Влекомов.

— Ничего! Если быстро сработать — полмагазина скупим! И ещё на работе контингент имеется! — Перспективы явно вдохновляли его, и будущее рисовалось в радужных красках. Была бы возможность — и с Пушкиным поделился излишками спиртного.

— Что там у нас новенького? — перевёл разговор Влекомов. — Я две недели связи не имел.

— Особенного — ничего, — пожал плечами Патока. — Сосед твой, Юрка Антрекот, приехал с какой-то пожилой женщиной, сестрой её называет, и с несколькими приятелями, кавказцами. Как бы опять не влип!

Влекомов задумчиво покивал головой. Юрка его не сильно заботил.

— Нет, тебя точно — мировые заботы одолевают! — заметил Патока.

— Чего о мире заботиться — его красота спасёт! — отговорился Влекомов.

— Как бы не так! — неожиданно резко возразил Виктор. — Она его только погубить может!

— А классик утверждал иное! — напомнил Влекомов.

— Красивые слова! Как и о слезинке ребёнка, которой не стоит всё богатство мира!

— Ты не согласен с Достоевским? — удивился Влекомов.

— А ты подумал, прежде чем согласиться с ним? — парировал Виктор. — О красоте вообще бессмысленно говорить — понятия о ней у людей разные. Если иметь в виду конкретно женскую красоту — вспомни Елену Прекрасную!

Её красота погубила Трою! — Патока коротко взмахнул кулаком, словно пригвоздил легкомысленную красотку.

— А что она могла?! — вздохнул Влекомов. — Это мужская похоть бед натворила!

— Значит, красота не спасительна, а провокационна! — заключил Виктор. — И вообще, сила женщины — не в красоте!

— А в чём? — заинтересовался Влекомов. — Не в уме же!

— В женственности! — торжественно провозгласил Патока. — Женственность — непобедимая сила!

Он не заметил, что возвысил голос. На него с интересом уставилось несколько пар дамских глаз широкого возрастного и цветового диапазона. Некоторые даже в очках, иные — на вывернутых шеях.

Под этими взглядами он выходил на «100-м километре». Некоторые из них сопровождали его по пути к «Политеху».

На глазах Влекомова рождался новый секс-символ.

Идеи тоже могут быть сексуальны.

Разгрузившись у себя на веранде, он недолго размышлял о поводе заглянуть к Эмилии — она нашла его раньше. Возникла на крыльце и позвала:

— Идём, у меня ужин готов!

Волшебные слова «обед» и «ужин» оказывают магическое влияние на мужчин. Практически зомбируют их. Влекомов молча взял привезённые закуски и автоматически прихватил начавшую остывать в морозильном заточении бутылочку.

Лёгкое напряжение витало за столом — Влекомов допускал появление Лёни в новом статусе, понижающем статус самого Влекомова.

Не дожидаясь сакраментального явления, спросил:

— Ну что, решилась в одну упряжь с Лёней стать?

— Какую упряжь? — изобразила недоумение экс-супруга.

— Супружескую или сожительскую! Как тебе удобней!

— Вечно ты со своими подковырками — вздохнула она. — Отказала я ему! — И добавила: — Грань мы не переходили.

— Ограничились гранёными стаканами, — прокомментировал Влекомов и подумал: «Ну что за язык у меня! Пошлые шутки сыплются, как слюнявые брызги из беззубого рта!» А вслух быстро предложил, пресекая нежелательную реакцию Эмилии: — Давай ещё по одной!

— Кто это бродит по Юркиному участку? — спросил он через пару минут благословенной тишины, кивая на окно.

Эмилия повернулась к окну и дала комментарий:

— Юрка приехал с какой-то бабулей и троицей кавказцев. Бабуля у него живёт, а они на неделе уезжали, сегодня снова приехали.

— Ах, да! Патока говорил, она — сестра Юркина!

— Его не поймёшь! Мне сказал, он у неё в городе живёт, и кавказцы там же снимают жильё под офис своей фирмы. А его назначили замом по безопасности.

— То есть Юрка живёт в офисе фирмы, расположенном в квартире бабули?

— Так получается.

— Не завещана ли эта квартира добрым людям с юга? — спросил Влекомов, глядя в небо.

— Откуда мне знать?! — ворчливо ответила Эмилия на вопрос, обращённый к багровому закату. И добавила извиняющимся тоном: — В воскресенье с утра мне Лёня должен пол на веранде поправить.

— Решение половых вопросов в данной плоскости я могу только приветствовать! — витиевато ответил Влекомов и отправился спать в свою избушку.

Утром на его веранде появился Антрекот — утренний кофе по выходным стал у них обязательным ритуалом, не в пример бритью.

— Как дела? — вопросил Влекомов, наполнив чашки.

— А у тебя нету? — вопросом ответил Юрка, почёсывая мохнатую щёку.

— На опохмелку?! — полуутвердительно заметил Влекомов. — Мне тоже не помешает. Немного найдётся, — он зашарил в холодильнике. — Вот и закусочка!

Ритуал по расширенной программе был завершён, когда Юрка воскликнул:

— О! Вон моя сестра идёт!

По тропинке влекомовского двора мелкими неуверенными шажками передвигалась пожилая женщина.

