Самое главное обвинение, предъявлявшееся Репину по поводу «Ивана Грозного», заключается в подмене им сюжета исторического темой психологического порядка. Этот «психологизм» Репина и до наших дней многим не дает покоя, хотя не ясно, что здесь, собственно, плохого, подлежащего осуждению и набрасывающего тень на все его творчество. Ибо психологизм можно найти во всех его произведениях, психологизм и есть настоящая сфера Репина.

Совершенно очевидно, что при таком уклоне интересов и дарования Репин должен был быть исключительным портретистом. И он им был. Что бы ни говорили досужие хулители репинского творчества — сначала из подражания эстетствующим критикам, а потом по привычке, — Репин есть безоговорочно самый большой русский портретист XIX в. и один из значительнейших в Европе. Отдельные портреты удавались и Перову, и Ге, и Крамскому, но такой потрясающей портретной галереи, какую оставил нам Репин, не было создано никем. Портреты Кипренского, Брюллова и Тропинина нельзя привлекать для сравнения: преследуя главным образом формальные задачи, они не слишком углублялись в психологию модели, предпочитая ей блеск мастерства, виртуозность кисти. Несколько действительно прекрасных портретов Перова (Островский, Погодин, Достоевский) сверкают алмазами на фоне десятков скучных и по живописи и по характеристике ординарных лиц. У Ге также немного перворазрядных портретных решений (Герцен, Лев Толстой, автопортрет), оставляющих в тени остальные. Наконец, Крамской — «цеховой портретист», как его в минуту обиды назвал однажды Репин, — сам сознавал, что он неизмеримо слабее Репина как раз в этой своей общепризнанной сфере: из сотни его портретов едва ли можно выделить десяток, в полном смысле слова первоклассных, вроде Льва Толстого, Литовченко, С. П. Боткина.

Выше мы видели, как в 70-х годах развивалось портретное искусство Репина, год от году совершенствуясь. Мы расстались с ним как портретистом на портрете Забелина 1877 г., не посланном им на Передвижную 1878 г. только потому, что живопись его казалась автору слишком небрежной, а ему и без того немало доставалось от москвичей за эту размашистость кисти. Тяготея всей душой к широкой живописи, он поневоле вынужден был себя сдерживать и писать посуше. В 1878 г. он пишет портреты П. П. Чистякова и И. С. Аксакова. Первый лучше позировал и потому решен свободнее и лучше удался; Чистяков непринужденно сидит, развалясь на диване. Острый чистяковский взгляд, его светящиеся юмором глаза и усмешка, чувствующаяся под закрывшими рот усами, — все это передано с тонкой наблюдательностью и любовью. Аксаков, скучный в жизни, неинтересный по внешности, похожий на средней руки педагога или второстепенного провинциального профессора, сидел плохо, и портрет вышел таким же скучным, как и он сам. Неудачен и портрет матери Третьякова, А. Д. Третьяковой^[1], заказанный Репину в 1878 г., засушенный, неинтересно взятый и вялый по живописи. Лучшим в этом году был чистяковский портрет.

Лучшим портретом следующего, 1879, года был портрет жены Д. В. Стасова, П. С. Стасовой, изображенной по колена, в кресле с соломенной спинкой, — серьезно штудированная и прекрасно сделанная вещь, находящаяся в Русском музее. Одновременно с этим, тщательно выписанным портретом он пишет и такой размашистый, как портрет отца за книгой, принадлежавший М. И. Терещенко и попавший сейчас в Русский музей, — мастерской этюд, говорящий о дальнейшем продвижении Репина. Таков же и портрет певца былин В. П. Щеголенкова, писанный в Абрамцеве в июне 1879 г.

Зимой 1879–1880 г. Репин написал маловыдающийся заказной портрет Е. В. Сапожниковой — единственная вещь, выставленная им весной 1880 г. на VIII Передвижной, а в следующем году блестящий портрет Н. Н. Ге, писанный на хуторе последнего, в Черниговской губернии, в сентябре 1880 г.

Но все это только подготовка, только разбег к ближайшей вслед за тем портретной серии, исполненной Репиным в 1880-х годах.

В марте 1880 г. Третьяков заказывает Репину портрет популярного в то время писателя Писемского^[2]. Он ему исключительно удается. Выставленный в Галерее, он становится для художественной молодежи Москвы сразу любимым портретом всего собрания. К нему направляются все, около него вечно толчется народ. После перовского Погодина это первый случай, чтобы внимание художников было отдано столь решительно не картине, а портрету. Все почувствовали, что здесь не просто рядовой портрет знаменитого писателя — на Льва Толстого, Крамского, так не заглядывались, — а из ряда вон выходящее художественное произведение. Больной, желчный, предчувствующий близкий конец, Писемский изображен сидящим на стуле и опирающимся обеими руками на палку. Не надо знать изображенного лично, чтобы не сомневаться в силе и правде этой характеристики, в точной передаче всего беспокойного облика этого человека и его тогдашней внутренней сути. Портрет был выставлен на IX Передвижной выставке с «Ге» и картиной «Вечорниці».

Когда выставка в Петербурге была уже открыта, на ней появился еще один портрет Репина, принесенный туда Стасовым и затмивший «Писемского». То был портрет только что умершего М. П. Мусоргского, явившийся таким событием в русской художественной жизни, что на нем необходимо остановиться несколько подробнее.

Мы уже знаем, как дружен был Репин с Мусоргским, как обожал его музыку. В письмах из Парижа к Стасову он почти никогда не забывает послать сердечный привет «Модесту», «Модесту Петровичу» или просто «Мусорянину». В феврале 1881 г. он узнает, что Мусоргский заболел.

«Вот опять прочитал я в газете („Русск[ие] ведом[ости]“), что Мусоргский очень болен, — пишет он немедленно Стасову, — как жаль эту гениальную силу, так глупо с собой распорядившуюся физически!..»^[3].

Предчувствуя недоброе, он спешит в Петербург, где ему все равно надо было быть при открытии Передвижной выставки. Не теряя времени, он отправляется в Николаевский военный госпиталь, в психиатрическом отделении которого в то время находился Мусоргский. Здесь в течение четырех дней подряд он пишет с него знаменитый портрет на светлом фоне, в сером халате с малиновыми отворотами. Вернувшись в Москву, Репин узнал о смерти Мусоргского: «Сейчас прочел в „Русск[их] ведом[остях]“, что Мусоргский вчера умер!..», — пишет он 18 марта Стасову^[4].

А вот что Стасов рассказывает об этих портретных сеансах под свежим впечатлением три недели спустя.

«По всем признакам судя, Репину в нынешний приезд надо было торопиться с портретом любимого человека: ясно было, что они уже более никогда не увидятся. И вот, счастье поблагоприятствовало портрету: в начале поста для Мусоргского наступил такой период болезни, когда он посвежел, приободрился, повеселел, веровал в скорое исцеление и мечтал о новых музыкальных работах, даже в стенах своего военного госпиталя… В такую-то пору увиделся с Мусоргским и Репин. Вдобавок ко всему, погода стояла чудесная, и большая с высокими окнами комната, где помещался Мусоргский, была вся залита солнечным светом.

Репину удалось писать свой портрет всего четыре дня: 2-го, 3-го, 4-го и 5-го марта, после того уже начался последний, смертельный период болезни. Писался этот портрет со всякими неудобствами: у живописца не было даже мольберта, и он должен был кое-как примоститься у столика, перед которым сидел в больничном кресле Мусоргский. Он его представил в халате, с малиновыми бархатными отворотами и обшлагами, с наклоненною немного головою, что-то глубоко обдумывающим. Сходство черт лица и выражение поразительны. Из всех, знавших Мусоргского, не было никого, кто не остался бы в восторге от этого портрета, — так он жизненен, так он похож, так он верно и просто передает всю натуру, весь характер, весь внешний облик Мусоргского.

Когда я привез этот портрет на Передвижную выставку, я был свидетелем восхищения, радости многих лучших наших художников, товарищей и друзей, но вместе и почитателей Репина. Я счастлив, что видел эту сцену. Один из самых крупных между всеми ними, а как портретист и бесспорно наикрупнейший, И. Н. Крамской, увидев этот портрет, просто ахнул от удивления. После первых секунд общего обзора, он взял стул, уселся перед портретом, прямо в упор к лицу, и долго-долго не отходил. „Чтó этот Репин нынче делает, — сказал он, — просто непостижимо! Вон посмотрите его портрет Писемского — какой шедевр! Что-то такое и Рембрандт, и Веласкес вместе! Но этот, этот портрет будет, пожалуй, еще изумительнее. Тут у него какие-то неслыханные приемы, отроду никем непробованные, — сам он я и никто больше. Этот портрет писан бог знает как быстро, огненно — всякий это видит. Но кáк нарисовано все, какою рукою мастера, кáк вылеплено, кáк написано! Посмотрите эти глаза: они глядят, как живые, они задумались, в них нарисовалась вся внутренняя, душевная работа той минуты, — а много ли на свете портретов с подобным выражением! А тело, а щеки, лоб, нос, рот — живое, совсем живое лицо, да еще все в свету, от первой и до последней черточки, все в солнце, без одной тени — какое создание!..“»^[5].

Такое же восторженное письмо о портрете Стасов посылает Третьякову 18 марта в ответ на телеграмму его оставить портрет за ним как купленный заглазно, лично у Репина, еще накануне:

«Дорогой, дорогой, дорогой Павел Михайлович, поздравляю вас с чудной высокой жемчужиной, которую вы прибавили теперь к вашей великолепной народной коллекции! Портрет Мусоргского кисти Репина одно из величайших созданий всего русского искусства. Что касается сходства, — все друзья-приятели, родственники покойного Мусоргского не перестают дивиться — просто живой Мусоргский последнего времени. Что же касается художественной стороны дела, то послушайте вот что: вчера с утра я привез портрет на Передвижную выставку, и все наши лучшие художники, прибывавшие мало-помалу в течение дня в помещение выставки и заходившие в „комнату художников“, в один голос трубили славу Репину! Около 5 часов дня я с панихиды Мусоргского в 3-й раз вчера заехал еще раз туда же, чтобы поторопить выставление портрета (так как рамку некогда делать теперь, то картину просто задрапируют черным сукном или коленкором) и что я нашел? В глубине комнаты я увидел Крамского, сидящего на стуле, спиной к нам, придвинувшегося прямо, — почти лицом к лицу к портрету, пожирающего его глазами и словно ищущего отпечатать его у себя в голове. Когда мне удалось поднять его со стула, он обратился ко мне со словами восторга: „Это невероятно, это просто невероятно!“» И Стасов повторяет восклицание, вложенное им в уста Крамского, в своей статье^[6].

Стасов был, конечно, прав, выделяя именно данный портрет среди всех ему современных и расценивая его как некое чудо из чудес. Восторги Стасова еще лишний раз свидетельствуют о его необычайном критическом чутье, особенно если вспомнить, что его голос был единственным в тогдашней критике, да и среди художников, ибо никто, кроме Крамского, недооценил изобразительную и живописную силу «Мусоргского».

Крамского взорвало бесцеремонное опубликование его восторгов, и он протестовал в печати против некоторых выражений, которые находил неточными. Статью нашли бестактной и Третьяков^[7] и сам Репин, пославший ему горячий разнос из Москвы. «Статью в „Голосе“ о портрете Мусоргского мне прочел прежде всего актер М. И. Писарев на сеансе со Стрепетовой. Места, касающиеся меня, он читал с восхищением, а мне эта статья не понравилась; она похожа на рекламу, страдает преувеличенностью и сильным пристрастием»^[8].

Многие ли из авторов — писателей, музыкантов, артистов, художников — способны были отнестись к дифирамбам знаменитого критика так, как отнесся к ним Репин? Что такое непомерное восхваление портрета показалось бестактным Третьякову, это понятно: не потому, что слишком перехвалили Репина, а потому, что одновременно явно умаляли величие Крамского, которого он всегда ставил как портретиста выше себя…

Но сколько надо было иметь скромности, сколько деликатности и даже нежности в отношении к своему бывшему учителю, чтобы, создав такой шедевр, как портрет Мусоргского, говорить, что похвалы ему страдают преувеличенностью и похожи на рекламу.

То исключительное, необычайное, что вылилось в этом портрете, — явление несколько иной природы, чем те — даже редкие — достоинства, которые отмечаются в случаях особенных удач то в живописи портрета, то в остроте характеристики, то в мастерстве кисти. С этой меркой к портрету Мусоргского подходить не приходится. Он не поражает ни певучестью красок, особенно счастливо сочетающихся, ни виртуозностью техники, и все же он поражает всякого, умеющего читать в природе и способного разбираться в передаче этой природы живописцем. Мусоргский написан не так, как все портреты Репина до этого времени и как все лучшие портреты того времени вообще. Обычно художник отправляется от какого-то своего идеала и, стоя перед натурой, уже заранее предвкушает тот или иной прием, тот или другой подход к натуре, при помощи которого он перенесет воспринимаемое им впечатление на свой холст. Иной раз его увлекает передача этой натуры при помощи широких, горячо и нервно бросаемых на холст мазков, в другой раз ему хочется дать образ спокойный, любовно и детально разработанный, в третий раз ему грезится Тициан, потом Веласкес, а там Манэ. Каждый раз между глазом художника и натурой есть еще неосознаваемая им некая вуаль; чем она прозрачнее, тем результат работы выше, чем она гуще заслоняет природу, тем произведение хуже. Всматриваясь внимательно в портрет Мусоргского, приходишь к выводу, что он один из немногих на свете, возникших при полном отсутствии этой вечной заслонки: никакой вуали, даже самой прозрачной. Репин был в таком счастливом трансе, что в те немногие часы, когда, по собственному признанию, он «развлекался и работой и всякими разговорами с покойным», весь внешний и внутренний облик его друга сам собою, под ударами его кисти, перевоплощался в его образ, проектируясь извне на холст. Вот тут-то и имела место та магия искусства, которой овладел наконец Репин и которая отличает великого мастера от подражателя и эпигона, та самая, которой в такой необычайной степени владели любимцы Репина — Веласкес и Франс Гальс^[9].

Вот почему так пристально и долго смотрел Крамской на этот новый феномен в уединенной от посторонних взоров комнате. Много еще прекрасных портретов написал вслед затем Репин, но второго «Мусоргского» уже более не появилось.

Вскоре он пишет еще один замечательный портрет, о котором уже давно мечтал.

В мае 1881 г. Москва готовилась к встрече знаменитого хирурга и популярного педагога Н. И. Пирогова, приезжавшего к празднованию Московским университетом 50-летнего юбилея его врачебной деятельности. Репину очень хотелось написать его портрет, и, не надеясь лично добиться нескольких сеансов в эти торжественные дни, он прибегает к помощи П. М. Третьякова, брат которого, Сергей Михайлович, был тогда московским городским головой^[10]. Последний все устроил, и 20 мая Репин пишет из Хотькова Стасову:

«Завтра я поеду в Москву; мне хочется написать портрет Пирогова, — не знаю, удастся ли, буду хлопотать. Поеду к встрече»^[11].

А 29 мая он уже благодарит П. М. Третьякова за его содействие и сообщает, что, благодаря его брату, ему удалось присутствовать при самой встрече на дебаркадере. «Что это была за восторженная и вполне искренняя овация!.. После встречи, благодаря любезному содействию Сергея Михайловича, мы были в гост[инице] Дрезден, где г. Склифасовский^[12] обещал передать Пирогову мое желание; он скоро известил меня телеграммой, и на другой же день утром я уже писал с юбиляра: в воскресенье сеанс был от 9 ч. утра до 11-ти. Я попал и на юбилей. Это было необыкновенное торжество!..

К сожалению, на этом юбилее я простудился. (В зале была жара, я вышел на минуту в холодную курительную комнату, там встретился с Чупровым и не заметил, как меня прохватило.) На другой день я был совсем больной, но сеанс состоялся от 8 с половиной часов до 11-ти. На третий день мне было еще хуже; но надобно было кончать. В среду утром я сделал рисунки для бюста, который хочу здесь вылепить»^[13]. Портрет был написан в три сеанса: 22, 23 и 24 мая.

Узнав про новый замечательный портрет и бюст Репина, Стасов просил его сообщить, по чьему заказу он их делал? Репин тотчас же отвечает:

«Портрет и бюст Пирогова я делаю без всякого заказа и даже думаю, что это навсегда останется моею собственностью. Кому же нужен у нас портрет или бюст гениального человека (а Пирогов — гениален). Только m-me Пирогова просила сделать ей копию; я обещал, конечно без всякой платы»^[14].

Третьяков начал торговать портрет, Репин дорожился, и сделка состоялась только в декабре, когда сошлись на 1100 рублях за два портрета^[15]. Этот второй был портрет Антона Рубинштейна.

Осенью 1881 г. Третьяков был за границей. В октябре он послал Репину письмо из Милана, прося его написать портрет бывшего тогда в Москве А. Рубинштейна, с которым он этот вопрос уже заранее согласовал. Рубинштейн был в зените своей мировой славы, и возможно, что Третьяков с ним свиделся где-нибудь за границей, после чего и послал Репину это письмо^[16].

А 20 октября Репин уже пишет Стасову, только что вернувшемуся из-за границы в Петербург: «Я теперь пишу портрет Антона Рубинштейна для П. М. Третьякова. Интересная голова, на льва похож, жаль, времени у него мало, и позирует он скверно»^[17].

8 ноября Репин опять пишет ему о сеансах Рубинштейна.

«Ант[он] Рубинштейн, кажется, у меня не выгорит, мало времени, да и позирует он скверно»^[18]. И еще через месяц:

«С Ан[тона] Рубинштейн[а] я сделал два портрета: прямо и сбоку»^[19].

Об этом, втором профильном портрете Репин писал в 1887 г. М. О. Микешину, просившему у него временно портрет Рубинштейна для того, чтобы вставить его в какую-то его собственную декоративную композицию: «Портрет (Рубинштейна), находящийся у меня, — теперь я его рассмотрел — очень неудовлетворителен, неудачен; оттого он и остался на руках»^[20].

Портрет в профиль до 1887 г. был заброшен. Вытащив его на свет, по просьбе Микешина, Репин зимою 1887–1888 г. переписал его наново. Этот портрет находится сейчас в Русском музее, но из сидящего Рубинштейн превратился в дирижирующего, во фраке, перед пюпитром. К этому же времени относится и акварель «Дирижирующий Рубинштейн», на которой фигура взята уже не по пояс, а в рост.

Портреты Пирогова и Рубинштейна — третьяковский, конечно, — принадлежат к числу самых вдохновенных созданий Репина. И это несмотря на все препятствия и невзгоды — болезнь во время пироговских сеансов и плохое позирование, да еще досада на неудачу во втором случае. Первый, правда, лучше последнего. Он так соблазнительно легко и просто сделан, с такой непринужденностью и свободой, так красива цветистая мозаика его мазков и так безошибочно и безупречно они лежат по форме на характерной, энергично вздернутой кверху голове, что этот портрет стал вскоре любимым из всех репинских, оттеснив даже «Писемского». Его копировали больше всех: «Мусоргского» мало кто мог оценить по-настоящему, и он оставался несколько в тени.

«Рубинштейн» менее выразителен по форме, но превосходит «Пирогова» по общей цветовой гамме и тонким отношением основных пятен фона, лица и костюма. В лице нет той игры кистью, которая чарует в «Пирогове», и форма головы не столь безупречна, но расцветка лица живее и богаче. И этот портрет принадлежал к числу излюбленных в Галерее.

Профильный портрет действительно мало удачен для Репина как по форме, так и по живописи.

В том же году Репин написал еще прелестный портрет девочки в розовом платьице — дочери Нади, — находящийся в Радищевском музее в Саратове. Девочка как-то заснула в кресле, склонив на бок головку, и он так увлекся неожиданно прекрасным зрелищем, что тут же пристроился ее писать. Потом уж ей пришлось изрядно попозировать, да и в трудной позе, так как вещь писана необыкновенно внимательно и любовно. Особенно хороша головка, с безукоризненно переданным ракурсом, блестяще удавшимся матовым детски-нежным цветом лица и отлично схваченным выражением только что открывшихся после сна глаз.

Портрет этот — один из шедевров репинского мастерства, сильно отличающийся от других уже по своей технике, тонкой, гладкой, как бы эмалевой кладке.

Около этого же времени написан и поколенный портрет знаменитой трагической актрисы П. А. Стрепетовой в роли Лизаветы из «Горькой судьбины» Писемского. Третьяков просил Репина продать последний для Галереи, на что тот не соглашался, будучи неуверен в его высоком качестве.

«Насчет „Лизаветы Стрепетовой“ вы погодите; торопиться нам некуда. Я сам до сих пор не понимаю, хорошо она или дурно сделана. Годится ли для вашей коллекции, я решить не берусь»^[21].

Портрет Стрепетовой изображает знаменитую актрису в 4-м действии пьесы в одну из самых драматических минут ее игры, когда она, сраженная своей судьбой, упала в кресло и помраченным, отупевшим взором уставилась в пространство. Очень удачно решен контраст светлой рубахи и светлого платка к темному сарафану, превосходно вылеплена голова, богатая эффектами светотени с цветовыми рефлексами, и хорошо взята правая рука, но портрет писался мучительно долго, много раз переделывался и в конце концов не удовлетворил автора, считавшего его «переработанным», недостаточно свободно трактованным.

Действительн, по сравнению с такими легко и счастливо давшимися художнику артистическими вещами, как портреты Мусоргского, Пирогова или Нади, стрепетовский — тяжеловат и странно объективен в своей иллюзорности, как бы предваряя в самом начале 80-х годов тот живописный идеал, к которому Репин придет через 10–15 лет.

Недовольный портретом и боготворивший игру Стрепетовой, Репин дает себе слово написать ее еще раз, но уже со всей живописной свободой, на которую он способен. До революции портрет находился в собрании М. П. Рябушинского. Он написан в апреле 1881 г.^[22]

В следующем году он действительно ее пишет, на этот раз скорее в типе портретного этюда, нежели портрета в собственном смысле слова. Но это — сверкающий по живописи этюд, одна из жемчужин Третьяковской галереи, не сразу оцененная Третьяковым, писавшим Репину по поводу XII Передвижной выставки: «Стрепетова очень хороша; это тип, но не портрет; пейзажи можно было не писать»^[23]. В конце концов он этот этюд все же купил, постигнув очарование его мастерства.

Второй портрет дает актрису не в роли, а в ее домашнем облике, в простом платье и с неубранными волосами, но то трагическое выражение, которое было ей присуще и которое не покидало ее и в жизни, эта впечатляющая, всем памятная ее «надрывность» переданы здесь исчерпывающе, притом легко, просто и с покоряющим артистизмом.

Портреты Пирогова и Рубинштейна появились на X Передвижной выставке 1882 г. вместе с восемью другими. Среди них портрет спящей жены, В. А. Репиной, названный им «Отдыхом», этюд с «Горбуна», портреты И. И. Похитонова, А. А. Шеншина (Фета)^[24], Стрепетовой в роли Лизаветы, Щеголенкова.

Из портретов, не выставленных Репиным и исполненных в 1882 году, один из самых пленительных — односеансный этюд с Т. А. Мамонтовой. Она изображена в профиль, по пояс, сидящей в кресле, через спинку которого перекинута шаль; в волосах цветы. Женских портретов у Репина вообще мало, и они ему удавались менее мужских, но этот принадлежит к числу лучших как по концепции, по тому, как он вписан в квадратную почти раму, так и по силе живописи и редкому для Репина изяществу. Из сопоставления всех этих портретов видно, что в то время в Репине уже боролись те два в корне различных живописца, которые впоследствии вступали в еще более решительный бой: то брал верх Репин-объективист, Репин, стремившийся всеми помыслами к иллюзорности, то побеждал Репин-субъективист, Репин, отдавшийся всецело своей артистической страсти, Репин, смаковавший эластичность и легкость мазка, искавший колористических отношений и забывавший о проблеме иллюзии. Портрет Мамонтовой, еще более чем этюд со Стрепетовой, создан в такую минуту подлинного живописного вдохновения.

Но самым сильным портретом этого года надо признать портрет барона А. И. Дельвига, автора известных мемуаров, племянника поэта. По жизненности, выразительности, лепке и мастерству он — одна из вершин репинского творчества. Дельвиг позировал охотно и хорошо, и Репин с увлечением писал его, наслаждаясь беседой с этим умным и независимым человеком, откровенно рассказывавшим художнику о взяточничестве великих князей и самого «царя-освободителя». Наконец, к 1882 г. относится и портрет Крамского, появившийся на Передвижной 1884 г. и написанный в обмен на репинский портрет, исполненный Крамским в Париже в 1876 г. Ни тот ни другой не делают чести обоим авторам. Крамской долго присматривался, «прицеливался» к Репину еще до поездки его за границу. Стасов все время подбивал его написать портрет своего любимца в Париже, о чем писал ему туда. Крамской ответил ему:

«Вы поручаете мне написать портрет Репина — еще бы, конечно, пора! Но видите, как все это случилось. Я его давно наблюдаю и давно слежу за его физиономией, но она долго не формировалась, что-то было все неопределенное… Но перед отъездом его заграницу я уже готов был писать и приставал к нему тогда, но он уклонялся… да так и уехал, не дал. Теперь, в Париже, он уже совсем определился, и физиономия его настолько сложилась, что надолго останется такою: что-то тонкое и как будто на первый раз мягкое, несколько задумчивое и в то же время серьезное. Я пристал опять, как приехал, но он опять уклоняется. Судя же по некоторым признакам, теперь уж он не уйдет, по крайней мере мне медлить нельзя — бог знает, что впереди! Вероятно, напишу»^[25]. И Крамской написал его большой поколенный портрет, очень скучный, невзрачный и монотонный по живописи, но, видимо, близко передающий тогдашнюю внешность Репина. Живя в Москве, Репин просил Крамского прислать ему этот портрет, что тот немедленно исполнил^[26].

Было как-то само собой понятно, что Репин должен был также написать Крамского, но, живя в разных городах они редко встречались. Сеансы состоялись только в 1882 г. по переезде Репина в Петербург. Но, увы, если репинский портрет кисти Крамского неудачен для последнего, то портрет Крамского, написанный Репиным, как произведение искусства еще слабее для Репина: редкая для него вялость формы и скука живописи. Но он очень похож; как документы они оба драгоценны.

Из других портретов 1882 г. можно отметить следующие: А. П. Боголюбова — в Саратовском музее им. А. Н. Радищева, В. А. Репиной, Юрия Репина на ковре — оба были в 1920 г. в собрании В. И. Репиной, а последний сейчас в Третьяковской галерее.

В том, что наряду с жемчужинами, вроде «Мусоргского», «Пирогова», «Рубинштейна», «Мамонтовой», «Дельвига», Репин мог писать вещи, ни в какой мере не отвечающие его таланту и чисто портретному мастерству, нет ничего необычного: у величайших мастеров прошлого рядом с гениальными созданиями бывали и немощные, нисколько, однако, не ронявшие репутации великого художника. Особенно это имело место у мастеров плодовитых, к числу которых, конечно, относится и Репин.

1883 год опять принес несколько первоклассных портретов. К ним прежде всего надо отнести портрет Стасова, написанный в Дрездене во время его совместной поездки с Репиным за границу в 1883 г. Написан этот портрет в мае, в два праздничных дня, когда картинная галерея была закрыта — в католический троицын и духов день. Стасов сообщает о нем следующие подробности: «В первый день сеанс продолжался, почти без перерывов, 9 часов, на второй день сеанс продолжался 5 часов. Итого портрет написан в два присеста. Мне кажется, всякий, сколько-нибудь понимающий художество, найдет в самом портрете следы того чудесного воодушевления, того огня, с которым писан был этот портрет. Яркое весеннее солнце, светившее тогда к нам в комнату, передано на картине, мне кажется, с необыкновенной правдой»^[27].

Портрет действительно бесподобен как по темпераменту, с которым написан, так и по цветовому решению, тем более трудному, что он построен на серой, но тонко сгармонизованной гамме. До революции он принадлежал Д. В. Стасову, от которого был приобретен в Русский музей.

В том же году Репиным написан еще один выдающийся портрет — А. Н. Молас, обративший на себя общее внимание на той же выставке. А. Н. Молас, сестра Н. Н. Римской-Корсаковой, меццо-сопрано, первая исполнительница детских песенок Мусоргского, изображена «поющей» с нотами в руках.

Этот портрет, вместе с портретами Крамского, Дельвига, Стасова, дрезденским, и Тургенева, первого варианта, был выставлен одновременно с «Не ждали» на XII Передвижной 1884 г.

На той же выставке был и портрет П. М. Третьякова, оконченный в 1883 г., но начатый годом раньше. В письме к нему от 28 февраля 1882 г. Репин пишет «Кстати, я все хотел вас попросить в воскресенье, на сеанс, одеть ваш черный, дымчатый сюртук, толстый, в котором вы прежде всегда ездили; а этот и тонок, и цвет его не тот. Жду вас в 9 часов, чтобы кончить портрет»^[28].

Но портрет, по любимому выражению Репина, «не задался», и в 1883 г. он снова пишет его, сначала в марте — 2 сеанса, а потом в апреле:

«С портретом вашим в прошлые два сеанса я ничего не успел сделать; надо на него добрых два сеанса; жаль, что вы тогда не остались до вечера; а теперь я не знаю, когда я дождусь вас опять»^[29]. Этот портрет Третьяков принес в дар московскому Обществу любителей художеств, в помещении которого он и находился до революции, откуда перешел в Третьяковскую галерею. Портрет отличался необыкновенным сходством, верно передавал вытянутую, несколько деревянную фигуру модели, но он не блестящ и производит впечатление писанного равнодушно. Это мало вяжется с тем теплым чувством, которое Репин до конца питал к Третьякову: портрет действительно «не задался».

Описывая Репину свои впечатления от XII Передвижной, Третьяков хвалит «Не ждали», но больше всего выделяет его портреты:

«Первый номер выставки портреты ваши: Дельвига, барыни-певицы и Стасова… Все три приобрел бы с радостью, несмотря на то, что имею антипатию к мундиру…» Но он дружески советует убрать портрет Тургенева, впервые выставленный на этой выставке, и заодно просит убрать и свой портрет^[30].

Репин не замедлил ответом, соглашаясь с критикой «Тургенева», но возражая против браковки третьяковского портрета: «Портрет Тургенева, действительно, слаб, но ваш портрет меня удовлетворяет, и многие художники его хвалят»^[31].

Стасов в своем обзоре также признавал портрет Тургенева слабым и горько сетовал на неудачу всех художников, бравшихся за портрет знаменитого писателя, но портреты Крамского и Третьякова отмечал в качестве удачных и очень похожих, хотя лучшими считал портреты Молас и Дельвига.

Очень не плох портрет певицы М. Н. Климентовой, впоследствии Муромцевой, также 1883 г., хорошо проложенный, но незаконченный.

Во второй половине 1883 г., работая над «Не ждали» и урывками над «Иваном Грозным», Репин пишет портрет В. М. Гаршина — в повороте и наклоне, нужных художнику для головы царевича. Большой портрет Гаршина написан в августе следующего года. Над ним он долго работал, что не только известно из писем Гаршина, но и видно на его живописи, оставшейся, несмотря на численность сеансов, достаточно сочной и незасушенной. Это опять один из бесспорных шедевров Репина, хотя и не превзошедший «Мусоргского», но близкий к нему по художественному замыслу и охвату. Этот портрет, если и не в такой степени, как тот, издевается над всеми теориями, материалами и подходами: он просто передает живого человека. Вы чувствуете не только угнетенную психику этого «обреченного», но почти ощущаете на себе его дыхание. А чего стоит этот незабываемый гаршинский взгляд! Портрет находился в собрании И. Н. Терещенко в Киеве. Он был выставлен на XV Передвижной в 1887 г.

Очень живой портрет написал Репин в 1884 г. с сестры Стасова, Надежды Васильевны, известной поборницы женского образования в России и основательницы высших женских курсов. Прекрасно вылепленное, на полном свету, без малейших теней, лицо ее необыкновенно жизненно^[32]. Портрет был выставлен на XIII Передвижной вместе с «Иваном Грозным» и еще одним портретом — композитора П. И. Бларамберга. Последний писан в октябре 1884 г., при ламповом освещении, о чем Репин сообщал Стасову:

«Написал я портрет П. И. Бларамберга, по вечерам; вышло и скоро и, кажется, удачно»^[33].

Из удачных портретов надо еще назвать «Стрекозу» — девочку, Веруню Репину, на жерди — блестящий солнечный этюд на воздухе, купленный Третьяковым прямо из мастерской художника.

Из мало удачных — И. М. Сеченова.

Из портретов 1886 г., кроме чудесных миниатюрных набросков для «Волостных старшин» с Д. А. Толстого, Рихтера, Черевина и Воронцова-Дашкова, выделялись только три: М. П. Беляева, Г. Г. Мясоедова и Франца Листа.

М. П. Беляев, известный музыкальный деятель, страстный любитель и защитник новой русской музыки, для которой он был тем, чем Третьяков был для русской живописи, изображен не совсем обычным образом. Он стоит, повернувшись влево, почти в профиль, смотрит вдаль, что-то обдумывает, готовясь принять какое-то решение, но как будто колеблется и на мгновение остановился, пощипывая в нерешительности бородку. Художник изумительно передал здесь все существо Беляева, то нечто неуловимое, но важное и единственно характерное, что есть у человека среди его тысячи разнообразных свойств, порывов, поз, улыбок.

Но одновременно здесь не только блестящая характеристика, но превосходно решенная чисто живописная задача в направлении, родственном решению «Мусоргского», «Гаршина» и, отчасти, «Стасовой». Совсем просто, без фокусов и без намерения пощеголять мазком, темпераментом и сочностью живописи, Репин решил задачу передачи живого человека так, как он его почувствовал; и это свое восприятие он сумел передать зрителю так, что последний не думает ни о живописи, ни о рисунке, ни даже о мастерской передаче, а просто радуется и наслаждается видом живого человека, с которым, кажется, вот-вот можно вступить в беседу. Здесь художник подошел вплотную к грани, отделяющей искусство от натуры, может быть даже перешел ее, чего нет в тех портретах, но что станет вскоре чаще и чаще соблазнять Репина, приведя его к предельной объективизации природы.

В искусстве Репина середины 80-х годов ясно видна борьба двух начал, определяющих его художественные замыслы и налагающих печать на его творческую волю. То его тянет в сторону чисто живописную — ему ли, чистокровному живописцу, отказывать себе в этой радости? — то он готов закрыть глаза на все искушения техники и профессии, чтобы отдаться только сурово-объективной передаче природы. Прочь все, что не радует глаз, все, что не живопись, не цвет, не художество, в его самом драгоценном смысле! В эти минуты он пишет портреты-этюды, «почти пейзажи», какими они казались Третьякову. В эти минуты он обожает Тициана, Веласкеса, Гальса и Рембрандта, но только произведения их «последних манер», безудержно дерзкие и размашистые, близкие по духу самому Эдуарду Манэ.

Лучшим определением этой полосы его искусства служат его слова в частном письме от 15 марта 1915 года: «Суть искусства заключается в его очаровании. Все недостатки, все можно простить художнику, если его создание очаровывает».

Но, гурман от природы, он пресытился, набил оскомину, его уже тянет к антиподу — к ограничению темперамента и индивидуального момента, к объективности. Он идет в Эрмитаж, проходит мимо рембрандтовского «Блудного сына», «Титуса», «Паллады», направляясь прямо к портрету ученого с пером в руке.

На той же выставке, где он поставил «Беляева», он ставит огромного «Франца Листа», написанного широко и бравурно, но вовсе не блестяще. Скромный «Беляев» весит больше, чем добрый десяток «Листов», несмотря на то, что портрет этот в свое время приводил в неистовый восторг Стасова^[34].

Портрет Мясоедова занимает среднее положение между ними, хотя более приближается к решениям живописным. Он долго не давался художнику, начавшему его в 1884 г., когда его очень раскритиковал Третьяков^[35]. В ответ на эту справедливую критику Репин пишет ему: «Мясоедова я намерен переписать весь днем, он рыжеват весь»^[36]. Отсюда видно, что в 1884 г. Репин писал Мясоедова при ламповом освещении, как и Бларамберга. Переписан он был, однако, только в апреле 1886 г. при дневном свете. Он очень похож, эффектно взят, в типичной мясоедовской позе, и хорошо по живописи, хотя некоторая рыжеватость в нем еще осталась. Сам Репин был им, впрочем, недоволен, и когда Третьяков просил его продать портрет для Галереи, то он ответил ему уклончиво:

«Портрет Мясоедова я никак не предназначал для вашей галереи; он для этого недостаточно закончен; особенно корпус и рука; что делать, когда человек не захотел пожертвовать мне еще одного или двух сеансов.

Я рекомендую вам не торопиться его приобретением; можно оставить его до будущего года; может быть, удастся его улучшить (стоит он 600 руб.)»^[37].

Но Третьяков не мог упустить случая приобрести для своей портретной серии портрет инициатора передвижных выставок, и он был, конечно, тут же приобретен. Правда, пришлось, как водится, поторговаться: Третьяков предложил 500, соглашаясь ждать до 1887 г.^[38]

Осенью и зимой 1886 г. Репин был всецело поглощен портретом-картиной «М. И. Глинка в период сочинения оперы „Руслан и Людмила“». Мысль о портрете Глинки возникла еще в 1880 г. у Стасова, посоветовавшего сестре Глинки, Л. И. Шестаковой, подать Третьякову мысль о заказе его портрета для Галереи, причем Стасов, конечно, рекомендовал в качестве художника Репина. Шестакова обратилась с этим при личной встрече к Третьякову, а в ноябре 1880 г. писала ему на ту же тему:

«Основываясь на разговоре нашем, в бытность вашу в Петербурге, относительно портрета брата моего М. И. Глинки, я решаюсь напомнить вам о нем, с полным убеждением, что никто, кроме вас, не сделает этого дела и, мне кажется, что вы совершенно правы, что только один г-н Репин может особенно художественно передать нам Глинку; к тому же он дружен с В. В. Стасовым, который знавал брата в разные эпохи его жизни.

Не знаю, видели ли вы у меня рисунок, набросанный В. В. Самойловым с натуры, на котором изображен брат играющим на фортепиано? Хотя это сделано немного карикатурно, но сходство поразительное. Стасов хорошо умел бы объяснить, чего недостает в этом оригинале.

Буду ждать вашего письма и согласно с вашим решением начну действовать. По моему мнению, было бы весьма недурно нарисовать Глинку за инструментом; хотя он в профиль, но, опять повторяю, что сходство большое»^[39].

Дело это, однако, как-то заглохло, и идея портрета осуществилась только в 1886 г. Летом и осенью этого года Репин много возился с портретом, несколько раз меняя композицию. Он ему не давался, и Репин так устал от него, что в конце концов решил его бросить. Как-то в октябре к нему зашел Стасов, все время следивший за этой работой. Репина не было дома, но ему сказали, что Стасов был не один, а с каким-то генералом, с которым вместе они и осматривали портрет. Стасов горячо поддержал павшего духом художника, найдя портрет вовсе не плохим. Репин догадался, что генерал был не кто иной, как П. А. Степанов, брат известного художника-карикатуриста, глинкинского приятеля и собутыльника. Сам он к тому времени уже опубликовал в «Русской старине» свои воспоминания о Глинке и Даргомыжском^[40]. Стасов привел Степанова, как человека, очень близко знавшего Глинку, а потому хорошего судью в вопросе о сходстве. Репин ответил Стасову:

«…Догадался. Но, не получая до сих пор никакого известия от вас, думал, что мои усилия сделать что-нибудь на тему портрет[а] Глинки и ему, как и вам, не доставили никакой радости. И сам я уже намерен был перекрестить ножом^[41] этот злосчастный опыт. Вчера, однако же, были у меня Шишкин и Литовченко и очень хвалили сию затею, да их здесь я считаю некомпетентными; ведь тут все-таки портрет лица главное, а они, как и я, живым его не видали… Теперь вы мне сильно подбавили куражу, и я не могу выразить вам всей моей благодарности за все эти подробности замечаний Степанова. Я с величайшим удовольствием поеду с вами к нему в Царское»^[42].

Указания Степанова, да и замечания Стасова, и особенно Людмилы Ивановны, помогли Репину справиться с задачей, казавшейся ему одно время непосильной. В начале ноября Людмила Ивановна извещала Третьякова о близящемся окончании портрета Глинки. «Дорогой наш Репин оканчивает портрет Глинки и скоро, говорят, намерен меня пригласить взглянуть на него»^[43]. А 3 января 1887 г. сам Репин пишет Стасову:

«При случае, если увидите Людмилу Ивановну, передайте, что портрет М. И. Глинки думаю теперь же совсем окончить»^[44].

«Глинка» — такой же опыт «портретной реконструкции», каким за год до того был «Франц Лист», а еще через год станет «М. С. Щепкин». «Лист» — худший из них. Написанный слишком быстро, без тех мучительных исканий, с которыми была связана работа над «Глинкой», он скорее похож на этюд натурщика, загримированного и одетого «под Листа». В нем есть что-то сырое, недодуманное и, главное, недочувствованное, есть нечто почти от ученичества, недостойное Репина. «Глинка» — вещь зрелая и удавшаяся. Правда, портрет несколько слишком к нам приближен, перспективно недостаточно отодвинут от наших дней — не в одних деталях и даже не столько в них, сколько в отсутствии специального аромата 1830–1840-х годов, связанного с нашим представлением о Глинке эпохи «Руслана». Этот столь современный нам стакан чая на первом плане уже один способен разрушить иллюзию минувших дней. Но написана картина сильно и голова удачна.

«Щепкин» 1888 г. слабее, но не лишен остроты и занимательности. Написан он широко, в этюдной манере^[45].

После открытия выставки 1887 г. Репин написал еще один портрет — пианистки Софии Ментер, ученицы Листа. Начатый в декабре 1886 г., он был окончен в марте 1887 г.^[46] Своей светлой гаммой и цветистостью этот портрет мало похож на репинские портреты. Репин долго возился с ним, как видно из его переписки. Так, 16 марта 1887 г. он пишет Стасову:

«Совершенно согласен с вами о портрете Ментер, и это хорошая идея — дать ей в руки букет, — попробую»^[47]. Но букет оказался положенным на рояле. В этой вещи досадна та безвкусица в аранжировке и в подборе цветов, которая вредит многим, отлично написанным, женским портретам Репина. Он меньше всего был тем, что называется «светским портретом», и лучшие из них те, которые трактованы в качестве этюдов — Т. А. Мамонтова, Стрепетова, — или те, где не было исканий особенных поз, «светскости», «аристократичности» и вообще нет претензий на «изысканность». Либо удаются бурлаки и протодиаконы, либо светские барыни, но вместе они не сочетаемы.

