Под ногами еле слышно шуршат мелкие камешки — ими усыпана вся дорожка, ведущая к детской площадке. Доносится издалека счастливый смех гуляющих малышей и взбудораженные голоса их мам. Солнце тоже смеётся — по — своему. Бьётся о колено при каждом шаге пакет со спортивным костюмом и кроссовками. Завтра, конечно, придётся объяснять, почему прогуляла физкультуру — но только завтра, а пока — свобода.

Не хочу домой.

Дома опять уроки, даром что впереди выходные, опять силой впихиваемый суп с разваренным луком, опять «Вика, не подходи к компьютеру, не читай глупые книжки, не смотри телевизор, не болтай по телефону». Да и болтать уже, в общем-то, не с кем. Я никогда не умела заводить друзей. Глупо даже звучит — «заводить». Они что, хомячки или морские свинки? Или существуют где-то такие магазины, куда приходишь и говоришь: «Дайте мне, пожалуйста, друга»? И продавец — консультант с вечной приклеенной улыбочкой ответит: «У нас широкий ассортимент, любой может выбрать друга на любой вкус».

Под ногой хлюпнула мелкая лужица, оставшаяся после вчерашнего ливня. Что-то подсказывает, что даже из такого магазина я бы в итоге ушла ни с чем.

Я раздражённо пнула пакет. Да ну её к зелёным ежам, эту меланхолию! Домой ещё не скоро: почти час свободного времени. Погрустить ещё успею, а вот порадоваться — когда ещё? Тем более уже освободились знакомые с детства качели. Вперёд — назад, вверх — вниз… И меняются местами небо и земля, кружатся в хороводе солнечные пятна и счастливые, улыбающиеся и смеющиеся лица. Как будто летишь по — настоящему — на крыльях или на помеле, не важно, главное — само ощущение полёта, ветер в лицо и улыбка, сама собой возникающая на лице. Ветер выбивает из головы всё — и тоску, и глупые и не очень мысли.

Хорошо! Зашвырнуть бы сейчас рюкзак и пакет с формой куда подальше, чтобы не мешались. Или вот если бы заколдовать их — чтобы, как в книжках про магию, сами летали рядом, а не тянули к земле.

— Девушка, имейте совесть! — слышится сквозь свист ветра возмущённый голос. — Пустите моего мальчика покататься! Вы-то уже взрослая, маленьким уступать надо!

Взрослая. Зачем постоянно об этом напоминать? И ещё это «девушка». Всего-то два года как переехала, а знакомый двор уже бороздят новые мамочки с незнакомыми детьми. А может, вон та серьёзная десятилетка с блестящими от блеска губами раньше была забавной пухленькой крохой, с которой мы увлечённо искали в сугробе домик крота. Или одна из молодых мамочек — та девочка, которая таскала меня, маленькую, на руках. Три простых слога, притягивающие ушедшую было меланхолию.

Взро-сла-я.

Ведь что это значит? Значит, что впереди выпускной одиннадцатый класс, а за ним — и институт, а там недалеко и до повседневной взрослой жизни, работы… Так и представляю — идёшь домой после рабочего дня, а там тебя ждёт новая волна недовольства: «не ходи по клубам, там только проститутки шляются, прочитай ещё разок „Войну и мир“, а почему ты ещё не замужем, я хочу дожить до правнуков».

У проституток, если бабушку послушать, вообще жизнь весёлая. Вот бы немного больше свободы — бежать из дома, бежать, куда глаза глядят, а лучше лететь. Наверное, Москва оттуда, сверху, намного красивее; там нет бетонной рамочки из узких дворов, там только небо — и облака.

Хотя готова поклясться, что и в облаках обязательно найдётся кто-нибудь, кто обвяжет за пояс верёвкой и сдёрнет обратно на землю.

Хорошо быть бабочкой — однодневкой. Они умеют летать — и живут слишком мало, чтобы успеть разочароваться в жизни. Они не слушают голос мамы, путающейся в полузабытом русском, сквозь телефонную трубку раз в неделю; они не успевают злиться на себя за то, что всё никак не выучат немецкий; у них нет бабушек, которые нарочито громко обсуждают за стеной с гостями их провал на очередном кастинге.

Бабочка, за которой я наблюдала, опустилась на спинку скамейки. Тотчас рядом возник мальчишка лет четырёх в лихо сдвинутой набок кепке: такой мелкий, а уже на лице написаны криминальные замашки. За малолетним бандитом семенила его мама, похожая на собаку, которую тянули за невидимый поводок. Разве что не пыхтя от усердия, мальчишка принялся кидаться в сидящую бабочку камешками, подобранными тут же, под ногами, под растерянное блеяние родительницы:

— Витенька, Витюша, так делать нехорошо! Ой, Витюша, ну перестань уже, ну не надо, не расстраивай мамочку…

Шальная мысль, залетевшая в голову, мигом улучшила настроение — и я, подбежав к мальчику, шепнула:

— Знаешь, кто я, а, Витька?

Он уставился на меня младенчески бессмысленным взглядом — такой бывает, независимо от возраста, у всех людей, которые не привыкли думать о других. Наверное, ещё до рождения они продают свои души в обмен на что-нибудь — кто-то за талант, а кто-то за вот такую слабую мамашу, из которой при желании легко вить верёвки.

— Я — ведьма! Самая настоящая. У меня бабушка — Баба — Яга, мы с ней из избушки на курьих ножках в город переехали. Надоело в глуши жить-то! Будешь в бабочек кидаться — заколдую! Сам в бабочку превратишься, а я тебя тогда возьму… — для пущей убедительности я смяла в руке хрустнувший пакет, — и раздавлю!

Маленький Витя испуганно попятился, запнувшись о собственные шнурки, приземлился на пятую точку и тотчас в голос заревел — готова чем угодно поклясться, больше от страха, чем от боли. Те, кто унижает слабых, обычно трусливее зайцев.

— Девушка, ну что же вы! — всплеснула руками мамочка. — Как же так можно — с ребёнком-то…

С ребёнком! А я‑то, дурочка, никогда не делала скидок на возраст.

— Знаете, дрянь из человека надо выбивать, пока он маленький. А то потом маленькая дрянь вместе с ним вырастет в большую!

Мамочка не нашла нужных слов, чтобы ответить, хотя они пробегали в её глазах натуральной бегущей строкой. «Нахалка», «хамка», «не смейте делать замечания чужим детям»… А я уже побежала прочь, по знакомой улице, к моему новому дому.

Бабочка улетела. А таким, как Витёк, даже полезно немного испугаться.

Вот и подъезд. Теперь выпрямляем спину, стираем с лица ехидную ухмылку и прячем подальше шальные искры в глазах.

Теперь Виктория Романова снова приличная внучка приличной бабушки.

А дома, как обычно, с порога — поджатые губы и строгий голос:

— Виктория, объясни немедленно, с какой стати ты решила, что можно проигнорировать урок физкультуры.