— Я теперь у неё живу! — затараторил Антрекот. — А работаю в одной фирме, заместителем генерального директора по безопасности! — Лицо его светилось не только от принятой дозы — гордость сияла сквозь густую щетину.

— Молоток! Зарплата приличная? — поинтересовался Влекомов.

— Да что мне зарплата! Я жильё имею и продуктами обеспечен! Хозяин лично привозит! Что ещё надо?

— А допинг? — Влекомов кивнул на разрешившуюся от тяжкого бремени бутылку.

— Это тоже продукт! — не растерялся Юрка. — Ну, я Валю в магазин провожу!

Он исчез, как мимолётное видение.

«Да… — подумал Влекомов. — Как-то сомнительно это всё выглядит… Прав Патока! Не влип бы Юрка!»

В воскресенье с утра он к Эмилии не пошёл — не мешать же ремонту.

В полдень в проёме двери нарисовалось её расстроенное лицо:

— Ты двухчасовым уезжаешь? Пойдём ко мне! Поешь перед отъездом!

Предложение, от которого нельзя отказаться. Они двинулись по «Тропе Антанты», проложенной между двумя крылечками.

— Представляешь, сколько он с меня содрал?! — жаловалась по пути Эмилия.

— Не представляю, что с тебя можно содрать, кроме твоих обносков!

— Два часа поработал, а запросил три тысячи! — не унималась экс-супруга.

— Ого! Значит, у него действительно были серьёзные намерения! — разъяснил экс-супруг. — Он тебя высоко ценил. Поэтому твой отказ тебе так дорого обошёлся.

— Не думала, что он таким мелочным окажется!

— Мало того, что ты его отвергла — ещё и на халяву рассчитываешь! Надо было сперва дело сделать, потом уж отвергать! — поучал вновь обнаглевший Влекомов.

Заметно умиротворённый, он отбыл в воскресенье днём, беспокоясь только о самочувствии своего кота Кесаря, скучающего дома.

Звонок Эмилии раздался утром в понедельник:

— Юрку сожгли! Ночью сегодня дом его сгорел! И он погиб, и его эта баба Валя!

— А гости южные?

— Они поздно вечером уехали! Все думают…

— Правильно думают! — вздохнул Влекомов.

Трагически закончилась безалаберная дачная и жизненная эпопея симпатичного той же безалаберностью Юрки Антрекота…

Влекомов, вернувшись в то воскресенье домой, глянул на диван и чертыхнулся: — на диване лежали две стопки книг, почти близнецы. Он и забыл совсем о них.

В пятницу ему вручили на почте очередной оплаченный привет от господина Дюпена. По одному извещению выдали две посылки. На обеих значился его адрес. Влекомов пожал плечами — он не помнил, чтобы заказывал два набора книг.

Принёс домой, распечатал одну посылку — да, его книги. В сопроводительной описи всё соответствует — и перечень, и фамилия заказчика — Влекомов.

А в описи второй посылки, при том же перечне книг, заказчик — Туманишвили! А адрес — влекомовский! Напутали, окаянные!

Влекомов схватил чужую посылку и побежал на почту — отсылать обратно наложенным платежом. Но очередь выросла как на дрожжах — часовая. И на электричку уже пора спешить. Побежал обратно. Уехал. И забыл.

Теперь не хочется снова тащиться на почту оказывать услугу мошенникам.

Кстати, чем на этот раз прельщали? Он принялся изучать письмо г-на Дюпена. Комплименты, присвоение какого-то «уникального» номера, который обеспечит ему, Влекомову, приз аж 700 тысяч рубликов! Только закажи из прилагаемого каталога поскорей. А уж мы тебя осчастливим!

Так, ребятки, а что вы пишете госпоже Туманишвили? Пакет с письмом оклеен бумажной ленточкой, нарушать её девственность не хочется — что подумает о нём г-жа Туманишвили?

Стал приподнимать уголки листов письма. Похоже, текст точно такой же, как у него. А «уникальный номер»? Тот же! Ну…!

На почте очень удивились его пришествию:

— А мы эту посылку ищем! Никуда не надо её отправлять! Адресат — в нашем микрорайоне! Спасибо!

— Можно я ей записку черкну?

— Давайте!

Влекомов наспех начертал на листочке: «Ваша посылка попала ко мне по ошибке отправителя. У меня такой же заказ. И оказалось — такое же письмо с таким же «уникальным» номером. То есть мы имеем дело с жуликами!»

«Не подумает ли она, что я пытаюсь устранить конкурента?» — подумал он, выйдя из почты.

А что? Это не торговля — это курсы повышения квалификации жулья.

Зацикливаться на подобных размышлениях не было ни желания, ни времени — на работе финиш темы. А это — отчёт, бумаги, бумаги, устранение мелких недоделок и возникновение новых, звонки в Москву, бестолковые заседания у Рудикова.

Как всё же проявляются характеры и истинные отношения людей в трудные моменты!

Утром на работе он услышал в коридоре цокот каблучков и невольно улыбнулся. Такой лёгкий, стремительный цокот издавали только каблучки Лидии Гурьевны, главного технолога НИИ. Компетентная, деловая, умница и — прекрасная певунья, симпатичная женщина с девичьей фигуркой.