Вообще, надо сказать, что требовать от репинских вещей наличия «вкуса» в том смысле, в каком это слово понимается в применении к Веласкесу, Ван Дейку, Генсборо, Ватто, Манэ, Ренуару и Уистлеру, нельзя. Его не было и у Караваджо, Рембрандта и Курбэ. Это просто иная категория искусства. Но само собой разумеется, что если речь идет о написании портрета изящной женщины, красавицы и «львицы», то это не сфера последних. Не были эти портреты и сферой Репина, обычно терпевшего в них неудачу.

К тому времени относится и мало интересный портрет А. К. Глазунова в Русском музее. Он уже тогда казался Стасову скучным и вялым, и он просил Репина оживить его^[48].

Во время работы над портретом Ментер Репин мечтал уже о какой-нибудь дальней летней поездке, — «На Кавказ хотелось бы съездить или еще куда-нибудь на Восток»^[49]. Но он решил съездить за границу, в третий раз в своей жизни. Пока он собирался, он успел еще написать отличный погрудный портрет В. И. Сурикова^[50], картиной которого «Боярыня Морозова», появившейся на Передвижной этого года, он был несказанно потрясен. Этот портрет тогда же приобрел Третьяков.

Как в первую свою поездку, он поехал через Вену в Италию. 30 мая он пишет Стасову из Вены:

«Как я рад, дорогой Владимир Васильевич, что попал в Вену! Во-первых, надо вам признаться, что я с некоторых пор ужасно полюбил уединение; не знаю, худо ли это или хорошо, но я теперь совершенно наслаждаюсь своим путешествием в одиночку; за границей это первый раз. Впечатления ложатся сильнее и продолжительнее, мысли возбуждаются глубже, и ничто почти не мешает им заканчиваться и давать некоторый результат голове». И, как всегда, он говорит, что самые лучшие мысли приходят в дороге. Рубенса «…видел сегодня в Бельведере в первый раз. Я положительно ничего этого не видел в 1873 г. Да, Рубенс — это Шекспир в живописи!.. („Игнатий Лойола изгоняет бесов из одержимых женщин и мужчин“).

…Конечно, не обходится у него без живописной риторики, в виде ракурсов, торсов, плеч, следков, пятерней, но все же это гениальный силач!..

…А какой портрет его самого! Уже в преклонных летах. Какое достоинство в фигуре, какая доброта в глазах потрудившегося человека! Гениальный, бессмертный художник!». Понравился еще ему Креспи (Христос и ап. Петр и Павел) и Джентилески «„Магдалина“ лежит в пещере и мечется без сна и без покоя (интересный психологический этюд). Его же — „Отдых св. семейства“, превосходный, полон спокойствия, и в какой реальной, живой и близкой нам форме!.. — В Болонью!..» — заканчивает он неожиданно письмо^[51].

В Венеции он попал на выставку современных художников, организованную в новом выставочном здании в публичном саду. Новые итальянские художники произвели на него хорошее впечатление свежестью красок, чувством правды и смелостью, хотя форма у них и страдает, ибо «новые художники относятся, как пейзажисты» к природе. Это сразу переносит его в его собственную мастерскую в Петербурге, и он делает, как обычно, сбоку приписку: «К вам покорнейшая просьба (не забудьте)! Попросите Сюзора (архитект[ора]) и еще кого знаете в городской управе архитекторов, чтобы поскорее разрешили моему хозяину Григорьеву (Конст. Иван.) строить павильон, т. е. мне мастерскую»^[52].

До сих пор у Репина не было настоящей мастерской, а была просто большая светлая комната с несколькими окнами, в которой он писал свои большие картины. Весной 1887 г. он уговорился с хозяином дома, что тот надстроит над его квартирой павильон со специальной мастерской, о которой он и писал Стасову из Венеции.

Из Венеции Репин проехал во Флоренцию и Болонью, а оттуда в Рим и Бари. Во Флоренции он написал автопортрет Третьяковской галереи. Рим ему так же не понравился, как и в первый приезд. Особенно он был огорчен работами юных русских художников-пенсионеров. Делясь со Стасовым восхищением по поводу его новой статьи, он пишет ему в июне из Рима:

«Столько правды, силы убеждений и вечной вашей стойкости за настоящее, за национальное, самобытное искусство, выходящее из глубины недр художника. Это я особенно почувствовал здесь, в этом паскудном, кастратском Риме, при виде работ наших несчастных ссыльных юношей. Боже! Что они тут делают!!! И, если они проживут тут несколько лет еще, они окончательно оглупеют, полюбят эту пошлую помойную яму, это гнусное гнездо черных тараканов в виде католических попов всякого возраста и будут прославлять этот подлый памятник папской б.... и — храм св. Петра! Ах, как я ненавижу Рим! Насколько мне нравится Венеция, Флоренция, как я был восхищен всей Италией… до Рима. Рим такая пошлость! Кроме Рафаэля, Микель-Анджело, здесь только и есть, что остатки древнего героического Рима»^[53].

Фраза Репина в письме из Вены об уединении, которое он с некоторого времени полюбил, не была им случайно обронена: для этого у него было достаточно оснований, главным образом и побудивших его к дальней поездке.

Как-то в 1883 г., в письме к Третьякову, Репин, сообщая о разных художественных новостях, между прочим пишет:

«У меня лично идут такие семейные дрязги, о которых бы я, конечно, молчал, если бы они не мешали мне работать… Ну да это к делу не относится»^[54].

Репин не отличался безупречной верностью любимой им когда-то жене, миниатюрной Вере Алексеевне, давно уже утратившей для него интерес. Вся уходившая в домашние заботы и в возню с детьми, она не могла уделять мужу должного внимания и, конечно, вскоре его потеряла. Усталый от работы, он искал отдыха на стороне. Он чувствовал себя хорошо только там, где мог поговорить на «большие» темы, всегда его волновавшие. Правда, в поисках новых привязанностей он не всегда был достаточно разборчивым, сильно роняя себя этим в глазах жены. Отсюда эта фраза о «семейных дрязгах».

Так тянулось долго: худой мир лучше доброй ссоры. Но постепенно жизнь становилась напряженнее и развязка была неизбежна. Репин купил для жены и детей в пожизненное владение квартиру на Карповке, в которой семья его жила до революции, обеспеченная вкладом в банк, дававшим ей возможность безбедно существовать.

Вернувшись в Петербург в июле 1887 г., Репин вынужден был сам, без жены, устраивать свою новую мастерскую и заниматься ее оборудованием. Написав два письма Третьякову и не получая на них ответа, он встревожился, успокоившись только тогда, когда ответ пришел. 17 августа он пишет Третьякову:

«Вернувшись сегодня только домой, я нашел ваше письмо от 2 августа. Оно меня очень обрадовало: я вижу, что вы ко мне не переменили отношений. Не получая так долго ответа на мои два письма о Крамском, я думал, что вы, вследствие разных наговоров о моем теперешнем семейном положении, не считаете меня более достойным вашего доверия и дружбы. Поняв это, я решился молчать и со своей стороны…»^[55].

Откуда вернулся только что Репин, мы узнаем из писем его к Стасову от 19 августа:

«Только вчера вернулся я домой. И знаете ли, где я был? — В Ясной Поляне. Прожил там 7 дней в обществе маститого Льва. Написал, между прочим, с него два портрета. Один не удался, я его подарил графине. Другой пришлют мне недели через две. Он просил передать вам его „любовь и дружбу“»^[56].

Репин приехал в Ясную Поляну 9 августа, а уехал 16-го. О портретах его С. А. Толстая говорит в своем дневнике: «Репин написал два портрета Льва Николаевича; первый он начал в кабинете внизу, остался им недоволен и начал другой наверху, в зале, на светлом фоне. Портрет удивительно хорош»^[57]. Это большой поколенный портрет в кресле, с книгой в левой руке, выставленный на XVI Передвижной 1888 г.

Портрет, писанный в нижнем кабинете, за письменным столом, на фоне книг, действительно нехорош, сбит по форме, коричнев в цвете и мало похож. С 1887 г. он висит постоянно в Ясной Поляне.

Кроме двух портретов, о которых говорит сам Репин в письме к Стасову, он сделал еще ряд рисунков с пашущего Толстого. С них он написал весною 1887 г. не менее известную картину «Толстой-пахарь»^[58].

Третьяков уже давно и сам собирался заказать Репину портрет Толстого. Узнав, что тот только что его написал, он пишет ему:

«Но вот тут-то для меня и беспокойство: то ли сделано, что мне казалось необходимым и что можно сделать было только вам. Лев Николаевич — такая крупная личность, что его фигура должна быть оставлена потомству во весь рост и непременно на воздухе, летом; во весь рост буквально. Уведомьте меня, что вы сделали»^[59].

Репин показал это письмо Стасову, который написал по поводу него длинное послание Третьякову:

«Меня восхитило ваше последнее письмо к Репину — о том, что портрет Льва Толстого должен быть во весь рост! Правда, правда, миллион раз правда: Лев Толстой такой гений, что выше не только всех наших писателей и поэтов (не говоря уже о Тургеневе, Гончарове, Достоевском, Островском, но выше самих Гоголя, Пушкина и Лермонтова, наших вершин!), но даже большинства европейских писателей, а написав „Власть тьмы“ и „Смерть Ивана Ильича“ стал, может быть, недалек от самого Шекспира. Значит, такого человека надо изобразить для всех будущих времен и людей, на веки веков, от макушки до пяток, во всем его облике. Вы правы, миллион раз правы. Да и Репин, вероятно, сделал бы так сам, именно по этим соображениям, но у него есть какая-то несчастная страсть к портретам поколенным (собственно, для меня ненавистным! Уже лучше грудной (!!!), а во-вторых, он вынужден был обстоятельствами особенными: начал-то он писать портрет на холсте, который привез с собой, но остался недоволен и забросил портрет, не кончив (уже после докончил его немного и подарил графине Софье Андреевне); ему хотелось писать новый, другого холста с собой не было — по счастью оказался холст у молодой графини Тани (которая рисует и училась в училище у Перова). Значит, надо было поневоле брать то, что есть. Каков этот портрет — я не знаю, он еще не приехал сюда, но что чудесно, что прелестно — это маленькая картинка (масляными красками): „Лев Толстой, пашущий на своем поле“. Тут все чудесно, начиная с лошаденки и кончая последней подробностью. Я сам еще не видел — лишь завтра увижу, но все художники, да и простые люди, кто видел, — все восхищаются. Надеюсь, что ваши жадные, ястребиные когти тотчас распрострутся на этот маленький брильянтик. Не дай бог, чтобы кто-нибудь вас опередил. Про большой портрет я имею только вот какое сведение. Лев сам сказал Репину: „Ну, Стасов будет доволен этим портретом — ведь он и вас любит, да и меня тоже“. Ну, и тут же поручил передать мне его „дружбу и любовь“»^[60].

Скоро Стасов увидел и портрет и «Пахаря», по поводу которых спешит поделиться с Третьяковым своим восторгом:

«А как наш Репин идет вперед — просто гигантскими шагами! Вы уже увидите, что такое его портрет Льва Толстого и прелестная картинка: „Лев Толстой пашет“. Это — крупнейший исторический памятник, но вместе — один из изумительнейших „жанров“ всей русской школы»^[61].

Сам Толстой тоже был доволен портретом и писал Н. Н. Ге в октябре 1887 г.:

«Был Репин, написал хороший портрет. Я его еще больше полюбил. Живой растущий человек и приближается к тому свету, куда все идет и мы, грешные»^[62].

Написанный в три сеанса, — 13, 14 и 15 августа, как тогда же пометил на нем автор, — портрет является действительно памятником великому писателю. Сам Репин очень высоко ставил портреты Крамского и Ге. Мы уже видели, что портрет Крамского он приравнивал к вандейковским, так высоко он его ценил, и это свое мнение не изменил до конца. Портрет Ге он также ценил и писал о нем по поводу выставки 1884 г. Третьякову:

«Портрет Ге Л. Толстого очень похож, очень похож, художественная вещь и, несмотря на плохую технику, крупное произведение»^[63].

На портрете Ге Толстой пишет в Хамовниках, в Москве, сидя за столом, с опущенными глазами, наклонив голову и углубившись в свою рукопись. Отсутствие взгляда заставило художника все свое внимание отдать необычному, особенному строению черепа, которое столь характерно для Толстого и столь редко передавалось его портретистами — лучше других Трубецким в его конной статуэтке. Для этой черты его выигрышны только повороты в профиль и в три четверти, при которых чувствуется затылок. Но портрет без глаз — только полпортрета, почему огромное сходство в портрете Ге не могло быть углублено художником, подобно тому как мы это видим в портрете Герцена.

При поворотах в фас мы имеем дело только с маской и нужно гигантское напряжение художественной воли и особое интуитивно-скульптурное чувство охвата кругом, чтобы и в маске почувствовать и дать почувствовать зрителю костяк черепа не только спереди, но и сзади. Это далось Крамскому в его фасовом облике Толстого. Он необыкновенно чеканен — разобран, собран и углублен. Возможно, что это объясняется глубоким впечатлением, произведенным на Крамского его моделью, о чем он писал Репину в Париж:

«Граф Толстой, которого я писал, интересный человек, даже удивительный. Я провел с ним несколько дней и, признаюсь, был все время в возбужденном состоянии даже. На гения смахивает»^[64].

Репинский портрет — менее документ, чем портрет Крамского, но он более памятник. Взятый живописно, отлично вставленный в формат холста, широко проложенный он производит монументальное впечатление, на что явно и рассчитан. Но тем самым он трактован общо и формы головы менее чеканны, чем у Крамского, и даже менее, чем в портрете Ге, технически немощном, дряблом по живописи. Этот портрет — лучший из всех, которые Репин писал с Толстого, а их было потом не мало. В нем передан не совсем обыденный Толстой, не Толстой чертковских фотографий и даже не Толстой — Ге, излишне протокольный, а большой Толстой, Толстой всех времен и всех народов. Его взгляд не устремлен в определенную точку, а направлен в пространство, он задумчив и спокоен тем великим спокойствием, которое в нем видел и чувствовал Репин, как он писал об этом Н. В. Стасовой, во время размолвки с ее братом.

В то время появилась большая статья о Сурикове Михеева, сравнивавшего его с Толстым. Репин, возражая против этого сравнения, пишет Стасову:^[65]

«Мне кажется, что Сурикова ближе будет сравнить (если уже сравнения так необходимы) с Достоевским, а не с Толстым. Та же страстность, та же местами уродливость формы; но и та же убедительность, оригинальность, порывистость и захватывающий хор полумистических мотивов и образов.

Толстой мне кажется спокойнее, полнее, с широким стилем почти Илиады, с рельефной и неувядаемой пластикой формы, как обломки Парфенона, и с колоссальным чувством гармонии целого. В нем есть то, что он писал о греческом языке по поводу переводов и оригиналов в письме к Фету»^[66].

Таким представлял себе Репин Толстого, и таким он его сделал в этом втором портрете, сразу удавшемся после первого, неудачного. Потому он его и окончил только в три сеанса, что с каждым мазком чувствовал удачу, чувствовал, что отливает его так, как хотелось и каким он представлял его себе с давних пор. Наряду с другими репинскими портретами он занимает видное место, являясь удавшейся попыткой претворить прозаический облик великого человека в некий образ непреходящего значения, не сходя с твердой почвы жизненной правды, не прибегая к идеализации и не забывая стороны чисто живописной.

«Пахарь» — совсем не документ, ибо это — картина, написанная по рисунку, в мастерской, от себя. Картина не очень убедительна в цвете и звучит фальшиво. Во всяком случае здесь нет ни репинской силы, ни остроты репинской наблюдательности.

Во второй раз Репин был в Ясной Поляне в июле 1891 года. В письме к Стасову он пишет оттуда:

«„Числа не знаем, бо календарей не маем“… Как видите, я уже в „Ясной“. Спешу, работаем до упаду!.. Наше положение здесь, как на четвертом бастионе в Севастополе»^[67].

Толстой также отмечает о его пребывании в письме к Н. Н. Ге и Н. Н. Ге сыну: «Все это время был у нас Репин, попросил приехать. В то же время Стасов просил принять Гинцбурга, и Репин писал с меня в комнате и на дворе и лепил, и Гинцбург лепил и еще лепит. Репина бюст кончен — чист и хорош, а Гинцбурга до сих пор нехорош. Репин — хорошая художественная натура, но совсем сырая, нетронутая, и едва ли он когда проснется»^[68].

В этот раз он написал Толстого в его кабинете, сидящим на скамье и пишущим, — всем известная небольшая картина Толстовского музея в Ленинграде. Она вся написана с натуры, в скромной, но уверенной и твердой технике.

Другая вещица — «Толстой в лесу», или, как его назвал художник, «Толстой на молитве»^[69]. Этот отличный миниатюрный этюд, в 23×14 сантиметров, написан с натуры и послужил материалом для известной картины Русского музея, исполненной Репиным в 1900 г. и значительно уступающей этюду. Последний принадлежал И. С. Остроухову и сейчас находится в Третьяковской галерее.

Кроме этих двух вещей масляными красками, Репин сделал множество рисунков и вылепил бюст, существующий в нескольких экземплярах. Бюст очень передает строение черепа Толстого, и характеристика маски в общем повторяет тип большого портрета.

Уже вернувшись в Петербург и разбирая свои яснополянские альбомы, Репин остановился на мысли написать масляную вещь с одного из рисунков, изображающих Толстого, лежащим на траве, под деревом. Так создался тот прекрасный «Этюд», который был в Цветковской галерее и перешел сейчас в Третьяковскую и который все принимают за написанный с натуры. Он действительно производит такое впечатление, — до того правдива и убедительна игра солнечных пятен на светлой фигуре Толстого и на зеленой траве. По-видимому, эта удача удивила самого Репина, ибо задача была не из легких. Он пишет Стасову уже в Петербурге:

«Передо мной лежит наш несравненный Александр Боррос [фотография]!!».

«…Я работаю Толстого, отдыхающего под деревьями в лесу, попробовал по воспоминанию и рисунку с натуры — вышло недурно, солнечно»^[70].

Получилась очень красивая по цветовой гамме и правдивая вещь, быть может лишь несколько черноватая в тенях. Она была выставлена на репинской выставке 1891 г., где ее приобрел И. Е. Цветков. В настоящее время она находится в Третьяковской галерее. Зная, что она писана не с натуры, Третьяков не пожелал ее иметь в Галерее. Но в 1887 г., получив от Стасова письмо с дифирамбами яснополянским портретам, он, конечно, не утерпел и просил Репина оставить вещи за ним. Боясь недоговоренностей, он на всякий случай предупреждает относительно маленькой картины: «Разумеется, это должно быть не эскиз для большой картины, а вещь сама по себе»^[71]. Ибо Третьяков ничего так не боялся, как приобрести для Галереи эскиз, с перспективой увидеть когда-нибудь в другом собрании картину, сработанную по нему^[72].

Внимательно рассматривая репинские портреты 80-х годов, мы без труда сможем разбить их на две в корне различных и временами противоположных группы: в одних явно преобладает тяготение к форме, в других — влечение к живописности; в первых художник чеканит форму, мыслит скульптурно, рисует строже, видит объективнее; во вторых эта форма то слизана светом, то смягчена цветом, то перебита дерзким мазком: автор чувствует живописно, не слишком строг к рисунку, и его горячий темперамент навязывает натуре художественную волю автора.

Примером первого рода могут служить портреты Писемского, Фета, Глазунова, образцами второго являются портреты Пирогова, Рубинштейна, Мамонтовой-Рачинской, Стрепетовой, Стасова (дрезденский). Но есть портреты переходного типа, соединяющие качества обоих полюсов; если и та и другая сторона выражены с максимальной силой, то возникают шедевры вроде «Мусоргского» или такие удачи, как «Гаршин», «Беляев», «Суриков», «Толстой». Если ни та ни другая сторона не выражена достаточно ярко, мы имеем хорошие, но мало нас волнующие вещи, как портрет Стасовой, чуть-чуть безличные, безрадостные, не доставляющие радости и самому художнику.

Откуда такая разность и даже прямая противоречивость внутренних творческих стимулов у художника в один и тот же год и даже в один и тот же месяц?

Художник — не машина, и художественное творчество не механично. Его Я, оставаясь самим собой, видоизменяется под давлением натуры, модели, подсказывающих каждую данную концепцию: этого человека мне хочется так написать, а ту женщину совсем иначе. Написать à la Manet можно только в шутку или «для пробы», или из озорства; такому здоровому, ядреному, художнику, как Репин, не пристало писать иначе, как à la натура. И он неукоснительно идет своей дорогой, здоровой, твердой, и оттого так бесконечно разнообразны его портреты. Ни одной повторяющейся позы, ни единого заученного жеста, вовсе нет одинаковых рук, поворотов головы и особенно выражений и взглядов. Написать такую пропасть лиц и не повториться — это чего-нибудь стоит.

Но вот еще наблюдение, подсказываемое пристальным изучением репинских портретов: лучшие из них, самые вдохновенные, наиболее волнующие и не вызывающие никаких возражений, падают на эпоху расцвета творчества вообще — на годы «Не ждали» и «Ивана Грозного». Так как живопись не есть скульптура, и ее язык есть по преимуществу язык цвета и света, то высшие достижения живописи суть те, в которых проблема живописания в тесном смысле слова находится в гармонии с проблемой объема. Поэтому на период высшего расцвета у Репина приходится наибольшее число портретов главным образом живописного порядка — сильных по цвету и темпераменту, в них вложенному. В эти годы очень редки портреты только объемного, скульптурного типа. Но чем дальше, тем они будут встречаться чаще и, напротив, тем реже мы увидим у художника увлечение живописными заданиями.

Вот несколько ярких примеров тех же портретных типов к концу 80-х годов.

«А. П. Бородин». Огромный портрет в рост, в величину натуры, представляющий знаменитого композитора в концертном зале, прислонившимся к белой колонне, сзади кресел, что подчеркивается куском кресла и затылком сидящей в нем женщины. Портрет писан после смерти Бородина с человека, несколько напоминавшего его фигурой, — с натуры. Это такая же реконструкция, как «Глинка» и «Щепкин», но более благодарная и легкая, ибо Бородина Репин близко знал и сотни раз видел именно в этой самой позе у колонны «Дворянского собрания». Стасов пришел в восторг от него, но на этот раз решительно промахнулся: портрет неимоверно скучен уже по композиции, дающей черный столб посредине холста, приткнутый к белому^[73].

Все построено на скульптурности фигуры: на расстоянии кажется, что живой человек стоит у колонны, — так сильно вылеплена фигура, — сюртук, брюки, обувь, но не голова — вялая и мятая.

«М. О. Микешин». Прекрасный кусок живописи. На этот раз прав был Стасов, «рехнувшийся» от него^[74]: «Но выше, выше, выше всего, для меня, это набросок портрета Микешина. На мои глаза этот набросок чисто гениальный, даром что портрет не кончен, и я думаю, что это точно неоконченный портрет Веласкеса или Рембрандта (помните: „Bourgmestre Six“^[75] в Амстердаме?). Я все умоляю Репина, чтобы он этого портрета так и не кончил, а то, пожалуй, лишит гениального взмаха и раздавливающей характеристики».

Репин все же, по-видимому, еще раз писал его, так как он помечен не 1887, а следующим годом. Но он его едва ли испортил, во всяком случае не засушил. Это один из лучших репинских портретов вообще. Написанный на обратной, негрунтованной стороне холста, он заставил Репина ограничиться одними общими пятнами сильного света и прозрачной тени с оживленной расцветкой при помощи легко и свободно набросанных мазков. Он — прямой антипод бородинского.

«Н. Н. Страхов». Яркий образец среднего типа; очень напоминает по взятости, отношению к модели и трактовке портрет Н. В. Стасовой: ни одна сторона не выражена с достаточной яркостью — хороший, но не впечатляющий портрет. И, наконец, еще один — четвертый портрет того же 1888 г.: «К. М. Фофанов». Портрет, зачатый в одну из последних счастливых минут 80-х годов. Приближается по силе творческого заряда, легшего в его основу, к «Мусоргскому»: весь этот силуэт незабываем для того, кто его раз видел. При чрезвычайной объемности он живописен особой, репинской живописностью. В нем на редкость удачно распределены световые и теневые удары и использована игра контрастов. Голова Фофанова не просто «очень похожа», а исчерпана до дна в своей характеристике. Она должна была бы висеть в портретных классах школ живописи для того, чтобы ученики близко изучали, как надо строить голову «в плафоне», как ставить разрез глаз в перспективе, как выдвинуть нос, дать почувствовать правую, невидную глазу, часть лица и пройти фоном по правому контуру фигуры.

Голова доминирует здесь на всем, что далеко не так часто мы видим и в прославленных портретах великих мастеров, нередко увлекавшихся передачей аксессуаров за счет головы. Но если ее даже оставить в стороне и вырезать только нижний кусок с двумя дивно нарисованными и написанными руками и манжетами, то мы получим бесподобный кусок живописи самодовлеющего значения.

Последние четыре портрета все относятся к 1888 г. Насколько Репина все более захватывают задачи объемности, сильной лепки и рельефа, видно на тяготении к большим холстам-рисункам, замечаемым у него около этого времени. Таковы портреты углем актера М. И. Писарева и критика А. И. Введенского (Третьяковская галерея), оба 1888 г. Это не просто рисунки, в обычном смысле этого понятия, а сильно вылепленные портреты, могущие быть в фотографии принятыми за живопись. С них началась та серия прекрасных портретов-рисунков, лучшими образцами которых надо признать «Элеонору Дузе», «В. А. Серова» и отчасти «М. К. Тенишеву» (все в Третьяковской галерее), исполненные в более свободной, чисто рисуночной манере. Самое появление целой серии таких портретов и предпочтение черного цветному показательно для Репина на рубеже 80-х и 90-х годов.

Следя за дальнейшими фазами репинского портретного искусства данной поры, мы можем пройти мимо ряда протокольно объективных портретов, таких, как «И. М. Сеченов» в Третьяковской галерее (1889), остановившись только на этюде с М. М. Антокольского^[76], тонком, очень живописном портрете Мерси д’Аржанто и портрете композитора Кюи.

Портрет Мерси д’Аржанто писан с больной, почти умиравшей поклонницы русской музыки, парижанки, приехавшей в Петербург и здесь осевшей. Она лежит на кушетке, сложив руки. Так же, как Микешин, она написана на негрунтованном, но более гладком, чем там, холсте, что дает нечто общее их живописи, не по-репински тонкослойной. Исполненный в 2–3 присеста портрет этот чарует своей деликатностью и изяществом — единственный случай в списке женских портретов Репина. Это подлинная жемчужина в его творческом венце. Портрет Мерси д’Аржанто попал в частное собрание в Москве^[77], портрет Кюи находится в Третьяковской галерее.

Написанный одновременно с первым, в феврале 1890 г.^[78], он лишен артистизма и художественного темперамента, но как известный этап творчества Репина портрет этот в высшей степени знаменательное явление, ибо в нем впервые с непререкаемой убедительностью выражена тенденция, владеющая отныне художником: объективность, объективность во что бы то ни стало, что бы ей ни пришлось принести в жертву. Вместо правды жизненной, отлично сочетающейся с правдивостью артистической, субъективной, с правдивостью впечатления, переживания и чувства — один только голый объективизм^[79].

К этому дело давно уже шло: «Писемский» — начало этого пути. Но столь решительно, ясно и сильно — и, главное, успешно, удачливо — Репину еще не доводилось до 1890 г. справляться с портретом, задуманным в этом направлении.

«Кюи» — первый новый сдвиг, первая новая, по мнению Стасова, победа, на самом же деле — первый серьезный отказ от гигантских завоеваний целой жизни. «Кюи» — только начало нового периода в творчестве художника. В этом портрете есть подкупающая свобода в трактовке неизмельченных складок генеральского пальто и генеральских брюк, с красными выпушками и лампасами, есть увлечение, невольное увлечение чисто изобразительной, натюрмортной стороной. Но свое сердце Репин отдает здесь больше всего форме: достаточно полюбоваться на то, как написана левая рука Кюи, лежащая на ручке качалки, с безымянным пальцем в ракурсе.

Как претворится объективизм этого портрета в дальнейшем и какую переживет эволюцию, мы увидим ниже; теперь же надо остановиться еще на одном портрете, написанном немногими месяцами ранее и в свое время несказанно нашумевшем, — на портрете дамы в красной шелковой кофточке и черной юбке, с вуалью и в остроконечной шляпке (Икскуль) в Третьяковской галерее (1889). Он — отступление от линии «Кюи», но он и не по линии «Аржанто», а занимает середину, примыкая по типу к портретам Гаршина и Фофанова. Написанный с исключительным мастерством, он по праву должен занять место в первом, по качеству, десятке репинских портретов. Никто в России, кроме Серова, не передавал так матового цвета лица, томных глаз, шелка. А рука на этом портрете, ее атласная кожа, жемчуг и кольца едва ли имеют равных по высоте исполнения во всей Европе.

Портрет Икскуль был последним созданием Репина этого стиля: то, что придет ему на смену, будет носить печать высочайшего уменья, но меньшего художественного напряжения.

Июль и половину августа 1878 г. Репин провел в Абрамцеве у Мамонтовых. Своим пребыванием там, как мы видели, он был чрезвычайно доволен и не находил слов для похвал хозяевам, их многочисленным гостям и всей обстановке. Гостей там всегда был полон дом: художники, музыканты, писатели, историки искусства, ученые — кого только там не перебывало! Читались вслух новые стихи, рассказы, научные статьи и исследования, бывало шумно, горячо спорили, играли во всевозможные игры, занимались спортом и весело проводили время.

Как-то Репину довелось услыхать там рассказ о замечательном смехотворном письме, сочиненном некогда запорожцами, в ответ на высокопарную и грозную грамоту султана Магомета IV, предлагавшего им перейти к нему в подданство. Ответ этот был сочинен кошевым Иваном Дмитриевичем Серко с товарищами и вылился в забавный и местами мало пристойный документ, содержание которого уцелело до нас, ярко рисуя быт и нравы Запорожья и подсказывая нам, как мог возникнуть столь любопытный коллективно отточенный ответ.

Репин сразу загорелся и набросал тот карандашный эскиз, который находится в Третьяковской галерее и имеет пометку автора: «Абрамцево, 26 июня 1878 г.». Общий смысл будущей картины здесь уже налицо, и даже отдельные, намеченные в эскизе фигуры перешли в картину без существенной переработки, как, например, ухмыляющийся писарь, сидящий в центре, с такой же наклоненной набок головой, или задний усатый запорожец, с поднятой кверху головой, указывающий вдаль рукою.

Тема задела Репина за живое, и мимолетная шутка вырастает вскоре в серьезную, большую затею. Но зимой 1878 г. и весь следующий год мешали заняться ею очередные работы, которые пришлось кончать — «Софья», «Проводы новобранца», «Досвітки» и «Крестный ход», — и все же в 1880 г., работая особенно много над «Досвітками», он основательно засаживается и за «Запорожцев». Его подтолкнуло к этому посещение в 1880 г. его мастерской Львом Толстым, заинтересовавшимся этой картиной.

Сообщая об этом Стасову, Репин пишет ему: «В „Запорожцах“ он мне подсказал много хороших и очень пластических деталей первой важности, живых и характерных подробностей. Видно было тут мастера исторических дел. Я готов был расцеловать его за эти намеки, и как это было мило тронуто (т. е. сказано), между прочим! Да, это великий мастер! И хотя он ни одного намека не сказал, но я понял, что он представлял себе совершенно иначе „Запорожцев“ и, конечно, неизмеримо выше моих каракулей. Эта мысль до того выворачивала меня, что я решился бросить эту сцену — глупой она мне показалась; я буду искать другую, у запорожцев; надо взять полнее, шире (пока я отложил ее в сторону и занялся малороссийским казачком „На досвітках“)»^[80].

Между этой последней картиной и «Запорожцами» есть общее в основе самого замысла: обе они построены на теме смеха, но в «Досвітках» смех обыденной, современной Репину украинской деревни, а там смех былой, легендарный, «гомерический», смех, возведенный в некий символ безграничного раздолья и вольности Запорожской Сечи. Поэтому приналегши вплотную на «Досвітки», он не оставляет и «Запорожцев», продвинутых к моменту посещения Толстого настолько, что их можно было показывать почти как уже сделанную картину. Что он не бросил, как говорил в письме, «Запорожцев», видно из ближайшей переписки с Стасовым:

«До сих пор не мог ответить вам, Владимир Васильевич, а всему виноваты „Запорожцы“, ну и народец же!! Где тут писать, голова кругом идет от их гаму и шуму… Вы меня еще ободрять вздумали; еще задолго до вашего письма я совершенно нечаянно отвернул холст и не утерпел, взялся за палитру, и вот недели две с половиной без отдыха живу с ними, нельзя расстаться — веселый народ…

Недаром про них Гоголь писал, все это правда! Чертовский народ!.. Никто на всем свете не чувствовал так глубоко свободы, равенства и братства! Вовсю жизнь Запорожье осталось свободно, ничем не подчинилось, [в Турцию ушло и там свободно живет, доживает].

Да, где тут раздумывать, пусть это будет и глумная картина, а все-таки напишу, не могу»^[81].

Из этого видно, что Толстой скорее подтолкнул Репина взяться крепче за эту картину, нежели охладил его к ней как показалось Стасову, приславшему ему бодрящее письмо. Насколько его захватила эта работа, об этом свидетельствует самый факт специальной поездки-экспедиции в места древнего Запорожья и долгое упорное изучение там типов потомков его былого населения. Результатом этой поездки было множество этюдов и рисунков, которые он вскоре пустил в дело^[82].

Как мы знаем, «Крестный ход», а за ним «Не ждали» и «Иван Грозный» временно отодвинули «Запорожцев», и он берется за них только, покончив со всеми этими картинами. Впрочем, и теперь еще ему мешает многое: сначала «Глинка», а затем еще одна новая затея — «Святитель Николай избавляет от смертной казни трех невинно осужденных в городе Мирах-Ликийских».

Эта последняя возникла как-то случайно. В октябре 1886 г. он писал Стасову:

«Не забудьте, пожалуйста, если что попадется о Николае-чудотворце, отложить для меня. Это я пообещал в один захолустный женский монастырь, на моей родине, написать им образ в церковь»^[83]. Для простого деревенского образа он подбирает материалы, всегда имеющиеся под рукой в Публичной библиотеке у его приятеля Стасова. От этой случайно зароненной искры вспыхнул огонь, приведший к большой, сложной картине, бывшей в работе всю зиму 1886–1887 г. и весь следующий год.

Ознакомившись с доставленными Стасовым материалами, Репин сразу остановился на эпизоде приостановки казни. Никакой религиозной картины он, конечно, из него не создаст, но сравнение картины 1888 г. с первой ее мыслью, относящейся к 1886 г., показывает, какой коренной переработке она подверглась в течение двух лет^[84]. Здесь те же пять главных действующих лиц: Николай, трое осужденных и палач; нет только представителя власти, улыбающееся лицо которого высовывается в картине из-за плеча Николая. Изменен и первый казнимый, которого художник не заставляет класть голову на плаху, а ставит его на колени, на переднем плане, лицом к зрителю.

Но смысл картины, как она задумана в эскизе, совершенно иной, чем в окончательной редакции. На эскизе Николай намечен в повелительной, величественной позе, властно останавливающим казнь. В этой концепции картина могла бы еще стать религиозной и даже, пожалуй, церковной. На законченной картине, купленной с выставки Александром III для Эрмитажа и переданной позднее в новооткрытый Русский музей, мы видим экзальтированного «толстовца» древних времен, подействовавшего на палача-борова своим истерическим порывом. Этот порыв и его полная неожиданность мигом зажгли искру надежды на лицах двух других осужденных — стоящего на коленях старика, протянувшего к избавителю костлявые руки, и истощенного юноши-эпилептика, с кривыми ногами и закатившимися глазами.

Если бы Александр III внимательнее всмотрелся в картину, он, конечно, не купил бы ее, ибо понял бы то, что совершенно очевидно и что должно было бы наполнить ужасом ревнивое к религии сердце Победоносцева: что палач только на мгновение остановился, захваченный врасплох появлением полоумного старика, что через несколько минут противно улыбающийся бородатый человек — военачальник — уведет его, ласково, но решительно, и что казнь будет совершена. Словом, картина написана на тему временной приостановки казни, а не избавления от казни.

Над религией и всякой церковностью Репин довольно недвусмысленно посмеивался, о чем говорят все его письма и чего он не скрывал. Образ в церковь он писал, чтобы отделаться от приставаний, совершенно так же, как писал портреты неинтересных, но очень надоедливых знакомых, которых не хотелось обидеть.

Можно представить себе, что было бы, если бы до этого истинного смысла картины добрался Победоносцев, вероятнее всего ее не видавший, и если видевший, то не уразумевший: ее, без сомнения, постигла бы участь «Ивана Грозного», но она была бы изъята из обращения на более продолжительный срок.

До чего художественная критика того времени вообще не разбиралась в вопросах искусства, видно из того, что эту весьма пикантную особенность не сумели вычитать из картины и охранители из «Гражданина» и «Московских ведомостей». Раздавались даже голоса о повороте Репина в сторону религиозного мистицизма.

Поворот в этой картине действительно обозначился и поворот чрезвычайно решительный и знаменательный, но совсем в иной области — в самой глубине художественного исповедания Репина, в основной сути его тогдашних живописно-творческих устремлений.

Со стороны исполнительной картина в известном смысле может быть рассматриваема как новый дальнейший шаг вперед. С такой безукоризненностью формы и рисунка, какую мы видим в фигуре палача, Репин еще не выступал до сих пор. Но не было у него до «Николая» и этой холодной объективности. Казалось бы, что иное, как не объективность в передаче природы, обеспечивает максимальную жизненность и правдивость ее воспроизведения? На самом деле это не так: объективность, исключая решающие в искусстве моменты темперамента, индивидуальности, интуиции, приводит тем самым к новой условности, не той, прежней, академической, против которой боролся реализм и такой его колосс, как сам Репин, а к условности реализма. Круг замкнулся, поверженная во прах гидра академизма показала здесь вновь свое лицо. Картина вся условна, сверху донизу. Условен уже самый ее общий тон, цвет лиц, обнаженных тел, одежд: только в мастерской их можно было скомбинировать в данной расцветке, ибо на воздухе, против заревого неба, ни тело, ни особенно белые части одеяний не могут быть такими, какими их написал Репин. Здесь есть только правда формы, жизненность объема, но совсем нет правды света и жизненности цвета. За этой основной условностью потянулся условный пейзаж — горы и мглистая даль, условный задний план, составленный из нечего не говорящих, безразличных фигур статистов и статисток, наряженных в сомнительные, с точки зрения археологии, костюмы. К тому же эти дальнепланные фигуры недостойны Репина по слабости формы, рисунка и экспрессии: не многим хуже могли написать иные ученики Академии того времени.

Когда картина была уже на XVII Передвижной 1889 г., Репин начал повторение ее, заказанное Ф. А. Терещенко. Повторение превратилось скорее в вариант, чем в копию: переставлена фигура военачальника, иначе задуман и выполнен коленопреклоненный казнимый первого плана. Этот вариант закончен в 1890 г. Он такого же размера, как и картина Русского музея, и сейчас находится в Киевском художественном музее [Киевский Гос. музей русского искусства].

В том же 1890 г. Репин повторил этот вариант в размере вдвое меньшем для монастыря в окрестностях Чугуева. Ныне он во Всеукраинской картинной галерее в Харькове [Харьковском Гос. музее изобразительных искусств].

Но вот, наконец, и эта картина кончена. Преодолено последнее препятствие, стоявшее на пути к «Запорожцам». Как станет он заканчивать их после «Николая Мирликийского»? Со времени их первого эскиза прошло целых десять лет. Что только ни стояло на этом самом мольберте за это время, чего ни пережил перед ним за долгие годы Репин, сколько творческой энергии и сил было здесь потрачено, сколько испытано разочарований от неудач и сколько было радости от преодолений. Нельзя работать над произведением в течение десяти лет, без ущерба для его свежести и целостности. Даже гений Александра Иванова не мог выйти победителем из непосильной борьбы с отлагающимися наслоениями мыслей, чувств, переживаний и неизбежной общей смены вкусов, что сказалось и на его «Явлении Христа народу».

Репин работал над «Запорожцами» в те годы, месяцы и дни, когда он писал столь в корне различные картины, как «Проводы новобранца», «Крестный ход», «Не ждали», «Иван Грозный», «Николай Мирликийский». Какой должна была получиться картина, начатая ранее и пережившая их? Либо она должна была вбирать в себя постепенно все черты этой из года в год сменявшейся панорамы — что было бы явно дико и для гармоничного Репина неприемлемо — либо она должна была заговорить языком последнего по времени ее предшественника — «Николая», что было логично и для Репина единственно естественно. Так оно и случилось: «Запорожцы» Русского музея, не по замыслу, конечно, и не по теме, но по всему художественному смыслу их выполнения и особенно по живописной установке — кость от кости и плоть от плоти «Николая». Не только совершенно то же общее цветовое впечатление, но даже абсолютно то же заревое небо и тот же эффект силуэтящих на нем лиц. Точно Репину не хватило воображения представить себе иную обстановку и иную природу.

Здесь мы подходим к самому существенному моменту репинского творчества — отсутствию воображения — не только в «Запорожцах» и «Николае», но и вообще во всем искусстве Репина. Отсутствие воображения — еще не беда для художника: достаточно сказать, что его не было ни у Веласкеса, ни у Франса Гальса, ни у Гольбейна. Но они, за редчайшими исключениями, и не брались за темы, не отвечавшие их дарованию и бывшие им не по силам, а Репина, как назло, они-то и притягивали: «Софья», «Запорожцы», «Николай», позднее «Иди за мною, сатано» и другие. Для таких задач надо было владеть исполинским воображением Сурикова. В сущности и «Иван Грозный» не тема для Репина, и с нею он вовсе не справился, как с темой исторической, одолев ее совсем с другого конца — со стороны психологической. И он был тысячу раз прав, когда после доброй порции этюдов с натуры и восхищения красотой жизни посылал к черту «все эти исторические воскресения мертвых, все эти сцены народно-этнографические»^[85].

Но как в «Иване Грозном» Репина спасла от провала большая, сторонняя сюжету и истории задача экспрессии, так в «Запорожцах» до известной степени выравнивала линию задача, казалась бы, второстепенная для данного сюжета, только сопутствующая ему, — задача смеха. И подобно тому как там случайная удачная мысль — явившаяся не сначала, а только в процессе работы и даже ближе к ее завершению — подменила начальную, основную тему, так здесь этот подголосок зазвучал громче ведущего мотива, сильнее всех литавров, и перерос главную тему, став на ее место и приобретя доминирующее значение. «Николай Мирликийский» — не религиозная картина, «Запорожцы» — не историческая; первая — только психологический этюд, как бы изыскание из области психо-патологических явлений, вторая — опыт психо-физиологического анализа. Ибо здесь раскрыта скорее физиология смеха, чем даны просто изображения смеющихся людей, как у Веласкеса в «Вакхе» или у Гальса в группах стрелков, в «Гитаристе» и «Мальчиках».