Я молча стащила ботинки и поставила в угол рюкзак. Уже позвонили из школы? Вряд ли, физрук обычно и не замечает чьего-то отсутствия. Как же бабушка противно произносит моё имя. Вик-то — ри-я. По слогам, даже по буквам, вымачивая в желчи каждый звук. Словно стреляет из трубочки дротиками, смазанными ядом.

— Вы правы, Светлана Николаевна, — чирикает до боли знакомый весёлый голосок. — Конечно, физкультура — не самый интересный предмет, но ведь нельзя ходить только на те занятия, которые нравятся!

Руки сами собой сжимаются в кулаки. Спокойствие, как говорил Карлсон, главное — спокойствие. Бабушка, хоть и относит пресловутого Карлсона к тем самым «глупым книжкам», сама того не зная, постоянно говорит точно так же, разве что другими словами: настоящая леди должна в любой ситуации «держать лицо». Но само собой вырывается резкое:

— Ты что здесь забыла?!

Катюша, будь она неладна, моя одноклассница. И, на беду, живёт с нами в одном подъезде. Готова поспорить — она специально явилась сюда, чтобы сообщить бабе Свете о моей «вопиющей безответственности». Ябеда проклятая. Жаль, учёные не знают пока, как выглядит человеческая совесть. Я бы сдала Катеньку на опыты, чтобы самолично вскрыть, препарировать и доказать: у данного человеческого экземпляра совесть отсутствует как таковая.

— Виктория, будь вежливее с подругой! — рука в кольцах бесцеремонно сгребает за плечи и заставляет чмокнуть мило улыбающуюся дрянь в щеку. Ну и несёт от неё — нет, не грязью или потом, а мерзкими, удушливо — сладкими духами. Бабуля такие любит. А ещё Катенька и бабушка читают одни и те же книги — всё больше про сопливо — розовую любовь. И одеваются одинаково — никаких брюк, только юбки и платья. Иногда мне кажется, что аисты тоже промахиваются. С кем не бывает! Это ей, Катьке, надо было родиться Романовой, не мне.

— Ой, не ругайтесь, я уже ухожу! — зубы ноют от этой сладенькой улыбочки. Вышибить бы ей парочку зубов, а лучше — проклясть, чтоб сами выпали. А то ещё об её змеиные клыки порежешься. — Я просто забежала на минуточку, книжечку вернуть. Знаете, Светлана Николаевна, мне вторая часть «Поющих в терновнике» совсем — совсем не понравилась!

Убила бы эту тварь. Жаль, карманных денег мало. Почитать бы уголовный кодекс, парочку пособий по криминалистике — глядишь, и получилось бы сделать так, чтобы нашу дорогую Катеньку никто, никогда и нигде не нашёл. Люди имеют свойство пропадать без вести. Растворился же где-то в неизвестности мой папаша. Свалил за хлебом — и ищи ветра в поле. Я так думаю, что просто сбежал от «семейного уюта».

Катенька выскальзывает за дверь, а я снова стою под тяжёлым, укоризненным взглядом бабушки. Сейчас снова будет знакомое ощущение, когда тебя месят и мнут, как глину. Отрывают руки, ноги и голову, меняют между собой местами, чтобы слепить заново — слепить из глупого куска жёсткой глины приличную улыбчивую девочку. Отщипнуть немного тут и там, сломать вот здесь — и, может, выйдет толк. Больно? А ты молчи, терпи. Заплачешь — решат, что вылепили плохо, и начнут заново, и так до бесконечности.

Когда же процесс лепки закончится, бабушка брезгливо подожмёт губы, стряхнёт с них ошмётки глины и спросит:

— Как дела в школе?

Ответ «нормально» не устроит. Нужен список дневных достижений — как в какой-нибудь компьютерной игре: столько-то врагов убито, столько-то ранено. Вот только бабушке не интересны школьные драки или даже оценки.

— Пять за сочинение.

— А что у остальных?

И вот так всегда. Если весь класс получил пятёрки, то твоя хорошая отметка обесценивается разом. К чему нужны знания? Главное — обойти всех, стать не равной, а лучшей, чтобы было чем похвастаться в кругу таких же ухоженных пожилых дам. Как новой сумочкой среди гламурных модниц или элитной сукой на выставке.

Снова череда уроков — почти до вечера. Лишь изредка бабушка отходит — покормить толстую, презрительно мяукающую Руську. Вот уж кого она перелепила на свой лад: Руська никогда не попросится к вам на руки, никогда даже не подойдёт просто так. Вот только кошку, пусть даже персидскую, не отправишь на олимпиаду по математике и не заставишь танцевать и петь. Да и дежурные разговоры о погоде Руська, к несчастью для меня, вести не в состоянии.

В конце концов, бабушка уходит готовить ужин. Хоть какой-то шанс на время остаться без присмотра. Тем временем что-то шевелится на подоконнике. Прыгает, словно вовсе не боясь человека, маленький воробушек: наверное, залетел через форточку.

Говорят, если в дом залетела птица — скоро кто-то умрёт. Интересно, кто умрёт в нашем доме?

Может, я?

— Что там за шум?! — возмущается с кухни бабушка.

Я не отвечаю — лишь распахиваю окно. Птичка понимает, что преграды больше нет — и летит, летит настолько далеко, насколько может на своих маленьких крылышках.

— Лети. Лети быстрее!

Как же хорошо. Хорошо, наверное, быть воробьём: тоже не особо много забот. Интересно, у воробьёв есть школы, где их заставляют запихивать в голову все знания подряд, нужные и ненужные? У них свой мир, мир, где царят совсем другие законы — простые и не такие глупые, как в мире людей.

— Это так-то ты учишь историю?! — бабушка с полотенцем, перекинутым через руку, стоит в дверях. — А ну — ка хватит прохлаждаться!

Даже почти не больно, когда рука в кольцах — бабуля никогда их не снимает, даже когда готовит или моет посуду — тянет обратно к дивану, и почти швыряет в лицо давно зазубренный от корки до корки учебник. За окном весело чирикает воробушек.

— Да лети же ты, глупый.

Вторую часть фразы никто не услышит-только я сама.

— Лети. И, пожалуйста, забери меня с собой…

При всех недостатках, есть у моей бабушки одно несомненное достоинство: совершенно пещерная компьютерная безграмотность. Кто-то посмеялся бы — мол, какое ж это достоинство? Сейчас даже в поликлинику без хотя бы минимальных познаний не сходишь, и волей — неволей даже древним старухам приходится приобщаться к техническому прогрессу. Но бабушка, как свойственно пожилым людям, предпочитает игнорировать всё новое. Болтать по Скайпу бесплатно? Зачем, есть же телефон! Заказать в интернет — магазине? Зачем, можно же пешком сходить и всё купить! И вовсе не тяжело, не выдумывай, Викуся, тащи себе и не возникай. Возникать имеет право только правильная девочка, которая в шестнадцать лет танцует партию Одетты — Одиллии, поёт лучше Марии Каллас или играет главные роли в топовых сериалах, периодически складывая на полочку многочисленные «Оскары». Другим права голоса не положено. Но я отвлеклась.