— Здравствуйте, Евгений Парфёнович! — Она внезапно вошла к нему. — Вы просили оформить какие-то чертежи! У меня сегодня Новичкова имеет окошко с десяти до обеда. Давайте ваши схемы!

— Лидочка Гурьевна! Радость моя! — растрогался Влекомов. — Через десять минут принесу! Прямо Новичковой и со всеми пояснениями!

— Хорошо! Когда у вас комиссия?

— Министерская — через три недели!

— А внутренняя? Кто, кстати, председатель?

— Председатель — Репнин, начинают работать послезавтра.

— Репа — это хорошо! Он дотошный, но объективный.

— Да, нормальный мужик. А бывшему военпреду положено быть дотошным.

— Несите схемы. Если нужно ещё чем-то помочь — обращайтесь! — Лидочка крутанулась на каблучках, как в далекой комсомольской юности, и удалилась, напевая.

Анатолий Алексеевич Репнин — настоящий полковник, и в прямом, и в «примадонновском» смысле слова. Был главой военного представительства.

Выйдя в отставку, организовал малое предприятие при «Фотоне», работавшее вполне успешно. Влекомову для его установки разработал миниатюрный блок высоковольтного питания.

Недавно по предложению Засильева возглавил службу качества, заместив изгнанного с поста одного из преданнейших тому членов шуриковского клана.

Преданнейший вызвал гнев каким-то упущением, за что сначала был оскорблён публично на собственном юбилее, а затем отставлен с поста.

Репнин, сам находившийся до того в опале, сомневался — принимать ли предложение. Посоветовался с Влекомовым.

— Вообще, Анатолий, должность начальника службы качества — твоя! — ответил Влекомов. — Колебания твои, я понимаю, проистекают от сомнения в возможности сработаться с Иваном. Так?

— Так! — кивнул Репнин.

— А здесь уж тебе решать! Должность тебе подходит, а подходит ли директор? Но если Ивану кто-то нужен, он вполне способен быть толерантным. Некоторое время. Рецидивы руководящего хамства неизбежны.

Репнин рискнул, надеясь на лучшее.

Теперь он был назначен председателем внутренней комиссии по приёмке «Визиря», и Влекомов понимал — все недостатки будут отмечены в акте, несмотря на личные симпатии.

А до начала работы комиссии надо завершить контрольную серию измерений у Плахова. Ответственный и старательный Станислав Плахов продолжал использовать древнее оборудование разработки влекомовского отдела, но непрерывно модернизируемое. Он тоже заинтересован во внедрении автоматизированных методов измерений, но для этого надо военным доказать совпадение результатов измерений новыми и традиционными методами.

Отдав схемы Новичковой, Влекомов побежал к Плахову.

— Женя! Ты торопишься, как на собственную свадьбу! — окликнул его зам генерального по кадрам Лукин. Из бывших комсомольских работников, он некогда пришёл на «Фотон» вместе с предыдущим генеральным Семёновым. И удержался на месте благодаря умению ладить и верно служить.

Завёл при «Фотоне» подсобное хозяйство — фирму по оценке ущерба в автотранспортных происшествиях. Благо (для фирмы), автоаварии не иссякали благодаря интенсивному размножению липовых водителей — машины настоящие, права купленные.

— На свадьбу я бежал бы в противоположную сторону! От свадьбы! — пояснил Влекомов. — А ты что-то загорелый! Опять вояжировал?

— Из Индии вернулся! — охотно сообщил Лукин.

Вот это в нём Влекомову нравилось — свои доходы он использовал на познание красот и культур мира.

— Расскажешь? В конце недели?

— Лады! — кивнул Лукин. — Заботы замучили?

— Тема на выданье! — поделился Влекомов. — Потому и несусь, как беглый жених!

«А ведь я по ним скучать буду! — неожиданно подумал он. — Когда на пенсии упокоюсь».

И вот три недели спустя он приехал к Эмилии на традиционный воскресный обед. Приехал, ещё не отойдя от горячки предъявления своей последней темы и последовавших банкетов. Первый — с комиссией, второй — с сотрудниками и руководством, включая Засильева и Рудикова.

Влекомов сам произнёс первый тост:

— За успешную сдачу последней темы по измерительной технике! Мир и покой ей, автоматизированной и визуально ручной! Аминь!

— Ещё что-нибудь прорежется! — вяло возразил Рудиков.

— Ты пока в Москву собирайся! — начальственным тоном заявил Засильев. — Тему надо в главке, в смысле — в департаменте оформить!

— А это разве не функция технического отдела? — напомнил Влекомов.

— Коли Устинова? Да что он там сможет, если по существу вопросы возникнут? — усмехнулся Засильев. — А его помощница — совсем новый человек.

— Меня вопросы по существу не пугают, пугают вопросы не по существу!

— Ничего! Бумаги тебе оформят, а ты их отвезёшь! — обнадёжил Засильев.

— За Евгения Парфёновича! Что он тему в одиночку вытянул! — воскликнул Писарёнок, верный шпиц Засильева, обладавший собачьим нюхом на всевозможные банкеты. Промахнулся.

— Запиши! — буркнул Засильев. Тост вызвал высочайшее неудовольствие. Особенно — «в одиночку». А роль руководства?! Правильнее было сказать — Влекомов чуть не утопил тему, но усилиями руководства она была спасена.