Эти три черты репинской натуры — отсутствие воображения, страсть к задачам экспрессии и тяготение к передаче сложных человеческих деяний, движений и помыслов, главным образом со стороны их физиологической видимости, — определяют все содержание его творчества. Не только ничего «потустороннего», но ничего не крепко привязанного к земле, к земному и физиологически-человеческому.

Проблема смеха давно занимала Репина. В собрании рисунков Цветковской галереи, перешедших в Третьяковскую, есть один, весь посвященный разработке темы смеха и изображающий ряд лож театра во время представления водевиля. На большом, сильно вытянутом в ширину листе (17×34 см) мы видим 16 смеющихся зрителей всех возрастов. Рисунок, очень беспомощный в техническом отношении, обнаруживает всю слабость Репина — уже после «Дочери Иаира», «Бурлаков», после Парижа и «Протодиакона» — в рисовании от себя, без натуры, но он показателен по тому упорству и настойчивости, с которой здесь дана попытка анализа различных типов и градаций смеха. Усилия, потраченные Репиным тогда на изображение этих 16 смеющихся, — ничто в сравнении с теми, которых ему стоили «Запорожцы». Сравнение эскизов различного времени показывает все растущую убедительность и крепость этого нового замысла на тему смеха. Дикий, разгульный, чудовищный смех запорожцев возведен Репиным в оргию хохота, в стихию издевательства и надругательства. Смех здесь передан опять прежде всего в его физиологической природе, и этот его аспект изучен так, как до этого не изучал его ни один художник на свете.

Со стороны передачи всех возможных ступеней смеха Репин добился здесь, путем длительной, упорной работы и постоянных переписываний и улучшений, таких результатов, что на основании нескольких десятков голов запорожцев можно составить исчерпывающий своеобразный «атлас смеха». При этом он так много и добросовестно изучал бытовую сторону жизни запорожцев — оружие, пороховницы, одежду, украшения, музыкальные инструменты, — что эта картина вышла наиболее историчной, в смысле археологическом, из всех репинских работ, но все же и в ней он не дал подлинной исторической картины, раскрывающей и обнажающей перед нами прошлое не только при помощи предметов материальной культуры, но и всем комплексом связанных с данной эпохой представлений.

Общий тон картины Русского музея столь же надуман, не высмотрен или недостаточно тонко высмотрен в действительности, как и в «Николае Мирликийском». Он условен, так как Репину по необходимости — впрочем, им самим для себя придуманной — приходилось все писать в мастерской: в эти полусумеречные часы, когда уже огонь костров начинает светиться, писать с натуры мудрено. Но для чего было связывать себя фиксацией именно сумеречного момента, заведомо усложнявшего и без того невероятно сложную задачу?

Репину оказалось мало материалов, привезенных им из Запорожья в 1880 г., и, окончив «Николая», он едет за новыми. На этот раз уже не на Днепр, а на Кубань, где надеется пополнить свой запас типов. В июле 1888 г. он едет на Кавказ, переваливает через Военно-Грузинскую дорогу в Тифлис и морем направляется на Новороссийск в Екатеринодар и конечную цель поездки — станицу Пашковскую^[86].

В мае 1890 г. он опять в пути; и на этот раз не ограничивается югом России, а задумывает поездку в Турцию, в Палестину; ему хотелось разыскать запорожцев, осевших в Малой Азии, но страшная жара заставила его бежать обратно. Он не добрался дальше Одессы^[87].

Да и ничего существенного он уже не мог внести в картину, так как в начале декабря 1889 г. она была уже окончена — вопрос мог идти только о мелочах. Однако в последнюю минуту, как всегда, Репин начинает усиленно то тут, то там переписывать. Он работает одновременно как над основной картиной, Русского музея, так и над вариантом ее, картиной Третьяковской галереи, переданной в 1931 г. Украинскому музею в Харькове^[88]. В 1889 г. на картине еще не было крайней правой фигуры запорожца, стоящего спиной, в белом плаще, без шапки, а на его месте стоял, повернувшись в припадке смеха, толстый запорожец, протянувший левую руку назад и кверху. Найдя голову его почти точно повторяющей голову толстяка с седыми усами, в папахе, стоящего рядом, Репин решил его убрать, поставив на его место кого-нибудь спиной к зрителю. Ему хотелось этого еще и потому, что казалось недостаточным и условным ограничиться в такой человеческой гуще одной центральной тыльной фигурой лежащего на бочке, в то время как все остальные обращены к зрителю.

Друзья Репина, считавшие обреченную на гибель голову чуть ли не лучшей в картине, уговорили художника, перед уничтожением ее, сделать с нее копию. Так возник замечательный «этюд головы смеющегося запорожца», с запрокинутой рукою, помеченный автором 1890 г. и ушедший в Стокгольм, в собрание Монсона.

Еще до этого Третьяков торговал картину у Репина. О цене речи пока не было, но удочка была закинута. Он хотел взглянуть на прежний, московский, эскиз к картине, причем считал нужным оговориться: «Если самая картина будет в моем собрании, то и первоначальному эскизу быть там есть смысл; если же картина не попадет, то нужен ли он будет тогда, — трудно мне сейчас сказать»^[89]. Репин неохотно говорил на эту тему, рассчитывая, что «Запорожцы» будут приобретены для формировавшегося тогда Русского музея; ему очень хотелось, чтобы в этот петербургский музей также попали его капитальные вещи: «не все же в Москву», подталкивали его друзья.

К этому времени относится выход Репина из Товарищества передвижных выставок. Он уже давно чувствовал себя здесь не так хорошо, как прежде: ему казалось, что даровитых молодых художников забивают старики, он видел, что ярые некогда революционеры в живописи уже много лет, как сами превратились в рутинеров, и, наконец, чувствовал, что на него косо начали смотреть после того, как стало известно, что он согласился войти в новую, реформируемую Академию художеств, в числе еще нескольких членов Товарищества, которых он к этому склонил. Горячий от природы, он решил порвать с передвижниками. Разрыв со своими старыми соратниками и друзьями был для него нелегок. Он долго колебался, прежде чем решиться на этот шаг, давая себе ясный отчет в том, что разрыв с передвижниками носил далеко не личный характер, а являлся ответственным событием, грозившим вызвать глубокие сдвиги в художественных группировках. Последний раз он участвовал на XVIII выставке, 1890 г., когда поставил всего один портрет Икскуль, уже тогда приберегая вещи для своей персональной выставки, задуманной им к 20-летию деятельности, т. е. к годовщине получения им большой золотой медали за «Воскрешение дочери Иаира».

Выставку Репин устроил совместно с Шишкиным в залах Академии художеств в ноябре 1891 г. Здесь появились «Запорожцы», «Явленная икона» и картина «По следу» (молодой казак в степи преследует татарина).

Кроме картин, было выставлено 34 портрета, 23 эскиза, 12 этюдов к «Парижскому кафе», 28 этюдов к «Явленной иконе», 21 этюд к «Проводам новобранца», 12 этюдов к «Речи Александра III волостным старшинам», 31 этюд к «Запорожцам». Сверх этого было здесь еще 22 этюда исторических вещей для различных картин, 38 разных других этюдов и 72 пейзажных этюда. Всего на выставке было 298 номеров^[90].

Для своей выставки Репин просил Третьякова дать ему из Галереи наиболее им ценимые вещи, но так как по утвержденным городом правилам ни одно произведение не могло быть выносимо из здания, то пришлось ограничиться отправкой — и то в виде особого исключения — только четырех вещей: этюда с Стрепетовой, этюда с Веруни Репиной — «Стрекозы», портретов Микешина и Сеченова. Кроме того, Третьяков отправил Репину несколько вещей из частных собраний, которые тот просил: портреты С. И., Е. Г. Мамонтовых и Мамонтовой-Рачинской, да несколько этюдов цветов^[91]. Этот выбор показывает, что Репин был озабочен представить с особенной полнотой живописную линию своего искусства.

То же говорит и подбор других портретов выставки, таких как гр. д’Аржанто, профильный Гаршина, Куинджи, Поленова, Чистякова, Толстого, лежащего под деревом; Антокольского в мастерской и «Дерновая скамья». Из других портретов выделялись Климентова, С. Ментер, флорентийский автопортрет, Толстой в яснополянском кабинете. Из новых вещей были особенно замечены два женских погрудных портрета — М. В. Веревкиной, с рукою на повязке, и Е. Н. Званцевой, а также прелестная картина «Хирург Павлов в операционном зале», написанная в 1888 г. Эта последняя куплена на выставке Третьяковым вместе с профильным этюдом с Гаршина и портретом Чистякова, относящимся еще к 1878 г.

По окончании выставки в Петербурге ее перевезли в Москву, и Репин писал Стасову, что она производила здесь не меньшее впечатление, чем в Петербурге^[92].

«Запорожцы» были, как и рассчитывал Репин, куплены Александром III для Русского музея за 35 000 руб. — наивысшая сумма, выпадавшая до того на долю русского художника. Третьякову удалось получить, кроме варианта картины, и первый абрамцевский эскиз, который Репин обещал ему подарить после окончания картины, о чем он и напомнил художнику в январе 1897 г.^[93] Репин тотчас же принес эскиз в дар Галерее.

Получив деньги за картину и от продажи значительного числа этюдов в частные руки, Репин купил в Витебской губернии, на берегу Западной Двины, имение «Здравнёво», в 108 десятин, с большим фруктовым садом и налаженным хозяйством.

Московская выставка помещалась в Историческом музее и, видимо, радовала Репина, писавшего Стасову:

«Моя выставка здесь делает большое оживление. Народу ходит много. Залы светлые, высокие, погода чудная, солнечная. Много студенчества, курсисток и даже ремесленников толпится в двух залах и рассыпается по широкой лестнице. „Арест в деревне“^[94], стоит, и от этой картины, по выражению моего надсмотрщика Василия, „отбою нет“».

«„Толстой пишущий“ куплен Мих[аилом] Алекс[андровичем] Стаховичем, „Малороссианка“ — Харитоненко. Завтра или послезавтра я еду к Стаховичу (в окрестностях Ельца); оттуда, на лошадях, мы проедем к Толстому».

«Суриков очень доволен моей картиной — „Запорожцами“…»^[95].

«Толстой пишущий» — это «Толстой в яснополянском кабинете», переданный в свое время Стаховичем в петербургский Толстовский музей. Под названием «Малороссианка» значился на выставке тот самый портрет С. М. Драгомировой (впоследствии Лукомской), в украинском костюме, который он писал в октябре 1889 г. в своей петербургской мастерской вместе с В. А. Серовым. Последний был уже первоклассным мастером, имевшим в своем недавнем прошлом такие шедевры, как «Девушка с персиками» и «Девушка, освещенная солнцем», но репинский портрет «Малороссианка» — выше по мастерству и просто лучше серовского.

С М. А. Стаховичем Репин познакомился в предыдущем году. Пока продолжалась выставка Стахович уговорил его поехать к нему в именье с тем, что оттуда он его доставит на лошадях в Ясную Поляну. Репин соблазнился и поехал. Об этой поездке он писал тому же Стасову из Бегичевки:

«Вот уже целая неделя, как я, наподобие Данте, странствую. То сопутствуемый, вместо Вергилия, Михаилом Стаховичем, то один»^[96]. Далее следует живописное описание длительных поездок в санях, с перегонами по 50 верст, в сугробах, в жестокую метель. «Вчера вечером я добрался до Толстого», — заканчивает Репин свое письмо^[97].

У Стаховича он сделал ряд отличных альбомных рисунков^[98]. В Ясную Поляну он на этот раз не попал, но видел Толстого в Бегичевке.

В «Здравнёво», купленное в конце 1891 г., Репин поехал с детьми в мае 1892 г. Однако прежде, чем устроиться здесь, пришлось немало поработать и повозиться. Эти хлопоты почти не оставляли времени для живописи, до которой новоиспеченный помещик добрался только осенью^[99]. Репина явно тешила новая роль и новые «сельскохозяйственные» занятия, о которых он писал Стасову в июле этого года:

«А я здесь, в „Здравнёве“ (так называется местечко, принадлежащее теперь мне), живу самой первобытной жизнью, какой жили еще греки „Одиссеи“. Работаю разве только землю с лопатой, да камни. Часто вспоминаю Сизифа, таскавшего камни, и завидую чудесам над Антеем. Ах, если бы и [у] меня это прикосновение, близкое к земле, возобновило мои силы, кот[орые] в Петерб[урге] в последнее время стали порядочно хиреть… Адрес: Витебск, Здравнёво»^[100].

Через несколько дней Репин посылает Н. В. Стасовой собственноручный рисунок своего перестраиваемого дома, с новой вышкой и всякими удобствами, с подписью: «Вот какой дом тут у меня строится все лето»^[101]. Со Стасовым началась размолвка, и Репин переписывается только с его сестрой.

Стасов затронул в письме вопрос о портрете Верещагина, который очень хотел бы видеть написанным Репиным. На это он отвечает, что он еще в Москве, где как-то обедал с Верещагиным, очень хотел написать его, напоминающего ему Стасова по манере, восторженности и особенно по склонности к увлечениям^[102]. «Верещагина в Петербурге не поймать, — прибавляет Репин. — Станет он позировать! А я бы очень желал. Но его следует изобразить на воздухе, ведь он ревнивый пленэрист. Это было бы очень интересно. Но это можно только летом»^[103].

Осенью ему все же удается пописать, и он делает с дочерей Надежды и Веры два этюда на воздухе: с первой — в охотничьем костюме, с ружьем за плечами, со второй — с букетом цветов, в желтом берете — «Осенний букет» Третьяковской галереи.

Оба портрета писаны с тем смешанным чувством живописного задора при максимальной объективности, которое видно в портрете Кюи: прекрасно, сильно, но этой удаче вредит та доза холода, который с этого времени присущ большинству репинских портретов. Свободнее трактован третий этюд этой осени — «Белорус» Русского музея, хотя он и слабее двух первых.

Уже в конце предыдущего года Репин написал портрет В. Д. Спасовича, произведший фурор среди всех, кто его видал в мастерской у Калинкина моста. Знаменитый адвокат представлен по пояс, произносящим одну из своих прославленных защитительных речей. В левой руке он держит листок бумаги, правой жестикулирует, помогая речи. Живой человек, написанный с чудовищным рельефом, смотрящий на зрителя и бросающий ему в лицо слова пламенной речи.

Но есть что-то неприятное в этом портрете, есть нечто, значительно снижающее и даже сводящее на нет всю силу изображения и весь пафос данного замысла. И не только потому, что, выдержанный сверху донизу в серой гамме, он слаб по живописи и беден по цвету, а и потому — и это самое главное, — что художник дал слишком много фотографии и недостаточно искусства. До сих пор — это наиболее объективное создание Репина, перед которым «Кюи» — сама свобода.

Голая объективность в передаче природы достигается неизбежно принесением в жертву активного отношения к жизни и артистизма произведения: чем более в нем активного артистического трепета и озарения, тем меньше только объективности, и наоборот. Объективизм тут же бьет художника по крепкой форме: посмотрите, как он выхолостил всю гранность форм лица, сведя его лепку к смазанно округленным одутловатостям носа, припухлостям щек, стушеванности скул, — весь череп какой-то мягкий, бескостный. Несмотря на всю внешнюю силу портрета, он внутренне и по существу слаб, при всей удаче характеристики.

В 1893 и 1895 гг. Репин пишет еще два портрета, трактуемых с тем же и даже еще более последовательным объективизмом, — адвоката В. Н. Герарда и композитора Н. А. Римского-Корсакова. Первый появился на академической выставке 1894 г., второй — на XXIII Передвижной в 1895 г., когда Репин, переменив гнев на милость, вернулся в ее лоно. Оба они — дальнейшее развитие той же идеи, которой был в то время одержим Репин и которая странным образом не вязалась с его тогдашними теоретическими, критическими и историко-художественными выступлениями в печати.

В 1893 г. конференц-секретарь Академии художеств И. И. Толстой был назначен ее вице-президентом. Этот пост он согласился занять только под условием предоставления ему свободы действий в направлении полной реорганизации Академии, с привлечением в нее новых, свежих сил.

Толстой имел в виду главным образом опереться на Репина и на Куинджи, но в качестве профессоров обновленной Академии были приглашены еще Шишкин, Ковалевский, Вл. Маковский, гравер Матэ, Виктор Васнецов, Поленов и Суриков. Последние трое отказались от педагогической деятельности, остальные вошли.

Переговоры Толстой вел еще до своего назначения, сначала через друга, византиниста и археолога Н. П. Кондакова, принимавшего ближайшее участие во всех работах по реформе Академии и в выработке нового устава, а потом сносился с ними уже сам. Имелось в виду пригласить к участию и маститого Стасова.

В январе 1892 г. Репин приглашал Стасова к 6 часам вечера на обед в ресторан «Медведь». Этот обед он называет «наш обед», прибавляя, что, кроме Стасова, там будет Толстой, Вишняков, Куинджи, Кондаков и «мы с Шишкиным», заканчивает он письмо^[104]. Стасов знал уже, что Репина начинают заманивать в это ненавистное ему, а когда-то и Репину, заведение, но до поры до времени он молчал, отделываясь лишь шутками. Оба были горячими головами, и разрыв казался неминуемым, так как Стасов отличался исключительной непримиримостью и ни на какие компромиссы не шел. Произошла четвертая по счету серьезная размолвка: первые, недолгие, были в чугуевские дни, в 1877 г., и после статьи Стасова о «Софье», в 1879 г., третья — в Мадриде (как и все, только из-за разногласий по вопросам искусства), и теперь, в 1892 г., — эта новая.

Стасов не понимал, как может человек, вместе с ним предававший проклятию все академии мира, вдруг сам пойти в одну из них, притом едва ли не худшую из всех. Он достает старые репинские письма и диву дается. Вот одно из них, посланное ему из Парижа в мае 1876 г., в ответ на его сообщение о программе новой борьбы с Академией:

«…Как я буду захлебываться чтением тех строк, где будут уничтожены все академии с их пошлым, развращающим влиянием на искусство, где антики и все сильные образцы окажутся вредными тормозами живой, вечно новой ст[р]уи поэзии в жизни…»^[105].

Как может этот же человек теперь идти строить — пусть новую, реформированную, но все же академию. Стасов не пошел, и их отношения стали слегка натянутыми, пока, обидевшись на какую-то фразу, Репин вовсе не перестал писать.

На этот раз дело опять, как и прежде, обошлось^[106], но вскоре пришел и самый длительный разрыв. Репину казалось — из-за пустяков, Стасов считал его более глубоким.

Лето 1893 г. Репин провел снова в Здравнёве, где опять почти не писал, отдавая все время хозяйственным заботам. Осенью он едет за границу с сыном Юрием. По дороге в Вену останавливается в Вильне, где приходит в восторг от портрета Платона Кукольника, работы Карла Брюллова, и уже заодно восхищается сепией «Распятие», того же Брюллова, виденной им в репродукции.

Из Вены он пишет Стасову:

«Я только вчера приехал сюда из Кракова. Был на похоронах Матейко… В Вене пробуду еще дня два-три. Черкните мне, если будет охота, в Мюнхен. Перед отъездом, у Мережковского, я встретил П. Вейнберга; он пристал ко мне, чтобы я писал ему для какого-то театрального журн[ала] — об искусстве, что-нибудь вроде своих впечатлений. Я пообещал ему и уже писал из Кракова… Если бросит, я буду рад — никакой охоты к этому не чувствую. А главное, трудно что-нибудь стоящее печати написать, опасно — [лучше] думать про себя»^[107].

Эти беглые строки и мысли вперемешку говорят о том, что своей журнальной заметке для Вейнберга Репин не придавал значения. На самом деле она-то и разлучила старых друзей.

«Пишу вам, как обещал, свои мимолетные думы об искусстве, без всякой тенденции, без всякого пристрастия», — начинает Репин свое «Письмо об искусстве».

«Уже на вокзале в Петербурге, случайно развернув фолианты „Русского художественного архива“, я приковался к „Распятию“. Фототипия, очевидно, с рисунка сепией, исполненного с такой силой, с таким мастерством гениального художника, с таким знанием анатомии! Энергия, виртуозность кисти… И на этом небольшом клочке фона так много вдохновения, света, трагизма!.. Сколько экстаза, сколько силы в этих [уверенных]^[108] тенях, в этих решительных линиях рисунка! — Кто же это? Кто автор?.. Вглядываюсь во все углы рисунка, мелькнула иностранная подпись. Конечно, [конечно], где же нам до этого искусства. Надеваю пенсне — С. Brulloff. Так это Брюллов! Еще так недавно у меня был великий спор из-за этого гиганта.

Ветреная страстная любовница этого маэстро — слава — по смерти его быстро изменила ему… Давно ли она провозгласила его величайшим гением, давно ли имя его прогремело от Рима до Петербурга и за сим громко прокатилось по всей Руси великой?.. Но не прошло и десяти лет, как [общество стало отворачиваться от малейших традиций италианизма, ища только самобытности, только проявления национального духа]»^[109].

«Во главе этого национального движения всесокрушающим колоссом стоял Влад[имир] Васильевич Стасов; он первый повалил гордого олимпийца Брюллова, этого художника породы эллинов, по вкусу и духу. Он уже горячо любил свое варварское искусство, своих, небольших еще, но коренастых, некрасивых по форме, но искренно дышавших глубокой правдой, доморощенных художников…

…В Вильне, куда я заехал повидаться с приятелем, я был опять восхищен портретом Павла Кукольника его работы. На портрете недописан костюм, но голова написана с такой жизнью, а выражение, рисунок выполнены с таким мастерством, что невольно срывается с языка: „вы, нынешние, нут-ко!“»^[110].

Стасов не мог этого перенести: как, повергнутый им, казалось навсегда, Брюллов опять возносится в гении? И кем же, его верным последователем и даже прямым учеником, бывшим почти юношей, когда Стасову было уже под пятьдесят? Чаша стасовского терпения была переполнена: Репин не только пошел в Академию, но и сам стал бесстыжим академиком, восторгающимся такими ничтожествами, как Брюллов, и он пишет Репину в Мюнхен громовое письмо по поводу только что прочитанной ужасной статьи его. Репин явно убит и тотчас же отвечает ему:

«Ваше письмо жестоко сразило меня. Ах, как я жалею, что мое печатное письмо так дурно отразилось на вас; этого я не ожидал. Жаль, что вы не объясняете, что именно там так бесповоротно кладет на мне крест. Мне кажется, и в разговоре с вами я всегда высказывался так же… Если вас неприятно поразил эпитет варварское искусство, то я разумею здесь нацию, кот[орая] была еще варварской в расцвете эллинского искусства. Впрочем, оправдываться я не намерен и всегда буду писать и говорить, — что думаю.

Желаю вам [лично] много, много лет и много радостей и счастья. Если я не удостоюсь больше — как человек, уже для вас более не существующий, — от вас писем, то пишу вам на прощанье, что я вас попрежнему люблю всем сердцем и уважаю более всех людей, каких мне приходилось встречать на моей, уже полувековой, жизни.

Думаю, что в эту минуту я не менее вас болен и самая большая доза болезни — за причиненную обиду вам. И все-таки я не раскаиваюсь в своем письме: „писах еже писах“ — я так думаю»^[111].

Но Стасов не успокаивается и продолжает громить Репина, который отвечает ему из Флоренции:

«Из вашего последнего письма, от 3 ноября, вижу, что вы мое печатное письмо перетолковали себе по-своему, преувеличили, раздули мои самые простые мысли, забили тревогу и — поскорей поскорей, засыпать меня землей… Во имя чего? За что? Как „жупел“ старушку Островского, вас напугало слово — „варварское“»^[112]. Репин упрекает Стасова в передержках, напоминая ему, что ведь и Буренин в споре с самим Стасовым прибегал к тому же приему, столь возмущавшему их обоих^[113].

Действительно, в пылу негодования и от горечи обиды Стасов договорился до того, что «у Павла Веронезе картины нет и не было никогда», и даже картины Веронезе и Тициана он называет «дурацкими, глупыми».

«…Тут раздражение, страсть, пристрастие… Ради бога, не думайте, что я вас смею разубеждать. Я пишу это только для того, чтобы вы не ошибались на мой счет. У меня тоже сложились свои воззрения, — эклектизма я не боюсь, и мне странно было бы прятать их от вас, в ожидании вашей похвалы; никаким сходством в мнениях с кн. Волконским^[114] вы меня не запугаете. Я привык уже, что у многих из моих друзей убеждения разнятся с моими, и я не разрываю с ними; не хороню их. Да, я видел, как у многих близких к вам людей совершенно другие воззрения, вкусы, и вы их не хороните, не исключаете из своего общества. Это меня серьезно [озадачило]^[115]. И я, наконец, разгадал: Вы меня удостаивали вашего общества только как художника выдающегося и как человека вашего прихода по убеждениям; но как только этот человек посмел иметь свое суждение, вы его сейчас же исключаете, хороните и ставите на нем крест.

…Еще раз повторяю вам, что я ни в чем не извиняюсь перед вами, ни от чего из своих слов не отрекаюсь, нисколько не обещаю исправиться.

Брюллова считаю большим талантом, картины П. Веронеза считаю умными, прекрасными и люблю их; и вас я люблю и уважаю по-прежнему, но заискивать не стану, хоть бы наше знакомство и прекратилось»^[116].

На этом переписка их прекратилась. Властный и непреклонный Стасов, все еще, по старой памяти, готовый поменторствовать над Репиным, не мог перенести такого выхода из-под его опеки человека, которого он знал почти юношей. В нем не было ни на йоту той гибкости, которой природа наделила в несколько излишней степени Репина. Эта прямолинейность надолго разлучила обоих, развязав руки Репину, принимающемуся всерьез за писательство: вслед за первым письмом в «Театральную газету» появилось еще пять, а затем появились три письма в «Неделе» Гайдебурова, под заголовком «Заметки художника» (Письма из-за границы).

Не имея возможности переписываться с Стасовым, Репин находит средство продолжать писать ему при помощи этих «Заметок». Возвращаясь к главному пункту, видимо, больше всего возмутившему Стасова, — к понятию «варварское искусство», он пишет:

«Вот мой добрый друг Владимир Васильевич Стасов страшно на меня огорчился, даже заболел от того, что я сказал, что он любит наше варварское искусство. И не он один вправе обидеться за этот эпитет. А у меня это прилагательное сорвалось нечаянно. Древние греки называли варварским все, что не было их, эллинским, и варварами — всех „не-греков“. В некотором кругу художников мы давно уже делим всех художников по характеру созданий их на два типа: на эллинов и варваров. Слово „варвар“, по нашим понятиям, не есть порицание: оно только определяет миросозерцание художника и стиль, неразрывный с ним.

Например варварами мы считаем великого Микель-Анджело, Караваджио, Пергамскую школу скульпторов, Делакруа и много других. Всякий, знакомый с искусством, поймет меня. Варварским мы считаем то искусство, где „кровь кипит, где сил избыток“. Оно не укладывается в изящные мотивы эллинского миросозерцания, оно несовместимо с его спокойными линиями и гармоническими сочетаниями. Оно страшно резко, беспощадно, реально. Его девиз — правда и впечатление»^[117].

Вместо того, чтобы урезонить оппонента, эти доводы его, как водится, только еще более вывели из себя, особенно после того как Репин договорился до такой вопиющей вещи, как «искусство для искусства».

«Да, меня произвели прямо в отступники, в ретрограды за то, что я осмелился написать, что меня в данную минуту интересует только „искусство для искусства“. Как будто я что-нибудь проповедую, учу кого-нибудь! Избави боже, я уже оговорился, что буду писать свои мимолетные думы по чистой совести. Должен сознаться, что и теперь, несмотря на многие веские доводы, вроде того, что теория „искусства для искусства“ так давно опровергнута и осмеяна, что только косточки от нее остались, — я остаюсь при своем взгляде. И здесь теперь, как всегда, меня интересуют только те образцы искусства, которые имели целью совершенствование самого искусства, одна чисто художественная сторона дела… И кому из нас не известна та масса огромных картин на важные исторические и государственные темы, которые мы проходим как ординарную мебель? И кто из истинных любителей искусства не простаивал подолгу над художественными пустяками, не имеющими никакого серьезного значения? К чему это тенденциозное ипокритство?»^[118].

Но дальше в этой статье идут уже прямо кощунственные, с точки зрения Стасова, — ренегатские вещи. Послушать только:

«Первый раз я приехал в Италию в июне 1873 г. Перед отъездом, кончая Академию, я был с больными, расстроенными нервами и более всего хотел отдохнуть где-нибудь в тиши. Но я обязан был ехать в Италию, как пенсионер Академии.

Раскаленная от солнца, кипящая жизнью, как муравейник, Италия утомляла и раздражала меня. Я не знал, как пройти жгучую улицу между высокими каменными стенами. В густых апельсинных садах парило, как в бане… Как о рае небесном, мечтал я тогда о нашей тихой деревне, с зеленой муравой, с теплым солнышком. Я страдал нестерпимо, упрекал хваливших ее товарищей и капризно, как больной, порицал все. „Подожди, ты после полюбишь Италию больше всех стран на свете“, — говорил мне А. В. Прахов. Я только горько улыбался и не чаял дождаться осени, чтобы уехать в Париж.

Потом, в воспоминаниях моих, Италия все хорошела и хорошела. И побыв после, понемногу, во всей Европе, я пришел к убеждению, что Италия не только лучшая страна на нашей планете, но даже не может быть и сравниваема с другими странами, по своим очень многим счастливым условиям. Ее природа, ее культура, искусство, памятники навсегда останутся вне всякого конкурса… В ней есть что-то такое чарующее, увлекательное, изящное, что, помимо воли, глубоко западает в душу и, как лучшие грезы детства, как мир фантазии, влечет к себе… Как это глубоко чувствовал и выразил Гоголь!

Опять измена прежним симпатиям. Опять перемена убеждений по отношению к итальянскому искусству! — вознегодуют справедливо мои друзья»^[119].

Все было кончено. Но у обоих изрядно скребло на сердце. Как из Здравнёва Репин писал во время размолвки к сестре Стасова, так теперь он выбирает их общего милого друга, Елену Павловну Антокольскую, впоследствии Тарханову, с которой и делится своим душевным одиночеством, зная хорошо, что его письма будут читаться его непреклонному другу.

Стасов тоже менее непреклонен, чем он им кажется и чем хотел бы быть: он тщательно бережет ряд писем Репина к общим друзьям, спешащим ими поделиться с ним, выспрашивает их, приобщает эти письма к своей уже тогда огромной коллекции репинских писем, и с наслаждением подчеркивает синим карандашом места, в которых тот все еще неизменно — не взирая на разрыв — объясняется ему в любви и преданности. Вот одно из них, лежащее в пачке других писем к Стасову, на самом деле адресованное Е. П. Антокольской.

«Вероятно, и вам известно, что Владимир Васильевич похоронил меня за первое же мое письмо; итак, меня больше нет на свете.

[Я,] собственно, досадую сильно на себя, что писал эти ничего незначущие поверхностные письма»^[120].

Репину присылают статью Стасова «Нужна ли рознь между художниками». В ней он видит камни, бросаемые в его огород, и горько плачется той же Антокольской:

«[В „Розни“] так много камней в мой огород. [Я уверен]… что он похоронил меня убежденно, как деятеля, в его смысле. Мне, с моей стороны, также неприятным и даже жалким кажется его принципиальное раболепство перед „передвижниками“, где он подтасовывает даже приметы, как старушка. Ну, это, конечно, даже благородная слабость, но слабость…»^[121]

Настроение его очень упало, он уже не слишком верит в свои силы и пишет Антокольской дальше:

«Напрасно вы чего-то еще ждете от меня в художестве. Нет, уж и я склоняюсь „в долину лет преклонных“. В этом возрасте уже только инертное творчество. Хоть бы что-нибудь для сносного финала удалось сделать. Не те силы и не та уже страсть и смелость, чтобы работать с самоотвержением. А требования все выше, а рефлексов все больше. Ах, как я часто злюсь на это заедание нас идеями, тенденциями, моралью. Падко наше общество на рассудочность, нет у него настоящей любви к живой форме, к живой жизни. Оно наслаждается только умозрительно, только идейками; пластики не видит и не понимает, красоты живой органической еще не знает…»^[122]. Письмо это переписано тогда же рукою Стасова, приобщившего копию к другим репинским письмам.

В январе 1894 г. в Петербурге с большим торжеством было отпраздновано 70-летие со дня рождения Стасова. Читая присылаемые ему Антокольской и Гинцбургом вырезки из газет с описанием чествования его далекого друга, Репин, рыдая от пережитого волнения, пишет Гинцбургу:

«Вы меня приподняли вашим восторженным письмом. В нем еще всецело слышится восторг юбилея нашего дорогого учителя. Вот ведь нечаянно слово сорвалось — никто не называл Вл. Вас. учителем, а между тем он именно учитель, и по старости, и по призванию, и по огромному умению учить. Без педантизма, как близкий друг, товарищ он учит, не придавая даже значения своим лекциям. А сколько у него перебывало учеников! И каких специальностей!!»^[123].

Какой любовью и нежностью звучит это письмо! Справедливость требует отметить, что из двух спорящих сторон неправ был один Стасов. Если бы он только по-стариковски ворчал, это бы еще ничего не изменило в их отношениях, но он, будучи неправ, еще осыпает Репина нещадной бранью, не только не идя навстречу его явной жажде примирения, но требуя беспрекословной сдачи на милость победителя. Это обидно и горько Репину, но он все же не выдерживает и первый нарушает молчание, посылая ему письмо одновременно с письмом к Гинцбургу:

«Ура! Ура! Ура! Как я рад и счастлив, дорогой Владимир Васильевич! Какой живой и задушевный вышел ваш юбилей… Мы с Юрой на пути в Помпею зашли наудачу на почту… И от Суворина длинное и трудное для прочтения, но очень интересное письмо».

«…Прочел вашу: „Хороша ли рознь между художниками?“ и нашел ее превосходной… А я здесь начал курить трубку, самый крепкий табак — полезно»^[124]. Стремясь к скорейшему примирению, он готов даже не замечать камней, бросаемых в его огород, о которых писал Антокольской. Мало того, он пишет в «Новое время» письмо-дифирамб Стасову.

Свои письма он с давних пор подписывал не фамилией, а только именем: «Илья». Лишь во времена размолвок появляется фамилия. Так и сейчас письма Репина подписаны его фамилией. Вообще настоящего примирения, по капризу Стасова, не состоялось, хотя Стасов и начинает вновь воевать за Репина, выступая в «Новостях» с громовыми статьями против буренинских памфлетов в «Новом времени», высмеивавших Репина. И вот опять повод для славословия со стороны последнего: «…Слава вам, дорогой Владимир Васильевич, — во веки нерушимая слава. Спасибо вам, что вы взмахнули за меня вашим богатырским копьем и растоптали эту гадину»^[125].

И как будто случайно, Репин добавляет, что отказывается писать для «Северного вестника», из редакции которого получил предложение сотрудничества: «Писания свои я совсем прекращаю. Если случится еще что, то я уже обещал послать в „Неделю“, еще пок[ойному] Гайдебурову»^[126].

Репин, в довольно прозрачной форме, старается дать понять, что Стасову нечего бояться повторения недоразумения из-за журнальных статей, но в то же время предупреждает об имеющих появиться в «Неделе» статьях, как уже ранее обещанных, и действительно всячески избегает в последней статье дразнить Стасова больными вопросами.

Но лишенный деликатности и презиравший «нежности» Стасов все еще не может успокоиться, пользуясь каждым случаем, чтобы вновь вернуться к старой теме несогласий. А их две: академия и потворство декадентству. Опять укоры, насмешки, жесткие уколы, несправедливые придирки и брюзжание избалованного покорностью и преклонением старика, чудесного, честного, славного, но упрямого и не идущего ни на какие компромиссы — «большого ребенка», как его называл Крамской.

И снова Репин, уже в письмах из Парижа, урезонивает его дружески и ласково, указывая на его вечные преувеличения:

«Особенно преувеличиваете вы значение перехода в Академию передвижников. На эту тему у нас было уже много споров с вами еще до моего отъезда сюда. Если Академия дает стены, дает полную автономию преподавателям, полную свободу устройства своих выставок, так отчего же им теперь ломаться[?].. Крамской последнее время постоянно твердил товарищам, что старая Академия совсем одряхлела и что пора передвижникам сделать усилие и взять ее, что нечестно людям, могущим принести пользу молодому поколению, все еще околачиваться в изгнании, если есть возможность применить на деле свои идеи. И вот теперь, когда Академия в руках у такого милого, доброго, просвещенного человека, как И. И. Толстой, ни капли не формалиста, говорящего прямо: „сделайте хорошее дело, — ручаюсь, пока я здесь, никто не помешает вам, придите и устройте Академию, как собственную школу, о кот[орой] вы мечтали и кот[орой] не могли осуществить. Вам полное доверие и возможность открывается“, — и что же, по-вашему, и теперь все еще надо кобениться и представляться изгнанными? Это было бы уже совсем смешно и мелочно… Через недельку надеюсь увидеть вас»^[127].

Репин все еще надеется, что при личном свидании отношения наладятся, но, приехав в Петербург 10 мая, он целую неделю не мог собраться к Стасову. Потеряв терпение, последний пишет ему письмо, полное новых упреков. На него Репин отвечает уже в другом тоне.

«Получив ваше письмо сегодня, вижу, что и видеться нам более не следует. Вы до сих пор не приняли ни одного моего резона. Ваш вопль, с теми немногими, с которыми вы солидарны во взглядах, о том, что совершился „шаг назад к темноте и одурачению“, мне кажется каким-то детским капризом и нежеланием ничего понять. Никакого „окончательного позора и несчастья“ я не предвижу. Никакого „крепостнического хомута“ не надену. Препирательства на этот счет теперь считаю бесполезными. Время покажет, кто добросовестен и прав будет. Прощайте»^[128].

Получив новое письмо с предложением обмениваться мыслью, он отвечает:

«Если вы думаете, Владимир Васильевич, что обмен мыслями заключается в оскорблении личности противника, то едва ли вы найдете партнера для таких упражнений. Попробую, если это вам нравится.

Вы не только презираете мнения своего противника, но, нисколько не стесняясь, ругаете их прямо ему в глаза и удивляетесь: „какие все странности!“ — „отсутствие потребности в обмене мысли (т. е. интеллектуальной жизни)“, — когда он считает благоразумным прекратить такие препирательства. По-моему, это тоже „худая логика“»^[129].

Вот что говорит о разрыве Стасов в одном из своих писем того времени:

«С Репиным все кончилось. Это надо было предвидеть еще с октября. Ясно было, что у него теперь было назначено, едучи в Петербург, со мною покончить. Я ему мешал, я теперь был ему вечным упреком, чем-то вроде бревна поперек дороги. И в голове у него, это ясно можно было видеть, решено было: разойтись со мною. Встретив меня случайно на Невском, он как-то нерешительно подходил ко мне, словно не зная, как начать и какого тона держаться. Однако я на это не посмотрел и обнялся с ним по-прежнему. Так как я тут не сказал ничего враждебного, ни единого слова упрека или порицания, то он пришел к нам на другой день… Я опять избегал всего задирающего, зловредного и ничего не говорил про Академию. Я сказал, что при всех не хочу начинать длинного разговора, а это наедине, когда мы будем вдвоем… Но когда он начал, под вечер, настаивать на том, чтобы мы завели главный разговор, я, наконец, уступил, но едва мы обменялись парой фраз, он уже вскочил и начал сильно кричать и махать руками. Я ему сказал: „Вот видите, вы уже и сердитесь! Я это и предвидел. Нет, теперь не надо нам говорить. После, в другой раз“. Через минуту он опять завел речь и при первых моих словах опять вскочил с места, опять стал враждебно повышать голос. И тогда я сказал еще раз: „Вот видите, вы опять только сердитесь и больше ничего. Я не стану теперь больше обо всем этом (Академии и передвижниках) говорить“. После того остальной вечер прошел кое-как, с большою осторожностью с моей стороны. Уходя, Репин обещал скоро, очень скоро, прийти ко мне в библиотеку или дать знать, чтобы я приехал к нему. Но прошел понедельник, вторник, среда, четверг, пятница, — он не идет, да и только…»

«Тогда я написал письмо, коротенькое, говоря: Что же? Когда? Ведь уже в понедельник назначен его отъезд, а нам видеться и говорить надо, наедине, обо многом. Момент теперь в истории русского искусства и русских художников решительный и наиважнейший. Неужели он так и уедет, не повидавшись со мною? Вот теперь налицо две группы: одна многочисленная, в числе других и он, и они все находят, что повороты на новую дорогу идут к улучшению, к свету, к истине; другая, малочисленная, в числе других и я, и мы полагаем, что нынешний шаг русских художников есть шаг назад — к мраку и погибели, и те даже и не видят и не чувствуют, что на свою, прежде свободную шею надевают теперь крепостнический хомут. Как же нам обо всем этом не переговорить, хотя бы и в последнюю минуту, неужели это все не важно?»^[130].

Вот на это-то письмо, по словам Стасова, Репин и ответил, что им видеться более незачем.

После этого Стасов прислал письмо, на которое Репин ответил в последний раз, уже из Здравнёва, куда он уехал, не повидавшись с ним. Письмо выдержано в сурово-официальном тоне:

«Глубокоуважаемый Владимир Васильевич! Для меня из всего происшедшего между нами разрыва ясно одно: я вам надоел и вы придираетесь ко мне во что бы то ни стало. Мне вспоминается первая встреча с вами на Невском, после моего путешествия, когда вы с первых же слов заявили, что вам надоедают все одни и те же лица — это по поводу жизни в деревне семьи Дмитрия Васильевича… Спор наш бесполезен, впрочем, — он укрепляет, как всегда, каждого из нас в своем. Вы доходите до обвинения меня в желании над чем-то и над кем-то начальствовать!!! В стремлении к чинам и орденам!!!..^[131] Никакому начальству я не намерен подчиняться и начальствовать ни над кем не собираюсь. Общение же с молодежью, при таких прекрасных условиях, мне представляется весьма интересным в перспективе, и никакие ваши набаты о моем позоре и несчастии, о падении из-за этого передвижников не кажутся мне стоящими внимания.

…Ах, ради бога, однажды навсегда прекратимте это вредное ковыряние [в] чужой совести; это не только неделикатно, но грубо и неприлично.

„Неужели, кто противник, тот сейчас подлец и негодяй?“ — [спрашиваете вы.] — Да ведь это всегда по-вашему так выходит. Я же ни на одну йоту не изменяю своего мнения о вас; то, что я поместил печатно из Неаполя, будучи уже в ссоре с вами, в „Нов[ом] врем[ени]“ по поводу вашего 70-летия, остается у меня о вас неизменным убеждением. Деятельность вашу на казенной службе, в библиотеке, считаю в высшей степени плодотворной, что и выразил в адресе вам, который мы сочиняли у Ропета в саду, к 45-летию вашей деятельности. И теперь все так же глубоко уважаю вас, как вам докладывал не раз. Но прошу не думать, что я к вам подделываюсь, ищу опять вашего общества — нисколько! Прошу вас даже — я всегда вам говорю правду в глаза — не докучать мне больше вашими письмами. Надеюсь больше с вами не увидеться никогда; незачем больше… Искренно и глубоко уважающий вас И. Репин»^[132].