Ввиду своей совершенно замечательной безграмотности, бабушка уверена: в интернете можно только читать учебники, а всё остальное за деньги. В течение дня приходится поддерживать её уверенность — а как иначе?.. Но вечером, когда бабушка, посмотрев программу «Время», выпьет снотворное и завалится спать, наступает пора новой жизни.

Посмеиваясь, выпихиваешь из комнаты возмущённую Руську и захлопываешь дверь прямо перед её жирной, недовольной мордой — так и тянет хоть разок, хотя бы раз прищемить что-нибудь этой бабе Свете животного мира! Прислушаешься ещё раз — заснула? И, убедившись, наконец-то включаешь довольно урчащий компьютер. Кажется, он единственный в этом доме приветствует меня, не демонстрируя своё превосходство.

Вот — знакомый экран, знакомый сайт, где никто не знает Викторию Романову. Интернет — удобная штука. Пойдя гулять, можно случайно столкнуться с кем-то из знакомых — и скоро, ой как скоро все узнают, где ты была и что делала, как ни проси помолчать. В интернете же можно написать о себе что угодно — и, если исправно придерживаться своей легенды, никто не потребует доказательств.

Имя — Рогнеда. Возраст — столько не живут. Род деятельности — чёрная ведьма. Интересы — гадание, мистика, потустороннее.

Как бы перекосилось лицо у бабули, увидь она случайно чёрную с фиолетовым главную страницу, занавешенную паутиной и разрисованную черепами! А если бы она узнала, что её воспитанная Викуся лихо рассуждает о сатанинских ритуалах, знает по именам всех языческих богов и мечтает научиться гадать на картах Таро? Да её бы удар хватил, не иначе!

Рогнеда — моя лучшая, старательно взлелеянная маска. А может, она даже более настоящая, чем я по эту сторону экрана. Не только буковки в профиле: ещё и мой персонаж в форумной ролевой, суровая скандинавская ведьма. Сначала я хотела назвать её Хельгой. Почему не стала?.. Так теперь зовут мою маму. Она всегда любила всё иностранное, особенно немецкое; покупала немецкую одежду, при первой же возможности — немецкую машину, а после, во время одной из командировок, нашла себе немецкого мужа. Так Ольга Романова превратилась в фрау Хельгу Леманн и окончательно забыла дорогу в Россию.

Мигает в углу экрана маленькая, щёлкающая челюстями черепушка: новое сообщение. Хорошо хоть звук выключен: обычно оно ещё сопровождается равномерными щелчками и лёгким звоном, стоит только случайно навести мышку. А стоит ли волноваться? Бабуля всё равно не проснётся, даже если сейчас, как в одном детективном фильме, облить её бензином и поджечь.

«Svetozar: Здравствуйте. Я новичок, и никого тут не знаю. Вы не против пообщаться?»

Светозар. Наверное, тоже выдуманное — слабо верится, что где-то водится парень, которого родители обозвали столь диким образом. И вежливый-то какой, на «вы»! А может, это вообще девчонка — есть у нас тут и такие, играющие в ролевых за парней.

«Rogneda: Привет! Почему б и не пообщаться. И давай на „ты“?»

Печатается быстро, и даже интересно — кто же этот новенький, каким ветром его сюда занесло? Всего одно сообщение — а уже чувствуется: не свой. Чудится за его словами растерянность, сродни той, с которой смотрит по сторонам моя бабушка, если её вдруг случайно занесёт вместо дорогого ресторана в дешёвую забегаловку. А может, у меня просто богатое воображение: это же Интернет, лица не видно. И хорошо, что не видно.

«Svetozar: А ты тут давно?»

Нет, точно не свой: пишет культурно, без ошибок, все пробелы на месте… Порой, общаясь, забываешь о нудных правилах русского языка и привыкаешь не замечать опечаток и прочего неизбежного мусора; новичок пока счастливо избежал подобной участи.

«Rogneda: Да почти всю свою нынешнюю жизнь. В прошлой раз я жила в викторианской Англии, а там, сам понимаешь, с компами напряжёнка».

Кто-то предпочитает общаться серьёзно, писать о себе правду — вот только зачем? Серьёзности и приличий выше крыши хватает днём, а сейчас можно и, как говорится, постебаться. Снова прыгающая черепушка:

«Svetozar: В Англии, говоришь? И как там, нравилось?»

Вот и не поймёшь-то ли сарказм, то ли в ответ прикалывается, то ли всерьёз поверил: после одной бабки, свято уверенной, что лечиться нужно только керосином, я уже ничему не удивляюсь. Научить, что ли, человека ставить смайлики?

«Rogneda: А то! Вот только с платьями замучаешься. Я так и умерла: об юбку споткнулась, с лестницы кувыркнулась — и адью! В Москве сейчас хотя бы не будут коситься, если на улицу выйдешь в брюках».

Интересно, какая там всё — таки реакция собеседника? Посмеялся? Или заинтересовался всерьёз? А может, считает её идиоткой? Единственный минус интернета. С другой стороны, разве в жизни всегда можно по лицу понять, что человек думает? Есть же такие ехидны, которые в лицо лыбятся, а за глаза — хихикают.

«Svetozar: Так ты что, и в самом деле ведьма?»

Чрезмерно серьёзный тон забавлял: поверил! Нет, точно поверил! Я тихо хихикнула и тут же прикрыла рот рукой: показалось, или кто-то ходит у двери? А, нет, это просто Руська скребётся: не любит этот кусок кошатины, когда перед её царственным носом закрывают двери. Что ж, будем надеяться, Её Высочество потерпит до утра. Не хватало только, чтобы она приземлилась мне на лицо своим жирным боком с лезущей клочками шерстью. Иногда у меня такое чувство, что она хочет меня придушить, ей — богу!

«Rogneda: Самая настоящая. Или, думаешь, только в сказочках ведьмы бывают? В древности были, а потом — раз — и повымирали, как мамонты?»

Ответ пришёл едва ли не быстрее, чем я отправила сообщение:

«Svetozar: Нет, не думаю. Прости моё любопытство, сестра».

Сестра?! Пальцы сами собой забегали по клавишам, набивая просящийся сам собой вопрос — почему незнакомый человек назвал меня так? Но тут же взгляд упёрся в плотно закрытый гробик напротив его ника. Оффлайн.

Мигнув, погас экран компьютера. Отчего-то завыла, скребясь в дверь, Руська. Я бросилась к окну — и не увидела ничего, кроме черноты. Значит, не только у нас отключили электричество. И чего Руська-то развопилась? Странное для кошки качество — боязнь темноты, да и раньше она им не отличалась…

В дверном проёме показалась тень. Бабушка? Я всматривалась в смутные очертания человеческой фигуры — конечно, а кто ещё? Секундочку…

Сердце панически заколотилось, норовя вылететь через горло. Да какая бабушка! Она меня лишь немного выше, а этот — вон, под потолок… На всякий случай я схватила подушку, хоть и понимала, что толку от неё мало. Грабитель?! Да как он так ходит — неслышно, даже кошка громче топает…

Снова загорелся свет. За окном постепенно начали загораться огоньки. Зашумел компьютер. Подача электроэнергии возобновилась так же неожиданно, как оборвалась.