Влекомов сам не мог быть полностью удовлетворён — да, измерительный комплекс создан, многое в нём на новом уровне, обеспечит будущие нужды «Фотона».

А вот укомплектовать его «китайским» блоком не удалось. Ни Рудиков, ни Засильев не смогли заставить строптивую Костюгину сделать ещё один экземпляр. Несмотря на то что денег на второй экземпляр Влекомов заложил больше, чем китайцы на первый, Костюгина отказывалась делать его, ссылаясь на перегруженность. На самом же деле — понимала, что придётся передавать документацию и «Фотон» сможет воспроизводить блоки в любом количестве.

А Костюгина утратит монополию на то, что и не сама-то делала.

Пришлось за большие деньги взять у неё блок напрокат — сроки этапа китайского контракта были сорваны, и блок лежал на полке. Вот на это усилий руководства хватило.

У Эмилии явно приподнятое настроение. Вернулась с дачи с банками солений, варений. С киской Манькой. В нормальном настроении. А сейчас — приподнятое!

Влекомов не спрашивал — почему? Спросишь — может затаиться. Не обратишь внимания — сама проболтается.

Так и получилось. Расслабившись уже после второй рюмки, ПЭС с гордостью произнесла:

— Меня в Москву вызывают!

— К премьеру? Или к президенту? — прожевал, едва не подавившись, экс-супруг.

— Бери выше — к господину Ослову! — не стушевалась Эмилия. — Что мне могут дать твои премьер и президент?

— Наши! — едва успел вставить Влекомов.

— Орден могут! — продолжала Эмилия. — Ну и к нему — на мороженое! А господин Ослов обещает ми… — она спохватилась и, зыркнув на Влекомова, умолкла.

— Да! — сокрушённо ответил он. — Тебя вызывают, а меня направляют! Почувствуй разницу, как говорится! Тебя вызывают, чтобы дать миллион, меня — чтобы дать по шапке! Или ниже — по шее. Или ещё ниже.

— Кто сказал — миллион?!

— Ты хотела сказать. Но скромность твоя не позволила!

— Да? — спросила ПЭС и ответила: — Да!

— Ты, разумеется, имеешь в виду скромность? Или миллион тоже?

— Да! — ещё раз толково ответила экс-супруга.

— Девушкам не рекомендуется постоянно говорить «да», — мягко заметил Влекомов. — Это может испортить их репутацию!

— Да? — трогательно удивилась Эмилия.

— Ладно! — сдался Влекомов. — Я понимаю: отказы — не твоё кредо! Ты скажи, когда намерена осчастливить столицу своим присутствием?

— В конце ноября! — быстро откликнулась ПЭС. — Меня будут принимать и награждать! Вот Ленка взбесится, когда узнает! Слушай, можно попросить Кирюшу меня сопровождать?

— Конечно! У тебя будет не один телохранитель, а два! — торжественно пообещал Влекомов.

— А кто ещё? — подозрительно уточнила Эмилия.

— Я! — торжественно заявил экс-супруг.

Эмилия вздрогнула:

— Только за свой счёт! У меня сейчас денег нет!

— Во-первых, от имени Кирюши предлагаю тебе остановиться на его квартире! Я остановлюсь там же. Квартира двухкомнатная, мы продолжим добровольный апартеид.

А моя организация, — загадочно дополнил он, — оплатит мою поездку.

Только предлагаю выехать чуть раньше — я постараюсь завершить дела, а ты — осмотришь столицу. За пятнадцать лет, что ты её не видела, старушка Москва сделала пятнадцать подтяжек — ты её не узнаешь!

Она — как стареющая кинозвезда: гладкий фейс, узкие злые глаза и гнилое нутро.

— А как же твой Кесарь?! — воскликнула Эмилия. — На кого ты его оставишь? Раньше я к нему ездила, когда ты исчезал, а теперь мы оба исчезнем!

Влекомов полез в затылок всей пятернёй. Действительно, когда стало ясно, что ему придётся ехать в Москву закрывать тему, он не озабочивался уходом за Кесарем, палочка-выручалочка Эмилия была всегда готова, как пионерка. А сегодня он предложил ей совместную поездку, не вспомнив о своём драгоценном существе! Раскаяние охватило грешника. Впрочем, не настолько, чтобы изменить намерения.

В гастрономическом отделе универсама «Нетто», ближайшем к Эмильиному дому, проживала белая и пушистая красавица Марыся — кошечка с именем польской красавицы. Там же и кормилась, и распугивала мышей, и приносила котят.

Блаженствовала. Как ещё можно определить состояние, когда кошка спокойно спит на колбасной витрине? Разве что — нежилась, как жена олигарха на вершине Бермудского треугольника. Во Флориде.

Наблюдая за этой безмятежной жизнью, Таня, обожательница собак, и Эмилия, обожательница кошек, решили осчастливить Влекомова, осиротевшего тем летом после кончины нежно обожаемого гениального попугая Мити.

Влекомов казнил себя, что поздно заметил его недомогание и не смог помочь.

Вызванная ветеринарша рекомендовала закапывать в горлышко Мити синтомицин, подарила пипетку и слупила за визит как профессор-медик с профессора-технаря. На вопрос Влекомова улыбнулась:

— Может, выживет!