Разрыв продолжался в течение 5 лет, до весны 1899 г. Несмотря на некоторые черты, общие всем ссорам на свете, не исключая и ссоры Ивана Ивановича с Иваном Никифоровичем, он имел глубоко принципиальное значение и как бы персонифицировал ту решительную борьбу, которая в то время происходила между представителями искусства уходящего и искусства, шедшего ему на смену. Поэтому разрыв их не может быть рассматриваем как дело личное и должен быть подвергнут всестороннему освещению. Стасов предвидел развязку, не верил в попытки общих друзей примирить их и писал в 1895 г.: «Нет, это дело совершенно несбыточное и совершенно pendant к моим расхождениям с Серовым, с Верещагиным, с Балакиревым, с разными другими. У меня, кажется, какой-то анафемский нюх есть за 20 верст — как у ворона на падаль — на порчу человека, прежде мне сколько-нибудь близкого и дорогого»^[133].

Но дело было не в «порче» друга, а в борьбе направлений, в смене эпох, в последней схватке двух общественных групп. Прав был Н. П. Кондаков, писавший об этой поре в некрологе Стасова в 1906 г.:

«Стасов был только критиком, не мог и, кажется, не хотел быть историком. Приветствуя в свое время смену художественных вкусов и пользу нового направления, он с тою же степенью увлечения восстал против новой смены и появления так называемого нового искусства. Как бы ни была правдива на этот раз его отрицательная критика, нельзя забыть того, что порицаемое им новое направление было новым в свою очередь и что, по взглядам самого критика, старое искусство должно обязательно уступить место новому. Мало того, Стасов не замечал, как в самом реализме совершился за его время такой же радикальный переворот, какой был некогда в отжившем классицизме»^[134].

В 1897 г. Стасов, не имея уже возможности продолжать письменной дискуссии с Репиным, выступает против него в печати, опубликовав в «Новостях» ряд статей под ядовитым заголовком «Просветитель по части художества», в которых резко и с сарказмом высмеивал переменчивость его взглядов, поворот от содержательности в искусстве — к форме, виртуозности, презрение к русскому искусству и слабость к французскому.

Как известно, дело дошло до такого позорного, по мнению Стасова, падения Репина, как его участие на выставках архидекадентского журнала «Мир искусства».

Два пункта разногласий, приведшие к разрыву — вхождение Репина в Академию и его симпатии к декадентам, — были, по существу, проявлением одной и той же основной мысли о необходимости смены вех. Эта мысль давно уже не давала покоя Репину, считавшему, что настало время пересмотра ряда установок, казавшихся некогда единственно приемлемыми, но с течением времени потерявших свою убедительность и жизненность.

Если Репин и вместе с ним ряд крупнейших передвижников шли в Академию, это значило, что они отказывались от своей былой общественно-политической, а тем самым и художественной платформы. Это значило, что оппозиционная заостренность их прежних выступлений, если не совсем, то во всяком случае значительно стерлась. «Свою» Академию они, конечно, не представляли себе как Академию Шамшиных и Виллевальдов, но в то же время было ясно, что она не могла стать и Академией Перовых. Вступив в нее, они от чего-то тем самым отказывались, в чем-то отступали. Этот отказ вовсе не был отказом «за чечевичную похлебку», как язвил Стасов: просто уже силою вещей и ходом событий передвижники эволюционировали в сторону признания некоторых положений, ими ранее отрицавшихся, но для Академии непререкаемых, а одновременно и Академия шла им навстречу, чтобы где-то посредине сойтись.

Что означало это отступление радикального передвижничества? Оно означало отказ от проповеди в искусстве, отказ от тенденции, окончательный отказ от заветов Чернышевского. Оно означало в известном смысле принятие академической линии совершенствования формы, линии самодовлеющего искусства, искусства для искусства.

Совершенно последовательно именно Репин и Куинджи, два наименее тенденциозных мастера передвижных выставок, почувствовали тяготение к тому новому, что с некоторых пор стало проникать в русское искусство с Запада и что в начале 1890-х годов было заклеймено в различных кругах презрительной кличкой «декадентства» — упадочничества. Вот почему и «новая Академия» и «новое искусство» были двумя сторонами одной и той же медали, вот почему Стасов с такой страстностью и искренним негодованием обрушился на главного вдохновителя и защитника этого поворота, грозившего подорвать грандиозное здание, построенное некогда руками Стасова.

Ни Стасов, ни Репин не давали себе отчета в истинном смысле совершавшегося перелома. Первый видел в нем только акт вероломства и ренегатства со стороны своего любимца и выученика, второй, горюя об упадке творческих сил передвижников, превратившихся из богатырей в шамкающих старичков, объяснял его только временным застоем и рутиной, надеясь спасти русское искусство прививкой свежей крови и постановкой новых задач.

На самом деле совершавшийся процесс был глубже, и его корни надо искать в социально-экономическом сдвиге эпохи. Те условия, которые были подготовлены для французского искусства в 1860-х годах, с расцветом промышленной буржуазии, созрели для России только 30 лет спустя — к 1890-м годам. Вот почему здесь не могло ранее найти нужной почвы искусство импрессионистов и тех мастеров-формалистов, которых дала миру Франция 1870-х годов. Вот почему и «Мир искусства» появился только накануне нового столетия, в 1899 г. Если бы не было Дягилева, нашелся бы другой зачинатель «декадентства», но искусство этого порядка должно было неизбежно появиться при наличии соответствующей социально-экономической подготовки. Промышленная буржуазия в России в этот момент настолько окрепла, что стремилась занять доминирующее положение в государстве, стремилась стать хозяином страны, разумеется, под эгидой самодержавного правительства. Круг «Мира искусства» был кровно и идейно связан с этим новым хозяином. Возвращаясь к портретам Репина 1893 г., разбор которых нельзя было продолжать без этого экскурса в область эволюции его взглядов на искусство, останавливаешься перед ними в недоумении. Из всего изложенного видно, что поворот в репинских взглядах на искусство начался примерно около 1891 г. Поворот этот знаменовал отказ от принципа объективности и переход — а в известном смысле и возврат — к задачам формальным, к живописи для живописи. И вдруг в 1891 г. мы видим «Спасовича», в 1893 г. «Герарда», а в 1895 г.^[135] «Римского-Корсакова». Как это объяснить, как примирить такое явное противоречие дел со словами?

Все эти три портрета были последними, наиболее яркими звеньями длинной цепи произведений, развертывавшихся во второй половине 80-х годов. Постепенно отходя от интересов живописных, Репин шаг за шагом подвигался к цели, которую себе поставил: добиться такой передачи природы, чтобы обмануть зрение, доведя изображение почти до осязательности. «Герард» — лучше «Спасовича»: он живописнее, чему способствует помпейско-красный фон и несколько более широкая трактовка костюма, но он так же фотографичен и безличен, как тот.

Еще дальше в том же направлении оказался следующий портрет — Римского-Корсакова. Ему не помогает даже обилие красного цвета и вообще цветистость диванного ковра и его шелковой обивки: он безотрадно тосклив и до последней степени обыденен, но не обыденностью жизни, а обыденностью равнодушия. Глядя на эту прекрасно построенную голову, начинаешь колебаться, нужна, ли в таком случае такая бездна знаний, опыта и своеобразного искусства, если в результате всех напряжений получается только первоклассная увеличенная цветная фотография? И все это при отлично написанных деталях — ковре, шелке, сукне, — передающих до иллюзии материал. Да нужна ли в таком случае передача материала?

Репин писал эти портреты по инерции. Он просто не успел еще переключиться. Но «Римский-Корсаков» был последним в его объективном ряду, хотя и наиболее последовательным, доведшим и самого автора до сознания необходимости сдачи всех завоеваний по этой линии и крутого поворота назад.

Когда Репин писал в 1891 г. портрет Спасовича, он еще не был настолько охвачен новыми идеями, чтобы мы имели основание говорить уже о тогдашнем расхождении репинских деяний с репинской проповедью. Тогда еще и проповеди никакой не было и с Стасовым были мир и любовь. Ее не было и в 1893 г., когда он писал «Герарда» и «Римского-Корсакова». Один Стасов с его «анафемским нюхом», учуял совершавшийся в художнике перелом, замеченный всеми только тогда, когда стали появляться письма Репина из-за границы. Вероятно, и сам Репин, эволюционируя постепенно, изо дня в день, не скоро стал отдавать себе отчет в совершившейся перемене, уверяя Стасова в письмах, что никакой перемены и не было. Поэтому и портрет Римского-Корсакова мог казаться автору не противоречившим его тогдашнему настроению.

Близким к последнему по задаче, поставленной себе художником, был портрет хирурга Е. В. Павлова, 1892 г., выделявшийся на светлом фоне, как скульптура. Но одновременно был написан портрет, в котором Репин вовсе не задавался проблемой объемности, — И. Р. Тарханова. Он — поколенный и изображает популярного петербургского физиолога в мундире военно-медицинского ведомства, читающим лекцию, у кафедры. Он превосходен в своей красочной гамме и по цветовому богатству красивого, смуглого, кавказского типа лица.

Чем дальше, тем больше становится портретов, а с ними и картин, в которых Репина интересует не сюжет, а его исполнение, или, как он сам любит теперь повторять, — не что, а как. Расшифровывая это как, мы видим, что все меньше места в искусстве Репина этой поры уделяется моменту объективности и все более мастерству.

Когда Стасов, подозревая совершающуюся перемену, предостерегает его от опасностей нового пути, Репин отвечает ему:

«Вижу, вы меня совсем не поняли! Вы готовы уже причислить меня к лику тех пошляков-идеалистов, которых теперь так много в нашей аристократии. Они отворачиваются от всякой здоровой правды, от всякого серьезного вопроса жизни. Притворно, фарисейски, театрально млеют перед прилизанностью, пошлостью, называя это изящным… Боже мой! Ведь с этим давно уже счеты сведены. Меня не может тронуть фальшь и идеализм^[136]. Но, переходя к действительной задаче искусства, к поэзии в жизни, к правде пластики, значительности, выразительности^[137] сюжетов, к новизне, самобытности (что мы с вами всегда так ценим), жизненной красоте, — я все же назову и здесь художественным, исходя из принципа — как, а не что».

«Вспомните хотя бы последнюю вещь Ге^[138]. Как что — это вещь вполне замечательная, а как как — это хлам; что вы ни говорите в ее защиту, — не художественно, форма дурная. Я иначе не понимаю»^[139].

Все, что отныне пишет Репин, пишется им с мыслью о «как», в полном соответствии с его публичными выступлениями, беседами в кругу близких и с учениками, в его академической мастерской.

До отъезда за границу он пишет типичный портрет Т. Л. Сухотиной, поколенный, с несколько поднятой кверху головой, мало известный только потому, что он находился в Ясной Поляне. В 1893 г. в Венеции он написал удачный портрет сына, Юрия, стоящего на балконе отеля. Приехав в 1894 г. из Флоренции в Неаполь, он, под впечатлением галереи автопортретов художников во дворце Питти, пишет отличный автопортрет, бывший в собрании О. Д. Левенфельда в Москве, а ныне в Толстовском музее, и интересный по эффекту освещения.

Прекрасен портрет-этюд Л. И. Шестаковой, написанный в четыре сеанса весною 1895 г. и находящийся в Русском музее. Славный кусок настоящей живописи, показывающий, как умел Репин писать, когда думал только о качестве живописи, о высоте исполнения, о передаче жизненного трепета данного лица.

В том же году написан портрет виолончелиста А. В. Вержбиловича^[140], на котором можно наглядно демонстрировать происшедшую с Репиным перемену, ибо по внешнему виду и, казалось бы, заданию он ничем не отличается от портретов Спасовича и хирурга Павлова. Но посмотрите, как он широко написан, как свободно и живописно вылеплена голова, как единым махом очерчен силуэт фигуры, с скрещенными руками, и как обобщенно взяты складки сюртука. Репин довольствуется намеками там, где раньше усердно доделывал и жестоко переделывал. Вспоминаются его же прекрасные слова о «недоделанности» веласкесовских портретов, сохранившей им свежесть до наших дней.

Еще свободнее, с еще большим мастерством написан портрет Н. П. Головиной, 1896 г., в Русском музее; он принадлежит к 5–6 лучшим светским портретам, когда-либо написанным Репиным. Как нельзя более удачно выбран поворот в профиль и найдено красивое соотношение розового платья с матовой кожей хорошо вылепленного, хотя и на полном свету, лица.

К этой же живописной серии принадлежат и портреты А. Ф. Кони, в Третьяковской галерее, С. М. Волконского^[141], Максима Горького, в Русском музее, этюдного характера (оба 1899 г.) и И. И. Толстого на диване, с книгой в руке, долго работанный, но свежий и деликатный по живописи.

Сюда же надо отнести и ряд семейных портретов: Татьяны Ильиничны в красном, разливающей чай^[142] (1892), Надежды Ильиничны, в профиль, поколенный^[143] (1895), три портрета Веры Ильиничны (1898) в Здравнёве и один с Надежды Ильиничны, с собакой на берегу реки, там же, а также автопортрет этого же года, бывший в собрании В. Н. Денте. Несколько выделяется среди них очень растянутый в ширину — 2 квадрата — семейный портрет, изображающий столовую, со столом, накрытым скатертью и самоваром на нем. Спереди присела на спинку дивана, обитого ковром, молодая мать (Т. И. Репина), подле нее, на диване, девочка лет трех; за столом сидит, углубившись в чтение, ее муж, офицер, а слева, сзади стоит пожилая няня с годовалым ребенком на руках^[144]. Это целая жанровая картина, написанная прямо с натуры, в легкой, виртуозной технике, очень жизненная по композиции и живописи.

Осенью 1898 г. С. П. Дягилев стал издавать известный журнал «Мир искусства». После того как симпатии Репина к молодому тогдашнему искусству определились с полной ясностью, не было ничего удивительного в том, что Дягилев пригласил его в число сотрудников журнала, и еще менее удивительного было в том, что Репин охотно откликнулся на приглашение быть заодно с Серовым, Врубелем, Александром Бенуа, Сомовым, Малявиным. Репину был посвящен целый номер журнала.

Стасов подбил своего приятеля Н. П. Собко на издание художественного журнала «Искусство и художественная промышленность», задуманного как антипод «Мира искусства»; в оглобли этого нового журнала сам Стасов впрягивался коренником. Разгорелась война, окончившаяся, впрочем, быстро и неожиданно: выведенный из себя насмешливыми и бранными заметками «Мира искусства» против Владимира Маковского, Верещагина и других художников старого направления, Репин заявил о своем выходе из сотрудников журнала. После долгих уговоров он, однако, согласился остаться при условии напечатания заявления от редакции, что сотрудники «Мира искусства» «отнюдь не считаются принадлежащими к составу редакции, а потому ответственность за ведение как литературной, так и художественной части на них лежать не может». Такое заявление и было напечатано. Однако новые «назойливые выходки в том же роде», по словам Репина, заставили его «вторично и бесповоротно устраниться от всякого участия в журнале».

Пришло время торжествовать Стасову: они встретились, обнялись и стали снова друзьями. Стасов, по обыкновению, затевает серию громоподобных статей против «декадентов и декадентства». Репин сконфуженно его отговаривает:

«…Вы меня даже рассмешили вашим письмом. Вы похожи на Драгомирова, кот[орый] двинул к Киевскому университету грозное войско в боевом порядке, расставил артиллерию и послал кавалерию рекогносцировать, и ждал неприятеля… И право, не стоит вам стрелять по этим воробьям из ваших грозных мортир»^[145].

Репин бодр, жизнерадостен, как в юные годы, но с Стасовым он далеко не в одном лагере. Он пишет ему в июле 1899 г., после того как тот оправился от серьезной болезни^[146]:

«Я с большой радостью гляжу на вас, с тех пор как вы поздоровели. Вы все тот же. Та же кипучая натура, та же жажда новизны, деятельности, тот же упругий змей прогресса жалит вас в самое сердце и так же часто. Прекрасно, дай бог еще на многие годы!

Должен вам сказать и о себе то же самое: я все тот же, как помню себя. И несмотря на то, что меня многие, с вашей легкой руки, то хоронили, то воскрешали, то упрекали в разных эволюциях, то в отступничествах, то в покаяниях, я ничего не понимаю в этих внимательных исследованиях моей личности. Я все так же, как в самой ранней юности, люблю свет, люблю истину, люблю добро и красоту, как самые лучшие дары нашей жизни. И особенно искусство! И искусство я люблю больше добродетели, больше, чем людей, чем близких, чем друзей, больше, чем всякое счастье и радости жизни нашей. Люблю тайно, ревниво, как старый пьяница, неизлечимо… Где бы я ни был, чем бы ни развлекался, кем бы я ни восхищался, чем бы ни наслаждался… Оно всегда и везде в моей голове, в моем сердце, в моих желаниях, лучших, сокровеннейших. Часы утра, кот[орые] я посвящаю ему, — лучшие часы моей жизни. И радости и горести — радости до счастья, горести до смерти — все в этих часах, кот[орые] лучами освещают или омрачают все [прочие] эпизоды моей жизни.

Вот почему Париж или Парголово, Мадрид или Москва — все второстепенно по важности в моей жизни — важно утро от 9 до 12 перед картиной…

И я готов за Некрасовым повторить: „Чтó друзья?…“ и т. д., „Чтó враги. Пусть клевещут язвительно“ и т. д.…!»^[147]

На почве коренного различия их взглядов на искусство временами происходят забавные недоразумения. Прочитав статью Стасова о Малявине «Счастливое открытие», Репин с нескрываемой радостью ибо он побаивался, поймет ли тот Малявина, пишет ему:

«Малявину сыгран туш маститым виртуозом-солистом; ему спета ария могучим голосом опытного артиста! Какой еще ему награды!»

«Да, ваше открытие счастливое. А что же это вы ни слова не сказали про его портреты[?] В этих простых мужиках, запечатленных кистью Малявина, столько истинного благородства человеческой души, которая уцелела еще в отдаленных от центра местностях»^[148]. На этом письме сделана пометка синим карандашом, рукою Стасова: «По поводу декадентской картины Малявина, которую я выбранил, а Репин принял за похвалы».

Они сошлись только на почве общей вражды к Дягилеву, но в то время как для Репина Малявин — отрадное, яркое явление, которое надо всячески приветствовать, для Стасова он такой же выродок и декадент, как все, «иже с ним», Дягилевым. Но с Стасовым он более не спорит, оба друга всячески стараются избегать тех подводных камней, о которые столько раз разбивалась эта дружба. Оба кое-что не договаривают, кое-что смягчают и всеми способами оберегают целость наконец-то наладившихся отношений.

Репин давно уже не писал портрета Стасова. Последним был портрет в палевой рубахе, писанный летом 1893 г. и принадлежащий Харьковскому музею^[149]. Он должен быть причислен к группе живописных портретов той поры. Репину опять хочется писать Стасова, но на этот раз — в шубе и шапке, о чем он не раз подумывал. Он поделился с ним своей мыслью, на что Стасов ответил, что Репин писал его однажды во время его весны (портрет апреля 1873 г.) и потом во время его лета (июнь 1883 г. в Дрездене и в палевой рубахе 1893 г.), а потому не для чего писать его нынче, во время его зимы и в шубе^[150].

На это Репин отвечает: «Из вашего же письма, Владимир Васильевич, ясно, что портрет ваш в шубе необходим».

«Да, это ваша зимняя пора, и Вы, кстати, собираетесь ударить морозом в дягилевскую Кº. Отложимте же на неделю — до той среды. Теперь мастерская починяется и, авось, она будет готова через нед[елю]»^[151].

В то время Репин имел уже мастерскую в Академии художеств, специально для него оборудованную еще в 1894 г., но сгоревшую во время пожара, вспыхнувшего зимой 1899/1900 г.^[152] Сеанс был Репиным опять отложен, сначала на 22 марта, потом на 1 мая с оговоркой: «А портрет ваш в шапке и шубе мне очень хочется писать…»^[153] «Не прислать ли мне за вашей шубой? — прибавляет Репин. — Если будет тепло, то вам неудобно ездить и ходить в ней»^[154]. Портрет был написан в первых числах мая. Это известный портрет Русского музея, этюдно, широко проложенный, но несколько однообразный по живописи и излишне смазанный по форме.

К этим же годам относится ряд исключительно удавшихся женских портретов: темперный — Третьяковской галереи, изображающий девушку с наклоненной головой в полутоне (1900), масляный — Н. И. Репиной, под зонтиком, в шляпке, на солнце, перешедший из Остроуховского собрания в Третьяковскую галерею (1901), и, наконец, А. П. Боткиной, сделанный разноцветными карандашами и пастелью (1901)^[155]. Последний — быть может, самый тонкий из женских портретов Репина вообще. Помимо удачной характеристики, он отличается неожиданным для Репина изяществом фактуры. Когда он появился на XXX Передвижной выставке 1902 г. (с 1895 г. Репин снова стал здесь выставлять, но уже только в качестве экспонента, не желая вступать в члены), представители самых левых, по тогдашней мерке, течений приветствовали его как произведение, свидетельствовавшее о неувядаемой свежести и юности почти шестидесятилетнего мастера. Эта вещь производила впечатление лучшей и самой современной среди всего того, что тогда появилось нового на петербургских выставках.

Из хороших, но менее захватывающих портретов той же поры надо назвать — Т. И. Филиппова, за письменным столом, поколенный (1899, Русский музей), поэта В. Л. Величко (1901) и композитора А. К. Лядова (1902, Русский музей). Мало удачен портрет П. М. Третьякова, написанный в 1901 г. по заказу Совета Третьяковской галереи после смерти ее основателя. Имея в своем распоряжении только свой старый портрет 1883 г., Репин написал миниатюрный этюд с тогдашнего хранителя Галереи Е. М. Хруслова, на фоне одной из галерейных зал. Из портрета и этюда он скомбинировал известный портрет. Во время революции на рынке появился этюд, оказавшийся во много раз выше большого портрета, тупого в цвете и неприятного по фактуре.

Не очень удались Репину и портреты, писанные им с Леонида Андреева — в белой и красной рубахах. Первый был в собрании И. У. Матвеева (1904), ныне в Третьяковской галерее, второй — в Цветковской галерее (1905)^[156]. Написанные этюдно и свободно, они не блещут характеристикой и как-то пустоваты. Корректен и деловой портрет А. Д. Зиновьева (1904).

Зато совершенно блестящи два портрета С. Ю. Витте, 1903 г., — в мундире (Третьяковская галерея) и в светлом костюме (Русский музей). По безупречности и удаче они ровня портрету А. П. Боткиной: такое же изумительное мастерство при кажущейся легкости исполнения. Словно без малейших усилий, шутя и играя, исполнены они оба. И то же изящество фактуры.

Такой же свежестью отличался появившийся на XXXIV Передвижной 1906 г. портрет Юрия Репина, писанный в 1905 г. на воздухе, зимою, на снегу. От этого миниатюрного холста, деликатно и тонко выписанного, дышало морозным днем. Несмотря на дробное письмо, вещь ничуть не была засушена, и была внимательно рассматриваема и изучаема художественной молодежью.

Помню, при появлении таких портретов у многих из нас было чувство, что еще рано хоронить Репина, как иным казалось, что он еще может поразить чем-нибудь неожиданным, если только попадет на то, что сродни его гигантскому, все еще неоскудевавшему дарованию. Правда, бывали минуты, когда эта надежда подвергалась невольным сомнениям. Это случалось при виде картинок и эскизов дешевого пошиба, либо у самого Репина в мастерской, либо у кого-нибудь из коллекционеров дурного вкуса, всячески нахваливавших Репину ту или другую, едва набросанную вещь и убеждавших ее продать. Репин соблазнялся и продавал то, чего никак не следовало выпускать из мастерской, даже больше — что надо было уничтожить. Сюда относятся все его опыты еще и еще раз испробовать свои силы в так называемом историческом и историко-религиозном жанре, как мы знаем абсолютно ему не дававшемся. И вот великан, не имеющий соперников в своей области, он здесь бессилен, как ученик, и способен иногда на дешевенькие и пошлые иллюстрации.

Этих «грехов» не следовало бы и называть в книге, призванной воскресить в памяти людей уходящих и еще более в сердцах идущих им на смену образ великого мастера вчерашнего дня. Но так как эта книга не есть панегирик, а лишь документ, то в видах беспристрастия и они должны найти здесь место. Вот они: «Кузьма Минин в Нижнем Новгороде» (1894, была в Цветковской галерее)^[157]; все эскизы к «Царской охоте» Кутепова, для которой такие чудесные вещи сделал Серов: «Боярин Федор Никитич Романов в заточении» (1895, был собрании Н. Д. Ермакова); «Гефсиманская ночь» (собрание С. Н. Худякова); «Голгофа» (1896, Киевский гос. музей русского искусства), «Если все, то не я» (1896, Третьяковская галерея). Непонятно, чем эта вещь соблазнила Третьякова? Лишь изредка Репину удавались такие мастерские вещи, как «Гайдамаки», 1898 г. (Музей революции в Москве).

Дурные вещи обладают способностью заражать даже хорошие затеи, и вот Репин, силач в современном бытовом жанре, пишет ряд эскизов-картинок, не делающих ему чести, хотя и приводивших в умиление выставочную публику и выхватывавшихся любителями-снобами прямо с мольберта, сырыми. Таковы: «После венца» и «Юбилейный тост» (1894, собрание Н. Д. Ермакова, ныне в Русском музее)^[158]. Но самым большим провалом этого времени является огромная картина «Иди за мною, сатано!» (1901, ныне в Харьковском музее), написанная на тему искушения Христа в пустыне. Она изображает Христа, стоящего на вершине горы, в прямой, вытянутой и мало говорящей позе. Сзади него, в стелющемся от подземных огней дыму, виднеется фигура дьявола — толстого, женоподобного, с отвислыми грудями и огненными глазами. Тон картины — сиренево-лиловый, не без влияния палитры Врубеля.

Картина и тогда вызывала недоумение и досаду за Репина и сейчас не радует. Лучше, если бы в сверкающем репинском венке ее не было.

Среди картин конца 90-х и начала 900-х годов ярким пламенем горит только одна вещь — так называемая «1-я дуэль», которой автор вскоре дал несколько напыщенное название: «Простите!» Это знаменитая «Дуэль» 1896 г., прославившая имя Репина в Италии, где она появилась на Венецианской выставке того же года, чтобы вскоре навеки сгинуть в собрании некоей Кармен Тиранти в Ницце. Я видел картину в Венеции и помню испытанную мною гордость при виде фантастического успеха этого произведения русского художника в Италии. Перед картиной вечно стояла толпа, через которую трудно было протискаться.

Репин на этот раз попал на свою тему, насыщенную психологическим содержанием. Раненный на дуэли юноша-офицер, распростертый на траве, быть может, уже обреченный, протягивает руку своему противнику. Но этот не торжествует; он сам сражен случившимся, подавлен, смятен и отвернулся, еле сдерживая рыдания, когда с уст побежденного срывается: «Простите!» Стоящий справа офицер также отвернулся, чтобы скрыть слезы, и тянется за платком в задний карман кителя. Другой офицер, стоящий сзади раненого, уже достал платок и в волнении наклоняется, впиваясь глазами в друга. Безучастны только секунданты победителя и юноша, стоящий сзади всех. Военные врачи заняты своим делом.

Что это? Конечно, мелодрама, самая чистокровная, ярко выраженная. Но и мелодрамы волнуют, вызывают слезы. Репинская мелодрама несказанно волновала экспансивную итальянскую публику. Я и сам ощущал на себе действие этого впечатляющего, волнующего зрелища, ибо картина Репина была настоящим зрелищем, — до того реально, жизненно, почти стереоскопически иллюзорно была передана эта поистине потрясающая сцена. И репинское «не что, а как» сыграло здесь решающую роль.

Действие происходит на опушке леса, рано утром, при восходе солнца; оранжевый луч, прорвавшийся из-за деревьев, предполагаемых на месте зрителя, позолотил стволы и тронул местами листву, оставляя в тени всю группу, окружающую раненого, задев только дальнего секунданта на левом конце картины и траву возле него. Луч солнца был так замечательно передан, что о нем долго еще говорили итальянские художники, как о «свете Репина» — «Il luce di Repin». Действительно, то необыкновенное чувство природы, которое вложено Репиным в «Дуэль», заглушает все «но», приводя их к молчанию. Возражения, умные слова, сама логика куда-то, перед чем-то отступают, отскакивая от этого торжества изображения, силы передачи природы и жизни.

Стасов, бывший тогда в полном разрыве с Репиным и ослепленный своей враждой с ним, не понял этого главного достоинства произведения — его высочайшего качества, и когда вещь появилась в декабре 1896 г. на «Выставке опытов художественного творчества», вместе с 33 другими его эскизами, он разразился статьей, в которой раскритиковал всю сцену с точки зрения психологии действующих лиц, находя в ней ряд нонсенсов и отказываясь видеть в ней картину. Репин горько жаловался на своего бывшего друга в письме к Е. П. Антокольской, из Италии:

«Благодарю вас за вырезку из „Новостей“. Вы очень добры ко мне; но неужели же вы не видите, как В[ладимир] В[асильевич] относится ко мне? Я не считал никогда свою „Дуэль“ картиной — это эскиз, и италианец совершенно прав в оценке ее технических качеств; он также прав, говоря о ее достоинствах — впечатлении. Это есть, и иначе этот эскиз не был бы так замечен. Но посмотрите, что делает ваш друг: он старался перековеркать и уничтожить все главное. По своей умышленной слепоте он не замечает сути картинки, которая так ясна всем. „Психология лиц и поз так проницательна и так объективна, без чего бы то ни было „на показ“, действие так сильно и верно в своей современной точности и передано с такой непосредственной ясностью, что очень легко забываешь спешную технику“, — пишет неведомый мне Энрико Товец. Зато бывший друг спешит ее забросать грязью (как это тактично при этом случае — картинку в России мало кто и видел). „Почти все действующие лица глядят врозь, кто туда, кто сюда, кто направо, кто налево, кто на зрителя (никто не гляд[ит] на зрителя) и никто на самого умирающего (умышленная ложь — двое глядят на умирающего)“ — следует длинное назидание, что должно быть в композиции по указу нашего генерала, и его глумление, вроде: „нет, куда! и доктор в очках глядит в сторону, на нас, зрителей“ (а он на мгновенье взглянул на противника; он вовсе не ощупывает пульс и поддерживает раненого для перевязки)»^[159].

Третьяков, упустивший приобрести эту вещь на выставке эскизов, бывшей в декабре-январе 1896–1897 гг., после шума, вызванного ею, непременно хотел приобрести хотя бы вариант ее, бывший на той же выставке. Этот слабый, не идущий ни в какое сравнение с тем, эскиз он и купил. Здесь драмы нет, а есть только чисто внешнее изображение эпизода, ни с какой стороны не варьирующее венецианской картины: на «2-й дуэли» раненый еще не упал, а стоит, поддерживаемый тремя офицерами. К этой группе спешит справа врач, а совсем у правого края эскиза видна фигура победителя, отвернувшегося с злым лицом.

Хотя в мастерской Репина многим приходилось уже огорчаться при виде его слабых вещей, но когда он очистил все углы мастерской, выкинув на эскизную выставку и тем самым на рынок 34 картины, среди которых, кроме «1-й дуэли», не было ничего достойного его имени, то вера в него поколебалась даже у друзей. Ничтожество большинства этих эскизов налагало печать дешевки даже на нее, почему картина и прошла в России незамеченной. В самом деле, тут-то и появились впервые «Минин», «Выбор невесты», «Филарет в заключении», «Если все, то не я», «Гефсиманская ночь», «Я вас люблю» (жанр в духе В. Маковского), «Венчание», «За здоровье юбиляра», «Дон Жуан и донна Анна», «Встреча Данте с Беатриче» и т. п.

Но те, кто не были на этой выставке, а видели «Дуэль» впервые в Венеции, не отказывались от надежды увидеть еще у Репина произведение большого размаха, способное восстановить его былую репутацию величайшего русского мастера. И они не обманулись: через несколько лет Репин принял правительственный заказ написать торжественное заседание Государственного совета по случаю имевшего исполниться столетнего юбилея со дня его основания.

Репин не сразу дал согласие, а пошел на очередное заседание Совета в Мариинский дворец, чтобы посмотреть обстановку и увидеть, сможет ли он загореться творческим желанием. Вид огромного зала со множеством старцев в мундирах, гражданских и военных, сверкание золота и серебра, шитья, звезд и разноцветных лент зажгло в нем художественный огонь. Репин дал свое согласие и приступил к подготовительным работам^[160].

Прежде всего он написал несколько этюдов с зала заседаний, подготовив широко проложенный этюд для будущего эскиза, который он имел в виду написать прямо с натуры с выбранной заранее точки. В день заседания он занимал уже свое место за мольбертом и вписал в течение недолгого времени, пока оно продолжалось, всех сидевших за столом президиума членов царской фамилии и министров, а затем и членов Государственного совета, рассевшихся в амфитеатре. С ним был «кодак». Он в первый раз в жизни снимал, не умея фотографировать, и Н. Б. Нордман перед самым заседанием показала ему, как надо действовать аппаратом. Снимок вышел, однако, достаточно пригодным.

Эскиз был утвержден, и Репин принялся за картину. Эскиз находится сейчас в Русском музее. Этот небольшой холст, в 40 сантиметров вышины и 88 ширины, — один из величайших шедевров всего репинского искусства. Уместить столько фигур на этом ничтожном пространстве, успеть их сделать в течение столь краткого времени, притом сделать так, что вы каждого узнаете, да еще дать главным из них блестящую характеристику — это подвиг, прямое волшебство кисти.

Правда, многие лица только намечены, но намечены по-репински, т. е. так, что они по остроте выражения могут поспорить с иным долго работанным портретом. Справившись с таким неподражаемым мастерством с задачей характеристики, он с не меньшей легкостью одолел и задачу цвета: и по живописи и по колориту это одно из наибольших достижений Репина. Пестрота всей обстановки: малиново-красной обивки кресел, красных, синих, голубых лент, сверкающих звезд, эполет, шитых золотом мундиров — все это он сумел колористически согласовать, объединить в общую чудесную гамму, заставив особенно красиво звучать в этих аккордах голубые андреевские ленты за председательским столом.

В самой картине это получилось далеко не так пленительно по колориту. Ее он писал уже не один, а с помощниками, своими учениками: Б. М. Кустодиевым… и И. С. Куликовым, подготовлявшими большой холст и писавшими целые части картины, один — на левой стороне, другой — на правой. Весь центр написан Репиным единолично, и он проходил своей рукой по всей картине, снизу до верху и слева направо. Уступая по тонкости эскизу, картина тем не менее должна быть признана замечательным произведением, в области же заказного, официального искусства с нею едва ли может соперничать какая-либо другая аналогичная картина любого европейского художника.

Когда картина была окончена и выставлена для обозрения в Мариинском дворце, огромное большинство посетителей приняло ее как некое бесстрастное, объективное изображение торжественного заседания. Так отнеслись к ней и сами сановники, изображенные на картине. Лишь немногие поняли скрытую в ней обличительную тенденцию автора, изрядно поглумившегося над всем этим раззолоченным чиновным людом, который и не подозревал иронии художника-разночинца. Чего стоит одна шеренга великокняжеских кукол с царем в центре или ханжеская фигура «обер-прокурора святейшего синода» Победоносцева, молитвенно скрестившего руки, или умная, лукавая голова Витте, или жирная туша Игнатьева! Кроме нескольких ярких характеристик главнейших бюрократов, большинство их, при полном портретном сходстве, дано в виде общей безличной массы украшенных лентами и звездами «действительных тайных советников», серых, тупых, раболепных.

Один Победоносцев, как кажется, разгадал сатирический уклон картины, неодобрительно качал головой при ее осмотре и в особенности был недоволен трактовкой своей собственной персоны.

Для своей картины Репин сделал множество портретов, писанных в этюдном характере. Для них сановники сидели, каждый на своем обычном месте, в зале заседания. Приходили то в одиночку, то вдвоем и даже втроем, что было важно для верности цветовых отношений. Отдельные портретные этюды принадлежат к лучшему, что сделано Репиным по силе выразительности и чисто живописному размаху.

Заказ был принят Репиным в апреле 1901 г., окончена была картина в декабре 1903 г. В начале января 1904 г. она была на несколько дней выставлена для публичного обозрения на месте, для которого была предназначена, в полутени, на стене зала, соседнего с залом заседания. В настоящее время она находится в ленинградском Музее революции^[161] [ныне картина в экспозиции Гос. Русского музея].

«Заседание Государственного совета» и связанная с ним серия портретов были последним великим созданием Репина. После них он действительно медленно, но верно начинает склоняться «в долину». Когда он в 1894 г. с горечью, но не без скрытой надежды, восклицал: «Хотя бы что-нибудь для сносного финала удалось сделать!» — он после нескольких десятков ничтожных пустяков и прямых пошлостей вдруг снова развернулся с небывалым блеском и силой. Но за этой последней сверкающей вспышкой настали годы немощи и увядания.

Окончив портрет Стасова в шубе, Репин уехал вместе с последним в Париж, на Всемирную выставку 1900 г. Здесь он познакомился с Натальей Борисовной Нордман, писательницей, выступавшей в литературе под псевдонимом Северовой^[162]. Они быстро сошлись во взглядах и очень сблизились. Наталья Борисовна имела в Куоккала, в Финляндии, дачу, которую предоставила в полное распоряжение Репина. Бросив академическую мастерскую, он вскоре там поселился, оставшись здесь до дня смерти. Наталья Борисовна была его верным, интимным другом до 1912 г., когда она больная, уехала в Италию, где вскоре умерла. Дача эта, названная Северовой «Пенатами», сыграла большую роль в течение последних 30 лет жизни художника. Об этом его периоде, о гостеприимстве Репина и последней подруге, о их вегетарианстве, о танцах под граммофон, как полезном виде гимнастики, и о тысяче других полезных, гигиенических и приятных вещей жизненного уклада в «Пенатах» в свое время [так] много говорилось и писалось, что одной этой эпохе жизни Репина можно было бы посвятить целую книгу. Увы, — только жизни, но уже не искусству, которое, начиная примерно с 1905 г., обозначает явный упадок, из года в год увеличивающийся.

Этот упадок творческих сил обычно связывали с болезнью правой руки Репина, которая около этого времени стала сохнуть. Художник начал приучаться писать левой рукой, что вначале давалось ему с трудом. Но упадок выражался скорее в самой концепции новых картин, нежели в оскудении техники.

Само собой разумеется, что и в эти годы выпадали счастливые творческие часы, когда в обширной мастерской, построенной Репиным наверху дачи, удавались отдельные этюды и даже портреты. Но большинство вышедших отсюда холстов носит печать глубокого упадка.

Весьма типичным и показательным в этом смысле является известная картина, вернее этюд, бывшей Цветковской галереи — «Гайдамак», написанный в 1902 г., т. е. еще в эпоху «Государственного совета». А между тем в нем налицо уже те черты, с которыми мы вскоре встретимся почти во всех его больших и малых работах: необычайная поверхностность, приблизительность формы, дряблость, довольство первым попавшимся цветом, без какой-либо попытки глубоких исканий. Все вещи написаны с темпераментом — об объективизме давно уже нет и помину, — они неизменно живописны, но все это уже одна видимость, все — лишь на поверхности: за этими лихими мазками, темпераментным письмом, кажущейся крепостью формы, уже нет ничего — одна пустота. Похоже на роскошный расписной ларь, солидный и тяжелый с виду, таящий внутри заманчивые дары, но вы подходите ближе, стучите пальцем — он звенит, он из жести, и в нем пусто.

В 1903 г. Репину еще удается написать картину, наделавшую немало шума — «Какой простор!» Она непонятна без комментариев — и это бы еще ничего, но она плоха по живописи и нелепа по композиции. И сколько бы ни уверял Репин, что он сам видел эту сцену в действительности, убедить он в этом никого не мог. Да и не к чему было убеждать: картина должна действовать сама собою, ей одной присущими средствами, методами, логикой.

Но все это было еще до окончательного перелома, наступившего лишь несколько лет спустя. В 1905–1907 годах он пишет большую картину на тему «17 октября», изображающую ликование на улице в день объявления знаменитого манифеста. Студенты, гимназисты, курсистки, представители интеллигенции — среди них все узнавали Венгерова и Стасова — огромная толпа дефилирует с пением революционных песен.

Картина не могла быть выставлена своевременно, появилась только на XLI Передвижной 1912 г. и датирована 1911 г., когда Репин кое-что в ней еще прописал. Нет никакой надобности описывать это немощное во всех отношениях произведение, которое больно видеть в списке репинских.

К сожалению, оно оказалось не единственным; за ним последовали: «Черноморская вольница», 1908 г., «Самосожжение Гоголя» и «Сыноубийца», 1909 г., «15-летний Пушкин, читающий свою поэму „Воспоминания в Царском селе“», и «Пушкин на набережной Невы», 1911 г., «Поединок» (или «3-я дуэль»), 1913 г.^[163]

Даже лучшая из этих картин — Гоголь, сжигающий рукопись второй части «Мертвых душ», — произведение второстепенного художника, попытавшегося сделать нечто сильное, «под Репина эпохи расцвета», но с задачей не справившегося. Об остальных картинах и говорить нечего: их не заметили бы ни на одной выставке, если бы под ними не стояло столь громкое некогда имя.

Только в ряде портретов Репину еще удается сохранить какую-то часть положительного, но и то лишь в смысле документальном. Так, неплохо, что Репин успел написать еще дважды Льва Толстого в Ясной Поляне, один раз в 1907 г., вместе с Софьей Андреевной, за столом^[164], и в другой — в 1909 г. в красном кресле. В первом случилось то, чего с Репиным прежде никогда не происходило: стол с книгами, чашкой, вазой с цветами написан лучше голов Толстых. Правда, голова Толстого, переписанная в 1911 г., сделана вся от себя. Неприятен и последний портрет, исполненный в дряблой, трепаной манере и фальшивый в цвете.

Что же говорить о таких «посмертных» портретах, как менделеевский, Цветковской галереи, 1907 г., с головой, не связанной с туловищем, а просто приставленной к пиджаку, с плохо нарисованными руками и опять лучше — ибо с натуры — написанными предметами на столе.

Но худшим из всех надо признать тот портрет, который был ему заказан в 1912 г. московским литературно-художественным кружком и который назван автором «Толстой, отрешившийся от земной жизни».

Из известных, менее слабых портретов надо назвать еще — И. Е. Цветкова (1907), Н. А. Морозова (1910). Лучшие портреты — В. Г. Короленко (1912), красивый по серебряной гамме, и акад. В. Н. Бехтерева (1913). Некоторые Репину удавались, напоминая старые. К ним относятся портрет К. И. Чуковского, два миниатюрных портрета — поэта С. Л. Городецкого с женой (1914) и В. В. Битнера (1912), большой портрет углем И. С. Остроухова (1913) и мастерски проложенный, в какой-нибудь час-полтора портрет М. Т. Соловьева (1913).