А в дверном проёме — никого: как прежде, закрытая дверь, и скребущаяся, отчаянно мяукающая Руська. Ни грабителя, ни даже, на худой конец, бабушки.

«Чертовщина какая-то», — подумала я.

Но вслух ничего не сказала.

Первый урок начался вполне традиционно: учительница информатики, как всегда, опаздывала, и никто не мешал условно взрослой толпе жизнерадостно маяться дурью. Десятый класс, называется! Просвистела мимо скомканная бумажка — и тут же последовал ответный залп в виде мелкой монетки. В цель монетка, разумеется, не попала, угодив мне за шиворот. Я молча швырнула её обратно.

— Блин, княгиня фигова, ты об угол стукнулась?! — взвыл Костян, хватаясь за лоб. — Ещё б в глаз запулила!

«Княгиня», как же. Прозвище прочно прилипло ко мне с тех времён, как бабушка, однажды заявившись на родительское собрание, вздёрнула подбородок и важно протянула:

— Как вы можете так непочтительно говорить о моей семье? Я — Романова, понимаете?!

Она всем это говорит — пусть даже дураку понятно, что чепуха на постном масле. Какие там князья! Прадед всю жизнь работал простым машинистом, а прабабка — школьной учительницей. Впрочем, княгиней нынче быть модно, а прерывать бабу Свету всё равно бесполезно.

— Больная совсем! — продолжал надрываться Костян. «Сам виноват!» не успело сорваться с языка: дверь открылась, и стадо беснующихся бабуинов мигом превратилось в примерных мальчиков и девочек. Однако вместо вполне безобидной Инны Фёдоровны в кабинет величаво вплыла мадам Гитлер, по совместительству — наша классная. Сколько ей лет, никто точно не знает, мнения расходятся. Одни говорят, что она ветеран Великой Отечественной, другие — что ветеран Куликовской. Но не моложе, это точно. А уж голос у неё — чистый фюррер во плоти. Как гаркнет, так за окном воробьи с веток сыплются.

— Ой, а Инна Фёдоровна что, заболела? Как жалко-то! — Катенька состроила самую печальную из своих подлизывающихся мордашек. Мадам Гитлер осклабилась в жуткой гримасе, лишь отдалённо напоминающей улыбку:

— Не волнуйся, Катюша, с Инной Фёдоровной всё хорошо. Она просто слегка задерживается. Что ж, раз уж её пока всё равно нет, проведём время с пользой. Объявление!

Переход от прокуренного сюсюканья к привычному рявкающему тону оказался настолько резким, что я подскочила и едва не упала со стула. Тот самый редкий момент, когда над моей неловкостью никто не заржал: голос у мадам Гитлер не только воробьёв сшибает.

— В этом году нашему классу поручена организация крайне ответственного мероприятия! — каждое «р» тянулось с таким упоением, словно в родне нашей дорогой классной затесалась парочка львов. — Новогодний вечер с соответствующим случаю спектаклем!

О, нет! Опять эта «общественно полезная деятельность», и не отмажешься ведь! В школу ходят учиться, это да, но попробуй объясни стукнутым на голову активисткам самой любимой народом партии. Тем временем Костян поднял руку.

— Да?! — раздражённо посмотрела на него мадам Гитлер: терпеть не может, когда прерывают её вдохновенные монологи.

— Простите, Мария Валентиновна, а зачем готовиться к новогоднему вечеру в сентябре?

Ой, зря он это ляпнул, ой зря! Сейчас полетят во все стороны отрубленные головы. Я на всякий случай пригнулась. Интересно, если опрокинуть стол и спрятаться под ним, я доживу до завтра? Костяна-то уж точно уже не спасти, хоть и не сказать, чтоб было его жалко. Классная тем временем покраснела, посинела, позеленела, выпучила глаза… Всё, сейчас рванёт! Ложись!

— Вот! — обвиняющий перст ткнулся в грудь будущей жертвы. — Вопиющая недальновидность! Кажется, Константин, вы не осознаёте важности правильного подхода! Написать сценарий, распределить роли, отрепетировать так, чтоб от зубов — слышите, чтоб от зубов отскакивало! Подчёркиваю: нам нужен хороший спектакль, а не сляпанная кое — как самодеятельность! Всё серьёзно!

Ага, серьёзней некуда. Одни ученики будут корячиться на сцене в костюмах, изображая, что играют роли, а другие — корячиться в зале, усиленно делая вид, что им весело.

— Д-да я понимаю… — принялся мямлить Костян, а я окончательно утратила интерес к разговору. Чем хороши школьные компы — на всех есть выход в интернет. Медленно грузит, правда, но кому легко? Убедившись, что мадам Гитлер полностью поглощена очередной проповедью, я открыла знакомый сайт. В углу прыгала черепушка. Интересно, это рассылка? Или вчерашний собеседник выползал в онлайн и написал ещё что-то?..

Курсор едва полз по экрану, двигался неровно, рывками. Есть у школьной рухляди только одна серьёзная проблема: не ко всем компам прилагается нормальная лазерная мышка. Хоть свою покупай и с собой приноси, ей — богу! Когда рука в очередной раз соскользнула, я тихо выругалась и покосилась на мадам Гитлер — не заметила? Но она всё ещё бушевала, уже забыв, с чего начинался разговор, и перейдя на глобальные темы вроде долга перед государством, партией и президентом. Интересно, все исторички такие, или только те, которые в нагрузку ещё и давят мозг обществознанием?..

Краем глаза я уловила что-то чёрное и довольно крупное, стремительно надвигающееся. Повернула голову — и тотчас «что-то» врезалось в оконное стекло, прямо напротив моего лица. Кажется, я завизжала, отшатнулась, вскочила со стула, запнулась о его ножку…

А потом стало тихо. Я озадаченно моргнула, уставившись в потолок. Может, я оглохла?! Да чтобы мадам Гитлер заткнулась, по меньшей мере должен рухнуть весь мир!

Грянул взрыв хохота. Смеялись все, а я мечтала об отбойном молотке. Пробить пол, смыться на первый этаж, а там и фундамент, и зарыться в землю, глубоко — глубоко, где меня точно раскопают разве что археологи. Или тюкать по ржущим рожам, пока не треснут, как скорлупа грецких орехов. Бац. Бац!

— Ну ты, княгиня, блин, даёшь! — фыркая и давясь, выкрикнул Костян. — Так шугануться от вороны!

Мадам Гитлер посмотрела на экран компьютера, поджала губы и неодобрительно покачала головой:

— Я всегда говорила: увлечение мистической чушью не способствует наличию устойчивой нервной системы.