Не получилось.

И вот Таня отправилась в гастроном за котёнком, поскольку постоянные покупатели были осведомлены о благополучном разрешении Марыси от бремени.

Котята были разобраны, за исключением одного, задержанного ради здоровья, своего и материнского.

В результате сложных переговоров младенец был отторгнут от материнской груди и упрятан за пазуху влекомовской дочери. Тоже тёплое местечко.

Влекомову он был вручён на новогоднем банкете и вызвал на его лице недоумённо-брезгливое выражение. Влекомов симпатизировал рыжим и чёрным котам. Но уж никак не белым — чиститься от их шерсти трудней, чем оправдаться перед подозрительной супругой. Насколько он помнил.

Переживания белого безымянного пока котёнка тоже были тяжёлыми. Мало того, что оторвали от тёплой, заботливой мамы с её чудным запахом и вкусным молоком — так вручили какому-то вонючему дядьке с кислой рожей!

Поскольку зверская любвеобильность дочки распространялась, как было упомянуто, и на собак, через несколько часов она притащила откуда-то бесхозную симпатягу колли и предложила:

— А хочешь — бери её!

Колли громко залаяла. Белый комок был потрясён. Влекомов удручён:

— Что мне с тобой делать? — спросил колли. Та призывно залаяла. — Нет, как же я тебя буду оставлять?! Уведи её, — попросил дочку.

— Как ты его назовёшь? — спросила дочка, вернувшись. — Давай — Маркизом!

— Видишь, у него на боку чёрное пятнышко. Как на горностаевой мантии! А такие мантии носят только короли! Значит — быть ему Кесарем!

После стрессового переезда в грохочущем метро комочек Кесарь был извлечён из Влекомовской сумки и опущен на пол в центре комнаты. Где немедленно пустил лужу.

— Ты и сумку пометил? — укоризненно спросил Влекомов. Заглянул в неё, принюхался — нет! Воздержался по-королевски! — Слушай, что ты такой молчаливый? И не плачешь?

— Пяв! Пяв! — пискляво ответил Кесарь. Недавняя речь колли произвела на него неизгладимое впечатление — вот как надо разговаривать с людьми!

Спал Кесарь под влекомовским одеялом.

«Не задавить бы!» — подумал Влекомов.

Среди ночи он почувствовал что-то тёплое на своей щеке. Включил свет.

На подушке возле его щеки скромно жался Кесарь. Коричневое пятно полужидкой консистенции медленно стекало по щеке. Влекомов вскочил с воплем.

Кесарь привык, что мама вылизывает всё, что ему удаётся произвести. Чтобы отблагодарить нового родителя за тёплый приём, он решил облегчить ему родительские обязанности и подполз поближе к органу, которому предстояло выполнить одну из несложных и приятных родительских функций.

Родитель не оценил добрые Кесаревы намерения. Запер в туалете:

— Посиди минут пять! — сменил наволочку, улёгся и уснул.

Утром просил прощения, кормил, отогревал, поцеловал — и скрылся на целый день! Вот и верь людям! Хорошо, хоть не забыл оставить еды. Да, папа — это тебе не мама!

С тех пор Кесарь обжился, стал считать себя ответственным квартиросъёмщиком, а Влекомова — приходящей на ночь кормилицей и домработницей, не всегда исправно исполняющей свои обязанности.

«Как же быть с ним в этот раз? Попрошу консьержку присмотреть!» — решил Влекомов.

Третий месяц петербургское небо оплакивало незавидную судьбу города, распластавшегося среди болот, не зная, чем ему помочь.

Президент перевёл в Питер Конституционный суд — но и тот оказался бессилен исправить положение, ограничить, например, права Ильи-пророка на питерской территории.

Горожане давно привыкли к климактерическому состоянию своего климата, вечные слёзы и капризы погоды их не трогали. А некоторым извращенцам даже нравились. Например, Влекомову.

Несколько десятилетий назад начало его романа с Наташей Богомоловой пришлось на осень. Они после работы бродили по городу, не обращая внимания на погоду. Привыкли к низким облакам, мелкому дождичку — улицы казались при этом по-домашнему уютными.

Однажды вечером забрели в Петропавловскую крепость, увидели приставленную к крепостной стене лестницу, забрались — и потопали по периметру. На Трубецком бастионе их засекли, раздались свистки, из караулки повыскакивали солдаты.

Спустили — и отпустили.

Та любовь ушла, а любовь к плохой погоде осталась. Лучше бы наоборот.

Но поэтому Влекомов и не расстроился, когда московская погода оказалась не лучше питерской. Он торопливо доделывал свои московские делишки.

И чертыхался — влип. Представлял командировку как лёгкую столичную прогулку, а оказалось — экстрим-путешествие в бюрократическую тупость.

В «Фотоне» его заверили, что достаточно сдать бумаги в «Фонд развития электроники», ну — пару поправок внести, а дальше фонд сам проведёт документы через министерство. Прогулка!

Оказалось, в министерстве — эпоха перемен. Объединили промышленность и торговлю. Почему бы и нет? Промышленности почти нет — до уровня 1990 года никак не доберётся. А раз торговать нечем, то и торговлю приплюсовать несложно. Почти всё продано и теперь перепродаётся.