Во время войны пошли уже «короли Альберты» — композиции по фотографиям, и патриотические, вроде «В атаку за сестрой» (1916), а в 1917 г. даже такие: «Быдло империализма» (искаженный вариант «Бурлаков») и «Дезертир». В том же году он пишет портрет пресловутого Керенского (Музей революции в Москве), сбитый по форме и слабый по живописи, ибо на три четверти писанный без натуры.

24 ноября 1917 г. в Петербурге, в фойе Михайловского театра был отпразднован 45-летний юбилей художественной деятельности Репина, после чего художник уехал в Куокалла и никогда не возвращался на свою родину.

С тех пор он работал много, до последних лет жизни, но мне почти не пришлось видеть его произведений зарубежной поры^[165]. Известно только, что в последние 15 лет он, некогда атеист, издевавшийся над религией, стал сам религиозным, постоянно ходил в русскую церковь Куокалла и пел на клиросе. Из немногих работ этого времени, попавших в Советский Союз, — портрет академика И. П. Павлова, написанный в 1924 г., решительно не плох: отлично схвачен характер, покоряет его смелая, уверенная манера. Пустоты портретов 1910-х годов в нем не заметно.

Говорят, что несравненно выше этого другой портрет того же года — местного священника, с которым Репин сдружился. Видевшие его отзываются о нем с восторгом, называя шедевром.

Бывший на выставке 1936 г. портрет И. В. Воинова, 1925 г. — невысокого качества. Совсем немощна в техническом отношении картина «Солоха», 1925. Скончался Репин 29 сентября 1930 г. в кругу своих детей, внуков и правнуков.

По общепринятому мнению, Репин отличался чрезвычайной неустойчивостью своих политических убеждений и изменчивостью суждений об искусстве. У него будто бы ни в чем не было твердого «верую», за которое он сражался бы в течение всей своей жизни. Это естественно приводило к выводу о поверхностности его натуры, об отсутствии продуманности и глубины во взглядах на самые животрепещущие вопросы жизни и творчества. Но особенно распространено мнение о Репине, как о человеке лукавом и фальшивом. С легкой руки Буренина за ним надолго установилась кличка «лукавого мужичонки».

Приговор достаточно суровый, тем более, что он считался и до сих пор считается не подлежащим оспариванию, доказанным «фактами».

Но какие факты? Где они? Читатель успел, конечно, заметить, что настоящая книга о Репине построена исключительно на документах: их скорее слишком много, нежели недостаточно. Автор старался по возможности рассказывать не своими словами, а словами писем и воспоминаний самого Репина. Имея в руках такой гигантский материал, как репинские письма, которых ему посчастливилось разыскать не одну тысячу, он имел возможность проследить отношение Репина к одному и тому же событию, человеку, мысли по двум-трем и даже пяти письмам, одновременно посланным им разным корреспондентам.

Ни в одном из них ни следа вероломства, фальши — все они, напротив, весьма красноречиво опровергают ходячее мнение о ветренности Репина, — политической и художественной. Уж если было бы налицо лукавство, то в этих письмах, обращенных одновременно и к другу и к врагу данного человека, оно было бы предательски вскрыто. Если бы было разное отношение к разным корреспондентам в зависимости от их социального положения и влияния, это также сказалось бы в резкой форме. Однако нигде этого нет, Репин не боится говорить правду в глаза ни своему брату-художнику, ни вельможам или магнатам капитала. Он одинаков со всеми.

Мы видели выше, как он отчитал П. М. Третьякова за предложение написать для его Галереи портрет Каткова. Мы знаем его уничтожающий отзыв о Владимире, мы помним его возмущение монастырскими симпатиями Достоевского, пусть гения, но нестерпимого черносотенца.

Когда, после смерти Достоевского, московские художники подписывали воззвание, составленное Виктором Васнецовым и предназначенное для опубликования в газетах, Репин из чувства товарищества, после некоторых колебаний, подписал его, но тут же счел долгом сообщить свое мнение по этому поводу Крамскому.

«Признаюсь вам откровенно, я не совсем согласен со смыслом этого письма нашего. Достоевский — великий талант, художественный, глубокий мыслитель, горячая душа; но он надорванный человек, сломанный, убоявшийся смелости жизненных вопросов человеческих и обратившийся вспять. (Чему же учиться у такого человека? Тому, что идеал — монастырь? От них бо выйдет спасение земли русской). А знания человеческие суть продукт дьявола и порождают скептических Иванов Карамазовых, мерзейших Ракитиных да гомункулообразных Смердяковых. То ли дело люди верящие. Например Алеша Карам[азов] и даже Дмитрий, несмотря на все свое безобразие, разнузданность, пользуется полною симпатией автора, как и Грушенька. И потом… эти вечные грубые уколы полякам? Эт[а] ненависть к Западу? Глумление над католичеством и прославление православия? Поповское карание атеизма и неразрывной якобы с ним всеобщей деморализации..?»^[171].

А какое негодование возбудил в Репине знаменитый циркуляр о «кухаркиных детях», 1887 г.

«Да, великолепный в мире колокол молчит; он испорчен падением и звонить не может. (Воображаю, как бы он заревел!) И многочисленнейший русский народ молчит; он получил пощечину, как в крепостные годы было, и молчит. Официально объявлено, что наши кучера, повара, кухарки — подлый народ, и на детях их лежит уже проклятие париев. И весь народ, для которого кучера и пр. уже высокопросвещенные люди, весь этот многочисленный и сильнейший народ молчит. И он испорчен падением, и он падал несколько раз с высоты свободных дум, на которую его не раз подымали вожаки. Он растрескался и ослабел. Паскудные, фальшивые нахальники, вроде Каткова и Победоносцева, стараются замазывать щели и уверять в его здоровье, непобедимости… Как на Турцию похоже; как нас неудержимо наши власти ведут по турецкой дорожке?!»^[172].

В 1912 г., уже после того как Репин написал «Заседание Государственного совета», он, встревоженный слухами о предстоявшем тогда новом аресте и заточении шлиссельбуржца Н. А. Морозова, пишет полное отчаянного призыва письмо А. Ф. Кони.

«И мне невыносимо подумать, что его опять в тюрьму… Вся надежда на вас. Вы могучий. Кроме вас, никто не защитит Николая Александровича Морозова. Этот шлиссельбуржский узник (вечный узник) — дитя, ангел доброты и незлобия… Неужели ему опять сидеть и за что?»^[173].

Репин ни в какой мере не был причастен к революции и сочувствовал революционерам не многим более, чем вся мелкобуржуазная интеллигенция, к которой он сам принадлежал.

В доказательство изменчивости художественных взглядов Репина приводят его знаменитые письма из Италии, ниспровергающие великих мастеров и стоящие в противоречии с его же позднейшим восхищением теми же мастерами, с его культом Карла Брюллова. Ту же легкость в смене отношения видели в его нападках на новейшее искусство, потом в признании этого искусства, вплоть до участия на выставках «Мира искусства», и, наконец, в новом расхождении с последним, в проклятии «декадентов». Посмотрим, что говорят документы и факты.

В начале 1875 г. Стасов совершил в отношении Репина бестактность, глубоко огорчившую и возмутившую последнего: не спросив у Репина разрешения, он опубликовал в «Пчеле» его письма из Италии, которыми, путем выдергивания отдельных цитат, хотел создать у читателя впечатление, словно, по мнению Репина, все великие мастера, во главе с Рафаэлем, ничего не стоят. Репин негодовал, собирался писать опровержение, но когда приехавший в Париж Куинджи с восторгом рассказал о впечатлении, произведенном в Петербурге его письмами, он махнул рукой, ограничившись тем, что некоторое время вовсе не писал Стасову.

Но волнение, вызванное итальянскими письмами, не скоро улеглось. Уже вернувшись из заграничной поездки в Россию, Репин в Чугуеве стал наталкиваться то на одну, то на другую статейку, в которых ему доставалось за отрицание великих мастеров. Репин не вытерпел и написал большую статью, посланную им Стасову, с просьбой напечатать в «Новом времени». Статья носила название «В оправдание моих писем В. В. Стасову»^[174].

Репин разъясняет недоразумение, происшедшее с его письмами. Где же он развенчивает стариков? Он превозносит великих мастеров Венеции — Тициана, Веронезе, Тинторетто, он исключительно выделяет Микельанджело. Он говорит, что письма его были — письмами «первого впечатления», посланными еще до того, как он «попал в Галерею Боргезе, действительно замечательную». Если он, пораженный «Моисеем» Микельанджело, со скукой осматривал многочисленные второстепенные римские галереи, то потому, что они действительно наполнены произведениями лживого, нежизненного искусства. «Я и теперь не отказываюсь ни от одного моего слова, напротив, каждое готов защищать», — заявляет в заключение Репин^[175].

Репин просит статью уничтожить, если она окажется не подходящей для печати. Опубликование ее было менее всего наруку Стасову, который и посоветовал Репину отказаться от этой мысли. Он ее, однако, не уничтожил, а приложил к пачке соответствующих репинских писем, где она и сохранилась.

К Рафаэлю Репин никогда не питал влечения, хотя в тех же письмах к Стасову выделяет его фрески в Станцах Ватикана.

В одном из позднейших писем Стасову он точно формулирует свое отношение к Рафаэлю. «Если юношей я высказался вскользь, инстинктивно, против Рафаэля, то и теперь нисколько не могу поколебать своего равнодушия к этому художнику; он развратил национальное итальянское искусство греческими формами, фальшиво понятыми движениями (как и весь Ренессанс развращен этой ложной прививкой к отжившему, хотя и великолепному искусству, национальному), он потерял свой национальный дух, который так цельно действует в самобытных и глубоко национальных образцах Веронеза, Тициана и других художников, не зараженных Ренессансом; сам Микельанджело непоколебим остался. Впрочем Сикстинская мадонна, которую я еще не видал, производит впечатление»^[176].

Однако позднее, попав наконец в Дрезден и увидав Сикстинскую мадонну в оригинале, Репин и к ней остается холоден: эта категория искусства решительно не по нем.

Где же эта возведенная в привычку вечная противоречивость суждений, столь возмущавшая критиков Репина? Правда, он не противоречил себе только в делах серьезных, только в жизненных установках, только в ответственных человеческих приговорах, но в мелочах жизни, но в ее сутолоке и обыденщине он был действительно текуч и непостоянен, был соткан из самых неожиданных и забавных противоречий, поражавших своей ребяческой капризностью. И это потому, что он сам был большим ребенком, бесконечно непосредственным и наивным: глубина переживаний и вескость суждений для Репина столь же типичны, как детскость восприятий и легковесность отношений.

Наделенный страстным темпераментом, горячий и вспыльчивый, он легко отдавался первому впечатлению, произнося суровый приговор или расточая похвалы тому или другому человеку, явлению, но очень скоро, иногда уже через два-три дня, приглядевшись внимательнее и вдумавшись, он признавал долю преувеличения или преуменьшения в своих отзывах и тут же их исправлял. Так, разобравшись в сложной обстановке парижской художественной жизни, он вскоре оценил такие ее явления, как искусство Коро, Эдуарда Манэ и импрессионистов, которых вначале просто не понял и проглядел. А когда значительно позже, увидав в Варшаве выставку польских импрессионистов, он обрушился на них со всей силой своего негодования, то надо сказать, что он был прав: нет ничего более уничтожающего подлинного мастера и подлинное направление, чем бездарные подражатели и эпигоны. А в Варшаве Репин видел именно картины этих эпигонов, превративших здоровые мысли, чувства и приемы французских импрессионистов, в трафарет, в пошлое море не оправданных, а лишь заученных лилово-синих красок.

Но это не значит, что Репин был вообще против того свежего, что в 1890-х годах стало проникать в русскую живопись. Тут он никак не хотел и не мог уступить Стасову, и из всех его расхождений с последним самым решительным и принципиальным было расхождение из-за репинского «тяготения к декадентству». Репин вошел в «Мир искусства», ибо верил в право нового времени создавать новое искусство, и если вскоре он порвал с Дягилевым, то потому, что его взорвало глумление журнала и его сотрудников над деятелями искусства недавнего прошлого. Он видел в этом недостойное мальчишество и озорство, которого просто не мог перенести.

На обвинения в случайности, непоследовательности и поверхностности творчества Репин не раз реагировал отповедью, полной негодования. Особенно характерно письмо, адресованное М. П. Федорову в 1886 г.:

«Каждый раз с выпуском в свет новой вещи своей, я слышу столько противуположных мнений, порицаний, огорчений, советов, сожалений, сравнений с прежними и всевозможных предпочтений, что если бы я и имел страстное желание руководствоваться общественным мнением, или мнением какого-нибудь кружка, или, еще уже, мнением одного какого-нибудь избранного человека, то и тогда, во всех этих случаях, я был бы несчастным, забитым, не попавшим в такт, провинившимся школьником. (Какое жалкое существование!) К счастью моему, я работаю над своими вещами по непосредственному увлечению. Засевшая идея начинает одолевать^[177] меня, не давать покою, манить и завлекать меня своими чарами, и мне тогда ни до чего, ни до кого нет дела. Что станут говорить, будут ли смотреть, будет ли это производить впечатление, плодотворное или вредное, высокоэстетическое или антихудожественное, — обо всем этом я никогда не думал. Даже такой существенный вопрос — будет ли картина продана, понравится ли публике? — никогда не был в состоянии остановить меня. Так что в этом отношении я неисправим, непоследователен и неспециален. В „Художественном журнале“ меня охарактеризовали как ремесленника живописи, которому решительно все равно, что бы ни писать, лишь бы писать. Сегодня он пишет из евангелия, завтра народную сцену на модную идею, потом фантастическую картину из былин, жанр иностранной жизни, этнографическую картину, наконец, тенденциозную газетную корреспонденцию, потом психологический этюд, потом мелодраму либеральную, вдруг из русской истории кровавую сцену и т. д. Никакой последовательности, никакой определенной цели деятельности; все случайно и, конечно, поверхностно…

Не правда ли похожа эта характеристика? Я, впрочем, передаю ее своими словами, но смысл приблизительно таков. Что делать, может быть, судьи и правы, но от себя не уйдешь. Я люблю разнообразие. Пробыв некоторое время под сильным влиянием одной идеи, одной обстановки, одного тона общего настроения, я уже не способен, не могу продолжать в том же роде. Является идея во всех отношениях противуположная, совсем в другой среде, и я уже забываю о прежней. Та мне кажется скучной, хотя далеко не исчерпанной, и я не зарекаюсь (вернуться к ней. Все будет зависеть от случайно ворвавшейся в мою голову какой-нибудь художественной или, может быть, антихудожественной идеи, от которой я не отрешусь ни перед какими бы то ни было приговорами. Да, впрочем, и приговоры так разнообразны!..»^[178].

Блестящую характеристику внутренних противоречий, которыми был вечно одержим Репин в повседневном обиходе и бытовых мелочах, дает Корней Чуковский в своих воспоминаниях. Репин способен был сердечно восхищаться посредственными стихами, дрянною повестью только что вышедшего журнала и скверной картинкой своего ученика, которому он прощал всю полноту его неграмотности. Как верно замечает Чуковский, «вообще такая неумеренность жестов и слов была стилем его поведения. Стоило посмотреть на него рядом с каким-нибудь второстепенным писателем, музыкантом, актером, чтобы понять, до какой степени была велика у него жажда чрезмерно восхищаться людьми: „Это гениальный певец“. „Это гениальная натура“. Кажется, не было дня в его жизни, когда он не считал бы кого-нибудь из своих окружающих гением». Он вообще любил в людях только талант и льнул только к талантам, и слово бездарность было в его устах величайшим ругательством^[179].

И в то же время он нещадно критиковал свои собственные произведения, считая себя «посредственностью» и «бездарностью». А эпитет «бездарность» был в его устах высшей бранью.

«Моя картина все еще стоит у меня на мольберте, и я, как вечно неудовлетворенная посредственность, подгоняю свою старую клячу Россинанта вдогонку кровных рысаков», — писал Репин о себе.

«Разумеется, кляча не выдрессируется (и с большими годами работы) в рысака, и этому никакие колдовства не помогут».

«Трудолюбивая посредственность, много натворившая ошибок», — говорил он о себе.

Или: «Тьма и холод ограничивают даже ограниченностей, вроде меня»^[180].

Но и других художников он не щадил, если замечал, что они «кривляются». Он ненавидел футуристов, браня их на выставках последними словами, не стесняясь их присутствием. И вдруг неожиданно он меняет о ком-нибудь мнение, находя его «все-таки очень талантливым».

Страстный темперамент Репина заставлял его, как мы знаем, не раз порывать с наиболее испытанными друзьями. Но, как все вспыльчивые люди, он был отходчив и всегда первый стремился к примирению, идя с повинной.

Принято думать, что у Репина недостаточно было развито чувство самокритики, что он не видел своих недостатков. Это неверно: едва ли кто-нибудь из русских художников, его современников, относился к себе так строго, так скептически и даже уничижительно, как Репин, вечно терзавшийся сомнениями и вечно неудовлетворенный. После первых же дней каждой выставки он готов был взять ту или другую выставленную картину обратно в мастерскую для новой переработки, и только энергичные усилия товарищей заставляли его отказаться от этой мысли. После закрытия выставки он все же брал уже проданную картину домой и продолжал над нею работать.

Чувство глубокой неудовлетворенности бывало у него не только в годы расцвета и сил, но и в эпоху увядания.

В одной из своих статей о Репине в 1908 г. Чуковский назвал его «гениальным». Прочтя статью, Репин тотчас же шлет ему письмо, горячо протестуя против этого неосторожного применения к его персоне столь ответственного эпитета, «против термина гениальный, гениальность», который был использован даже «на похоронах Тургенева в речах самых горячих поклонников его с большими предосторожностями»^[181].

В 1910 г. тот же Чуковский не в меру превознес репинского «Пушкина». Репин пишет ему:

«Сам я очень огорчен своим Пушкиным. После выставки возьму доводить его до следуемого»^[182].

И в следующем году:

«Хвалам моему „Пушкину“ я не верю: так хочется приняться за него еще раз»^[183].

Непостоянство причинило Репину немало хлопот в его семейной жизни. Он часто признавался, что ему наскучивают слишком долгие привязанности: достаточно года, двух слишком много. И Вера Алексеевна Репина рано почувствовала на себе непостоянство супруга, приведшее к разрыву. Репин сознавал свою вину, стыдился суда товарищей, особенно Крамского, но более всего суда правдивого Третьякова. Однако стать иным он не мог.

Считая себя свободным для новых привязанностей, Репин не склонен был вначале предоставлять свободы и жене, которую продолжал ревновать, как в первые годы супружеской жизни. Особенно он ревновал ее к юному художнику Перову, сыну знаменитого Перова, которому в 1886 г. отказал от дома^[184]. С этого времени между супругами началось охлаждение, бросавшееся в глаза всем близким. Вскоре Репин купил для жены и детей квартиру на Карповке, обеспечив ее пожизненным вкладом в банк.

Новые привязанности чередовались почти ежегодно, отличаясь чрезвычайным разнообразием. Чаще всего это были светские женщины, которых Репин писал. Иногда роман выходил, часто дело обращалось в шутку, но бывали жестокие отпоры и нешуточные страдания.

В 44 года он, как юноша, влюбился в свою ученицу Е. Н. Званцеву, молодую, красивую, умную, сразу отодвинувшую на второй план последнее увлечение Репина, баронессой Икскуль. Ей, видимо, доставляла развлечение эта страсть, и она, либо по неопытности, либо из понятного для девочки тщеславия, недостаточно решительно на нее реагировала. Но сделанные ею попытки охладить пламенного влюбленного только сильнее распалили страсть, и Репин потерял голову, преследуемый в концертах «очаровательным затылком», «классическим профилем», «чудесным голосом низкого тембра».

Когда Званцева попробовала повернуть все в шутку, он с радостью ухватился за этот выход, но неотступно преследовал ее письмами и встречами. После нового отпора он временно отступает, чтобы вскоре вновь воспылать. Он уже, не стесняясь, клянется ей в любви.

«Я кажется опять вас безумно люблю… Не верьте, не верьте. Не отвечайте, не приезжайте».

«Как мне скучно без вас. Я себя презираю, я болен. Надеюсь, скоро выздоровею. Ах, как бы я желал встретить поскорей такую женщину, которая бы вытеснила вас из моего сердца. Да, вы мне укорачиваете жизнь — это плата за мои уроки живописи. Дай бог вам не испытать этих страданий. Будьте счастливы»^[185].

Желая положить этому конец, Званцева перестала ходить к Репину и поступила в мастерскую к П. П. Чистякову. Но Репин и тут не оставляет ее, посылая ей одно письмо за другим.

«Что же, вы правы, работайте у Чистякова. Он был у меня недавно и хвалил ваш этюд. Он — лучший учитель. Я же, право, учить не умею, и если вы бросите совсем мою мастерскую, то, вероятно, только выиграете во времени…»

«Боже мой: я никогда не воображал, что чувство мое к вам вырастет до такой страсти. Я начинаю бояться за себя. Право, еще никогда в моей жизни, никогда никого я не любил так непозволительно, с таким самозабвением. Даже искусство отошло куда-то, и вы, вы — всякую секунду у меня на уме и в сердце. Везде ваш образ… Я испытываю какое-то особенно сладкое чувство повиноваться вам, королева»^[186].

Еще через два года Званцева предложила либо дружбу, либо разлуку. «Дружбы я вообще не признаю, — отвечает Репин, — а между нами считаю ее невозможной. Я выбираю разлуку»^[187]. Но страсть не остывает ни в 1891, ни в 1892 г., и даже трехлетняя разлука ее нисколько не охладила: «С каким восторгом я сделался бы вашим слугой. Как я вас обожаю», — пишет он ей в марте 1895 г.^[188] Репин еще долго сохраняет к ней нежность, и его мучения кончились только в 1896 г., когда он близко сошелся с кн. М. К. Тенишевой, в свою очередь уступившей место в 1900 г. Наталье Борисовне Нордман-Северовой.

Новая привязанность была совсем в ином вкусе. Страсти здесь не было: Нордман была писательницей и этого было для Репина достаточно. Кроме того, она была деловита и домовита, а он давно уже тосковал по хозяйке. Купив имение и поселившись в нем, он особенно остро почувствовал отсутствие такой хозяйки: приходилось самому возиться и с домашним и сельским хозяйством, да еще заботиться об образовании и воспитании детей. В отчаянии Репин решается обратиться через посредство старших — Веры и Нади — к жене, предлагая ей приехать в «Здравнёво». «Она переехала. И это вышло очень хорошо, здесь так необходима хозяйка», — писал он Званцевой в 1894 г.

«Ей понравилось, по-видимому, это большое хозяйство, и она увлеклась коровами. Пока идет все хорошо и спокойно. Я так рад, что массу мелких хлопот она взяла на себя. А старшие дочери занимаются с младшими — сыном и дочерью»^[189].

С 1900 г. Репин уже почти не появляется в Здравнёве, где хозяйничают сначала Вера Алексеевна, а позднее дочери Надежда и Татьяна. Он живет исключительно в «Пенатах», в Куоккала, но живет уже не так, как ему хотелось бы, а так, как этого хотелось его новой и последней хозяйке, женщине властной, взявшей его в руки. Влияние Н. Б. Нордман не было благотворным и никоим образом не стимулировало творчества Репина, начавшего в конце концов тяготиться этой опекой и не слишком огорчившегося, когда она неожиданно уехала в Италию, где в 1914 г. и умерла. Репин шаг за шагом начинает перестраивать свои отношения к близким ему когда-то лицам, меняя понемногу даже мировоззрение. До сих пор остается загадочным факт раннего заката репинского искусства, того творческого оскудения, которое столь определенно наметилось около 1905 г.

Репин вдруг, на глазах у всех, начал явно стареть и дряхлеть. Никогда и прежде он не обладал большим, острым умом, его рассудок был всегда в подчинении у чувства. Если бы ум Репина был хотя бы наполовину равен его необычайному таланту, он был бы одним из величайших мировых гениев. Этот перевес дарования над интеллектом — основная черта репинской натуры.

В 900-х годах его высказывания и поступки начинали приобретать характер странный, почти ребяческий. Всем памятно увлечение Репина сеном и его горячая пропаганда этой «лучшей для человека пищи». Одновременно пришло и увлечение танцами и плясками, «повышающими у нас чувство пластики». Помню, с каким ужасом рассказывала М. Н. Толстая о тех плясовых оргиях под граммофон, которые чета Репиных устраивала по ночам в Ясной Поляне над комнатой Льва Николаевича, не знавшего, как дождаться отъезда этого явно «рехнувшегося человека».

Репин заметно опускался. Это неуклонное падение можно объяснить только тем, что он особенно бурно и до последней степени неосмотрительно реагировал на соблазны поздней любви. Весь свой огненный темперамент, всю свою страстность он отдавал уже не живописи, а Наталии Борисовне. Проблески живого творчества стали проявляться все реже, пока окончательно не заглохли.

Всем бросалось в глаза противоречие между Репиным 1880-х и Репиным 1900-х годов: из безбожника, глумящегося над религиозными предрассудками, он постепенно превращается в человека религиозного. Революция для него уже неприемлема. Он не находит в ней ничего положительного, все критикует, начиная от режима и твердого знака и кончая реформой правописания. Особенно его возмущает упразднение буквы ѣ. Он дает разрешение Чуковскому на издание воспоминаний «Бурлаки на Волге» только под условием сохранения старого правописания^[190].

То, что было начато Нордман-Северовой, довершили после революции русские эмигранты, окружавшие Репина и поставившие себе целью обрабатывать его в соответствующем духе. Это стало особенно легко, когда он начал дряхлеть и слабеть.

К. И. Чуковский рассказывает, что когда он был в 1927 г. в «Пенатах», он был не раз свидетелем полного маразма Репина, верившего самым фантастическим небылицам о Советской России, о «жестокости и варварстве большевиков». Он верил, например, что по Неве непрерывно плавают тысячи трупов «расстрелянных восставших». Даже пушечные выстрелы, во время наводнения доносившиеся из Сестрорецка, были разъяснены Репину его окружающими как знак перманентных восстаний. На все это он болезненно реагировал, мучительно волнуясь, страдая и заверяя того же Чуковского в своей преданности коммунизму:

«Ведь я (как при встрече с Верой в Питере Ясинский сказал ей, что он убежденный коммунист), так и я, как вам хорошо известно, также убежденный коммунист. Я обожаю коммуны, как качество, с самого древнего их проявления, что я и заявил публично в своих картинах. Это — рыцари добра и правды».

Однако временами он еще находил силы спорить и не соглашаться с окружающими. Так, несмотря на все их интриги, он не только тепло встретил приехавших к нему в «Пенаты» в 1926 г. советских художников — Бродского, А. Григорьева, Кацмана и Радимова, — приглашавших его приехать в СССР, но и соглашался на поездку^[191]. Репина не пустили, наговорив ему таких страшных вещей, что у него пропала всякая охота покидать Финляндию.

Репинское окружение помешало осуществлению и его последней воли, касавшейся судьбы «Пенатов». В свое время он предложил петербургской Академии художеств «Пенаты» в качестве санатория для художниц. Академия согласилась, но потребовала обеспечить содержание усадьбы определенным вкладом в банк. Репин внес 30 000 руб. В 1925 г. он готов был вновь оформить это дело, но его отговорили. В настоящее время [«Пенаты» находятся на территории СССР, сожженная фашистами усадьба восстановлена и превращена в мемориальный музей И. Е. Репина.]^[192]

К моменту кончины Репина здесь было сосредоточено огромное число картин, этюдов и рисунков. Всего насчитывалось свыше тысячи номеров. В течение 1931–1932 гг. все это было ликвидировано, и сейчас «Пенаты» обескровлены. Нет возможности даже установить, куда ушли ценнейшие портреты, этюды и знаменитые альбомы с рисунками. Уцелели лишь кое-какие большие холсты последних лет, не нашедшие покупателей из-за размеров и качества: то были явные продукты старчества.

Мне не довелось видеть ни одной значительной картины Репина, написанной после 1917 г., но вот некоторые сведения о них, заимствованные из писем самого автора их, из сообщений В. И. Репиной и рассказов лиц, посетивших Репина, когда лучшие из его картин были еще у него^[193].

В начале 1921 г. в Петербурге распространился слух о смерти А. Ф. Кони, серьезно и долго хворавшего. Слух был подхвачен заграничной печатью и очень огорчил его давнего почитателя и друга Репина. В апреле того же года в «Пенаты» приехала В. И. Репина, сообщившая отцу, что она перед отъездом видела Кони, который не только жив и здоров, но даже читает лекции. Репин тотчас же пишет ему радостное письмо.

«Вера меня так обрадовала известием, что вы живы и читаете лекции. Я также был похоронен; и из Швеции получил даже прочувствованный некролог с портретом. Как не радоваться!.. И эта радость дала мне идею картины. Я подумал, что и Христос обрадовался, когда почувствовал, что он жив, и здоров был (настолько, что отвалил камень (вроде плиты), заставлявший вход в хорошо отделанную гробницу Никодима, и вышел. Испугавшаяся стража соскочила в овраг. Он поднялся к дороге, огибающей стену Иерусалима; это совсем близко, тут же и Голгофа; и налево хорошо были видны кресты, с трупами разбойников, а посреди и его — уже пустой — крест, сыто напитанный кровью, внизу лужа крови. И трупы с перебитыми голенями еще истекали, делая и от себя лужи, на которые уже собаки собрались пировать… Радость воскресшего хотелось мне изобразить… Но как это трудно!.. До сих пор, несмотря на все усилия, не удается. В Гефсимании его встретила Магдалина, приняла за садовника, обратилась с вопросом: „Равуни?“ Изумилась она, когда его узнала. Эта картина уже готова почти»^[194]. Эту вторую картину, «Утро воскресения», к тому времени законченную, так описывает В. И. Репина: «Фон — синева гор. Христос — бледный, тонкий, в покрывале, полузеленый, со следами распятия на руках»^[195]. Но наибольшее впечатление на приехавшую произвела первая картина, на которой особенно эффектно было передано «освещение желтого рассвета».

Еще одна большая картина была в 1921 г. вполне закончена — «Неверие Фомы». О ней В. И. Репина пишет под свежим впечатлением: «Вечер, много свечей, все ученики со свечами — еврейские типы. Огни свечей отражаются в их глазах. Женщина со светильником радостно кричит. Христос стоит посредине и показывает свои руки Фоме, который, красный, отвернулся, опустив голову и закрывая лицо руками: ему совестно. Христос шатен, вьющиеся волосы»^[196]. Но нелегко Репину давалась в эту пору работа над огромными сложными холстами. В письме к Кони он жалуется на упадок сил.

«Вот я все хвастаюсь перед вами, — какой я работник; а правду говоря, я работаю мало, и хорошо делаю: сам себя одергиваю, ибо после полуторачасовой скачки с препятствиями перед холстом начинаю портить и отодвигаюсь назад. Да, трудно взбираться по восходящей линии, как на Везувий…»^[197].

О своем тогдашнем тяготении к религиозным сюжетам он пишет тому же Кони в тоне полуизвинения, ибо Кони всегда считал, что религиозные темы — не дело Репина.

«…Я, как потерянный пьяница, не мог воздержаться от евангельских сюжетов (и это всякий раз на страстной) — они обуревают меня… Вот и теперь: есть (уже написана) встреча с Магдалиной у своей могилы (Иосифа Арим[афейского]), появление его, по невероятно дерзкому желанию Фомы на собрании… Нет руки, которая взяла бы меня за шиворот и отвела от этих посягательств… И ведь есть же на мольберте мой сюжет (портретиста) — финское „Societé des artistes finlandais“ [„Общество финляндских художников“]. В прошлом сентябре м-це меня так хорошо принимали в Гельсинках. И я, с разрешения Общества, говорил на вечере по-русски… Возвращаясь уже домой в вагоне жел[езной] дор[оги], меня стала будоражить совесть… Почему же мне, как делали умные Олеарии и Герберштейны, посещавшие Русь… не попытаться зафиксировать наше вчерашнее собрание финс[ких] художников?

…Ко мне понеслись по почте карточки присутствовавших… „И кисть его над смертными“ играет… И теперь картина настолько подвинута, что частенько и финны заглядываются у меня на своих знаменитых земляков. [Особенно им нравится Сааринен, знаменитый архитектор, премированный в Париже за проект вокзала в Гельсингфорсе. И вот недостает только Стольберга, чтобы картина стала универсальной (извините за выражение). И тут наш „лукавый мужичонко“ нашелся: он повесил портрет президента на стене. Если его не было, то он должен быть там]»^[198].

Уже из этого кудрявого описания обстоятельств, сопровождавших возникновение картины и работу над ней, видно что она не могла выйти удачной. Мне случилось видеть воспроизведение с нее: безрадостное, унылое впечатление, что-то внутренне-фальшивое и вынужденное. Картина ввиду ее явной неудачи не была даже приобретена для Гельсингфорского музея и осталась до сих пор в «Пенатах» в качестве свидетельства последнего увядания великого некогда мастера.

Репин дряхлел и изо дня в день слабел, но, верный себе, он до конца своих дней не выпускал из руки кисти. Вне искусства для него не было жизни.

Начиная с 1927 г. Репин все чаще стал думать о приближающемся конце. В мае этого года все помыслы его были сосредоточены на вопросе о будущей могиле. Прерывая длинное, старчески болтливое, но все еще интересное и насыщенное фактами прошлого письмо к Чуковскому, Репин внезапно меняет тему:

«Теперь следует серьезное, как последний момент умирающего человека, это — я. Вот письмо: вопрос о могиле, в которой скоро понадобится необходимость. Надо торопиться. Я желал бы быть похороненным в своем саду. Так как с момента моей смерти я, по духовному завещанию покойной Н. Б. Нордман, перестаю быть собственником земли, на которой я столько лет жил и работал (что вам хорошо известно), то я намерен просить, во-первых, нашу Академию художеств, которой пожертвована эта квартира совсем, в пользу будущего здесь приюта для художниц (интернационалок) — произведения мои — детям. Итак, я прошу у Академии художеств разрешения в указанном мною месте быть закопанным (с посадкою дерева в могиле же)»^[199].

Через 13 месяцев, в августе 1928 г., он снова пишет Чуковскому о могиле, под влиянием очередного приступа недомогания. Он уверен, что, кроме Академии и Финляндского правительства, ему особенно сможет помочь в деле разрешения быть похороненным у себя в саду хранитель художественного отдела Государственного Русского музея П. И. Нерадовский, который представляется ему всемогущим в Ленинграде. «Самого милого Петра Ивановича Нерадовского я пока не дерзаю беспокоить сею просьбою и обращаюсь к вам, как моему другу, — похлопочите об этом весьма важном вопросе, и, будучи приучен к вашим интересным талантливым письмам, я и теперь надеюсь на скорый ответ.

А дело уже не терпит отлагательства. Вот, например, сегодня: я с таким головокружением проснулся, что даже умываться и одеваться не мог: надо было хвататься за печку, за шкапы и прочие предметы, чтобы удержаться на ногах.

Да, пора, пора подумать о могиле, так как Везувий далеко, и я уже не смог бы, значит, доползти до кратера. Было бы весело избавить всех близких от всех расходов на похороны. Это — тяжелая скука. Пожалуйста, не подумайте, что я в дурном расположении по случаю наступающей смерти. Напротив, я весел, и даже в последнем сем письме к вам, милый друг, я уже опишу все, в чем теперь мой интерес в остающейся жизни, — им полны мои заботы».

«Прежде всего я не бросил искусства. Все мои последние мысли — о Нем, и я признаюсь: работал все, как мог, над своими картинами…»

«Вот и теперь, уже, кажется, больше полугода я работаю над (уже довольно секретничать!), — над картиной „Гопак“, посвященной памяти Модеста Петровича Мусоргского… Такая досада: не удастся кончить… А потом еще и еще: все темы веселые, живые».

И опять внезапный переход к могиле:

«А в саду никаких реформ. Скоро могилу копать буду. Жаль, собственноручно не могу, не хватит моих ничтожных сил; да и не знаю…»

«А место хорошее. Голгофой называется. Под Чугуевской горой. Вы еще не забыли?»^[200].

Так жил и трудился этот замечательный художник и исключительный человек. Тысячи людей сгибаются в более ранние годы, особенно когда на их долю выпадает хотя бы небольшая часть тех художественных успехов, какие стали уделом Репина. Его они не испортили, не превратили в «генерала от искусства», как это обычно бывает. Он был до конца прост и ласков со всеми, кто приходил к нему за советом, особенно бережно и любовно относясь к подрастающему поколению. Вот почему память о нем с такой нежностью храним в своих сердцах мы, его ученики, даже те из нас, кто, преклоняясь перед его гигантским дарованием и творческой волей, не считали его таким же блестящим педагогом, каким он был художником. Педагогом Репин не был, но великим учителем все же был.

1.  Ефим Васильевич Репин, отец художника, и Татьяна Степановна Репина, мать художника. Оба портрета писаны в Чугуеве, в 1859 г. Головы построены умело и не плохо вылеплены. Выдержаны в условной темной гамме. До 1917 г. первый находился у Репина в «Пенатах», второй — у С. В. Сазоновой. Писаны на картоне.

2.  Аграфена Степановна Бочарова («тетя Груша»), сестра матери художника, Т. С. Репиной (I, стр. 29). Портрет писан одновременно с предыдущим, в 1859 г., принадлежал Н. Т. Чаплыгину, сыну двоюродного брата Репина, «Троньки» (Т. П. Чаплыгина), наследовавшему его от матери, О. В. Чаплыгиной, в 1911 г. Портрет был в то время покрыт толстым слоем пыли и копоти, был засижен мухами, и до того почернел, что почти ничего не было видно, почему новый его владелец решился промыть живопись. Эта операция была произведена при помощи столь сильно действующих средств, что вместе с поверхностным загрязнением и пожелтевшей олифой, быть может, сошли подпись и дата, ныне не существующие, между тем как портрет отца их имеет. Портрет обличает умелую руку, писан не робко, не в зализанной манере, а мазками, голова построена грамотно, надо думать, удачно характеризована, и автор не плохо справился со светотенью. С особенным увлечением юный Репин, видимо, писал шаль, покрытую крупными красными цветами, с зеленоватыми разводами. Писан на картоне. [Ныне хранится в ГТГ.]

3.  Автопортрет. Писан на картоне, 2 декабря 1863 г., в комнате, снятой Репиным на Малом проспекте Васильевского острова, в квартире архитектора А. Д. Петрова. В то время [Репин] еще не поступал в Академию, а ходил в рисовальную «школу на бирже». Портрет писан гладко, по иконописному, в условной расцветке, но свидетельствует о том, что 19-летний Репин приехал в Петербург уже вполне грамотным рисовальщиком, освоившимся с законами светотени и лепки. Автопортрет хорошо построен и в композиционном отношении, будучи удачно вписан в раму.

4.  Е. Д. Шевцова (I, стр. 55), жена академика архитектуры А. И. Шевцова^[221], теща Репина. Портрет писан в 1865 г. сепией и обнаруживает огромные успехи, сделанные художником всего за два года, протекшие со времени написания автопортрета. Здесь лепка несравненно увереннее, форма закономернее. Это работа уже слагающегося мастера.

5.  К. Ф. Яницкий, военный врач, 1865. Изображен по грудь, в мундире военно-медицинского ведомства, с несколько наклоненной головой. Последняя суховата по живописи и значительно слабее по исполнению, чем густые генеральские серебряные эполеты и ордена, писанные с особенной любовью и очень удавшиеся.

6.  Яницкая, жена военного врача, 1865 (подписной). Погрудный. Изображена в профиль, вправо, в шелковой кофте яркого василькового цвета, на фоне цвета жженой сиены (справа от головы) переходящего слева в серый цвет. Превосходно написанный, с большим техническим мастерством, этот портрет значительно выше по качеству предыдущего.

7.  А. В. Прахов (I, стр. 61) и М. В. Прахов братья искусствоведы, студенты университета, в доме родителей которых Репин часто бывал. Техника исполнения обоих портретов — мокрый соус и белила, излюбленный в то время прием И. Н. Крамского, — говорит о наличии в 1866 г. огромного влияния этого художника на Репина. Ни раньше, ни позднее он не работал в таком плане, отказавшись через несколько лет от эффектных белильных ударов, повышающих живописность черного соуса, но условных и недостаточно строгих.

8.  А. С. Фокина. Портрет, являющийся переходным по манере к портретам последующего времени. В нем удачно найдена поза девушки, со сложенными на коленях руками, но он суховат по живописи и жёсток по форме. Уже на этом раннем портрете хорошо нарисованы руки, которым Репин в своих дальнейших портретах обычно уделял особенное внимание.

9.  С. А. Маринич, художник (II, стр. 260)^[222], 1867. Портрет носит этюдный характер и в противоположность предыдущему написан быстро, в живописной манере. Это профильное изображение не отличается ни особенной строгостью рисунка, ни энергией лепки, но оно корректно и деловито. Расцветка тела несколько пестра.

10.  И. С. Панов, известный художник, иллюстратор и офортист (I, стр. 69)^[223], 1867. Овал. Портрет значительно сильнее и во всех отношениях интереснее предыдущего. Отлично построена голова, хорошо передан взгляд опущенных глаз и характерные, умело нарисованные губы, полузакрытые усами. Красиво и уверенно взято отношение красной расстегнутой рубахи к белой книге.

11.  Вася Репин, младший брат художника, музыкант, окончивший Петербургскую консерваторию (I, стр. 73). Изображен по колена, в кресле, в красной рубахе и расстегнутом жилете. Написан мастерски, трактован в свободной живописной манере. Лучший из всех портретов, написанных Репиным до 1868 г.

12.  Ф. Д. Хлобощин, архитектор (I, стр. 74)^[224], 1868. Дальнейший шаг на пути овладения формой. Рисунок уверенный, лепка твердая. Верно построенные, слегка по-монгольски поставленные глаза обнаруживают основательное знакомство с теорией и практикой «перспективного строения головы», культивировавшегося в Академии со времен Брюллова и развитого впоследствии П. П. Чистяковым в целую систему. Потому, вероятно, этот портрет академичнее предыдущих и последующих; взятый жизненно, против всех традиций портретного формата вытянутый в ширину, со всей свободой и непринужденностью позы, он сугубо традиционен по чисто живописным приемам: все теневые части головы жидко протерты жженой сиеной, света нанесены густыми кроющими красками.

13.  Генерал-лейтенант в парадной форме. Овал. Подпись и дата 1868 г. Видимо, заказной портрет, писанный с натуры. Выдержан в условно академическом плане, с подмалевкой жженой сиеной и таким же фоном. Во всех отношениях слабее предыдущего.