А дикий ржач со всех сторон, как будто меня запихнули в конюшню, наверное, способствует, да?! Почему ты не заставишь их заткнуться?! Или ты тоже ржала бы, если бы не почётное звание преподавателя?! Молотком тебе по башке. Бац. И помоев сверху. Представив суровую, ярко накрашенную мадам Гитлер со свисающим с уха рыбьим скелетом и кучкой плесневелой вонючей капусты, запутавшейся во взбитых накрученных волосах, я улыбнулась. А ей идёт!

Им всем на меня плевать. И почему каждый раз такое чувство, словно я узнаю это заново?..

А сообщение — чёрт с ним. Дома посмотрю.

В нашем доме настроение бабушки легко определяется по качеству приготовленного обеда. Если содержимое тарелки отдалённо съедобно — где-то сдохла парочка медведей, произошло солнечное затмение, Луна оказалась на одной линии с Меркурием, ввиду чего баба Света лишь милостиво кивнёт на дежурный рассказ о том, как прошёл день. Если же оно плохо отковыривается, чёрного цвета и пахнет гарью, то понадобятся какие-нибудь очень хорошие новости, чтобы спасти свою бренную тушку от неминуемой расправы. Я отправила в рот очередную вилку малосъедобной бурды, некогда, очевидно, бывшей фасолью с луком: сегодня милостей от природы ждать явно не стоит.

Бабушка молчала, а воздух постепенно наэлектризовывался и звенел от нарастающего напряжения. Так, одежда вроде бы чистая, в вилках не запуталась, домой вернулась минута в минуту… А может, и не во мне дело? Маловероятно, конечно. Ведь это же очевидно — во всех бедах мира виновата одна только я.

— Нет, ну какая наглость! — неожиданный хлопок ладонью по столу, такой, что подпрыгнули тарелки, а у меня вывернулась из руки ставшая отчего-то скользкой вилка. Подпрыгнула, отлетела чуть в сторону — дзынь, дзынь — оставляя за собой жирный след. Бабушка фыркнула и встала из — за стола. За ней всегда в такие минуты наблюдаешь, как за диким зверем — например, за львом, который может наброситься и разорвать на мелкие — мелкие кусочки. Только вот московская кухня — это вам не саванна, в траве не спрячешься.

Московская львица не спешила набрасываться — нарезала круги вокруг будущей жертвы, делая вид, что просто переставляет сковородку с плиты в холодильник, а грязную тарелку — со стола на край раковины. Наконец, она остановилась, хлестнула разбегающийся в разные стороны воздух полотенцем и воскликнула:

— Какие, однако, встречаются неприятные люди! Вот уж от кого, от кого, а от Фаины не ожидала такой подлости!

Напряжение спало, а руки, сжатые в кулаки, разжались. Во имя Люцифера и зелёных ежей, всё — таки не я накосячила, а всего лишь наша квартирантка. Я наклонилась за вилкой, стукнулась второпях затылком о столешницу, а баба Света даже не заметила: от немедленной лекции на тему меня спас звонок в дверь. Уперев руки в боки, она направилась в прихожую, и я мысленно пожалела неизвестного человека: ему придётся туго. Тем временем бабушка вернулась; следом за ней в кухню вкатилась круглая и пухлощёкая старушка в очках на золотой цепочке. От обычного румянца Фаины Григорьевны не осталось и следа, как и от тихого, совершенно не учительского голоса. Теперь хоть понятно, как она приструнивает расшалившихся учеников. Оказывается, тихая учительница музыки всё — таки умеет повышать голос! Вот так открытие.

— Фаина, может, не стоит торопиться? — баба Света уже выдавила из себя насквозь фальшивую улыбку. В её стиле — сначала ругать человека, а при встрече превращаться в медовый пряник. Круглая старушка покачала головой:

— Нет, нет, и не просите! Всё уже решено. Я сегодня же съезжаю, сегодня же, слышите?

Вилка снова полетела на пол. С чего вдруг?! Фаина Григорьевна появилась полтора месяца назад, когда сняла принадлежащую нам квартиру по соседству, доставшуюся бабе Свете от её ныне покойной подруги. Я даже запомнила, почему она, коренная москвичка, вынуждена снимать жильё: всё дело в её сыне, который, не посоветовавшись с дорогой мамой, начал ремонт. И теперь она вдруг возвращается в родные пенаты? Словно подслушав мои мысли, бабушка всплеснула руками:

— А ремонт? Неужели уже закончился?

Круглая старушка отмахнулась:

— Да ладно — ремонт! Лучше уж, я вам скажу, краской дышать, чем жить в квартире с привидениями!

Я прикрыла рот рукой. Ну и ну! Вот уж точно — от тихой учительницы музыки такого не ожидаешь. Привидения! А может, она видела вчера того же ночного гостя, что и я? Значит, он мне не привиделся? Впрочем, вероятнее всего, что у Фаины Григорьевны проблемы со зрением. Или с нервами. Или и с тем, и с другим. В её возрасте простительно.

Бабушка фыркнула. Она не верит во всю эту, по её же выражению, «потустороннюю чепуху». Кажется, даже если ведьмы всего мира вдруг решат устроить шабаш не на Лысой Горе, а у нас в гостиной, она будет утверждать, что всё это — глупые выдумки.

— Привидения? Что за чушь!

— Чушь?! Да вам, я смотрю, всё чушь! — рука Фаины Григорьевны просвистела в опасной близости от стоящей на краю раковины тарелки. — Я пришла исключительно за своими деньгами. Я вносила оплату за три месяца. Так и быть, я прошу всего лишь вернуть деньги за последний месяц.

— Мы договаривались на три месяца, и ни днём меньше, — бабушка вздёрнула подбородок и заговорила подчёркнуто холодно — «включила княгиню», что называется. — Меня ваши обстоятельства не касаются. Помнится, вас изначально тоже устраивали условия.

— Вы мне соврали! — я подскочила. Да она не только говорить нормально, она и кричать умеет! Сегодня прямо день открытий. Круглая старушка нахмурилась:

— Вы не предупредили меня, что придётся делить квартиру с привидением! Привидением, надо сказать, крайне невоспитанным! Он явился в мою комнату, словно к себе домой, и сказал… сказал… Не могу повторить точно! Он мне угрожал!

— «Он»? Смею заверить, в квартире никогда не проживали мужчины, — отрезала баба Света. — Хозяйка, царствие ей небесное, была добрейшей женщиной, но, увы, одинокой.

— Но он был! — возопила Фаина, сделала шаг назад, взмахнула руками — и по полу разлетелись осколки всё — таки сбитой тарелки. Повисла тишина, настолько осязаемая, что так и хотелось отщипнуть от неё кусочек.

— Виктория, — бабушка царственным жестом указала на стоящий в углу веник. — Убери здесь и помой за собой посуду. Фаина, пройдёмте со мной в гостиную.

Ну вот. Как убираться — так сразу я. Напомнить, что ли, бабуле, что традиционно в знатных семьях за хозяйством следили слуги? Не, не прокатит, точно не прокатит…

Но, сколько ни страдай, осколки сами собой не соберутся. Я встала из — за стола, украдкой выкинула в помойное ведро остатки обгоревшей фасоли и потянулась к венику. Да так и замерла с протянутой рукой, заметив то, что не увидели бабушка и Фаина Григорьевна.