Фонд доживал последние дни. Из нового министерства, вдобавок ко всему находящегося и в состоянии переезда, ежедневно поступали новые указания по корректировке форм отчётности — контора работала, каждый чиновник доказывал свою незаменимость.

За два дня удалось получить визы тётушек — ровесниц Октября из фонда. Можно везти переоформленные документы в министерство. С проспекта Вернадского на Китайский проезд. Тётушки теперь такой услуги не оказывали.

До сих пор по существу работы вопросов не было, значит — будут на Китайском.

Ещё денёк — и маячила свобода!

Но ничто так не обманывает ожиданий, как призраки свободы, коммунизма и вечной любви.

Влекомов вспомнил разговор с Патокой о коммунизме.

— Я начал разочаровываться в Горбачёве, когда он не смог ответить на Съезде народных депутатов, что такое коммунизм. Простейший вопрос! — возмущался Патока. — Построить коммунизм значительно проще, чем социализм! Хоть с завтрашнего дня!

Вот смеялись над Хрущёвым, что обещал построить его к 1980 году. А зря! Лозунг «От каждого по способностям, каждому по потребностям!» воспринимали буквально. Вот у меня способностей намного меньше, чем у Перельмана, а потребности — намного больше! Я бы от миллиона долларов не отказался!

Вся хитрость лозунга в том, что твои потребности определять будешь не ты, а государство! То есть те, кто способнее и хитрее тебя! Властная элита, как сейчас любят выражаться. Понял? А лозунг — для возбуждения азарта простаков!

— Я это понял ещё на лекциях по научному коммунизму! — кивнул Влекомов. — Некоторые простодушно задавали вопросы о Зимнем дворце для каждого испытывающего в нём потребность и получали ответ о разумных пределах желаний. А ведь потребности и желания — разные понятия!

— Сообразительный! — одобрил Патока. — Вот Хрущёв и закладывал потребности граждан различных уровней, по меркам 60-х годов, в планы строительства коммунизма к 80-му году. Например, бесплатный костюм — раз в три года, стрижка — раз в месяц и тому подобное. Настроили бы «хрущёвок» — и живи не хочу! Между прочим, если человечество не погибнет от несчастного случая или по собственной глупости, оно вполне реально может построить коммунистическое общество, — улыбнулся Патока. — Его элементы уже наблюдаются в системе пособий по безработице, пособий малоимущим и так далее.

— Карл Маркс ты, а не Патока! — засмеялся Влекомов. — В новом воплощении!

Он и сейчас улыбнулся, подъезжая в метро к станции «Китайский проезд».

Это была его последняя улыбка в тот день.

Первый специалист технического отдела департамента завизировал документы быстро, и наивный Влекомов воспринял это как признание качества документов.

Следующая инстанция — помощник директора департамента Иванов. Судя по всему — «седьмой». У него набралось полдюжины замечаний — все редакционного характера. Предстояло перепечатать несколько страниц и внести исправления на диск.

Надежда была только на сыночка. И Кирюха не подвёл. После ужина, любовно состряпанного Эмилией, он за десять минут на своём ноутбуке внёс исправления, которые у Влекомова, с его компьютерным опытом, заняли бы часа два.

— Куда днём пойдём? — весело спросила Эмилия, поводя носиком, чуявшим запах послезавтрашнего приза. Запах и волнующий, и успокаивающий.

— В министерство! — мрачно ответил Влекомов. — Я сегодня звонил в «Фотон», мне завтра утром должны прислать печать гербовую.

— Как так?! — удивилась Эмилия.

— А так! Опытные граждане приезжают в министерство и с печатями, и с ноутбуками, и с бухгалтерами, и даже с секретаршами! — пояснил Влекомов. — Один я с бумажками явился. А их надо переделывать!

— Значит, снова на целый день уйдёшь? — испугалась она.

— Не знаю! Да, встать мне нужно пораньше, к девяти в министерство поспеть!

— Почему? — Эмилия не могла поверить в крушение своих планов.

— Потому что продвинутый сынок не удосужился обзавестись принтером! — указал Влекомов на виновника всех неувязок. — Ноутбуков у него два, а принтера — ни одного!

— Зачем он мне! — снисходительно пробасил двадцатисемилетний отпрыск. — Я все свои проекты на дисках выполняю! Бумага — атавизм!

— Ты и книги читать скоро разучишься! — недовольно заметил папаша — пережиток XX века.

— Их в интернете полно! — беспечно откликнулся отросток XXI века.

Дискуссии отцов и детей плодотворны, как «поединки» Соловьёва. Все остаются при своём мнении.

— А я что буду делать? — недоумевала Эмилия.

— Тётя Мила, я смогу с вами куда угодно пойти, но только после двух, — ободрил её Кирюха. — Мне с утра надо проект доделать, а в двенадцать — встреча с заказчиком.

— Спасибо, Кирюша! — закивала Эмилия. — Я с утра обед приготовлю, а потом — по магазинам вашим московским пробегусь!

— Зачем по магазинам? — не понял Кирюша. — Лучше в музей сходить или просто прогуляться! А хотите — я вас по Москве покатаю?