14.  В. А. Шевцова, с 1872 г. жена Репина (I, стр. 75), 1869. Первый, дошедший до нас портрет художника, являющийся крупным художественным произведением. То стремление уйти от банальной трактовки портретной композиции, которое видно уже в портрете Хлобощина, здесь более бросается в глаза: девушка взята жизненно, естественно посажена на кушетку, несколько неуклюже неуклюжестью подростка, но именно потому без всякого позерства. Подобной портретной концепции русская живопись до того не знала. Портреты Васи Репина, Хлобощина и Шевцовой уже в 1860-х годах, в ученический период Репина, обнаруживают черту, особенно типичную для всего его портретного искусства в дальнейшем, — постоянные поиски, «как взять» на холсте данного человека, «как дать» его в наиболее ему присущем и характерном движении. И по живописи этот портрет стоит значительно выше предыдущих: в нем впервые видно определенное тяготение к колористическому согласованию цветовой гаммы, — серой кофты, красной юбки и зеленой кушетки.

15.  А. И. Шевцов, академик архитектуры, тесть Репина, 1869. Изображен в профиль, вправо, по колена, одно из которых он обхватил обеими руками.

16.  Читающая девушка, 1870. [Портрет следует датировать 1876 г.] Поколенный портрет молодой девушки, с распущенными волосами, сидящей в кресле, в повороте вправо от зрителя, читающей журнал, который держит перед собою обеими руками. Освещена ярким светом сзади; лицо и воротник залиты рефлексами от освещенных листов журнала. Это смело задуманная и отлично выполненная задача освещения и рефлексов, показывающая, как сильно шагнул Репин-живописец. Едва ли в 1870 г. подобную задачу мог с такой свободой и уверенностью разрешить другой русский художник. Портрет принадлежал проф. В. С. Груздеву, принесшему его в 1919 г. в дар Казанскому музею.

По словам В. С. Груздева, портрет был им куплен в давние годы, тотчас после окончания им университета, вместе с целой обстановкой, и достался ему почти даром, в придачу к мебели. Позднее Репин очень хотел перекупить портрет у его владельца, на что последний не согласился. Подпись и дата на портрете сделаны художником в 90-х годах.

17.  Академический сторож Ефимов (II, стр. 188), 1871. Портрет-этюд, написанный в свободной живописной манере, выработанной Репиным после писания этюдов на воздухе для «Бурлаков», когда он сразу значительно повысил свое живописное мастерство. Опять не банально высмотренная и хорошо переданная поза человека, нагнувшегося вперед и опирающегося руками о колени. В живописи этого этюда нет уже никаких пережитков академических традиций, явных в портрете Хлобощина и не вполне отброшенных даже в портрете В. А. Шевцовой. Но здесь прибавилась еще новая черта, которая вскоре вырастет в одно из характернейших слагаемых всего репинского искусства, — чисто репинское чувство материала. И. Е. Репин в зрелую эпоху так чувствовал, так смаковал, любил и так передавал материал — тело, волосы, одежду, деревья, камни и т. д., — как ни один из русских художников до и после него. Это специфическая особенность его живописи, культивируемая им, начиная с 1871 г., упорно, всюду и во всем, почти фанатически.

18.  Продавец ученических работ в академической лавочке (II, стр. 189), 1871. Портрет-этюд, написанный вскоре после предыдущего. Оба эти этюда были первыми произведениями, купленными у Репина П. М. Третьяковым. И в этой голове, живой и выразительной, огромное внимание уделено передаче материала, решенного путем фактурно-разнотипной трактовки отдельных частей целого. И снова небанальность посадки, жизненность и намеренная случайность поворота.

19.  Татьяна Степановна Репина, мать художника. Портрет-миниатюра, писанный на доске, во время приезда матери к Репину в начале февраля 1872 г. Портрет всегда висел в мастерской художника, видимо, его ценившего и любившего, притом не только, как память о дорогом человеке, но и как удовлетворявшее его художественное произведение: шесть лет спустя, уже вернувшись из Парижа, он, автор «Еврея на молитве», давно уже висевшего в Третьяковской галерее, прославленного «Протодиакона» и портретов Забелина, Куинджи, Шишкина, Поленова, ставит эту миниатюру на ответственную для себя VI Передвижную выставку 1878 г., вместе с «Протодиаконом», «Мужичком из робких» и портретом Е. Г. Мамонтовой. Портрет матери явно писан под впечатлением миниатюр Рембрандта в Эрмитаже, которыми Репин в то время особенно увлекался.

20.  В. В. Стасов, художественный критик (I, стр. 235), апрель 1873. Взят смело для своего времени, с энергичным поворотом головы вправо от зрителя. Эта слегка вскинутая вверх голова прекрасно характеризована; она обращала на себя всеобщее внимание на III Передвижной выставке 1874 г., первой Передвижной, на которой принял участие Репин, находившийся в то время в Париже.

Портрет Стасова, прекрасный по форме, несколько черноват по живописи, что объясняется продолжавшимся в течение всего 1871 и в начале 1872 г. увлечением Рембрандтом. Увлечение эрмитажными картинами, несомненно, сказалось и на конкурсной программе — «Воскрешение дочери Иаира» — и даже на желтом колорите «Бурлаков».

21.  И. С. Тургенев, писатель (I, стр. 129), 1874, в Париже. Портрет продолжает линию культа старых мастеров, обозначившуюся у Репина в конце его пребывания в Академии и выразившуюся в несколько условном колорите. Фигура Тургенева не окутана воздухом, жестка по форме, черновата и красновата по цвету. На желтый цвет лица обращал внимание Репина уже П. М. Третьяков, считавший портрет крайне неудачным, но все же повесивший его у себя в Галерее.

К концу 1870-х годов упавшая было слава Тургенева снова возросла, и Третьяков, собиравший не только картины знаменитых русских художников, но и портреты знаменитых русских деятелей на самых разнообразных поприщах, не мог отказаться от соблазна обогатить свое собрание новым портретом такой всесветной знаменитости, как Тургенев, хотя в Галерее давно уже висел тургеневский портрет работы Перова (1872).

В 1878 г. Тургенев приехал в Москву, и Репину, встретившемуся с ним в Абрамцеве, удалось уговорить писателя дать ему еще несколько портретных сеансов. Тургенев позировал ему в Теплом переулке, а затем еще несколько раз в квартире своего дяди Ив. Ильича Маслова, у которого он постоянно останавливался и где Тургенев, во время жестоких приступов подагры, «завернувши пледом ноги, вылеживал свой срок, принимая всю образованную и боготворящую его интеллигентную Москву»^[225]. Портрет Тургенева, по собственному признанию Репина, так ему и не удался^[226].

В 1879 г. Третьяков настойчиво убеждал Репина переписать голову. «Поимейте в виду, чтобы голова вышла не темна и не красна; на всех портретах, кроме характера, и колорит его не верен. По моему мнению, в выражении Ивана Сергеевича соединяются: ум, добродушие и юмор, а колорит, несмотря на смуглость, производит впечатление постоянно светлое. Вы видите, что я неисправим и, несмотря на свое фиаско, иду со своими взглядами и советами»^[227].

Тургенев так и не написан с пледом на ногах. Голова носит явные следы неоднократных переписываний, в то время как руки, написанные сравнительно быстро, значительно свежее по живописи. Руки очень нравились самому Тургеневу.

В 1879 г. Репин еще раз перед Передвижной выставкой работал над портретом, переписав его фон^[228]. В том виде, в каком тургеневский портрет дошел до нас и в каком мы его знаем по Третьяковской галерее, куда он перешел из Солдатенковского собрания, бывшего Румянцевского музея, он, хотя и не принадлежит к числу удачных портретов Репина, является наиболее удавшимся портретом Тургенева из всех до нас дошедших.

До этого портрета Репин начал другой, которым был доволен, но окружающие Тургенева — m-me Виардо, ее муж и др. — нашли его улыбку неприятной и заставили изменить позу, почему Репину пришлось взять новый холст. Старый у него сохранился, и он, подработав его позднее, уже в Петербурге, продал в Варшаву, некоему Н. Н. Максимовскому. Портрет этот сохранился в рисунке Репина на цинкографской бумаге, сделанном им в 1894 г. для каталога Н. П. Собко.

Еще позднее, в 1907 г., он еще раз пишет портрет Тургенева, с пенснэ в руках, на основе своих давних зарисовок и по памяти. Этот портрет был на XXXVI Передвижной выставке 1908 г. и воспроизведен в каталоге Фишера^[229].

22.  «Еврей на молитве» (I, стр. 157) — столько же картина, сколько и первоклассный портрет, мастерский по выполнению и тонкий по характеристике. Это этюд с натуры, относящийся к 1875 г. Такого исключительного живописного мастерства нет ни в одном из репинских произведений, написанных до того. Ясно видно, как многому научился Репин за два года жизни и работы в Париже. И все же на живописи «Еврея на молитве» тяготеет еще гипноз «галерейного тона», сковывавший свободу индивидуального творчества и мешавший пониманию и принятию совершившегося тогда великого переворота во французской живописи. Но вскоре у Репина произойдет решительный перелом во взглядах на задачи и, главное, «возможности» живописи. Художник начнет без предубеждения всматриваться в «дикие» картины Эдуарда Манэ и признает его мастером, даже полушутя-полусерьезно станет ему подражать, чему примером может служить изумительный этюд, написанный им с трехлетней дочурки.

23.  Веруня Репина, набросанная в один сеанс, в два часа, «à la Manet», как он сам говорит в письме к Стасову^[230]. Это подлинный шедевр, пока единственный в таком роде, мне известный^[231].

24.  А. П. Боголюбов, 1876 (I, стр. 163). Изображен по колена, сидя на диване с палитрой в руке, на фоне тисненых обоев. Писан очень долго, засушен и замучен. Лицо монотонно по живописи и неважно вылеплено. Один из неудачнейших портретов Репина, заставляющий думать, что он и сам измучился, работая над ним, и измучил свою модель. Писан в Париже.

25.  В. А. Репина, по грудь, в шляпке с перьями, 1876. Писана в Париже, в темной «галерейной» гамме. Лицо монотонно, рыжевато и плохо вылеплено.

26.  С. Г. Овденко, доверенный П. М. Третьякова по его коммерческим делам в Париже (I, стр. 161), 1876, необыкновенно сильно и смело, широкими мазками проложенная голова, выпадающих из общей линии русской школы живописи и явно примыкающая к французской, ближе всего к кругу Леона Бонна 70-х годов. В живописи все еще преобладает теплый, красноватый «галерейный» тон.

27.  «Семейная скамья» (или «На дерновой скамье») (I, стр. 171). В саду, на дерновой скамье дачи Шевцовых, в Красном селе, расположилась группа Шевцовых и Репиных: А. И. и Е. Д. Шевцовы (тесть и теща Репина), их сын и невестка А. А. и М. П. Шевцовы, В. А. Репина (крайняя слева) и старшие девочки Репиных, Вера и Надя, играющие на траве. Неяркий солнечный день; лучи солнца пробиваются из-за легких облаков, покрывающих небо. Общий тон серебристо-зеленоватый.

На тонкой живописи этой картинки впервые сказалось у Репина определенное влияние французских художников-пленеристов. Несмотря на преобладание здесь пейзажа, «семейная скамья» — подлинный миниатюрный групповой портрет, притом трактованный необыкновенно декоративно, живописно и даже монументально, благодаря чему фотографический снимок с картинки производит впечатление снятого с большого холста. Появление ее в Русском музее незадолго до революции произвело немалую сенсацию в тогдашних художественных кругах, единогласно признавших это произведение одним из величайших созданий мастера.

Непонятно, как «Семейная скамья» была не замечена на выставке Репина и Шишкина в 1891 г., где она носила название «Семейная группа на даче» (№ 37 каталога). Сам Репин ее также не слишком ценил, оставив навсегда в собственности В. А. Репиной, в ее квартире на Карповке. [Ныне хранится в ГРМ.]

28.  А. А. Шевцов, в 1876 г., когда написан портрет, штабс-капитан, впоследствии генерал, сын академика А. И. Шевцова, шурин Репина. Портрет писан в Красном селе на той же шевцовской даче и носит этюдный характер. Написан быстро. Художника, видимо, более интересовала чисто живописная задача — отношение темного мундира с золотыми погонами и пуговицами, черным бархатным воротником и фуражки с таким же бархатным околышем, к светлому фону, — нежели лицо, написанное явно без увлечения. Такой же характер этюда носит и парный ему портрет, написанный в то же лето 1876 г. с жены Шевцова.

29.  М. П. Шевцова (I, стр. 172). Голова трактована с меньшим интересом, чем платье с кружевной косынкой. Оба портрета принадлежали до войны 1914 г. А. А. Шевцову, у которого были во время войны приобретены одесским коллекционером М. В. Брайкевичем. [Ныне в Одесской гос. картинной галерее.]

30.  В. А. Репина (I, стр. 173). Писан в начале зимы в Чугуеве с беременной жены, взятой на светлом фоне, как и А. А. Шевцов. Так же, как там, художника более занимала задача отношения черного платья с розовой косынкой на шее к белому фону, нежели самое лицо. Портрет приобретен И. И. Бродским в начале революции у В. А. Репиной, у которой он находился с 1876 г.

Все три последних портрета обнаруживают некоторую неуверенность и даже растерянность тогдашнего Репина. Вернувшись из Парижа в Россию, недовольный всей своей заграничной поездкой, которая ему казалась никчемной, только непроизводительной затратой денег и, главное, времени, он не знал, что предпринять, с чего начать. Все, что он привез из Парижа, вызвало недоумение в кругу его ближайших друзей-художников и неодобрение его главного покровителя, горячего защитника и друга Стасова. Было от чего прийти в отчаяние. Написав под свежим впечатлением от давно невиданной, родной природы прекрасный этюд, групповой портрет на воздухе, Репин захирел и ушел в себя, почти перестав работать. От нечего делать он зачастил в Эрмитаж, где усердно копировал Рембрандта. Он пришел в себя, только приехав осенью в Чугуев, в свой родной дом, с твердой решимостью надолго здесь обосноваться. Первое время уходит на то, чтобы освоиться с новой обстановкой и приглядеться к новым людям, новым нравам и новым темам. Репин находит себя только к началу 1877 г.

31.  Протодиакон (I, стр. 177), 1877. Портрет чугуевского соборного диакона. Несмотря на то, что «Протодиакон» — прославленная картина, она все же портрет, но портрет, выросший до картины, как портрет так называемого «Яна Собесского» Рембрандта (на самом деле автопортрет его) вырос до одной из знаменитейших в мире картин. Репин особенно высоко ставил как раз этот рембрандтовский шедевр и едва ли можно сомневаться в том, что «Ян Собесский» подсказал художнику и общую концепцию «Протодиакона»: не только такой же посох в руке, но и вся жирная кладка живописи — трактовка фона, рук и самого лица — говорят о том, что летние посещения Репиным Эрмитажа не прошли даром для его Чугуевского периода.

Уже на живописи «Еврея на молитве» и портрета Овденко лежала печать луврских прогулок Репина; в «Протодиаконе», кроме влияния Рембрандта, сказавшегося некогда и на миниатюрном портрете матери 1872 г., мы видим нечто такое, чего ранее у Репина не было и что отныне явится характерной чертой его живописной манеры. Достаточно сказать, что «Протодиакон» — первый настоящий Репин, Репин будущих картин. «Ян Собесский» был только трамплином, с которого Репин совершил свой изумительный скачок в русской живописи, столь переполошивший всех художников, взволновавший русское культурное общество конца 70-х и начала 80-х годов и особенно глубоко задевший правдивого в делах искусства портретиста-профессионала Крамского.

Это новое заключается не только в невиданной до того чисто репинской тематике, открывающейся «Протодиаконом», но и в самой живописи, ее установках и характере. Это прежде всего бешеный темперамент его новой живописи, впервые сказавшийся именно здесь. Крамской говорил, что новый Репин пишет словно в какой-то ярости и что никому из русских художников не написать так, как написан «Протодиакон». Красочная кладка Репина отличается здесь невиданной прежде плотностью и уверенностью. Дни сомнений и шатаний, дни мучительных прогулок по Эрмитажу, с целью выйти из творческого тупика, в который Репин попал после «Бурлаков», бесследно миновали. Репин почувствовал твердую почву под ногами и вышел на большую дорогу мирового искусства, с которой уже более не сворачивал.

Одного, однако, Репин еще не преодолел в «Протодиаконе», что удается ему лишь в Москве: тот самый красно-желтый общий тон картины, который портит и «Бурлаков», который, нет-нет, прорывается даже в этюдах, писанных на воздухе, не говоря уже о вещах, работанных в мастерской, этот же, все еще несколько «галерейный тон», тон отстоявшийся музейной живописи мешает «Протодиакону» быть вечным, т. е. вечно современным по своей живописи.

32.  «Мужичок из робких» (I, стр. 175), 1877. Писан в Чугуеве одновременно с «Протодиаконом» и нижеследующим портретом. Стасов писал по поводу него в своем отчете о VI Передвижной выставке 1878 г.: «Это заглавие дано самим автором, но, кажется, нельзя его принять иначе, как в ироническом смысле. Правда, словно какая-то запуганность, какая-то оторопелость присутствует на лице у этого человека: вначале, пожалуй, подумаешь, что он и в самом деле робкий. Но взгляните только на его стеклянный, неподвижно упершийся глаз, переданный с изумительным совершенством, и вас обдаст холодом…»

Стасов понимал данное автором название портрета в таком же примерно смысле, в каком позднее Чехов назвал героиню своего известного рассказа «беззащитным существом». Робость его на самом деле только кажущаяся.

В чисто живописном отношении портрет стоит в ближайшем соседстве с «Протодиаконом» и был написан непосредственно перед последним. В нем есть также, хотя и меньшая размашистость кисти в трактовке одежды, при относительной сдержанности живописной трактовки головы. «Мужичок из робких» представляет собою последнюю веху, как бы разбег к «Протодиакону».

Во время революции «Мужичок из робких», затерявшийся было в неизвестности, появился в I Пролетарском музее Москвы, откуда в 1924 г. поступил на репинскую юбилейную выставку в Третьяковской галерее. Позднее он был передан в музей г. Горького, где ныне и находится. Надо сказать, что на юбилейной выставке он также не был дооценен, как и одновременно с ним написанный в Чугуеве следующий портрет.

33.  «Мужик с дурным глазом» (I, стр. 174). Как этот, так и предыдущий этюд знаменуют важную веху в репинском творчестве. Уже необычные для выставок названия этих вещей показывают, что автор желал их выделить из числа очередных этюдов, писавшихся сотнями. Названия эти должны были говорить посетителю выставки об углубленной работе художника над характеристикой обоих крестьянских типов того времени.

Обе головы свидетельствуют о том, что Репин начинает отныне придавать особенное значение психологическому раскрытию сущности человека, — черта, в дальнейшем приведшая его к тому, что получило впоследствии название «репинского психологизма», что развернулось в сложные психологические драмы «Не ждали» и «Иван Грозный».

В чисто живописном отношении оба этюда еще не вполне свободны от галерейного налета, но по сравнению с «Протодиаконом» их цветовое решение уже более близко к дальнейшим московским работам.

34.  Любицкая, 1877. Писан в Чугуеве. Портрет изображает молодую женщину, с цветами в волосах, на красном фоне. Он несколько банален по замыслу и расцветке. Мастерство не высокое.

35.  Н. И. Мурашко, 1877. Писан в Чугуеве, одной костью, с процарапыванием кистью по свежей масляной краске до холста. Вещь слабая по рисунку и форме.

36.  И. Е. Забелин, археолог. Писан в октябре 1877 г. в «неряшливой», с точки зрения московских художников того времени, манере «Протодиакона», но его живопись говорит уже о том, что «музейная пелена» окончательно спала с глаз Репина. Он пишет только то, что видит, без «оглядки назад». Портрет был на Передвижной выставке только в Москве и с выставки перешел в Третьяковскую галерею. Автор его не очень ценил, но он тем не менее значительная веха в его творчестве. Это первый обстановочный портрет Репина, какие вслед за тем часто стали появляться на русских выставках. Он написан мастерски и хорошо организован в композиции, в которой блестяще написанная книжная полка в левой верхней части имеет справа внизу противовес в световой и цветовой игре отблесков полированного стула, а кисть правой вытянутой на столе руки уравновешена с кистью левой, опирающейся на спинку стула.

37.  А. И. Куинджи, художник. Писан в Петербурге, в том же октябре 1877 г. Восторженное письмо Крамского, посланное им Репину в тот же день, когда, зайдя к Куинджи, он его увидел, говорит о том успехе, какой портрет встретил в среде петербургских художников. Репин писал его долго, вынужденный не выходить из квартиры Куинджи, где он остановился и где его одолевали жестокие приступы малярии. Темные осенние дни оставили печать мрачности на колорите портрета, лучшая часть которого — голова. Возможно, что портрет потемнел в течение 33 лет, когда он висел в темной комнате квартиры Куинджи. После смерти последнего, в 1910 г., он был перенесен в помещение общества Куинджи, откуда во время революции поступил в Русский музей.

38.  И. И. Шишкин, художник (I, стр. 182). Написан в том же 1877 г. в Петербурге, как, кажется, в той же квартире Куинджи. Шишкин взят в своей обычной излюбленной позе, сохранившейся у него до конца жизни, с наклоном корпуса вперед, со взглядом исподлобья. Произведение это очень выразительно и может рассматриваться как одно из звеньев непрерывной цепи психологически задуманных и решенных портретов. Отныне «пустые» портреты у Репина редки; каждый раз приступая к портрету, он старается глубже заглянуть данному человеку в душу, разгадать его сущность и передать ее при помощи выявляющих ее внешних признаков.

Портрет был до революции в собрании С. Н. Худякова, купившего его после смерти Шишкина. [Ныне в ГРМ.]

39 . Мертвый Ф. В. Чижов (II, стр. 145), 1877. Зайдя рано утром в ноябре 1877 г. к известному финансисту славянофилу Чижову, Репин застал его мертвым в кресле у стола, на котором горели еще две свечи. Он сделал с него тут же тот прекрасный рисунок, который известен по остроуховскому собранию (с 1930 г. в Третьяковской галерее). С этого рисунка в ближайшие дни он у себя в мастерской написал небольшую картину по впечатлению, которую подарил С. И. Мамонтову. От последнего она перешла к И. С. Остроухову, у которого таким образом был и рисунок и картина. Картина слабее рисунка и даже беглого взгляда на нее достаточно, чтобы не оставалось сомнений в том, что она написана не с натуры. Лучше всего сделана голова. Освещение, по-видимому ламповое, не достаточно выражено. Недурно написаны зеленая и белая подушка. Картина в 1935 г. перешла в собрание Е. В. Гельцер, в Москве.

40.  В. Д. Поленов, художник. Написан в том же 1877 г., в этюдном плане. Правдиво и сильно взяты отношения рыжей бороды и волос к розовому лицу, зеленоватому фону и белому воротнику. Принадлежал Поленову, принесшему его в 1906 г. в дар Третьяковской галерее.

41.  Вера и Надя Репины, старшие дочери художника (I, стр. 185), 1877. Изображены стоящими рядом в рост, обнявшись, с цветами. Прелестный портрет-картина, находившийся до революции в собрании В. А. Репиной и совершенно неизвестный широким кругам любителей искусства, хотя он давно заслуживал водворения в один из больших музеев. Написанный в широкой этюдной манере, он хорошо слажен в колористическом отношении.

42.  Т. П. Чаплыгин, двоюродный брат Репина, в детстве «Тронька» (I, стр. 23), 1877. С этого портрета сохранился карандашный рисунок 1879 г. В. А. Серова, учившегося тогда у Репина в Москве.

43.  Автопортрет, 1878 (I, стр. 189). Неплохо построенная, но слабо и робко написанная голова, дающая все же представление об облике Репина в один из решающих периодов его жизни, когда он одновременно вынашивал в себе идеи таких произведений, как «Крестный ход» и «Запорожцы», и работал над картинами «Софья» и «Проводы новобранца». Портрет висел у Репина в мастерской, незадолго до войны был приобретен Н. Д. Ермаковым, вместе со всем собранием которого поступил в Русский музей.

44. П. П. Чистяков (I, стр. 202), 1878. Прекрасно взятый и сильно характеризованный портрет. Чистяков сидит, развалясь на диване, в очень типичной для него позе, с характерной кистью руки, собранной в кулак. Его лукавые насмешливые глаза всматриваются в зрителя. Один из лучших портретов Репина, высоко ценившийся и автором, и Чистяковым, и особенно Третьяковым, упорно добивавшимся его приобретения для галереи.

45.  И. С. Аксаков, писатель 1878. Изображен в своем кабинете, за письменным столом. Писан по заказу Третьякова для Галереи. Аксаков позировал неважно, да и сам был внешне мало интересен для художника — обстоятельство, наложившее на портрет отпечаток некоторого равнодушия и скуки.

46.  С. А. Репина, жена брата художника В. Е. Репина, в костюме монахини, 1878. Портрет-этюд, написанный в свободной широкой манере. В нем хорошо угадано отношение белого лица к черной одежде и платку, благодаря чему лицо горит и светится из глубины фона. По сравнению с ним другой портрет С. А. Репиной, относящийся к тому же 1878 г. (I, стр. 203), представляется скучным, неудачным, сухим по живописи и недостаточно корректным по форме. Но этот слабый во всех отношениях портрет — случайное и одинокое явление в живописи Репина конца 70-х годов. В эти годы живописный талант его рос не по дням, а по часам, подготовляясь к тем богатырским подвигам живописи, которыми будут ознаменованы 1880-е годы.

47.  А. Д. Третьякова, мать П. М. Третьякова (II, стр. 190). Написан по заказу Третьякова в 1878 г. Неинтересная и скучная старуха никак не вдохновляла художника на создание большого произведения, и он отделался так, как отделываются от нудных заказов: написал казенно по взятости и скучно по живописи — сухо, но деловито и корректно. Старуха, по рассказам старожилов, была разительно похожа. Портрет писан долго, и голова изрядно заделана, но строго прорисована и выискана в мельчайших формах. Очень занятна постановка глаз, построенных по-монгольски.

48.  С. И. Мамонтов, 16 авг. 1878 г. Взят прямолично, поясной. Голова написана цветисто, на полном свету, по-видимому быстро.

49.  Е. Г. Мамонтова, 1878. Погрудный, в светлой гамме. Лицо на полном свету, хорошо вылеплено. Репин считал портрет удачным, выставив его дважды — на VI Передвижной 1878 г. и на своей персональной выставке 1891 г. Ошибочно датирован автором позднее 1879 годом.

50.  «Девочка с букетом цветов» (Веруня Репина), 1878. Взята стоя на лужайке, на фоне леса, в светло-сиреневом платье, на солнце. Голова трактована обще, в этюдном плане, но превосходно характеризована. Выставлена никогда не была и находилась в собрании В. А. Репиной, в квартире на Карповке.

51.  Р. С. Левицкий, художник, товарищ Репина и Поленова по мастерской, руководимой П. П. Чистяковым, 1878. Поясной, прямоличный, на свету, с несколько запрокинутой назад головой. Правая рука засунута за борт серо-оливкового пиджака, подмышкой правой руки альбом в красно-коричневом переплете.

52.  Голова крестьянина. Этюд для фигуры старшины, идущего рядом с помещицей в картине «Крестный ход в Курской губернии». Превосходная по форме и силе выражения голова, написанная в жидкой манере à la prima. На этюде есть подпись и дата «1870», процарапанные по сухому явно в позднейшее время и не рукою автора. На самом деле он относится к 1878 г.

53.  В. П. Щеголенок, он же Щеголенков, сказитель былин (I, стр. 209), 1879. Подлинный шедевр характеристики и живописного мастерства. Безукоризненно нарисованная и вылепленная голова, легко и с огромными знаниями написанные кисти рук, блестяще трактованная одежда и резная скамья. Портрет писан в Абрамцеве и был до революции в собрании М. П. Рябушинского. [Ныне в музее «Абрамцево».]

54.  Ефим Васильевич Репин, отец художника, 1879. Портрет главным образом писанный из-за живописности общего впечатления и колоритности цветовых отношений. Хотя при взгляде на данный портрет снова вспоминается Рембрандт, но здесь нет уже и следа былого «галерейного тона». Это одно из самых красивых по колориту произведений Репина. Портрет покоряет красивой кладкой, разнообразием фактуры и правдивостью решения световой задачи: свет играет богатой гаммой красок на волосах и лбу, на носу и щеке, на ухе, бороде, правом плече, левой руке и книге, заползая, как в натуре, во все доступные ему изгибы форм. Портрет был в собрании М. И. Терещенко, из которого в начале революции поступил в Русский музей.

55.  П. С. Стасова, жена Д. В. Стасова (I, стр. 208), 1879. Изображена сидящей в кресле с плетеной спинкой. Зрелое произведение высокого портретного мастерства. Портрет писан долго и с любовью, почему не засушен. Хорошо организован в композиции. Каждая деталь тщательно взвешена и выполнена до конца.

56.  А. Ф. Писемский, писатель (II, стр. 11), 1880. Первый репинский портрет, ставший знаменитым со дня появления в стенах Третьяковской галереи. Репин, никогда не повторявшийся в своих портретных концепциях, нашел и для Писемского позу, характерную для последнего, предсмертного периода писателя. Опираясь обеими руками на палку, больной, желчный, он смотрит неприветливо на зрителя, словно выражая ему свое недоумение и недовольство. Он взят силуэтом на фоне белой стены, что еще усиливает жизненность всей фигуры и особенно воспаленных глаз, с желтыми белками.

В портрете Писемского Репин отказался от чисто живописной линии, характерной для его портретов конца 70-х годов, и впервые дал максимально объективный образ. В этом его сильная и слабая стороны и в этом отношении он является уникальным. Аналогичные появятся лишь позднее, лет через 10.

57.  Н. Н. Ге, художник (II, стр. 13). Написан на хуторе Ге, в сентябре 1880 г., когда Репин заехал к нему с Днепровских порогов, где писал этюды для «Запорожцев». Портрет взят правдиво и жизненно, в непринужденной позе: Ге сидит, отвалившись в кресле назад и запрокинув голову, которая дана в ракурсе. Трактован в живописной манере и является одним из лучших репинских портретов на рубеже 70-х и 80-х годов.

58.  С. М. Соловьев, историк. Писан с фотографии, по заказу Третьякова, сделанному Репину после смерти Соловьева в конце 1879 г. По силе света и реализму производит впечатление писанного с натуры, а не с фотографии.

59.  Е. В. Сапожникова, жена фабриканта шелковых и парчевых изделий, 1880. В красно-коричневом платье, сидя в голубом шелковом кресле, на таком же голубом фоне. Хорошо написана голова. Заказ портрета был устроен Репину Поленовым, женатым на сестре Сапожниковой, Н. В. Якунчиковой.

60.  М. П. Мусоргский, композитор (II, стр. 7). Писан в Петербурге, в психиатрическом отделении Николаевского морского госпиталя, 2, 3, 4 и 5 марта 1881 г. Последний сеанс был за 10 дней до смерти Мусоргского. Величайший, непревзойденный портретный шедевр Репина, тогда же оцененный виднейшими художниками, критиками, музыкантами и любителями искусства (отзывы о нем см. на стр. 9–16). Написан поистине вдохновенно, без каких бы то ни было оглядок на искусство прежних эпох или современное Репину, на чужое или его собственное, с единственной мыслью передать на холсте черты любимого друга и гениального композитора. «Мусоргским» открывается длинная серия первоклассных репинских портретов 80-х годов, которых одних было бы достаточно, чтобы обессмертить его имя.

61.  Н. И. Пирогов, хирург и педагог (II, стр. 15), 1881. Блестящий по виртуозной технике портрет-этюд, написанный в несколько сеансов. Особенно удачно передан свет, которым залита половина головы и который, ослабевая книзу, дает сильные удары на воротнике и едва заметные на одежде. Повторение портрета, писанное для жены Пирогова, уступает по силе оригиналу.

62.  А. Г. Рубинштейн, пианист и композитор (II, стр. 17), 1881. В противоположность предыдущему этот портрет писан долго. Рубинштейн, избалованный всесветной славой и капризный, позировал из рук вон плохо: засыпал, беспрерывно двигался, ни минуты не сидел спокойно. Репин начал его сперва в повороте вправо, близком к профилю, и бросил, не доведя до конца. Потом он взял новый холст и начал тот портрет, который находился в Третьяковской галерее. Портрет Рубинштейна был заказан Третьяковым устроившим первое свидание композитора с художником. Второй портрет также долго не давался Репину, что видно и на его живописи, носящей следы неоднократных переписываний и исправлений, но в конце концов он вышел на славу. Он очень красив по цветовой гамме, решенной лучше, чем в «Пирогове». «Рубинштейн», наряду с «Пироговым» — одна из вершин репинского искусства. То, что художнику удалось одолеть путем настойчивой и упорной работы долго не дававшийся портрет, с одной стороны, говорит о том, что и великим мастерам не все дается с легкостью, а с другой — это именно обстоятельство может служить утешением и бодрящим стимулом для любого художника, теряющего веру в успешность своих усилий над данной работой.

63.  А. Г. Рубинштейн, дирижирующий. Первый вариант предыдущего портрета, также погрудный, не вполне доведенный до конца и законченный в 1893 г., когда Репин переписал пиджак на фрак, поднял ему правую руку и приписал пульт с нотами. Тогда же он освежил и голову. Перед тем как переписать этот портрет, Репин написал небольшой эскиз для большого портрета в рост, задуманного им после смерти Рубинштейна.

64.  Еще позднее, в 1900 г., по этому эскизу написан им большой портрет в рост тоже дирижирующего Рубинштейна, находящийся в музее г. Куйбышева.

65.  П. А. Стрепетова, актриса в роли Лизаветы, в пьесе Писемского «Горькая судьбина» (II, стр. 19), 1881. Портрет писан в Москве и на X Передвижной выставке 1882 г. производил большое впечатление, отразившееся во всей прессе. Прекрасно выполнена голова знаменитой трагической актрисы и разрешена задача освещения. Глубокие тени глазных впадин, на лбу под платком, под носом, жизненно прозрачны, не тяжелы и не черны; темный массив платья, кресла и фона удачно прорезан светлой массой платка и рубахи. Портрет был в собрании М. П. Рябушинского. [Ныне в ГТГ.]

66.  Портрет мальчика Матвеева (II, стр. 163). Исполнен сепией, в Москве, 21 ноября 1881 г., и с давних пор находится в Третьяковской галерее. Одновременно с Репиным портрет этого же мальчика и тоже сепией писал В. И. Суриков. Он также находится в Третьяковской галерее. Сравнение обоих говорит не в пользу суриковского, слабого по рисунку и сбитого по форме. Сепия Репина может служить классическим образцом головы, строго построенной, хорошо вылепленной, умело организованной со стороны световой и мастерской по технике.

67.  Надя Репина (II, стр. 23), 1881. Девочка в розовом платье, в капризной полулежачей позе, откинувшаяся на подушку, слегка назад от зрителя. Превосходно выражен удаляющийся профиль лица, взятого слегка снизу вверх. По композиционному решению, по тонкости письма и колоритной живописи — одна из вершин репинского портретного искусства. Принадлежал некогда Боголюбову, который вместе со всем своим собранием пожертвовал его Радищевскому музею в Саратове.

68.  Юра Репин, 1882. Изображен сидящим на текинском ковре, в темно-синем костюме, в сапожках. Выпадает из портретов начала 80-х годов натуралистической трактовкой аксессуаров, по живописи суховат.

69.  А. П. Боголюбов, 1882. Погрудный, в профиль, вправо. Превосходный по живописи. Получив этот портрет, Боголюбов мог считать себя вполне вознагражденным за неудачный парижский портрет. Выдержан в серебристо-серой гамме, писан легко и свободно.

70.  А. И. Дельвиг (II, стр. 25), 1882. Изображен в генеральской форме военного инженера. Слегка откинутая назад голова великолепно вылеплена. Превосходно написаны серебряные эполеты, ордена, мундир и руки. Правая рука лежит на рукоятке кресла, в левой — сигара. Один из лучших портретов Репина. П. М. Третьяков писал ему, что, при всем своем отвращении к генеральской форме, он охотно приобрел бы для галереи этот портрет, до того он ему нравился.

71.  «Отдых». В. А. Репина, заснувшая в кресле (II, стр. 21), 1882. Знаменитое произведение неувядаемой пластической силы и высокого мастерства. К нему есть несколько подготовительных рисунков, свидетельствующих о том, что это не случайное создание, а плод глубоко прочувствованного и созревшего замысла. Здесь все зрело, все, сверху донизу, взвешено и приведено в стройную систему. Композиция заполняет весь холст. Вся фигура и отдельные детали проработаны любовно, с огромным, но скромным и сдержанным мастерством. Сложный и трудный ракурс, выдвигающий ноги вперед и отодвигающий туловище назад, разрешен с изумительным чувством художественного такта, далеким от фотографического протоколирования. Руки, всегда особенно много говорящие у Репина, здесь исключительно выразительны. Даже среди репинских рук они отличаются необыкновенным совершенством передачи формы, особенно правая. Цветочки коричневого платья, набросанные на первый взгляд случайно и своевольно, на самом деле расположены в перспективном порядке, создавая впечатление изгибающегося и уходящего от зрителя тела.

72.  А. А. Шеншин (Фет), поэт (II, стр. 30), 1882. Писан по заказу П. М. Третьякова. Работан долго и, видимо, без особого увлечения и даже едва ли охотно. Фет не нравился Репину своими барско-помещичьими замашками и высокомерием, что и сказалось на портрете, суховатом, но деловитом, хорошо передающем оригинал.

73.  Е. Д. Боткина, жена коллекционера Д. П. Боткина, брата жены Фета, Марии Петровны. Портрет писан в 1882 г. тотчас же вслед за портретом Фета, который, не пропуская ни одного сеанса, приходил в богатый боткинский дом, на Покровке, против церкви Воскресения в Барашах, где была знаменитая картинная галерея. «Афанасий Афанасьевич говорил громким басом и как серьезный помещик привык повелевать и приказывать…», — писал Репин К. И. Чуковскому. «Афанасий Афанасьевич садился близко, у меня за плечами, и громко, наставительно и авторитетно говорил мне: я Вам советую правую руку отвести правее, иначе, смотрите, — ведь у вас получается ракурс; что вы с ним делать будете?»^[232]. Портрет этот находится в собрании И. И. Бродского, в Ленинграде. Он корректен и только: барыня была неинтересна, обычной купеческой складки, и отыграться было не на чем. Хорошо написана голова и рука.

74.  И. Н. Крамской, художник (I, стр. 233), 1882. Крамской давно уже был в обиде на Репина, что тот не пишет его портрета. Репин собирался писать Крамского еще в Париже, в 1876 г., когда тот приезжал во Францию и написал портрет Репина, находящийся в Третьяковской галерее, но тогда сеансы как-то не состоялись, ввиду отъезда Репина в Россию.

Позднее он еще несколько раз собирался писать Крамского, но жизнь в разных городах упорно мешала сеансам, которые все откладывались. Они состоялись только после переезда Репина в Петербург глубокой осенью и в начале зимы 1882 г. Давно задуманный, тщательно подготовлявшийся портрет, ожидавшийся с законным нетерпением Крамским и с естественным волнением Репиным, наконец, после многочисленных сеансов закончен. Он глубоко разочаровал первого и огорчил второго: портрет вышел очень схожим, верно передающим рано состарившегося, на самом же деле всего лишь 45-летнего духовного вождя передвижников, но он скучен по живописи, лишенной всякого артистизма.

Крамскому также не удался портрет Репина, которого он мечтал сделать давно: он вышел незначительным обывателем, совсем не художником и всего менее большим мастером, каким тогда был. Прислав Репину в Москву этот портрет, он выговорил себе наперед свой будущий портрет, долженствовавший быть написанным Репиным. И вот теперь, глядя на этого человека, сидящего на диване и имеющего вид ординарного петербургского чиновника, Крамской, вероятно, сам ужаснулся, во что превратился к началу 80-х годов он, когда-то неукротимый бунтарь и неугомонный обличитель богачей и эксплуататоров.

75.  В. К. Сютаев, крестьянин Весьегонского уезда Тверской губернии, основатель евангельской секты, 1882. Хорошо написанная и метко характеризованная голова-этюд, бывшая на X Передвижной выставке 1882 г. в Петербурге. В каталоге выставки, по цензурным условиям, фамилии Сютаева нельзя было поместить, и портрет был назван просто «этюдом». Около 1 декабря 1884 г. в Третьяковской галерее был Лев Толстой. Когда Третьяков показал ему ряд своих приобретений последних двух лет, в большей части уже хорошо известных Толстому по передвижным выставкам, он спросил, почему среди них нет Сютаева. Этого вопроса было достаточно, чтобы Третьяков тотчас же обратился к Репину с письмом, прося его продать этот портрет для Галереи. 7 декабря 1884 г. «Сютаев» уже был куплен^[233].

76.  И. П. Похитонов, художник (II, стр. 191), 1882. Портрет-этюд, купленный Третьяковым для пополнения галерейной коллекции портретов русских художников. Неплохой, жизненно схваченный портрет, отличавшийся большим сходством.

77.  П. А. Стрепетова, драматическая актриса (II, стр. 9), 1882. Одна из наиболее блестящих по живописи вещей Третьяковской галерей, купленная на XII Передвижной выставке 1884 г., где портрет значился в каталоге как «этюд». Третьяков писал по поводу него Репину: «Стрепетова очень хороша; это тип, но не портрет»^[234]. Этюд этот произвел настоящий фурор в среде художников широкой, необыкновенно живописной манерой письма. Но Третьяков, не допускавший, чтобы портрет можно было так мало отделывать и заканчивать, как этот, был, конечно, неправ, настаивая на том, что это «не портрет». В этом быстро сделанном односеансном наброске схвачено нечто большее, чем удается передать в обычном этюде: Репину удалось уловить здесь то большое, трагическое выражение, которое было неотделимо от личности знаменитой актрисы, которое составляло основную черту ее существа, не покидавшую ее и вне театра. Стрепетова была сама трагедия; это чувствуешь, глядя на репинский этюд. В нем, во всяком случае, больше надрыва, чем в портрете той же актрисы в роли «Лизаветы».

78.  Т. А. Мамонтова, впоследствии Рачянская (II, стр. 29), 1882. По неожиданности композиции, удачному размещению темных и светлых масс на холсте, чудесной живописи и деликатной фактуре, портрет этот — одно из самых пленительных произведений Репина. Его место в Третьяковской галерее или Русском музее, но, к сожалению, местонахождение его неизвестно. [Находится в частном собрании в Ленинграде.]