Остатки разбитой тарелки не просто валялись на полу кухни. Словно кто-то долго и тщательно раскладывал их, заставляя образовать одно короткое слово.

«Скоро».

Вы когда-нибудь смотрели на свои отражения в тёмной комнате, где единственный источник света — экран компьютера? Как говорят во всяких медицинских телепрограммах, настоятельно рекомендую воздерживаться от подобного опыта. С таким освещением даже супермодель будет выглядеть не лучше зомбака, что уж говорить обо мне! Всё как на ладони — синяки под глазами, синеватые губы, а волосы кажутся совсем чёрными. Начесать на лицо — и будет вам готовая Садако Ямамура, разве что у неё, пожалуй, причёска попышнее будет. Ну так, на том свете наверняка не принято стричься.

Я постучала пальцами по столу, дожидаясь, пока загрузится открытая страница. Вот бы мне волосы подлиннее! Косу, да чтобы до пояса, а лучше — роскошную распущенную гриву. Увы, по авторитетному мнению бабушки, длинноволосые девицы выглядят неопрятно, и потому раз в месяц меня с непременным речитативом «Обросла, как кикимора» волокут в дешёвую парикмахерскую, где быстро превращают в подобие мальчика — пажа. Разве что завивку не делают. О чём только не успеваешь подумать, если у тебя медленный интернет!

«На сервере проходят технические работы. Попробуйте зайти позже».

За дверью завывала Руська, так похожая в темноте на большой пушистый мяч. Только у мячиков нет когтей, и они не впиваются в твои пятки при попытке тайком прокрасться на кухню и прихватить себе кружечку крепкого чая. Вот и сейчас, стоило приоткрыть дверь — и Руська с диким мявом повисла на моей ноге. И всё же чистый мяч, только с недовольной мордой и когтистыми лапками. Что ж, устроим внеочередной чемпионат мира по футболу! Нападающая Романова вырывается вперёд, удар — го — ол! Отлетевшая к стене кошка заворчала и посеменила в спальню бабушки — жаловаться.

«Технические работы», как же! А днём их, конечно же, проводить нельзя. Как нарочно — чем сильнее чего-то хочешь, тем больше продемонстрированная фига.

С другой стороны, а стоит ли мечтать без толку? Вряд ли там что-то интересное — это при условии, что человек со странным ником ещё не пожалел об отправленном сообщении. Так уж вышло, что я никогда не умела общаться без напряга — что в интернете, что в реале. Может, мне там написали что-то в стиле «Ясно», «Ок», «Пока», а я выдумываю…

Я отхлебнула чай и снова уставилась на своё отражение. Святые еноты, кто эта жуткая девица в растянутой пижамной майке, купленной «на вырост» лет сто назад и труселях с дыркой на боку? Я просто королева красоты! Даже если бы вдруг какие-нибудь жуткие призраки решили наведаться ко мне сейчас, точно бы смотались, бормоча что-то вроде «Ошиблись адресом». Это только в детских мультиках таким везёт на приключения, в реальности всё гораздо прозаичнее.

Отражение скривилось, словно слопало целый лимон, и разлило на ковёр немного чая. Я машинально вытерла пол носком. Что за растяпа! Хорошо, бабушка не видит: точно сослала бы на кухню за шваброй. Да здравствует тот, кто придумал снотворное!

Обновить страницу. Обновить страницу. И ещё несколько раз. Всё время — одна и та же противная надпись. Весь мир против меня. А ведь бабушка скоро узнает ещё и о готовящемся спектакле — и начнётся пора пыток. Сначала, разумеется, я должна буду написать сценарий. И, разумеется, он окажется хуже, чем стыренный из интернета Катенькой. Понятное дело, там будет главная женская роль — роль замечательной, добродетельной и, конечно же, красивой девочки или девушки. Думаю, ежу понятно, кто в итоге эту роль получит.

А меня опять будут пилить: как же, внучка самой Светланы Романовой — и не первая скрипка в оркестре! Есть у бабушки такая мечта — небрежно бросать в разговоре «Ах, вы не представляете, как тяжело воспитать гения». Так же небрежно, как когда-то она бросала через плечо, вертя в руках мои детские рисунки:

— Н-да… Никуда не годится!

Штамп на лоб, на нос, на губы — «Не годится». «Не годится» голос, лицо, растущие не оттуда руки. Иногда мне кажется — стоит посветить ультрафиолетовой лампой, и отпечатанные фразы станут видимыми.

В детстве, чтобы не объяснять, откуда берутся дети, мне говорили, что их покупают в магазине. Обычная отмазка, ставшая моим кошмаром на много лет. До сих пор мне иногда снится: бабушка берёт меня, маленькую, запихивает в коробку, прихватывает чек — и несёт обратно в магазин, чтобы обменять на девочку получше. А продавец понимающе кивает, крутит меня в руках, как куклу, и выносит вердикт: производственный брак, подлежащий утилизации.

Иногда во сне случалось и по — другому: я стояла там, как кукла, на полке, в том самом магазине, и не могла даже пошевелиться или что-то сказать. Меня как будто выключали. А мимо шли мама с папой, и тот самый безликий продавец. Они смотрели на меня — и продавец говорил:

— Не рекомендую, не очень удачная модель.

— Да и девчонка к тому же, — фыркает папа. — Говорю — пацана надо брать! Зачем мне какая-то хныкса?

— Ой, какая милая! Ты только посмотри! — и мама бросается к полке напротив, на которой так же в коробке стоит Катенька. — И имя красивое. Давай её возьмём?

И они уходят с другой дочкой, не со мной. На этом моменте я обычно просыпалась и хныкала, обняв подушку — так, чтобы не услышали. Мама ругала меня за слёзы, говорила, что не надо верить идиотским снам. Синеватое отражение передёрнулось. Что-то мне подсказывает: если бы детей в самом деле выбирали, меня бы не выбрал никто.

Воистину, все беды человечества — от слишком медленного интернета и технических работ. Обновить страницу — и наконец-то знакомая паутинка на фиолетово — чёрном фоне. Я — Рогнеда. Я — дома.

Прыгающая черепушка скачет, словно взбесившаяся: наверное, она тоже заждалась меня. Один клик — и долгожданное сообщение.

Фигура в дверном проёме… птица, врезавшаяся в окно… слово, сложенное из осколков тарелки…

Интересно, совпадение? Или нет? Впервые хотелось заглянуть по ту сторону монитора — кто там? Знакомый мне приколист — идиот вроде Костяна, балующийся в свободное время глупыми фокусами? Не страшно. Любопытно — это да.

Пальцы машинально настукивают ответ, простой как палка, всенепременно с оборотом в стиле «Да ладно, открыл Америку!». Но раньше, чем удаётся закончить, приходит новое сообщение от странного собеседника.