— Она приглядеться хочет, что на миллион закупить! — вставил ехидный Влекомов. — В питерских магазинах на такую сумму не отоваришься!

Эмилия покраснела, но промолчала.

— А что особенного в Москве на миллион рублей купишь? — заметил сынок. — Вот если бы миллион долларов!

— По моим наблюдениям, тебе и рубли не помешали бы! — уколол его папочка.

— Ну, так — на мелкие расходы! — не сдавался сынок. — Ты сам куда бы миллион потратил?

— Этот вопрос я решил ещё в студенческие годы! — важно ответил Влекомов.

— Поделись опытом! — предложил сынишка.

— Этого добра у меня навалом! — согласился папа. — Только тот, советский опыт — как советские деньги! Нынче не в ходу!

— Ничего! — утешил сынок. — Опыт дороже денег! Может, пригодится!

Удрав с лекций и отметившись в рюмочной у Сенной площади, они с дружком Юркой брели по Невскому со своими студенческими чемоданчиками.

Потряхивая в карманах мелочью, остатками стипендии, завели разговор об актуальном — можно ли за год истратить миллион рублей? Речь, заметьте, шла о дохрущёвском миллионе — о ста тысячах хрущёвско-брежневского периода.

— Да, можно! — не подумав, брякнул Влекомов.

— Нет! — решительно возразил пессимист Юрка.

Юрка был блондином с голубыми глазами и стриженовским типом лица. У него и склонности были соответствующие — ещё со школы играл в драмкружке, а сейчас состоял на амплуа героя-любовника в военмеховском студенческом театре. Тогда самодеятельные театры были популярны, как нынешние ВИА.

И со школьных драмкружковских лет был влюблён в Лильку Акуличеву — красавицу с роскошным бюстом. Сейчас она служила Мельпомене в университетском студенческом театре вместе с Игорем Горбачёвым и Сергеем Юрским.

Точнее, совсем недавно бросила университет и уехала в Киров (Вятку), играть в областном драмтеатре.

— Давай считать! — предложил Юрка. — Предположим, ты купишь ЗИМ — сорок тысяч рублей! (Этим лимузином, бывшим в открытой продаже, владели единицы — из-за бешеной цены). Ещё — дачу на Карельском, тоже тысяч тридцать — сорок, итого — восемьдесят! Что ещё?

Ну, заведёшь любовницу, пусть даже двух! Купишь им по манто — тысяч десять на двоих! Будешь водить их в ресторан каждую неделю — два раза по пятьсот рублей за глаза и за уши! 52 тысячи в год. Значит, всего за год — 142 тысячи рублей!

— А в театр и филармонию? — вспомнил Влекомов.

— Ладно! Четыре билета в неделю по тридцать рублей — самых дорогих! — в год, округлённо — шесть тысяч рубликов, — усмехнулся Юрка. — Есть ещё статьи затрат?

— Есть! — воскликнул Влекомов. — Я всю группу буду водить в кафе-мороженое! В «Лягушатник»! Каждую неделю!

— Хоть каждый день! — Юрка победно улыбался. — Коктейль «Мишка на севере» и порция мороженого — двадцать пять рублей! На двадцать человек — пятьсот.

Каждый день, включая зимние и летние каникулы и округляя до четырёхсот дней в году — двести тысяч в год! Всего твои безудержные фантазии обойдутся тебе в 348 тысяч рублей! Накинем на бензин для ЗИМа — 380 тысяч! До миллиона далековато! Можешь мне ЗИМ подарить — будет 420 тысяч!

Влекомов осознал, что проигрывает. На что ещё можно потратиться?

— Я Лильке дам телеграмму в Киров: «Срочно выезжай, есть миллион!» — выпалил Влекомов.

Юрка взглянул на него беззащитным взором — понял, что миллиона может и не хватить.

— Сволочь! — размахнулся — и посреди Невского во Влекомова полетел студенческий чемоданчик.

Не попал, но распахнулся. Конспекты усеяли не только тротуар, но и мостовую.

Утром Влекомов прилетел в министерство до открытия бюро пропусков, а в техническом отделе оказался раньше большинства служащих.

Получил доступ к компьютеру и сделал распечатки. Печать «Фотона» доставил с оказией Цвайбунд.

Успокоенный, стал в очередь к заместителю начальника отдела — тому самому председателю конкурсной комиссии, осчастливившему «Фотон» всего за десять процентов отката. Господин Мироненко, оказывается, вовремя сориентировался и теперь служил в новом министерстве.

«Ну, он вряд ли станет придираться, — подумал Влекомов. — А ведь должен был догадаться, что осчастливлены были все получившие госзаказ — упомни их!»

Представ пред его светлые очи, приготовился к разговору по существу.

— Тут у вас как-то нескладно написано, — поморщился Мироненко, — разглядывая бумаги. — Давайте подправим немного. Так. И вот здесь. Перепечатайте эти листики.

— И ваши сотрудники смотрели, и Иванов, — посетовал Влекомов.

— Документ должен быть безупречен! — веско ответил Мироненко.

Безупречность обошлась потерей визы Иванова и подписи Засильева. Подпись его на новом листе пришлось подделать и пришлёпнуть доставленной печатью.

Ивановская карандашная виза восстановлению не подлежала.