79.  П. М. Третьяков, основатель Третьяковской галереи (I, стр. 243). Портрет начат в 1882 г. и окончен в 1883 г. Художник работал над ним особенно мучительно, ибо он ему долго не давался. Выходило ординарно и скучно, а Репину хотелось дать нечто необычное, достойное этого замечательного, высоко чтившегося им человека. Задача усложнялась тем, что Репин был исключительно близок к Павлу Михайловичу, бывавшему у него запросто каждое воскресенье в Теплом переулке. Третьяков также считал Репина одним из своих ближайших друзей. Все это не позволяло Репину только отделаться, «отписаться» портретом, хотя и неплохим, достаточно схожим, но стоящим не вполне на высоте поставленной задачи. Третьякова Репин хотел сделать не просто похожим — это было бы не так трудно, — а тем большим русским человеком, тем необычайным самородком, каким он рисовался не одному Репину, а и Крамскому и Стасову, всему синклиту российского художества и всей русской интеллигенции. А такой именно «Третьяков» не выходил, «не задавался», по любимому выражению Репина. Кроме того, Третьяков не мог позировать часто и никогда не позировал несколько дней кряду, что Репин считал особенно важным для успешности работы, а приезжал через длительные промежутки времени, иногда через неделю, а иногда и через месяц и более, особенно после переезда Репина в Петербург. Портрет, начатый в Москве, был окончен уже в Петербурге. Так как он писался в различной обстановке, на различных фонах и при не вполне тождественном освещении, то это бесконечно усложняло и без того трудную задачу. Прекрасно зная Третьякова, изучив каждое его движение, его повадки, жесты, Репин не мог удовлетвориться обычным, фотографическим сходством, предъявляя к себе повышенные требования. Но вот портрет окончен. Значительно позднее вместо обычного ровного фона он написал стены одного из зал Галереи с висящими на них картинами, для чего сделал предварительно специальный этюд в Галерее. Третьяков недоволен портретом и просит Репина не ставить его на выставку; тот не слушается и выставляет на XII Передвижной 1884 г. Увидев на выставке свой портрет, Третьяков в письме от 28 февраля этого года снова советует снять его и, уж, кстати, снять и портрет Тургенева, возвращенный автору Третьяковым в результате совершившегося уже ранее по обоюдному соглашению обмена портретами. Репин не согласен: он считает портрет удачным. «Портрет Тургенева действительно слаб, — отвечает он ему 5 марта 1884 г., — но ваш портрет меня удовлетворяет и многие художники его хвалят».

Наименее удачен в портрете фон, не связанный органически и колористически с фигурой; удачнее всего — и по рисунку и по живописи — кисть правой руки, обхватившая левую руку у плеча. Лучшей позы для Третьякова нельзя было придумать — Павел Михайлович тут весь, без остатка. Голова носит следы длительной работы, мучительных исканий и неоднократных переписываний, но она хороша.

Портрет был приобретен московским Обществом любителей художеств, в помещении которого и висел до революции, когда был передан Третьяковской галерее. На основе этого портрета Репин после смерти П. М. Третьякова написал в 1901 г. по заказу Галереи второй портрет, значительно худший.

80.  М. Н. Климентова[-Муромцева], певица (II, стр. 35), 1883. Поколенный портрет, несколько черноватый по живописи во всем, кроме лица. Писан недолго. Принадлежит к числу удачных. Был до революции в Цветковской галерее [Музей изобразительного искусства Армянской ССР].

81.  А. Н. Молас, певица, сестра жены Н. А. Римского-Корсакова, первая и лучшая исполнительница его вокальных произведений (II, стр. 31), 1883. Изображена стоя, по колена, с нотами в правой руке, левой держится за спинку стула; рот полуоткрыт, как во время пения. Отлично скомпонован и написан. Пользовался большим успехом на Передвижной 1884.

82.  В. В. Стасов, художественный критик (II, стр. 27). Писан в Дрездене, в два сеанса в мае 1883 г. Сеансы были очень продолжительными: первый — 9 часов, второй — 5, но портрет не производит впечатления столь продолжительно работанного; он очень свеж и непосредственен по восприятию. По колориту, красивому и правдивому серебристому общему тону, он принадлежит к лучшим живописным достижениям Репина.

83.  В. М. Гаршин, писатель (I, стр. 273). Голова в профиль, в левую сторону. Писана в 1883 г. как этюд для головы царевича Ивана, для начатой в этом году картины «Иван Грозный и сын его Иван». Односеансный этюд, очень живо передающий трепетный и «обреченный» облик Гаршина.

84.  П. И. Бларамберг, композитор (II, стр. 34), 1884. Репин писал П. М. Третьякову 9 февраля 1884 г.: «У меня вышел довольно интересно портрет с П. И. Бларамберга, я писал при лампе»^[235]. Портрет был выставлен на XIII Передвижной 1885 г. вместе с «Иваном Грозным». Ламповым освещением объясняется красноватый тон живописи портрета. Принесен в дар Третьяковской галерее А. К. Врангелем в 1906 г.

85.  Н. В. Стасова, сестра В. В. Стасова, известная поборница женского образования и основательница Высших женских курсов в Петербурге (II, стр. 36), 1884. Поколенный портрет, писанный на светлом фоне. Был на той же XIII Передвижной выставке и очень нравился Третьякову, находившему его необыкновенно живым. К сожалению, он несколько беден по живописи и белесоват по цвету.

86.  И. М. Сеченов, физиолог. Первый портрет знаменитого ученого, написанный в 1884 г. и купленный у Репина И. Е. Цветковым, в галерее которого находился до революции. Он слабее по живописи и характеристике второго портрета, относящегося к 1889 г. (см. ниже).

87.  В. М. Гаршин, писатель, 1884. Одна из вершин всего репинского творчества. Дался художнику легко, насколько можно судить по его живописи, для Репина необычно тонкой, во многих местах не закрывающей холста. Гаршин не позирует: он только что сидел за своим столом, перебирая книги и рукописи, когда кто-то вошел, ему пришлось повернуть голову и вскинуть на него вопросительный взгляд. Совершенно естественная композиция, отлично уложившаяся в почти квадратный формат холста, — ничего надуманного и выисканного, исключительно счастливое решение как в смысле формы и цветовой гаммы, так и по изумительно схваченному выражению.

88.  «Стрекоза». Портрет В. И. Репиной (II, стр. 37), 1884. Сидит на жердочке, залитая ярким солнечным светом и щурит от солнца глаза. Писано прямо с натуры, на даче в Мартышкине, под Петербургом. Писал Репин с особенным увлечением и задором, уверенным в себе после зимних триумфов на Передвижной, с нашумевшей на всю Россию картиной «Не ждали» и серией портретов, которые сразу стали знаменитыми. После «Стрекозы» Репин в течение целого года почти не пишет портретов; сперва «Грозный», а затем «Волостные старшины» поглощали все его силы и время, не остававшееся для портретов, если не считать портретных этюдов к «Старшинам».

89.  А. И. Антипов, 1884. Поясной, слабый для Репина портрет, лишенный обычных достоинств художника. Почти не верится, что эта робкая, дряблая живопись, скучная казенная посадка, отсутствие всяких признаков, если не увлечения, то хотя бы минимального интереса художника к портретируемому лицу, — что все это относится к эпохе расцвета репинского портретного искусства.

90.  Д. А. Толстой, министр внутренних дел, 1885. Блестящий по живописи этюд с натуры. Толстой позировал на воздухе в полной парадной форме, без шляпы. Несмотря на миниатюрный кусок холста, это настоящий портрет, бесподобно передающий, по словам современников, всю фигуру и голову знаменитого мракобеса и душителя малейших проявлений свободомыслия.

91.  Г. Г. Мясоедов, художник, инициатор организации Товарищества передвижных выставок (II, стр. 40). Портрет был написан зимою 1883–1884 г., при лампе, почему вышел слишком желтым и красным, что автору, да и другим художникам особенно бросалось в глаза на XII Передвижной выставке 1884 г. Репин снял портрет с выставки, и он не попал в каталог, но видевший его Третьяков жестоко раскритиковал его в письме к Репину. Последний тотчас же ответил, что и сам согласен с этой оценкой: «Мясоедова я намерен переписать днем, он рыжеват весь»^[236]. В 1886 г. Репину удалось засадить на несколько сеансов Мясоедова, позировавшего очень неохотно, и он переписал его при дневном свете заново. Все же нечто от прежней рыжеватости еще сохранилось в живописи портрета, который не мог быть по правилам передвижников на этот раз выставлен, так как уже был на одной из предыдущих выставок, хотя и недолгое время. Прекрасно написана рука на портрете и отлично выражена властная самоуверенная натура Мясоедова.

92.  В. И. Репина, 1886. Изображена в рост (срезаны только ступни) на светлом фоне, в черном коротком платье девочки. Портрет написан свежо и легко, голова — очень цветисто. Был в собрании В. А. Репиной, позднее Грендстранд, ныне в Русском музее.

93.  М. П. Беляев, музыкальный деятель, издатель и покровитель «кучкистов», 1886. Этот портрет бесспорно принадлежит к 10 наиболее совершенным когда-либо написанным Репиным. Безошибочно найдена поза колеблющегося — каким был Беляев — человека и до последней степени жизненно написана голова.

94.  А. К. Глазунов, композитор (II, стр. 51), 1887. Над этим портретом Репин долго работал. Он хорошо задуман и неплохо выполнен, но несколько засушен.

95.  София Ментер, пианистка (II, стр. 43), 1887. Написан в светлых тонах и ярких красках. Несколько раз перестраивался, пока не была найдена окончательная поза пианистки. Несмотря на прекрасно написанную голову, в портрете есть нечто неприятное и дешевое как в его общем замысле, так и в особенности в пестрой, не слишком согласованной и объединенной в аккорд расцветке. Был у М. П. Рябушинского, вместе с большей частью собрания которого поступил в Третьяковскую галерею, откуда был выделен в фонд. В 1933 г. он ушел за границу. [Приобретен в сентябре 1951 г. для ГТГ.]

96.  В. И. Суриков, художник (II, стр. 44), 1877^[237]. Превосходный портрет, верно передающий жизнерадостный облик Сурикова. Последнему он не нравился; он находил его недостаточно веселым, каким себя считал, на самом же деле он схвачен метко и остро.

97.  Автопортрет (II, стр. 45), 1887. Писан во Флоренции. Не очень ценный в художественном отношении и мало выразительный, он важен как документ. Находился в собр. В. А. Репиной, продавшей его Н. Д. Ермакову. Со времени революции — в Русском музее, ныне в Третьяковской галерее.

98.  Франц Лист, композитор и пианист, 1887. Большой холст, на котором Лист изображен в сутане аббата во весь рост, прислонившимся к роялю и вдохновенно вперившим взор в пространство. Внизу, в неясных контурах и формах — «пляска смерти». Портрет написан от себя, по фотографическим материалам. Был на XV Передвижной 1887 г. Портрет был задуман уже в 1882 г., когда Репин сделал почти тождественный эскиз акварелью, бывший в собр. Куссевицкого, ныне в Третьяковской галерее. Хотя портрет был очень заметен и имел успех в самых разнообразных кругах, он никоим образом не может быть отнесен к числу удачных репинских созданий. Лучшее в нем — голова, удачно освещенная и вылепленная, но одной головы мало для удачи такого огромного холста, в котором доминируют темные краски сутаны и фона. Кроме того, есть нечто фальшивое и дешевое даже в голове и ее экспрессии, сильно снижающее ценность и этого лучшего куска портрета-картины.

Портрет принадлежал до революции В. П. Рябушинскому, ныне он в Московской консерватории.

99.  М. И. Глинка в период создания «Руслана» (II, стр. 41), 1887. Идея заказать Репину портрет Глинки принадлежит Стасову, уже в 1880 г. неоднократно уговаривавшему П. М. Третьякова ускорить этот заказ. Одновременно Стасов воздействовал в том же направлении на сестру Глинки, Л. И. Шестакову. Дело это, однако, все время оттягивалось и смогло осуществиться только в течение осени 1886 г. и зимы 1886/1887 г. Портрет принадлежит к сильным произведениям Репина, несмотря на основной его недостаток — отсутствие аромата эпохи, воспринимаемого художником не при помощи протокольной обстановки давних лет, а путем особого интуитивного проникновения в дух эпохи.

100.  Л. Н. Толстой, писатель (II, стр. 47). Знаменитый портрет Третьяковской галереи, написанный в три сеанса 13–15 августа 1887 г. в «Ясной Поляне», как о том свидетельствует подпись Репина. Превосходно решенный в композиции, чему в значительной степени способствует красивое красного дерева кресло, с большим художественным тактом увязанное с силуэтом фигуры Толстого; портрет этот исключительно удался в пластическом отношении. Он написан широко, смело, без досадных корректур, всегда производимых за счет свежести восприятия. Здесь все в меру, все исполнено мудрости: как он потерял бы, например, если бы в левой руке его, покоящейся на колене, не было этой бесподобно, в один взмах написанной книги, своим светлым пятном уравновешивающей пятно кисти правой руки. Сам Толстой был доволен портретом, о чем писал Н. Н. Ге; Софья Андреевна, напротив, считала его не вполне удавшимся.

«Не хороши репинские портреты Льва Николаевича: ни тот, который в Третьяковской галерее, ни тот, где он босой»^[238].

Портрет очень значителен, в нем нет ничего мелкого и обыденного, перед нами не Толстой-обыватель, а Толстой-писатель, пожалуй, Толстой-проповедник. В этом портрете Репину удалось передать спокойствие и твердость духа, вытекающие из веры в правоту своего дела; отсюда эта величавость, отвечающая замыслу. Несмотря на всю опасность соскользнуть при этом на путь дешевого возвеличения гения, художественный такт подсказал ему нужные пределы и необходимую форму.

Чем была неудовлетворена Софья Андреевна? Тем, чем обычно не удовлетворяются жены знаменитых мужей в их портретах: несовпадением созданного ими себе представления о внешнем и внутреннем образе любимого, а иногда и боготворимого человека с тем, который прочувствован и передан художником. Нет чего-то, что С. А. считала самым важным и самым нужным в облике Толстого. Отсутствовали приветливость и обаятельность, столь часто отмечавшиеся посетителями Ясной Поляны, и та детская простота, о которой говорил в своем отчете о XVI Передвижной 1888 г. А. С. Суворин.

Отмечая, что портрет этот превосходен, он писал:

«Толстой сидит совершенно живой, серьезный и задумчивый. Для живописной характеристики Толстого недостает еще, припоминая и прежние его портреты, написанные и Крамским и Ге, того радостного оживления лица, которое бывает у него очень нередко и которое сообщает этому человеку выразительность совершенно особенную, притягивающую к нему все симпатии тех, которые его видели. Этот серьезный человек, мыслитель и гениальный талант, является часто полным добродушия, простоты и очаровательной веселости, которая совершенно преображает его лицо. Это изумительно полный представитель русского, даровитого, проницательного и простого человека. Можете ли вообразить его в весеннюю пору, вечером, в слякоть, в его блузе, без шапки, бегущим по аллее сада, шлепая туфлями, отыскивая экипаж, в котором вы к нему приехали? А это бывает. Как он добродушно, чисто по-детски, хохотал, слушая рассказы Бурлака после серьезных разговоров на высокие темы. Он сохранил всю цельность своей натуры, все очарование увлекательного и разнообразного собеседника и спорщика. Эта сторона характера не затронута портретом, написанным Репиным, и мы предпочитаем то выражение лица, которое схватил Крамской на портрете этого писателя»^[239].

Данный портрет является основным репинским портретом великого писателя, наиболее удавшимся.

Первый вариант яснополянского портрета, не удовлетворивший автора, действительно неудачен и был брошен им на полпути. На нем Толстой сидит за письменным столом, на фоне библиотечного шкафа. В его живописи есть неприятная условность общего коричневатого колорита. Он мало выразителен и по характеристике. Портрет всегда находился в Ясной Поляне, почему совершенно не известен широкой публике.

101.  «Пахарь» (II, стр. 46) — написан осенью того же года известная картинка Третьяковской галереи, изображающая Толстого за сохой. Исполнена не с натуры, в Ясной Поляне, а в мастерской в Петербурге, по рисункам и наброскам, сделанным на месте. Толстой ему не позировал, а пахал, не останавливаясь ни на минуту, почему Репин мог ограничиться только альбомными зарисовками. Вместо Толстого Репину пришлось рисовать с одного из яснополянских мужиков. Написанная по памяти, картина несколько фальшива в тоне, как и другая портретная картинка, написанная через 4 года, в 1891 г., во вторую поездку в Ясную Поляну.

102.  Лев Толстой на отдыхе, под деревом. Она также написана по карандашному рисунку, но по живописи она несравненно лучше и правдивее «Пахаря».

В том же 1891 г. написана еще одна миниатюра, на этот раз прямо с натуры:

103.  Лев Толстой на молитве (II, стр. 49). С этого этюда Репиным зимою 1891/1892 г. написан большой портрет Русского музея, переписанный им заново в 1900 г. Он неудачен, что и неудивительно: в маленьком наброске красками, бывшем в собрании И. С. Остроухова и находящемся ныне в Третьяковской галерее, слишком мало данных для портрета на большом холсте, и последний написан, в сущности, от себя.

104.  Л. Н. Толстой в яснополянском кабинете (II, стр. 85). Это не столько портрет, сколько небольшая картина, писанная в 1891 г. с натуры с Толстого, погруженного в работу, за письменным столом. Толстой очень похож. Превосходно написан и весь интерьер. О позднейших портретах Толстого см. ниже, под соответствующими годами. Здесь должен быть отмечен еще только:

105.  Бюст Л. Н. Толстого, существующий в бронзовом и нескольких гипсовых экземплярах. Он документален, но, как произведение скульптуры, слаб. С. А. Толстая считала его очень похожим.

106.  М. А. Бенуа-Эфрон, 1887. Неоконченный портрет, с хорошо написанной головой и прописанным платьем. Судя по началу, портрет и в законченном виде не принадлежал бы к числу удачных репинских.

107.  Н. Н. Страхов, писатель (II, стр. 54), 1888. Принадлежит к числу не вполне удавшихся репинских портретов, особенно по живописи, в которой есть нечто неживое, нежизненное, какая-то редко встречающаяся у Репина, в его работах с натуры, условность общей цветовой гаммы, какая-то мягкость формы и равнодушие. Портрет был первоначально задуман как большой декоративно взятый рисунок углем, и только по окончании его Репин решил его «раскрасить», чем, по его собственному признанию, только погубил удачную вещь. Вот что он писал по поводу этого портрета и некоторых других, затеянных углем, К. И. Чуковскому в 1922 г.

«Затеял я однажды серию портретов писателей — черным (дело было зимой). Николай Николаевич Страхов мне удался, потом рисовал я с Арсения Ивановича Введенского и еще несколько портретов. Так как Николай Николаевич Страхов позировал аккуратно, охотно, и сам был так интересен, то я захотел портрет раскрасить (уже совсем законченный удачный портрет). И вот тут вспоминаю афоризм Тургенева: „Хорошее — враг лучшего“. Это было сказано по поводу моих же грехов. С портретом Страхова, т. е. красками же, меня постигла вопиющая неудача, но добрейший Николай Николаевич не замечал, что я уже гибну в моей неудаче, и как ни в чем не бывало только весело похваливал. В таких случаях я — несчастный, неутешный страдалец. И только уже года через два Лев Николаевич Толстой вывел меня на чистый воздух».

«В одну из наших прогулок в Ясной Поляне Лев Николаевич спросил меня: „скажите, отчего это вы из милого человека, Николая Николаевича Страхова произвели просто какую-то возмутительно неприятную личность? Ведь какой взгляд! Положим, у него бывал иногда дурной момент, что он как-то остановит свой взгляд по поводу какой-нибудь случайной неприятности — остановится и сделает большие глаза…“ „Да, да, я сам видел, в музее Александра III висит на большом свету эта личность, с неприятно остановившимся взглядом расширенных зрачков… и я убийственно страдал. Ходила публика — праздник — и кто-то хвалил. Мне везло в славе“»^[240].

Как видно из этого письма, Репин точно знал, что ему удавалось и что — нет.

108.  А. И. Введенский, критик 1888. Известный большой портрет углем, находящийся в Третьяковской галерее и писанный в темные петербургские ноябрьские — декабрьские дни. Этими двумя портретами открылась значительная серия крупных портретов, исполненных углем на холсте и имеющих не подготовительное, а самодовлеющее значение. Эти портреты — одни из высших достижений репинского искусства вообще. Портрет Введенского очень жизненен, как жизненны и убедительны и все другие, последовавшие за двумя первыми. Когда смотришь на них, забываешь, что они построены только на черном и белом: в воспоминании остается впечатление виденного живого человека со всеми его положительными признаками — внешними и внутренними.

109.  М. И. Писарев, актер Александринского театра (II, стр. 52), 1888. Такой же рисунок углем на холсте, как портрет Введенского, но пройденный поверх жидкой масляной краской — костью с белилами. Изображен ниже колен, сидя в кресле. Выразительный и сильный.

110.  Е. В. Павлов, хирург, в операционном зале, 1888. Хотя это по виду скорее картина, чем портрет, но на самом деле это подлинный групповой портрет, изображающий знаменитого в свое время лейб-хирурга с его ассистентами и сотрудниками. Задача света, льющегося из окна и играющего всеми цветами на белых халатах, усложнялась миниатюрностью портретов, которые тем не менее удались на славу. Е. В. Павлов на этой небольшой картинке, пожалуй, более похож, чем на большом портрете, написанном Репиным несколько лет спустя. Сам Репин назвал картину «В операционном зале». Под этим названием она была и на юбилейной выставке Репина и Шишкина в 1891 г., где ее приобрел П. М. Третьяков.

111.  М. В. Веревкина, художница, дочь коменданта Петропавловской крепости, 1888. Погрудный портрет, изображающий девушку в больничном халате, с перевязанной правой рукой. Веревкина случайно прострелила кисть руки из ружья и была в клинике Павлова как раз в то время, когда Репин писал «В операционном зале». Он тогда же написал и ее портрет, сделанный очень свободно и легко, в тонкой кладке. Был на юбилейной выставке 1891 г. Находился у Веревкиной в Швейцарии [в Лозанне.]

112.  М. С. Щепкин, знаменитый актер, 1888. Такой же портрет-реконструкция, как портреты Франца Листа или Глинки. Пожалуй, он наиболее удачный из всех трех. Быть может, это объясняется тем, что Репин застал Щепкина еще в живых, возможно даже видел его, и во всяком случае был современником последних лет его жизни. Эту забавно взятую фигуру, этот стариковский плащ и цилиндр Репин писал с натуры с подходящего натурщика. Портрет находится в музее Малого театра в Москве.

113.  А. П. Бородин, химик и композитор (II, стр. 53), 1888. Писан после смерти Бородина, почему является также портретом-реконструкцией, подобно портретам Листа, Глинки, Щепкина, с той лишь разницей, что Бородина Репин хорошо знал и с ним часто встречался. Члены «могучей кучки» любили стоять во время концертов в Дворянском собрании, сзади среднего прохода, недалеко от входной двери, у колонн. Эта традиция удержалась у оставшихся в живых «кучкистов» до 1900-х годов. Тут же можно было в концертах с интересной программой всегда видеть высокие фигуры длиннобородых В. В. и Д. В. Стасовых, Кюи, иногда Римского-Корсакова, реже Балакирева. Бородин обычно стоял, опершись о колонну. Так его и изобразил Репин, писавший свой портрет, хотя и по фотографиям, но в зале Дворянского собрания, с подысканного им человека, несколько напоминавшего фигурой знаменитого композитора. Портрет не удался ни в композиции, скучной, случайной, никак не организованной и Репина недостойной, ни по живописи, монотонной, хотя и сильной чувством рельефа и иллюзорностью впечатления, повышающегося контрастом черного и белого. Слабее всего написана фигура, лучше всего — голова, кусок виднеющегося справа белого кресла с красной обивкой и фрагмент сидящей в нем женской фигуры, срезанной рамой. Портрет был выставлен на XVII Передвижной 1889 г., вместе с портретами Глазунова и Щепкина.

114.  К. М. Фофанов, поэт (II, стр. 57), 1888. Один из самых замечательных репинских портретов: взятый необыкновенно эффектно и неожиданно, он хорошо передает несколько странный, птичий облик поэта — предшественника будущих декадентов и символистов. Он написан с пластической силой, редкой даже у Репина. Особенно хорошо написаны голова и руки: хорошо так же угаданы взаимоотношения белых и черных масс с нейтральными. До революции был в собрании М. П. Рябушинского; настоящее его местонахождение неизвестно. Портрет Фофанова занимает среднее место между чисто живописными работами Репина, в которых художник всецело отдавался своему артистическому увлечению, и объективно-иллюзорными, знаменующими отказ от артистизма.

115.  М. О. Микешин, художник и скульптор, (II, стр. 55), 1888. Тип портрета, писанного исключительно из-за ошеломившего автора прекрасного живописного впечатления. Репин писал его издали, не на сильном свету, а в глубине мастерской, где игра света и теней наряднее и тоньше. Уже после первого сеанса портрет был в общем готов. Стасов пришел от него в неистовый восторг, рекомендуя Третьякову немедленно приобрести его для галереи. Начатый в конце 1887 г., портрет был дописан только в 1888 г., когда его и купил Третьяков. Он так же хорош по форме, как и по живописи. От других репинских портретов он значительно отличается своей фактурой: деликатной, тонкослойной живописью. Портрет был на выставке Репина и Шишкина в 1891 г.

116.  Монахиня, 1887. Портрет женщины средних лет в костюме монахини. Этот мотив был, видимо, подсказан выражением глаз данной модели, показавшихся Репину достаточно «грешными» и идущими к черному одеянию лжесмущенной монахини. Как и первая «Монахиня», 1878 г., вторая ничего не прибавила к лаврам художника.

117.  М. И. Драгомиров, генерал, 1889. Написан в фас, сильно вылеплен, но в композиционном отношении не представляет ничего особенного. Был на юбилейной выставке 1891 г. Был в николаевской академии генерального штаба. [С 1925 г. хранится в Гос. Историческом музее в Москве].

118.  С. М. Драгомирова, дочь генерала, 1889. Изображена в украинском костюме. Превосходный этюд, писанный одновременно и В. А. Серовым.

119.  М. М. Антокольский, скульптор (II, стр. 56). Писан Репиным в 1889 г. в Париже, куда он ездил на всемирную выставку. Быстро набросанный этюд, выдержанный в красивой серебристо-серой гамме.

120.  В. В. Стасов, критик, 1889. Небольшой этюд, написанный в саду стасовской дачи, в Парголове. Стасов стоит возле деревянного крыльца, в красной рубахе, черных шароварах и сапогах. Превосходный по живописи. Особенно хорошо написана миниатюрная голова. Был на юбилейной репинской выставке в 1891 г.

121.  И. М. Сеченов, физиолог, 1889. Вариант портрета 1884 г. (см. № 86). Изображен сидя за столом. Репин был портретом удовлетворен и очень просил П. М. Третьякова дать ему его из Галереи для юбилейной совместно с Шишкиным выставки 1891 г. Писан просто, но правдиво.

122.  Баронесса В. И. Икскуль фон Гильдебрандт [Гилленбанд] (II, стр. 58). 1889. Один из самых совершенных портретов Репина. Превосходно написана голова, с лицом, наполовину закрытым вуалью, красная шелковая кофточка и особенно рука, с браслетом и кольцами. Портрет этот производил сильное впечатление на XVIII Передвижной выставке 1890 г., где он был единственным произведением, выставленным Репиным. Писан долго, но с увлечением, почему сохранил всю свежесть быстрого письма.

123–125.  Е. Н. Званцева, художница. Познакомившись со Званцевой в ноябре 1888 г., Репин вскоре по уши в нее влюбился и в марте 1889 г. пишет с нее сразу два портрета — большой, парадный, и небольшой, интимного характера, погрудный. Сеансы постоянно прерывались, и портреты были готовы только в мае этого года (II, стр. 187).

30 марта Репин писал Званцевой: «Прошу вас уведомить меня до субботы, будете ли вы для сеанса и в котором часу. Однако времени во всяком случае мало остается, и я едва ли успею что-нибудь сделать — разве голову — уж не портрет только». Сеансы происходили в течение всего апреля, и 30 апреля Репин писал ей:

«Сегодня я посмотрел свежим взглядом на ваш портрет, и он мне показался довольно интересным и положительно стоющим некоторого окончания. Умоляю вас, пожертвуйте мне еще два сеанса — для каждого портрета по сеансу: они будут приведены в приличный вид и не будут брошены, как это произошло бы с ними теперь».

«Правда, сходство неполное, и они почему-то мне кажутся более похожими на мой идеал, чем на вас, но все же стоит их кончить; они содержат в себе какое-то скрытое очарование, как в вас самих, и странно привлекательны»^[241].

Репин торопился с сеансами ввиду предстоявшего ему вскоре отъезда совместно с В. В. Стасовым на всемирную выставку в Париже. Однако Стасов упал с лошади и вынужден был долгое время лежать. Отъезд пришлось отложить. 1 июня 1889 г. Репин пишет Званцевой: «Стасов пришел в восторг от вашего портрета, большого; говорит, что это лучшее, что я до сих пор сделал»^[242].

Эффектный большой портрет был выставлен на юбилейной репинской выставке 1891 г.; небольшой — на XXIII Передвижной 1895 г. В каталоге выставки он значился как портрет г-жи N.

Последний по живописи лучше первого. Особенно удалось Репину передать матовость кожи лица и «глаза с поволокой», которыми он так восхищался в натуре и о которых писал ей в письмах. О дальнейшей судьбе первого портрета мне ничего неизвестно, второй, незадолго до смерти Е. Н. Званцевой, во второй половине 1920-х годов, был приобретен музейным отделом [для Волгоградского музея].

Кроме этих двух портретов, Репин написал со Званцевой еще отличную акварель. Она сидит в большой соломенной шляпе, с надменно поднятой головой, с распущенными волосами. Акварель принадлежит Ереванскому музею.

126.  Гр. Мерси д'Аржанто (II, стр. 59), 1890. Лучший репинский женский портрет. Приехавшая в Россию страстная почитательница музыки «могучей кучки», Аржанто променяла вскоре Францию на Россию, став жизненной подругой Цезаря Кюи, другом и покровительницей кучкистов. В 1890 г. она умирала от туберкулеза легких. В это именно время, когда она уже не вставала с дивана, ее увидел Репин. Вид уходящей жизни, чахоточные щеки, ласковый взгляд мутнеющих глаз приковал внимание художника, написавшего подлинный шедевр. Через 11 дней после последнего сеанса она умерла. Репин не мог без слез вспоминать об этих сеансах с ней, такой хрупкой и бесконечно обаятельной в своей обреченности.

Чувство, испытанное им, отразилось и на портрете: в нем передалось его чуткое и бережное отношение, и сама живопись его на этот раз необычна для Репина, — деликатная и тонкая, с просвечивающим по всей поверхности холстом. Портрет был на репинской юбилейной выставке 1891 г. и принадлежал Ц. А. Кюи, после смерти которого, в начале революции перешел в собрание Г. П. Маликова в Москве. [Ныне в ГТГ].

127.  Ц. А. Кюи, композитор (II, стр. 61). Писался в том же 1890 г., что и предыдущий. В противоположность тому, этот писан в совсем ином плане, энергично, плотно, материально. Над головой Репин очень долго работал, и она далась ему нелегко, почему несколько тяжела в живописи, по сравнению с блестяще написанной обстановкой и одеждой — кителем, военной на красной подкладке шинелью и брюками, с широкими генеральскими лампасами: Кюи был генералом от фортификации. Портрет этот может служить прекрасным образцом реалистического стиля Репина в его зрелую эпоху, на нем можно демонстрировать не только учащимся, но и давно признанным мастерам живописи, как можно до полной иллюзии передавать материал — сукно, серебро погон и пуговиц, полированное дерево, соломенное плетенье качалки, блеск обуви, ушедшие в пространство предметы — без того чтобы впасть в соблазнительный на этом пути натурализм. Художественный такт, здоровое чувство меры удержало художника у самой грани натурализма, не дав ему через нее переступить.

Несмотря на некоторую засушенность головы, она сама по себе прекрасна как по характеристике, так и по пластике. Портрет вместе с предыдущим был на юбилейной выставке Репина и Шишкина в 1891 г. До смерти Кюи находился у него, ныне он в Третьяковской галерее.

128.  О. С. Гейнс, жена военного инженера, 1890. Поколенный. Сидит на диване в черном платье, облокотившись правой рукой о стол, покрытой красной с золотом скатертью, в левой руке сложенный веер, которым упирается в диван. На столе книги и серая шляпка. Справа на фоне цветы. Обстановка богатого дома с мещанским вкусом; портрет писан на месте. Он чрезвычайно выписан, все детали переданы натуралистически иллюзорно. Это первый портрет Репина, в котором его стремление к объективности нашло свое столь яркое выражение. Портрет писан долго и старательно. Отдельные части написаны превосходно, как голова, руки, шляпа, книги, но в целом портрет скучен и фотографичен.

129.  О. С. Гейнс. Вариант того же портрета, несколько меньшего размера, исполненный ранее, но в том же году, и, по мнению Репина, не «задавшийся». Он тоже поколенный, черное платье отделано кружевами, и модель сидит на шелковой оттоманке оливкового цвета, с ковровыми вставками, на черном фоне.

130–131.  Е. В. Лаврова, 1890. Акварель Третьяковской галереи и акварель Русского музея — два варианта портрета одинакового значения, не волнующих зрителя. Портрет Русского музея — погрудный, в профиль, портрет Галереи — поколенный, в фас.

132.  В. Д. Спасович, юрист (II, стр. 87), 1891. Написанный в конце мая 1891 г., через год после «Кюи», этот портрет, при всем композиционном великолепии концепции и изумительной даже для Репина характеристике, являет пример несомненного перехода порога реализма в сторону холодного объективизма: одной ногой автор уже перешагнул этот порог и ступил на почву натурализма, другими словами, на платформу иллюзорности для иллюзорности. Но, перейдя опасную грань, Репин не сжег своих живописных кораблей, и, скорее, портреты нарочито объективные были исключением из общего правила, нежели обратно; он продолжал одновременно увлекаться и задачами чисто живописного порядка. Спасович написан по заказу Совета присяжных поверенных в СПБ [Ныне в ГРМ].

133.  Элеонора Дузе, драматическая актриса (II, стр. 209), 1891. Портрет исполнен Репиным на холсте в такой же угольной технике, как Арсений Введенский. Знаменитая итальянская исполнительница роли «Дамы с камелиями» изображена полулежа на кушетке. Это, быть может, самый вдохновенный из черных портретов Репина. В нем, пожалуй, более, чем в масляных портретах, бьет ключом его редкостное мастерство.

134.  Константин Константинович, 1891. Поясной портрет. Изображен в гвардейской генеральской форме. Суховат по живописи; особенно хорошо написаны голова, руки, на которую опирается голова, и золотое шитье мундира. Был на XXI Передвижной 1893 г. Сейчас в Третьяковской галерее.

135.  В. П. Горшков, художник, 1892. Погрудный, взят в фас, с несколько запрокинутой назад головой. Живопись портрета более деликатна по фактуре, чем на обычных репинских работах.

136.  Е. В. Павлов, хирург, 1892. Изображен в профиль. Корпус взят в сильном движении. Несмотря на явное намерение Репина снова перешагнуть за порог, ведущий к натурализму, он на полпути отказался от этого и, увлеченный живописностью целого, дал энергично выкованный кистью образ — одно из своих наиболее смелых портретных решений. Так прирожденный живописец взял верх над мудрствующим объективистом. Портрет приобретен в 1937 г. Русским музеем.

137.  «Осенний букет». Портрет Веры Ильиничны Репиной, дочери художника (II, стр. 83). Писан в имении Репина на берегу Западной Двины в Здравнёве, в сентябре 1892 г. Произведение высокого мастерства, свежее по восприятию, блестящее по форме и тонкое по живописи. Фигура окутана воздухом и купается в рассеянном свете. Красивы отношения оливковой кофты и желтого берета к осенней зелени. Портрет был на XXI Передвижной выставке 1893 г.

138.  «Охотник». Портрет Надежды Ильиничны Репиной, дочери художника, 1892. Изображена с ружьем за плечами. Этюд с натуры, написанный сильно, хотя и менее удачный, чем «Осенний букет». Был на той же XXI Передвижной. До революции находился в собр. Синицына. [Ныне в собр. И. С. Зильберштейна.]

139.  Кн. И. Р. Тарханов, физиолог, 1892. Изображен по колена, облокотясь левой рукой на кафедру, в зеленом мундире Военно-медицинской академии. Превосходный по живописи портрет, живой по выражению и оригинальный по композиции, верно передающий облик популярного в свое время лектора.

140.  В. Н. Герард, юрист (II, стр. 90), 1893. Поколенный, стоя у круглого столика-кронштейна, опираясь на последний левой рукой, на фоне желто-красной драпировки. В этом портрете Репин делает еще один шаг в направлении к натурализму и объективной иллюзорности. Совершенно живой человек, но взятый фотографически узко и вообще близко напоминающий всей своей установкой фотографию с натуры. В довершение иллюзии даже кронштейн, на который опирается Герард, взят целиком из павильонной практики фотографов-профессионалов. Тем не менее отлично проработана голова, освещенная верхним светом, с глубокими тенями глазных впадин и под носом. Задача верхнего света, сложная и трудная, разрешена здесь прекрасно; именно верхний свет помог несколько смягчить излишнюю материальность костюма, получившего благодаря ему некоторую обобщенность складок, уничтожающую фотографичность. Такой обобщенности и связанной с нею упрощенности форм не приобрела, однако, голова, наименее свободно трактованная часть портрета. При всем том портрет Герарда не только в русском, но и в мировом искусстве — явление значительное: Репин так именно хотел написать, такую именно задачу себе поставил, сознательно надев на себя вериги объективной иллюзорности, и этой задачи он достиг. Этот портрет был также, как и портрет Спасовича, написан по заказу петербургского Совета присяжных поверенных, для зала Совета, откуда в начале революции поступил в Русский музей. Был в 1894 г. на выставке в Академии художеств.

141.  Н. А. Римский-Корсаков, композитор (II, стр. 93), 1895. Данный портрет есть тот крайний, конечный пункт на пути к иллюзорности, до которого дошел Репин. Дальше идти было некуда; тут достигнуто все, к чему он стремился: на настоящем диване, обитом настоящим персидским ковром, опираясь на такую же подушку, отороченную малиновым атласом, сидит до иллюзии живой человек. До обмана живая голова обращена в три четверти вправо, в повороте, близком к профилю. Близорукие глаза пристально всматриваются сквозь очки во что-то, зрителю невидное. Совершенно живая кисть правой руки играет золотой цепочкой карманных часов, тогда как кисть левой, стиснув между пальцами папиросу, придерживает ниже колена правую ногу, закинутую на левую.

Более похожего на Римского-Корсакова не существует во всей его обильной иконографии, художественной и фотографической. Он до жуткости похож и до жуткости живой. И несмотря на великолепно вылепленную, безукоризненную по форме голову, в портрете есть какая-то скука обыденности, столь же острая, как остры поэзия и очарование обыденности у Вер-Меера Дельфтского и других голландских интерьеристов. Но Репин именно этого хотел и в этом смысле портрет его — гигантское достижение, рядом с которым «Кардинал Лавижери» Бонна — лишь робкая и неудавшаяся попытка достичь того же.

Портрет был на XXIII Передвижной выставке 1895 г., на которой был приобретен для Русского музея.

142.  Л. Н. Толстой в хамовническом кабинете, 1893. Акварель не только по обстановке, но и по общему замыслу несколько напоминающая известный портрет Толстого, за тем же письменным столом, исполненный за 9 лет до того Н. Н. Ге. Репин, не высоко ценивший искусство этого художника за то, что он слишком пренебрегал формой, считал его портрет Толстого очень удавшимся по сходству. Акварель сделана мастерски, в свободной широкой манере и должна быть признана лучшим из всех акварельных портретов Толстого, исполненных Репиным.

143.  Т. Л. Толстая-Сухотина, 1893. Взята стоя, по колена. Хороший, схожий портрет, мало известный широким кругам, так как он оставался в тесной семье Толстых.

144.  Е. М. Бём, художница, 1893. Акварель. Написана тонко и изящно, взята по колена, в кресле. В 1896 г. Репин поднес акварель с надписью: «Е. М. Бём».

145.  Е. П. Антокольская-Тарханова, племянница скульптора, жена физиолога Тарханова, 1893. Погрудный портрет, исполненный в сложной технике угля, цветных карандашей и пастели, несколько расплывчатый и излишне сглаженный.

146.  Ю. И. Репин, сын художника. Написан в Венеции на балконе гостиницы в рост, с бедекером в руках, в 1893 г., во время поездки в Италию. Сильный по живописи этюд в величину натуры. Был на XXIX Передвижной 1901 г. До революции принадлежал Г. И. Зимину. [Позднее был в частном собрании в Нью-Йорке.]

147.  Автопортрет в куртке (II, стр. 95). Писан в 1894 г. в Неаполе. Поколенный. Изображен сидя на стуле, опираясь правой рукой на его спинку и держась большим и указательным пальцами этой руки за подбородок. На художнике куртка, без воротника. Освещен слева; сзади и с правой стороны рефлексы от других окон. Репин остриг свои длинные волосы, что значительно изменило его обычный вид. Это — единственный портрет «стриженого Репина». Был приобретен в 1913 г. О. Д. Левенфельдом, в Москве, в собрании которого и находился до революции. Сейчас в Толстовском музее в Москве.

148.  Неаполитанка, 1894. Живя в Неаполе, Репин брал уроки итальянского языка у молодой неаполитанки, портрет которой и написал вскоре. Он выдержан в светлых тонах, в той же гладкой по кладке технике, что и автопортрет, писанный одновременно.

149.  И. И. Толстой, вице-президент Академии художеств (II, стр. 91), 1893. Уголь, цветные карандаши и сангина. По технике напоминает портрет Антокольской-Тархановой, но он сильнее и мастеровитее. Погрудный, голова слегка наклонена вниз.

150.  Баронесса Л. И. Штейнгель (II, стр. 196), 1895. Портретом Икскуль открывается ряд «великосветских» портретов Репина, которые он пишет в течение целого десятилетия 1890-х годов. «Бар. Штейнгель» — один из них, правда, не слишком удачный. В нем есть что-то вульгарное, кукольное и пошловатое, в чем, быть может, автор и не повинен. Портрет находится ныне в собр. Л. А. Руслановой в Москве. Он был, кажется, на XXIII Передвижной 1895 г.

151–157.  Кн. М. К. Тенишева. Репин неоднократно писал ее портреты, так как был ею сильно увлечен в 1895 г., когда ему пришлось окончательно отказаться от надежды завладеть сердцем неприступной Е. Н. Званцевой. 27 мая 1891 г. он писал последней:

«В последнее время меня развлекали Веревкины. На комендантском паровом катере мы ездили по Неве на взморье. В одно из этих катаний к ним приехала великолепная дама — Мария Клавдиевна Николаева. Она оказалась дивной певицей и страстной любительницей живописи. Живет в Париже и погружена в интересы тамошнего артистического мира.