«Как прошёл день»… Что за идиотский вопрос! Нет, серьёзно, если вдуматься: в одном только году нашей жизни триста шестьдесят пять дней. А теперь скажите: сколько раз вы выигрывали в лотерею? Сколько раз у вас происходило в принципе хоть что-то, достойное упоминания, такое, чтобы вас похлопали по плечу и сказали «Ну, повезло тебе!» или там «Молодец!»? Разделите на получившееся число количество дней и, бьюсь об заклад, цифра вас не обрадует. У меня вот вышло, что рассказывать о чём-то и хвастаться успехами можно только раз в тридцать дней с копейками — в лучшем случае. Я пнула подвернувшийся под ногу камешек. А ведь сейчас, дома, с меня опять потребуют список школьных достижений.

Дайте — ка подумать. Начался день с то и дело проигрываемого в голове нелепого разговора, того самого, инетовского. И его не менее нелепого продолжения.

Естественно, дождя из земноводных я не дождалась. Дождалась оффлайна и очередного разочарования в жизни. Итак, неведомый незнакомец — либо приколист, сообразивший, что я не повелась на его развод, либо сектант, заманивающий легковерных дурочек. Их на нашем сайте, да и в принципе в интернете, полно: тут и там запросы от юных дам лет восьми в стиле «Как стать настоящей феей», «Как стать русалкой». В особенности умиляет последнее. Если верить славянской мифологии, достаточно просто утопиться. Однажды поведав жестокую истину одной особо юной деве, я схлопотала бан на две недели.

С утра, как всегда, в школу. Опаздывать нельзя: первый урок ведёт мадам Гитлер. Снова ничего интересного. Не то чтобы я не любила историю, нет, совсем даже наоборот. Но ведь история — в людях, а не в цифрах! Мадам Гитлер же предпочитает сухо пересказывать основные события какого-либо важного периода, после чего принимается пичкать пустой статистикой: во время Великой Отечественной у нас было столько-то танков, столько-то солдат погибло, столько-то евреев замучили в концлагерях. А ведь каждая единица в зачастую многотысячной цифре — целая жизнь, отдельная история, достойная того, чтобы её знали. Но нет. Войну выиграл Сталин. И безымянные циферки.

Сегодня, впрочем, урок истории не состоялся: обсуждали грядущий новогодний вечер. Можно не слушать, всё и так понятно каждому, кто проучился в нашей школе хотя бы полгода: сначала сдаём денежки, да побольше, побольше, а потом «приносите свои сценарии, свои костюмы, сами всех развлекайте и сами всё организовывайте». Может, забудете, что за что-то платили.

Вот и сегодня мадам Гитлер, тряся тяжёлыми серьгами и поджимая ярко накрашенные губы, басила:

— Объявляется конкурс сценариев! По самому лучшему мы, разумеется, ставим спектакль! Постарайтесь как следует, я ясно выражаюсь?!

А интонации такие, словно не спектакль поставят, а как минимум снимут многомилионный блокбастер и выплатят вдобавок денежную премию. Я тогда буркнула себе под нос:

— Ненавижу конкурсы.

— Это потому что ты вечный лузер, да? — как из-под земли, вырос рядом Костян и с силой хлопнул меня по спине: выглядит по — дружески, а на самом деле больно. — Расслабься уже! Есть такие люди — они по жизни в заднице.

Спасибо, дорогой. Чтоб тебя поезд переехал.

— Конечно, мы постараемся, Мария Валентиновна! — Катенька даже руки на груди сложила, словно собиралась молиться на светлый лик классной. — Мы вас не подведём!

Уж ты-то постараешься. Постараешься стырить из инета, не забыв подтереть имя — фамилию — ник настоящего автора. Титанический труд, воистину.

И ведь не скроешь: собирают деньги — придётся сказать бабушке. А значит, и участвовать: сначала в конкурсе сценариев, потом, после поражения — гоняться за главной ролью. Каждое денежное вложение должно оправдывать себя. В тебя вложили хоть рубль — изволь его отработать путём оправдания бабулиных ожиданий.

Так как прошёл день? В двух словах: очень плохо.

Однако меня не встретили в коридоре; не сразу даже заметили, что я пришла. Я сняла ботинки, пристроила в углу рюкзак и на цыпочках направилась в комнату. Только бы не услышала! Но на полпути из гостиной навстречу выплыла бабушка. Всё. Попухла.

— А, это моя дорогая внученька. Виктория! Как ты ходишь! Немедленно выпрями спину! — привычный хлопок между лопаток. Понятно. Гости. Вот не знаешь — плакать или радоваться. С одной стороны, при посторонних меня редко ругают: как же, у Светланы Романовой хоть что-то в жизни неудачное! Так, почешет бабуля иногда язык, добавит многозначительное «Переходный возраст!», и парочка самых близких подружек так же печально покивает и поцокает языком. Мне до сих пор кажется — цокают они оттого, что у них отваливается вставная челюсть. Цок — цок — цок. Тьфу ты. А с другой — не поздороваться с гостем или гостьей невежливо, придётся сидеть рядом, охать, угукать, развлекать…

— Всё — таки Фаина Григорьевна не столь непорядочна, как я было подумала, — баба Света дежурно улыбнулась. — Да, она поспешно съехала, но, в конце концов, она имеет право на определённые старческие причуды!

«Старческие», ага. Даром что бывшая квартирантка не особо старше моей бабули. Но лучше молчать. Молчи, Вика. Твоё мнение неинтересно даже стене, что уж говорить о живых и условно разумных существах.

— Фаина Григорьевна, — продолжала бабушка — отчего-то шёпотом, — поняла, сколь невежливо рассталась с нами, и решила компенсировать своё, прямо скажем, непозволительно хамское поведение: послала к нам… Ах, что же мы тут стоим! Виктория, проходи в гостиную. Да что ж это такое, хватит уже шаркать! Ты что, старуха?

Я так и вошла, глядя на свои носки и то и дело наступая одной ногой на другую, чтобы не так сильно светилась дырка возле большого пальца. Гость — и гость, чего смотреть-то? Вряд ли у него рога, хвост или парочка лишних ног, а на дедушек от шестидесяти и старше я уже насмотрелась.

— Ах, прошу прощения за то, что позволила себе оставить вас в одиночестве! — принялась щебетать бабушка. С посторонними она всегда такая, особенно с теми, кто может заплатить неплохие деньги.

— Не стоит беспокоиться, — неожиданно послышался странный голос — хрипловатый, но без старческой надтреснутости. Прежде чем я подняла голову, баба Света воскликнула:

— Вы столь любезны, Светозар Белославович!

В такие моменты в театре обычно закрывают занавес.

— Как — как? Тебя… вас… реально так зовут?!

Как можно догадаться, в споре хорошего воспитания и искреннего офигевания победило последнее. Бабушка нахмурилась: ругать меня нельзя, ругань потом, когда никто не видит. А сейчас я — идеальная внучка, у которой сложный жизненный период и бушующие гормоны.