— А теперь к Виктору Ивановичу! — указал Мироненко на начальника отдела, посмотрев через пару часов исправленные бумаги.

«Это который же он будет по счёту? — задумался Влекомов. Подсчитал — шестой! — Да, не дождаться нам сокращения госаппарата! И ведь всех кормить надо, чтобы бумажки были безупречными! И подкармливать!»

— Что у вас здесь написано?! — ткнул начальник в многократно изученный подчинёнными лист.

— Пятнадцать миллионов рублей! — прочитал Влекомов.

— А нужно — «пятнадцать миллионов рублей 00 копеек!» — назидательно изрёк начальник отдела. — Исправьте!

Ещё одна подделанная подпись Засильева, прихлопнутая печатью.

Документ стал идеальным, но фальшивым.

Те же манипуляции проделывали все толпившиеся в предбаннике отдела. И это не являлось секретом ни для Мироненко, ни для Виктора Ивановича.

В четыре часа Влекомов получил все подписи и вспомнил, что с утра не ел. Побежал в буфет, выпил кофе, купил коробку конфет для сотрудницы, предоставлявшей ему свой компьютер. И понёсся в финансовый отдел — там, оказывается, должен быть финиш гонки. Чиновничья цепочка оказалась бесконечной.

Очередь в полтора десятка человек. В семь часов вечера прошелестело: принимают документы только с подписями Иванова и начальника техотдела.

А виза Иванова исчезла при перепечатке! И ещё он вспомнил, что в пять часов видел на лестнице Иванова, уходящего с работы.

Влекомов почувствовал себя волком, обложенным красными флажками.

И тут в коридоре появился Мироненко.

— Валентин Петрович, вот какая ситуация сложилась! — пожаловался Влекомов.

— Ну Иванов — он кто?! Помощник директора департамента! — снисходительно пояснил Мироненко. — Он карандашиком визирует!

«Мало того, что я делаю работу нашего технического отдела, так и этот господин вешает мне лапшу на уши!» — возмутился Влекомов, мысленно, конечно.

А вслух спросил:

— Можно сослаться на ваше мнение?

Мироненко вздрогнул и отвёл глаза. Потом выяснилось: с утра он позвонил в «Фотон» и попросил больше никогда не присылать Влекомова.

А сейчас Влекомов собрал свои вещички и поплёлся на выход из Министерства торговли и промышленности, успешно торгующего результатами проводимых тендеров. Может, надо исключить из названия союз «и»?

Но решил пройтись мимо кабинета начальника департамента.

Заглянул в приёмную — Иванов движется ему навстречу.

— Что я — зверь? — утомлённо сказал он, выслушав Влекомова. — Давайте документы! А кто это такой ретивый в техотделе?

Влекомов улыбнулся и развёл руками.

— Ну ладно! — Иванов начертал карандашную визу, и Влекомов снова бросился в финотдел, к седьмому чиновнику.

К Кирюхе он вернулся в десятом часу. Эмилия пребывала в панике, Кирюха — в философском спокойствии.

— Почему мобильник отключил? — только и спросил.

У Эмилии тот же вопрос звучал в тональности Нюрнбергского процесса.

Можно понять — завтра у неё важнейший день, а они с Кирюхой — её инкассаторы и телохранители.

— Тётя Мила, может, вам лучше сертификат взять, чем за наличные переживать? — спросил Кирюха, поглощая ужин.

— А вдруг они его неправильно оформят, и я ничего не получу? — парировала Эмилия. — А за наличный миллион я кому угодно башку оторву!

— Давайте за мои миллионы выпьем! — Влекомов вытащил из сумки бутылку коньяка. — «Фотон» сдал тему!

— А сколько тебе из них причитается? — поинтересовался сынок.

— Мне уже месяц — ничего! Тема закончена, финансирование закрыто. Надо в отпуск бежать, пока средний заработок ещё приличный!

— Это в декабре в отпуск? Тогда уж в Египет, что ли! — фыркнул Кирюха.

— А что! Найду себе богатую спутницу — на Мальдивы с ней махну! В качестве телохранителя! — сориентировался Влекомов. — За небольшую плату.

— И не надейся! — отреагировала будущая миллионерша. — На свои слетаешь!

— Тогда без функций! — заупрямился телохранитель.

— А сколько их у тебя осталось, действующих?! — обнаглела миллионерша.

— Все мои!

— Есть, пить, спать — в одиночку! Что ещё?

— Анекдоты сочинять!

— Расскажи! Только свой, а не чужой!

— Слушай! Ему не больше двух недель.

На экзамене по биологии профессор спрашивает студента:

— Назовите этапы развития человека!

— Знаю: Человек прямоходящий — «Гомо эректус»…

— Ещё!

— Человек мыслящий — «Гомо сапиенс».

— Так! Ещё!

— …А, знаю: «Гомо пенсионерус» — пенсионер. У него ни эрекции, ни соображения!

— Сам признался! — завопила миллионерша.

— Чистосердечное признание облегчает душу и наказание! О тебе придумать анекдотец?

— Не надо!

— Отказ тебе будет дорого стоить — путёвка на Мальдивы!

— Ладно, договоримся! Сначала надо получить деньги! — согласилась Эмилия.