Ко мне она обратилась с заказом своего портрета. Я пообещал ей исполнить этот заказ будущей осенью в Париже (два вечера у нее в Европейской гостинице). Сегодня она уезжает в Смоленское имение, а оттуда за границу. Дуэт ее с виолончелью Тенишева забыть невозможно»^[243].

Уже из этого письма видно, что «великолепная дама», будущая кн. Тенишева, ибо она вскоре вышла замуж за своего постоянного в то время партнера-виолончелиста, произвела на увлекающегося Репина заметное впечатление, не ускользнувшее от Званцевой.

Репину не пришлось побывать в Париже, как он рассчитывал, и свое обещание написать портрет Николаевой он выполнил только в 1896 г., когда она уже вернулась в Петербург Тенишевой.

Он пишет с нее сначала тот акварельный портрет, который находится в Русском музее и помечен 1896 г. Тенишева сидит за мольбертом с палитрой в руке — чудесная, мастерски сделанная вещь. Несмотря на миниатюрность лица, сходство очень большое и тонкое.

В том же году он пишет неудачный портрет с нее, долгое время бывший у него в мастерской и попавший затем в Ростов-на-Дону, откуда он в 1933 г. был привезен в Москву. Он поколенный. Тенишева сидит в кресле, лицом к зрителю, повернув корпус несколько влево. На ней черное платье, рукава с буфами; в правой руке, лежащей на столе, покрытом драпировкой, держит ноты. На шее ожерелье. Портрет наполовину смыт, особенно пострадали фон и отчасти лицо.

В 1896 г. Репин написал еще один портрет с нее, в рост, в белом платье, бывший на XXV Передвижной выставке 1897 г. и находящийся теперь в собрании И. И. Бродского. Тенишева стоит, повернув голову вправо. Она эффектно освещена сверху и сзади, причем свет скользит по профилю лица, плечам и контуру правой руки (II, стр. 99).

В том же году он пишет ее стоящей перед мольбертом с палитрой в руках, за работой, — эффектный живописный этюд, особенно интересный по решению световой задачи. Он находится в Ереванском музее. [Гос. картинной галерее Армянской ССР.]

В следующем, 1898 г. Репин написал пятый портрет Тенишевой в своей черной, угольной манере, который был выставлен на XXVIII Передвижной 1900 г. и ныне находится в Третьяковской галерее (II, стр. 109). Она изображена сидящей в качалке, с палитрой в руке.

В том же году написан и шестой поколенный портрет маслом, был в собрании Л. А. Руслановой (II, стр. 195). Она сидит в кресле, с высокой спинкой, обитой медными гвоздями в повороте корпуса слегка вправо, при прямоличной посадке головы. Благодаря этой фронтальности головы характерный орлиный нос Тенишевой приобрел не свойственную ему форму, что значительно уменьшает сходство, почему Репин оставил его незаконченным. Доработана только голова — она даже несколько переработана, — кружевной воротник только намечен, с использованием кусков непокрытого краской холста; руки лишь набросаны, и пальцы их пройдены, быть может, даже не рукой Репина. Очень хороши сразу верно взятый оливково-зеленый тон драпировки на фоне и темно-красный тон платья.

Летом 1897 г. написан еще один, седьмой портрет, вернее эскиз для портрета, изображающий Тенишеву идущей вечером по полю.

158.  Н. И. Репина, дочь художника (II, стр. 197), 1895. Поколенный, в повороте влево, голова в профиль; изображена сидящей за столом. Кофточка розовая с белым. Написана в этюдной манере, голова работана дольше. Для Репина — вещь среднего качества, писанная без заметного увлечения. Была в собр. Н. Д. Ермакова, ныне в Русском музее.

159.  Л. И. Шестакова, сестра М. И. Глинки, 1895. Отличный живописно взятый и решенный этюд, не выставлявшийся Репиным на Передвижной.

160.  А. В. Вержбилович, виолончелист (II, стр. 98), 1895. Стоит, ниже пояса, скрестивши руки на груди, в белом жилете, на светлом фоне. Голова освещена с правой стороны сильно, с левой слабее. Эффектен по композиции, световой задаче и лепке. Был до революции в собрании М. П. Рябушинского. [Ныне в ГРМ.]

161.  Гр. Н. П. Головина, 1896. Самый красивый по живописи женский портрет Репина. Цветовая гамма необыкновенно согласована и созвучна во всех взаимоотношениях. Особенно хорошо написано лицо — подлинный шедевр в творчестве Репина.

162.  Николай II. Большой заказной портрет, писанный с натуры в 1896 г. Сильный по живописи, он неудачен по композиции: фигура царя никак не увязана композиционно с тронным залом Зимнего дворца, на паркете которого он стоит. Фон производит и по живописи впечатление приписанного от себя, по этюду. Портрет находился в музее Академии художеств, откуда в начале революции перешел в Русский музей. Был на XXX Передвижной выставке в 1902 г.

163.  М. В. Крестовская, писательница, 1896. Сидит на диване, в красном платье с книжкой в правой руке. В каталоге XXVIII Передвижной выставки портрет значился «неоконченным». Его купил И. Е. Цветков, давший ему в каталоге своей Галереи претенциозное название «Мечты». Вещь для Репина слабая. Лучшее в ней — голова. Поза не найдена и неубедительна, живопись монотонна, композиция неудачна: четвертую, нижнюю и пустую часть портрета можно было бы свободно отрезать к выгоде для общего впечатления.

164.  Генерал Гейнс, военный инженер, 1896. Поколенный. Изображен сидящим в серой шинели с генеральскими выпушками, с серебряными погонами и пуговицами, в фуражке с бархатным околышем. Один из лучших типичных примеров репинского объективно-иллюзорного портрета 90-х годов.

165.  Кн. Е. И. Четвертинская, 1896. Взята по колена сидя на стуле, в саду, под зонтиком. Был на XXV Передвижной 1897 г. Интересный по замыслу и свежий по живописи.

166.  А. Ф. Кони, юрист и писатель (II, стр. 112), 1898. Прекрасный портрет, написанный на грубом холсте, в широкой, живописной манере и очень тонко характеризованный. Единственно слабое место портрета — рука, слишком маленькая и недостаточно прорисованная, что почти непонятно для такого исключительного мастера именно руки, каким был Репин.

Портрет Кони — одно из последних приобретений П. М. Третьякова, вскоре же умершего.

167.  В. А. Беклемишев, скульптор, ректор Академии художеств (II, стр. 104), 1898. Писан как этюд для головы Христа, почему слегка удлинены волосы. Быстрый, односеансный набросок.

168.  М. И. Драгомиров, 1898. Акварель. Изображен в папахе и халате, с георгиевским крестом на шее. Голова в фас, исполнена отлично.

160.  Блондинка, 1898. Погрудный, прямоличный, рыхлый по форме портрет написан в той трепаной, шершавой манере, которая станет характерной для репинских портретов 1910-х годов, когда он писал на грубых холстах.

170.  Т. И. Филиппов, государственный контролер, в молодости друг Аполлона Григорьева, 1899. Несмотря на то, что это заказной портрет, и Репин брался за него неохотно, ему удалось взять небанально и решить в плане, далеком от обычного казенного типа подобных работ. Портрет несколько темноват в красках, что объясняется темнотой кабинета Филиппова, где он писался. Был на XXVIII Передвижной 1900 г.

171.  Максим Горький (А. М. Пешков) (II, стр. 111), 1899. Этюд для портрета, написанный в два сеанса. В каталоге XXVIII Передвижной есть пометка: «неокончен». Портрет носит случайный характер и не принадлежит к числу удачных. Ныне находится в Литературном музее в Москве. [Был в ГРМ, позднее — в ИРЛИ АН СССР (Пушкинский дом).]

172.  Гр. И. И. Толстой, конференц-секретарь Академии художеств, позднее, в министерстве Витте, — министр народного просвещения (II, стр. 106), 1889. Взят на диване, в непринужденной полулежачей позе, с развернутой книгой в правой руке. По тонкой живописи и характеристике — один из выдающихся портретов Репина.

173.  Кн. С. М. Волконский, 1899. Поколенный, на светлом фоне. Корпус взят в профиль, влево, голова в ¾, влево; поднятое колено обхвачено руками, из которых левая видна полностью. Портрет не из удачных. Висел до начала революции у Репина в «Пенатах». [Позднее — в собр. А. Горачека.]

174.  Л. Н. Сазонова-Шувалова, 1899. Поколенный, в профиль, влево. Писан темперой. Также ничем не замечателен.

175.  Автопортрет (I, стр. 5), 1899. Исполнен в черной угольной технике на холсте. Наиболее схожий портрет Репина, если не считать серовского, профильного, писанного двумя годами позднее. Был в собрании Е. П. Антокольской-Тархановой.

176.  Н. Б. Нордман-Северова, писательница, 1900. Изображена в рост, в кресле, лицом к зрителю. Поверх пестрого ситцевого голубого платья накинута зеленая бархатная тальма с серым меховым воротником. На голове красный берет. Был у Н. Д. Ермакова, ныне в Русском музее. Этим портретом открывается длинная серия портретов последнего увлечения Репина, его второй жены. Среди них есть средне-удачные, есть совсем неудачные, но нет ни одного действительно сильного и достойного Репина лучшей поры.

177.  В том же году написан портрет Н. Б. Нордман-Северовой в светло-лиловой кофточке, находившийся в «Пенатах». К следующему году относятся главным образом рисунки.

178–182.  «За чтением», «У лампы», «Во время сна», «В шляпе», «Без шляпы» — рисунки сангиной с той же Н. Б. Нордман. Эти пять рисунков были в собр. Н. Д. Ермакова и ныне находятся в Русском музее. Все они датированы 1901 г.

183–184.  В. А. Серов (II, стр. 217), 1901. Поколенный портрет, исполненный в типичной репинской технике — углем по масляному холсту. Существует в двух вариантах: первый, по времени, менее удачный как по композиции, так и по выражению, был выставлен на XXX Передвижной 1902 г. и в 1913 г. был куплен у автора М. П. Рябушинским; второй был выставлен на XL Передвижной 1912 г. и тогда же был приобретен московским Литературно-художественным кружком. Первый сейчас в Третьяковской галерее, второй — во Владивостокском музее. (Приморский краеведческий музей.] Этот последний портрет исключительно удачен, представляя собою образец не только разительного сходства с оригиналом, но и подлинного раскрытия его характера и всего внешнего и внутреннего его существа.

185.  Начиная с 1900 г. Репин пишет в течение 12 лет значительное число портретов своей второй жены Н. Б. Нордман-Северовой. Не проходило года, чтобы не появлялось ее нового портрета, а иногда и двух, не говоря уже о многочисленных портретных рисунках. Лучший из портретов относится к 1900 г. Нордман-Северова изображена по колена, в берете, синем платье с крупными цветами, поверх которого накинута оливкового цвета тальма с серым мехом. Особенно удачна голова, долго писанная и тонкая по живописи. Портрет этот — вариант портрета под № 176.

186.  Н. Б. Нордман-Северова за письменным столом (II, стр. 200), 1903. Изображена спиной, сидя на стуле, у письменного стола, на фоне репинской мастерской. Справа внизу, на стуле сидит зевающий фокс. Портрет из типа объективно иллюзорных. Был в собр. С. О. Быховского, во время революции перешел в собр. Гармана. Выставлялся на XXXIII Передвижной 1905 г., в каталоге которой значился этюдом. [Ныне находится в Гос. художественном музее им. М. В. Нестерова в Уфе.]

187.  К 1903 г. относится автопортрет вместе с Н. Б. Нордман, находившийся в «Пенатах». Он написан сильнее других.

188.  Н. Б. Нордман-Северова, 1905. Изображена на воздухе, под зонтиком, на фоне горного пейзажа. Небольшой этюд, написанный в Айтоколе, в Галиции, свежий по краскам.

В моих записях нет ни одного ее портрета между 1905 и 1911 г., но это конечно, не значит, что их не было: ни с кого Репин не писал так много и часто, как с нее.

189.  Н. Б. Нордман-Северова (II, стр. 275), 1911. В высокой шляпе и меховой накидке. Широко написанный этюд, значительно уступающий по живописным качествам этюдам 80-х и даже 90-х годов.

190–191.  Е. Б. Нордман, сестра Н. Б. с мечом и Н. Б. Нордман-Северова в берете — два портретных этюда 1912 г., не захватывающих зрителя своей живописью.

192.  В. В. Стасов, в шубе (I, стр. 237), май 1900 г. Писан широко, не лишен живописности, хорошо выдержан в свете, но однообразен в цвете. Был на XXIX Передвижной 1901 г., на которой был куплен для Русского музея.

193.  Голова девушки, 1900. Писан темперой, в светлых воздушных тонах, очень сочно и свежо.

194.  Н. И. Репина, вторая дочь художника (II, стр. 107), 1900. Изображена сидящей в саду на солнце, под зонтиком, по колена. Одно из сильных и ярких произведений художника, могущее спорить с его лучшими вещами цветущего периода. Лицо, кофточка, шляпа залиты солнечными рефлексами. Портрет был на XXIX Передвижной 1901 г. под названием «Этюд на солнце». Его приобрел И. С. Остроухов, после смерти которого он попал в Третьяковскую галерею.

195.  «С черным вороном», 1901. Портрет молодой женщины, в фантастическом костюме, убранном крупными цветами, с распущенными волосами, украшенными такими же цветами. В правой руке держит ворона, привязанного шнуром к ее поясу. Написан не без задней мысли быть на высоте «модернизма», завезенного в Россию на рубеже двух столетий и особенно культивировавшегося в стенах Академии в начале 1900-х годов. Тогда-то вошли в моду лилия и всякие фантастические одеяния. Эта репинская дань «модерну» наложила на ряд его вещей того времени печать пустоты и дешевки, а временами даже и прямой пошлости.

196.  В. Л. Величко, поэт, 1901. Погрудный. Писан на грубом холсте. Среднего качества по форме, но жизненный по колориту.

197.  А. П. Боткина, дочь П. М. Третьякова (II, стр. 117), 1901. Поясной портрет, писанный в сложной технике цветных карандашей и пастели. Блестящий по мастерству и чудесный по живописи. Одна из жемчужин портретного искусства Репина.

198.  Л. Н. Толстой (II, стр. 201), 1901. Акварель. Погрудный, голова в фас. Один из наиболее проработанных акварельных портретов Толстого, когда-либо сделанных Репиным. Был в собрании Остроухова, сейчас в Третьяковской галерее.

199.  «Заседание Государственного совета по случаю 100-летнего юбилея», апрель 1901 — декабрь 1903. Единственный в своем роде групповой портрет-картина, не имеющий равного в мировом искусстве XIX в. по замыслу и выполнению. Портрет каждого из участников заседания писался Репиным с натуры, в том самом зале, где происходило торжественное заседание, и на тех местах, где каждый участник сидел. Для картины им написано свыше 40 этюдов, большая часть которых находится в Русском музее, часть в Третьяковской галерее. Среди них особенного внимания заслуживают следующие:

200.  С. Ю. Витте, министр финансов, позднее — председатель совета министров, 1903. Изображен по пояс, в светлом летнем пиджаке — один из лучших репинских портретов как по живописи, так и по характеристике.

201.  С. Ю. Витте, в мундире. Превосходный этюд Третьяковской галереи, с которого написана фигура Витте на картине.

202.  А. П. Иващенков, 1902. Исключительно блестящий портретный этюд. Взят в фас, с сильно наклоненной головой. Свет падает сверху и сзади, сильно освещая лысину и слегка задев красную ленту. Золото шитого мундира и орденов как на этом портрете, так и на других передает до иллюзии натуру, но чисто-живописная трактовка портрета и широкое письмо заставляют отнести все эти перечисленные произведения к лучшим созданиям Репина всех периодов его творчества.

203.  О. Б. Рихтер, 1902. Почти одна голова, повернутая влево, в профиль. Такой же блестящий по живописи этюд, как и предыдущие.

204.  М. И. Хилков, министр путей сообщения. Сидит в кресле за столом, поясной; голова повернута вправо, в профиль. Сильно взят в цвете, голова чрезвычайно энергично вылеплена большими хорошо взвешенными планами, повышающими ее пластическую выразительность.

205.  П. П. Семенов (II, стр. 223), 1903. Выразительная, необыкновенно сильно вылепленная и отличная по цветам фигура.

206.  И. Л. Горемыкин и Н. Н. Герард, члены Государственного совета. Особенно блестящий по технике этюд Третьяковской галереи.

207.  А. П. Игнатьев, член Государственного совета (II, стр. 131), 1902. На эскизе к картине изображен спиной, в самой картине Репин повернул его лицом к зрителю, как бы не считая возможным не показать ему облика знаменитого черносотенца. На данном этюде голова Игнатьева повернута на зрителя.

208.  К. П. Победоносцев, обер-прокурор святейшего синода (II, стр. 133), 1903. Изображен со сложенными руками, как бы в молитвенной позе. Умный Победоносцев почувствовал какую-то скрытую каверзу, подложенную ему в портрете художником, и выказал ему неодобрение. Портрет написан с репинским блеском лучших лет его творчества.

209.  «Заседание Государственного совета». Эскиз к картине (II, стр. 130), 1901. В чисто живописном отношении эскиз значительно выше картины.

Писан с натуры во время заседания и корректировался во время последующих заседаний. В самый торжественный момент Репину удалось сделать фотографический снимок. Вот что он рассказывает об этом в письме к К. И. Чуковскому, вспоминая о заседании:

«Со мною был кодак, положим плохой, и только перед Советом Наталья Борисовна Нордман дала мне необходимые указания, как обходиться при снятии. Фото вышло очень плохое, но суть, суть — все же вышла настолько, что можно было воспользоваться. Это уже счастье — когда в Совете был он, государь, — и я щелкнул, и получился центр картины с натуры. Это особое счастье»^[244].

210.  А. К. Лядов, композитор (II, стр. 199), 1902. Взят сидящим на стуле, облокотясь левой рукой о его спинку. Поколенный. Почти в профиль, влево. Хорошо найден силуэт фигуры, протянувшийся от правого верхнего угла к левому нижнему. Белый фон несколько пустынен, живопись чуть вялая: колористически портрет слабее большинства этюдов сановников к «Государственному совету».

211.  Л. Н. Андреев, писатель (II, стр. 129), 1904. В белой рубашке, сидит в кресле, держась правой рукой за его боковую сторону и левой за колено. Голова проработана неважно, ибо прописана после последнего сеанса еще от себя, в мастерской, что несколько сбило форму. Портрет не из удачных во всех отношениях; руки особенно недостойны Репина. Был в собр. И. У. Матвеева, ныне в Третьяковской галерее.

212.  А. Д. Зиновьев, предводитель петербургского дворянства (II, стр. 198), 1904. Изображен в рост, сидя в кресле, в мундире, белых брюках и при орденах, с кипой бумаг на коленях. Удачно взят и хорошо написан. Был на XXXIII Передвижной 1905 г. Писан по заказу петербургского дворянского депутатского собрания, в помещении которого и находился до революции. Ныне в Русском музее.

213.  Л. Н. Андреев в красной рубахе, 1905. Сидит на скамье в саду, взят почти по колена, в профиль вправо. Портрет слабый, начатый с натуры и доведенный до завершения в мастерской. Был на XXXIV Передвижной в 1906 г., на которой его купил И. Е. Цветков, давший ему в каталоге своей Галереи претенциозное название «Летний отдых».

214.  Е. П. Антокольская (II, стр. 204), 1905. Репин назвал портрет довольно вычурно — «В трехцветном». Он очень слаб во всех отношениях. Был в собр. В. Н. Денте, в Москве, ныне в собрании Монсона, в Стокгольме.

215.  Л. И. Толстая, пастель, 1905. Крайне слабый погрудный портрет. Был в собр. И. И. Толстого.

216.  Л. Л. Толстой (II, стр. 184), сын писателя. Превосходный портрет, исполненный сангиной, 19 апреля 1905 г., в Куоккала. Обратил на себя всеобщее внимание на XXXIV Передвижной 1906 г. совершенством техники, и тогда же приобретен для музея Академии художеств. Ныне находится в Русском музее.

217.  М. Ф. Андреева, актриса Московского Художественного театра, 1905. Поколенный. Сидит в кресле, в саду, в шляпе, в фас. Написан свободно и легко, для Репина в необычно гладкой манере, пленер, однако, не выдержан, и портрет производит впечатление написанного в мастерской, а пейзажный тон — приписанного от себя. Принадлежал до революции М. Ф. Андреевой, сейчас — в собр. И. М. Москвина, в Москве. Был на XXXIV Передвижной.

218.  Николай II. Неудачный вариант-повторение портрета 1895 г., во много раз худшее, чем последний.

219.  Ю. И. Репин, художник, сын И. Е. Репина, 1905. Изображен зимою, на воздухе, на фоне снежного пейзажа и леса. Писан гуашью. Небольшая очаровательная вещь, значительно искупающая ряд неудачных холстов этого продуктивного для Репина года. Был на той же XXXIV выставке. Находился в собрании Н. Д. Ермакова, ныне в Русском музее.

220.  В. В. Стасов, в белой рубахе. Взят ниже пояса, в профиль, вправо. Написан быстро, в свободной манере. Среднего качества.

221.  Е. Г. Швартц, коллекционер. Портрет исполнен в черной, угольной манере, очень выразительный и похожий. Был на XXXIV Передвижной 1906 г. («Портрет Е. Г. Ш.»).

222.  «Семейный портрет» (II, стр. 124), 1905. В большой комнате-столовой, в центре, на первом плане сидит на локотнике дивана во весь рост Т. И. Репина, младшая дочь художника. Рядом с нею, опершись ручками о тот же локотник, стоит на коленях на диване ее старшая дочь, девочка лет 4. По середине комнаты стол, с самоваром, за которым сидит муж Репиной Н. Г. Язев, в офицерской форме. На правом конце стола видна фигура женщины; слева, в глубине комнаты стоит с грудным ребенком на руках няня.

Портрет написан широко, прямо с натуры как этюд, почему Репин назвал его в каталоге XXXIV Передвижной 1906 г. «эскизом семейного портрета», что не совсем вяжется с большими размерами этого холста — 90×183. Репин не собирался писать вслед за эскизом большой портрет с фигурами на первом плане в натуральную величину: он назвал портрет эскизом только как бы в оправдание его малой законченности. Он интересен в колористическом отношении. Портрет находился до революции в собрании В. А. Репиной [позднее — в частном собрании в Америке].

223.  И. Р. Тарханов, физиолог, 1905. Поясной. Несравненно менее удачен, чем портрет 1892 г. В сущности — только получасовой набросок, не доведенный до конца. Голова обращена вправо, почти в профиль. Очень слаб в колористическом отношении, особенно не согласованы с целым красные генеральские отвороты серой тужурки. Был в собр. Е. П. Антокольской-Тархановой, ныне в Русском музее.

224.  Ольга Александровна, акварель, 1906. Связанный официальностью обстановки, Репин написал слабую вещь, бывшую в собрании Н. Д. Ермакова, ныне в Русском музее.

225.  Л. Н. и С. А. Толстые (II, стр. 206), 1907. Изображены за письменным столом, в Ясной Поляне. Софья Андреевна справа, повернувшись почти в профиль к Льву Николаевичу, сидящему слева и обратившего голову к ней. Получив [в 1910 г.] известие о «бегстве» Толстого из Ясной Поляны, о последовавшей вслед за тем его смерти на станции Остапово и прочитав газетные статьи и заметки, в которых между строк проскальзывало желание всю вину за смерть Толстого свалить на Софью Андреевну, Репин возненавидел «злого гения» Толстого и тут же решил на картине поссорить его с женой: он отвернул голову Льва Николаевича влево, заставив его смотреть хмуро и озабоченно в сторону (II, стр. 207).

В первоначальном виде был выставлен на XXXVI Передвижной 1908 г., в переписанном виде был приобретен в Толстовский музей в Петербурге.

226.  И. Е. Цветков, коллекционер, основатель Цветковской галереи (II, стр. 208), 1907. Погрудный. Написан в Москве в два сеанса. Очень похож, но недостаточно строг для Репина по рисунку и не крепок по форме. Особенно неудачен нос, слишком мало «плафонирующий» при положении головы, запрокинутой назад.

227.  И. Я. Гинцбург, скульптор (II, стр. 205), 1907. Хорошо набросанный этюд головы, для Репина, однако, недостаточно сильный по форме. Руки не доработаны.

228–229.  «Трудовик» и «Трудовичиха» [жена трудовика] (II, стр. 215), 1907. «Трудовиками» называли себя члены думской партии 1907 г., примыкавшие к эсерам. Желая изобразить «Трудовика» и «Трудовичиху», Репин написал портрет с одного плотника, работавшего в Куоккала, а в качестве его жены взял кухарку генерала Стаценко, жившего в Куоккала. В свое время, на XXXVI Передвижной 1908 г., они обратили на себя всеобщее внимание, но более своим сюжетом, или, вернее, интригующим названием «портреты мужа и жены трудовиков», нежели своими художественными достоинствами. По живописи они довольно слабы и черноваты. Были в собрании Н. Д. Ермакова, ныне в Русском музее.

230.  П. В. Деларов, коллекционер, с женой и дочерью, 1907. Не принадлежит к числу удачных портретов Репина.

231.  П. В. Деларов, акварель, 1907. Почти одна только голова. Для Репина несколько вял по технике и мало разнообразен в красках. Был у П. В. Деларова, как и предыдущий, ныне в собрании И. И. Бродского.

232.  П. В. Деларов, акварель, 1907. Взят в ¾ поворота влево, опирается обеими руками на стол. Значительно удачнее предыдущего. Находится в собрании С. А. Белица [в Париже.]

233.  С. П. Крачковский, капитан, коллекционер. Акварель, 1907. Вещь среднего качества. Находится в Рыбинском краеведческом музее.

234.  Д. И. Менделеев, знаменитый химик, 1907. Писан по фотографическим материалам, после смерти Менделеева. Письменный стол и библиотека написаны с натуры, в квартире умершего; для фигуры позировал кто-то из знакомых. Портрет во всех отношениях немощен, являя признаки бесспорного упадка. Очень слабо нарисованы руки. Если это случилось с Репиным, столь исключительным мастером как раз руки, то это одно уже может служить свидетельством художественного оскудения, обозначившегося в творчестве Репина около середины 1900-х годов. Портрет был в Цветковской галерее. [Позднее — в Президиуме Академии Наук СССР в Москве].

235.  Г. С. Петров, писатель-священник, 1908. Изображен по пояс, в рясе, с коротко остриженной головой, которая несколько наклонена вниз. По сравнению с другими одновременными портретами Репина — сравнительно удачен, неплохо взят и вылеплен. На XXXVIII Передвижной 1910 г. носил название «Проповедник» с аннотацией: «этюд», сделанный, очевидно, в оправдание широкого и быстрого письма.

236.  П. П. Трубецкой, скульптор (II, стр. 213), 1908. Поколенный, хорошо взятый в характерной для Трубецкого позе и очень похожий. Один из удачных того времени.

237.  Л. Н. Толстой в белой рубахе, 1908. Слабый во всех отношениях портрет. Взята почти одна только голова и незначительная часть груди. Находится в Толстовском музее в Ленинграде.

238–239.  Л. Н. Толстой и А. Л. Толстая, 1908 (II, стр. 141). Акварель. Изображены за роялем, играющими в четыре руки. Очень заделанная, робкая по технике акварель, едва ли сделанная целиком по натуре, а скорее скомбинированная от себя по карандашным наброскам с натуры. Этот же портрет повторен Репиным дважды сепией. Оба они еще слабее акварели.

240.  Г-жа Арбузова, акварель, 1908. Поясной. Изображена в повороте вправо, с скрещенными на груди руками, на фоне перил террасы и зелени. Платье энергично пройдено белилами. Портрет не кончен и невысокого качества. Находится в собрании М. Монсона в Стокгольме.

241.  Гр. С. В. Панина, 1908. Поколенный, в фас, монотонный по живописи. Из числа наиболее слабых вещей данного периода.

242.  Гр. С. В. Панина, 1909. Приблизительно такой же, как и предыдущий, но более заделанный и зализанный по фактуре. Был на XLI Передвижной 1913 г.

243.  А. Г. Рубинштейн, 1909. Взят во весь рост, стоящим на возвышении и дирижирующим оркестром, на фоне публики в Дворянском собрании. Был на XXXVIII Передвижной 1910 г. под названием «Рубинштейн-дирижер». Портрет долго стоял в мастерской Репина, которого не удовлетворял, почему в 1915 г. он переписал его заново, пометив этой датой. Находится в Куйбышевском музее.

244.  Л. Н. Толстой (II, стр. 140), 1909. Изображен в фас, сидящим в красном кресле, положив левую ногу на правую и облокотясь обеими руками о ручки кресла. Есть что-то неприятное и неубедительное в этом портрете, что заставляет данному «Толстому» не доверять в смысле правдивости передачи оригинала. В марте 1912 г. был продан Л. С. Лившицу [ныне в ГТГ.]

245.  М. Б. Чуковская, жена К. И. Чуковского, 1909. Не вполне оконченная, но хорошо написанная акварель.

246.  Н. А. Морозов, шлиссельбуржец (II, стр. 139), 1910. Поясной, в повороте влево, в профиль. Лучше всего сделана голова, остальное скорее намечено, чем написано, но намечено наспех и невпопад: контур плеч, спины и положение левой руки не найдены, складки одежды приблизительны. Особенно неудачна кисть руки, не выясненная в рисунке и слишком миниатюрная по сравнению с головой. Портрет был в собрании М. Т. Соловьева в Москве. [Ныне хранится в Музее Революции СССР].

247.  К. И. Чуковский, писатель, близкий к Репину в период 1907–1917 гг. (II, стр. 279), 1910. Изображен по пояс, в повороте вправо. Один из относительно лучших портретов Репина последнего десятилетия перед революцией. Несмотря на кажущуюся быстроту письма, писан очень долго. Был подарен Репиным Чуковскому, был на всемирной выставке в Риме в 1911 г., где ошибочно был продан М. С. Цейтлин, привезшей его в Москву. [Позднее — в частном собрании в США.]

248.  И. И. Ясинский, писатель, 1910. Поясной, в повороте влево. Написан очень размашисто, в один сеанс. Удачный, живописно взятый этюд. Был на XLI Передвижной. Принадлежал Ясинскому (Максиму Белинскому). [Ныне в ГРМ].

249.  Л. Б. Яворская (в замужестве кн. Барятинская), актриса, 1910. Поясной, в костюме Кармен, подбоченившись, откинув голову и корпус назад, в профиль, вправо. Написан в обычной для репинских портретов этого периода широкой этюдной манере, не без оглядки на импрессионистов, что сказалось, впрочем, только в кладке мазков. Был в собрании М. Т. Соловьева в Москве.

250.  «В красном плаще», 1910. Этюд с артиста Ратова. На плечи накинут ярко-красный плащ; верхняя часть корпуса наклонена вниз, кисти рук скрещены на груди. Этюд, написанный, как кажется, единственно из-за трудной задачи передать лицо на фоне ослепительно яркого красного шелка. Был в собрании С. О. Быховского в Ленинграде, позднее в собрании Н. П. Смирнова-Сокольского в Москве.

251.  П. А. Столыпин, премьер, 1901. Изображен по колена, сидящим в кресле, заложив левую ногу на правую, с газетой в руке. Голова в ¾ влево, сильно освещена справа, с глубокими тенями на противоположной стороне. Из мало удачных портретов. По живописи груб, и красный фон плохо согласован с общей гаммой портрета.

252.  Бела Горская, артистка, 1910. Взята по колена, в залихватской позе, дающей портрету пошловатый привкус. Очень поверхностное и слабое по живописи произведение упадочного стиля.

253.  Кучер, 1911. Поколенный, в сидячей позе, в жилете и красной рубахе. Писан быстро, неряшливо. Очень слаб по живописи.

254.  Б. А. Каменка, банкир, издатель, 1911. В рост, сидит на диване. Сзади письменный стол. Портрет, слабый по композиции, черный по живописи — одно из самых скучных произведений всего предреволюционного периода Репина.

255.  В. В. фон Битнер, издатель, 1912. Эскиз погрудного портрета, изображающего Битнера за письменным столом, который закрывает фигуру ниже груди. Написан в два сеанса на небольшой дощечке. Несмотря на миниатюрность, трактован очень смело, энергично и широко. Во всей манере есть нечто от импрессионистов, вернее от пост-импрессионистов и даже от Монтичелли. Этюд красив по живописи и изящен по фактуре. Это одна из лучших вещей Репина 1910-х годов. Писан перед тем, как приступить к большому заказному портрету того же лица. Был в собрании О. Д. Левенфельда в Москве.

256.  В. В. фон Битнер. Портрет исполнен по заказу подписчиков журнала «Вестник знания», издававшегося Битнером, которому и был поднесен в дар. Он значительно менее интересен, чем эскиз.

257.  В. Г. Короленко, писатель (II, стр. 285), 1912. Изображен, сидя в кресле, по пояс, держась обеими руками за его спинку. Одно из самых импрессионистических с внешней стороны произведений мастера. Выдержан в неплохом серебристом тоне. В 1910 г. Репин писал К. И. Чуковскому по поводу его портрета, над которым очень долго работал, как было указано выше:

«Отныне, т. е. после вашего затянувшегося портрета, я намереваюсь взять другую методу: писать только один сеанс как выйдет, так и баста, а то все в разном настроении: затягивается и теряет свежесть и живопись и первое впечатление от лица».

«Так, если посчастливится писать с Короленко — один сеанс и Ре-Ми так же. Это, пожалуй, интереснее и плодотворнее»^[245].

Репину через два года «посчастливилось» писать портрет с Короленко, но увы — не удалось осуществить своего затаенного желания: в один сеанс он его не одолел. С ним ему также пришлось помучиться. Портрет находился до революции в московском Литературно-художественном кружке, позднее в Гос. музее Л. Н. Толстого в Москве [ныне в ГТГ].

258.  «Толстой по ту сторону жизни», 1912. Поколенный. Изображен на фоне неба и цветущих деревьев, в белой рубашке, в повороте слегка вправо. Голова и верхняя часть фигуры освещены лучами восходящего солнца, символизирующими мысль художника. Одно из самых немощных произведений Репина, впервые сигнализировавших раннее старчество мастера. Находился в московском Литературно-художественном кружке, ныне в Гос. музее Л. Н. Толстого в Москве.

259.  Ре-Ми (Ремизов), карикатурист журнала «Сатирикон», 1913. Тот самый Ре-Ми, портрет которого Репин также мечтал написать в один сеанс. Однако и на этот раз дело не ограничилось одним сеансом. Все же портрет трактован с предельной свободой и мастерством. Он писан на линолеуме небольшого квадратного размера, на котором уместилась одна только голова, взятая в фас.

260.  И. И. Бродский, художник, 1913. (II, стр. 289). Изображен в широкополой шляпе, по пояс. Писан все в той же полуимпрессионистической манере, мазками-штрихами, подчеркивающими форму. Находился в собрании В. Н. Денте в Москве, ныне в собр. Монсона в Стокгольме.

261.  М. Т. Соловьев, один из ближайших сотрудников И. Д. Сытина, по его издательской деятельности (II, стр. 145), 1913. Портрет, в котором Репин осуществил заветную мысль, лелеявшуюся им с 1910 г., — писать портреты только в один сеанс. Портрет Соловьева написан в один присест, в Москве, куда Репин приезжал в связи с ранением его картины «Иван Грозный и сын его Иван». Он только намечен, но намечен могучей рукой мастера-гиганта. Схвачено только основное, только суть данного человека, превосходно характеризованного самыми скупыми, но много говорящими средствами. Портрет этот показывает, что Репин, даже в эпоху явно обозначившегося ущерба его творческих сил, мог еще создавать временами вещи исключительного художественного очарования. И как раз в 1913 г. таких блестящих портретов он дал еще несколько.

262.  И. С. Остроухов, художник, коллекционер, музейный деятель (II, стр. 180), 1913. Большой эффектный портрет на холсте, углем. Изображен по пояс в фас, несколько откинувшимся назад. Метко и зло характеризован. Репин сидел, глядя снизу вверх на огромного стоявшего перед ним Остроухова, отчего получился плафонный тип рисунка и чувствуется большой рост изображенного человека. Несмотря на то, что портрет исполнен художником на семидесятом году жизни, да еще в период упадка, он спорит по выразительности и мастерству с портретами и рисунками эпохи расцвета.

263.  М. О. Левенфельд, дочь коллекционера О. Д. Левенфельда, в Москве, 1913. Портрет исполнен в один сеанс, в один из тех нескольких дней, которые Репин провел в Москве и когда были написаны портреты Соловьева и Остроухова. Техника его — сангина и итальянский карандаш. Это блестящее произведение, сильное по характеристике и изумляющее высоким мастерством.

264.  В. М. Бехтерев, психиатр, 1913. Портрет писался также с мыслью окончить его в один сеанс, чего, однако, не удалось. С головой пришлось изрядно повозиться, прежде чем она приняла свой окончательный вид. Живопись его носит черты, навеянные импрессионистами. Был до революции в Цветковской галерее [позднее — в Институте физиологии им. И. П. Павлова, с 1956 г. в ГРМ].

265.  Ф. И. Шаляпин, певец, 1914. Репину давно уже хотелось писать портрет Шаляпина. С некоторых пор это стало его навязчивой идеей. Шаляпин всячески уклонялся, потому ли, что был действительно несказанно перегружен, или потому, что Репин к тому времени был в его представлении уже в числе «меньших богов», по сравнению с Серовым и Коровиным, которых он ставил выше всех.

И вот в начале февраля 1914 г. Репин узнает, что Шаляпин приехал на отдых в санаторий Рауха на Иматре. Он немедленно посылает ему телеграмму: «Пасхально ликуем, готовы дом, мастерская, холст, краски, художник, понедельник, вторник, среду. Не сон ли? Репин»^[246].

Он радостно извещает об этом К. И. Чуковского: «Шаляпин завтра приедет ко мне в 12 часов дня и будет позировать»^[247].

Шаляпин приехал, прожил у Репина две недели и ежедневно позировал художнику. Репин приготовил огромный холст, на котором в один сеанс набросал крупную фигуру Шаляпина, взятого в натуральную величину, лежащего на диване, вместе со своим любимцем — псом «Булькой».

Портрет, однако, не задался: сколько ни бился Репин, у него не получалось того, что он задумал. Чем дольше он его писал, тем он становился хуже. В конце концов портрет был жестоко замучен, замучился и сам автор. Я видел этот портрет у него в мастерской в Куоккала весной 1914 г., вскоре после его окончания. Он мне показался крайне неудачным — вычурным по композиции, мало похожим и неубедительным по живописи.

Сам недовольный своим произведением, он тем не менее выставил его в 1915 г., на XLIII Передвижной. Портрет не имел никакого успеха, вызвав скорее недоумение. Я заметил в нем ряд изменений по сравнению с тем, что видел весною. Изменения, однако, скорее ухудшили портрет, чем исправили.

Сам Репин писал Чуковскому много лет спустя, в ответ на запрос последнего о судьбе шаляпинского портрета:

«Мой портрет Шаляпина уже давно погублен. Я не мог удовлетвориться моим неудавшимся портретом. Писал, писал так долго и без натуры, по памяти, что, наконец, совсем записал, уничтожил; остался только его „Булька“, так и пропал большой труд»^[248].

Он даже не жалеет о гибели произведения, а досадует лишь на пропажу личного труда.

Портрет этот я видел в свое время в процессе работы над ним художника и был не раз свидетелем его творческих мук.

266.  С. М. Городецкий с женой, 1914. Групповой портрет, написанный на небольшой дощечке, в манере, сходной с той, в которой написан портрет-миниатюра «В. В. Битнер», но менее свободно, не столь виртуозно и выписаннее в деталях; местами он даже засушен, и не столь удачен в колористическом отношении. Писан почти в импрессионистическом плане, довольно долго. Куплен прямо из мастерской Репина И. Е. Цветковым, в галерее которого и находился до революции. Ныне в Киевском гос. музее русского искусства.

267.  Автопортрет, 1914. Взят стоя, в рост, с палитрой в руке, перед холстом. Был заказан Репину мною для Третьяковской галереи, в бытность мою попечителем и председателем совета Галереи. Крайне неудачен по композиции и дрябл по живописи, хотя похож. Был на XLIII Передвижной 1915 г.

268.  2-й автопортрет, 1914. Взят в сидячей позе, также с палитрой. Писан Репиным после выяснившейся для него самого неудачи первого, но второй оказался также неудачным.

269.  Н. Д. Ермаков, врач и коллекционер (II, стр. 293), 1914. Поясной, в летнем белом костюме, в своем кабинете. Очень похож и выразителен, но слаб по живописи и приблизителен в цвете. Принадлежал Ермакову, сейчас в Русском музее.

270.  Л. Б. Бродская, первая жена художника И. И. Бродского, 1914. Взята по грудь, облокотившись на спинку кресла правой рукой, в которой держит платок. Поворот в ¾ влево. Портрет среднего качества. Находится в собр. М. Монсона в Стокгольме.

271.  Т. Л. Щепкина-Куперник, поэтесса, 1914. Погрудный, написан в том же плане, что и предыдущий. По живописи слаб. Находится в Харьковском Гос. музее изобразительного искусства.

272.  Рубинштейн, дирижер, 1915. Переписанный заново портрет 1909 г. (см. № 243).

273.  П. В. Самойлов, актер, 1915. Поколенный, в кресле, опершись на его спинку. Писан на грубом холсте, в широкой фактуре. Находится в Театральном музее им. А. А. Бахрушина.

274.  В. В. Веревкина, 1916. Портрет среднего качества.

275.  А. Ф. Керенский, глава временного правительства в 1917 г., 1917. Поколенный. Писан с натуры, но в 1918 г. доработан в мастерской. Не убедителен по форме и цвету. Солнечные пятна на фигуре крайне неудачны и производят впечатление надуманных и сделанных от себя. Находится в Музее революции в Москве.

276.  Автопортрет, 1923. Исполнен чернилами. Очень похож. Находится в Русском музее.

277.  И. В. Воинов, писатель, 1925. Погрудный. Судя по этому портрету, Репин в эмиграции культивировал примерно ту же живописную линию, которая характерна для портретов Ре-Ми (1913), Бродской и Щепкиной-Куперник (1914) и отмечена расплывчатостью форм и приблизительностью цветовых отношений.

278.  Академик И. П. Павлов (II, стр. 144), 1924. Погрудный. Изображен в белом больничном халате. По словам Ивана Петровича, Репин заставил его надеть этот халат, находя его более идущим к знаменитому физиологу, чем обыкновенный пиджак. Общий облик Павлова схвачен, но живопись бедна и говорит о великом падении художника. Подарена Репиным основанному в Москве, во время революции, обществу учеников И. Е. Репина. [Ныне в ГТГ.]

279.  Голова молодой женщины, 1927. Акварель. Взята в профиль, влево. Свежа по краскам и корректна по форме, свидетельствуя, что в столь преклонном возрасте Репину иногда все еще удавалось создавать вещи не совсем упадочного характера.