— Виктория! Тебе не кажется, что некрасиво задавать такие вопросы? — сахарным голосом поинтересовалась баба Света, после чего виновато развела руками. — Простите. Вы же понимаете, все подростки невыносимы!

— Всё в порядке, — улыбнулся странный гость. — Я привык.

А я просто смотрела и думала — кем он приходится Фаине Григорьевне? Бывают такие лица, что по ним почти невозможно определить возраст: то ли двадцать, то ли тридцать… Больше всего «Светозар Белославович» — ну и скороговорка! — походил на неформала. И как его бабушка вообще впустила, та самая бабушка, которая при виде любого парня с длинными волосами бурчит сквозь зубы «гей», «наркоман», «сатанист»? Прямо эталон всех её любимых стереотипов: длинные волосы, правда, не чёрные, а тёмно — русые, без бороды или, на худой конец, усов… Ух ты, у него ещё и ногти аккуратно подстрижены!

— Виктория! — прошипела бабушка и тут же, снова натянув улыбку, обратилась к Светозару:

— Может, девочке не стоит присутствовать при нашем разговоре? В конце концов, какое ей дело до того, кто будет снимать у нас квартиру! Наверняка она проголодалась… Виктория, иди на кухню. Надеюсь, сможешь сама разогреть? Ах, она у нас такая неприспособленная, такая беспомощная…

Спокойно, Вика, терпи. Сорвёшься — лучше никому не будет.

— Что вы, что вы, пусть останется. Меня её присутствие совершенно не смущает.

Он? Или не он? Если не совпадение-то почему делает вид, что знать меня не знает? Подумалось — и тут же захотелось стукнуться головой об стену для профилактики. Викуся, ты полная идиотка! Даже если в интернете ты пересеклась именно с ним, то ведь у тебя на лбу-то не написано, что ты — та самая Рогнеда!

Тем временем Светозар чуть наклонился, и показался наружу до того спрятанный под рубашкой медальон. Ого! Да у него свастика на шее! Бабушка тоже заметила, и в сахарную улыбку добавилось немного перца:

— У вас… необычное украшение.

— Украшение? А, это, — будущий квартирант задумчиво покрутил в руках истёртый шнурок. — Всего лишь сувенир. Напоминание о моей работе. Видите ли, я историк. Пишу книгу.

— Вас интересует тема фашизма? — вякнула растерявшаяся баба Света. Ну надо же! В кои-то веки она сморозила глупость, а не я! Такой шанс точно нельзя упускать!

— Ба, это славянский крест. Между прочим, символ солнца. Его лет так за тысячу до фашистов придумали, а то и больше.

— Виктория, если даже тебе разрешили присутствовать при взрослом разговоре, это не значит, что можно перебивать нашего гостя!

Ага, вечная тема. Плохая собака, зачем свои дела не там сделала, на тебе по носу газетой, на. Интересно, что с бабулей? Как с цепи сорвалась, только и делает, что меня поучает.

— Нечасто встретишь столь юную девушку, интересующуюся славянской символикой, — Светозар не обратил внимания на очередную попытку бабушки возмутиться и подошёл ко мне, поднёс амулет едва ли не к самому моему носу. — Можешь ещё что-нибудь сказать об этом знаке?

Молчи, Вика, молчи, пропалишься ведь, что знаешь много лишнего и не по школьной программе! Вот только рот сам собой открылся, и я на автомате отбарабанила:

— Левосторонняя свастика. Обращение к миру духов, символ того, что невозможно увидеть человеческим глазом. А ещё вам надо его почистить. Там ржавчина в углу.

— Виктория, это уже неприлично! — пыталась вернуть разговор в приличное русло бабушка, но необычного гостя было уже не остановить. Он долго смотрел на меня, смотрел изучающе, так, что я снова принялась прятать дырку в носке. Такому необычному человеку пошли бы яркие голубые глаза, но они оказались светло — зелёными, почти прозрачными, как стекло, с крупными чёрными зрачками. Стало даже немного неуютно: зачем меня так разглядывать? Во мне что, есть что-то необычное? Или сейчас, по традиции, мне поставят на лоб очередной штамп «Не годится»?

— Ржавчина? Ох, действительно… — Светозар спрятал амулет обратно под рубашку. Мелькнул ещё один шнурок с руническим символом, но я не успела разглядеть, с каким именно. И это ещё не всё, что я знаю! Я могу и больше рассказать — хотя кто мне даст? Учёный наверняка знает это сам. Хм… учёный. А я их всех представляла эдакими чудаковатыми старичками, рассеянными профессорами из старых фильмов. В самом деле, разве можно сидеть над книжками всё свободное время, когда ещё есть столько всего, что хочется сделать?! Другое дело — если не нашлось никаких других занятий, тогда да, можно заняться самообразованием… Но не делать же это своей работой!

— Виктория, уйди, — бабушка любит, чтобы мной можно было хвастаться, но — вот парадокс! — терпеть не может, когда я в центре внимания. Как же, ведь здесь она, единственная и неповторимая Светлана Романова, воспитавшая столь замечательную внучку. В её воображении я делаю всё, чтобы добиться славы, а вот все букеты, награды и премии несут ей. А она подгребает их себе под бок, и дёргает меня за ниточки — работай, мало, мало! В детстве, читая забытую папой фэнтезийную книжку, я думала, что баба Света похожа на дракона. Большого дракона, спящего на подстилке из добытых другими сокровищ.

— Зачем же вы так настойчиво её гоните? — вскинул брови Светозар. — Если бы меня беспокоила её осведомлённость, я бы сообщил. Но, поверьте, мне даже приятно видеть столь любознательную девушку. Когда-то я и сам был таким же.

«Когда-то»… А ведь нас разделяют, максимум, десять лет.

— Если вас интересует тематика моих исследований, заходите в любое время, — вот бы мне такую уверенность в себе, чтобы не замечать испепеляющих взглядов бабы Светы. — Прошу прощения, уважаемая Светлана Николаевна. К слову, возможно, мой вопрос покажется вам неделикатным, но вы, случайно, не в родстве с царской семьёй Романовых? Конечно, это не тот период истории, на котором я специализируюсь, но всё же…

Бабушка расцвела, и разговор потёк по привычному руслу: царственные предки, плохие коммунисты… Больше ничего необычного. Хорошо хоть, никто не понял причины моего волнения.

Учёный, значит. Интересно.

Новый школьный день начался подозрительно мирно: никто не толкнул в раздевалке, не спрятал рюкзак, не запер в туалете, чтобы после меня обвинили в опоздании. Скажете, в старших классах такой ерундой не балуются, это удел малолеток? Ну — ну. Поправьте розовые очки и продолжайте верить, что пони кушают радугу.

А потом пришёл пусть и последний, но далеко не за это нежно любимый урок — обществознание. В нашей школе его следовало бы переименовать в уроки политически — идейной пропаганды и навязывания нездорового «патриотизма». Наш президент самый лучший, вот будет вам восемнадцать — голосуйте только за его партию! Однажды вякнув, что, согласно изучаемой конституции, мы имеем право на свободу политических взглядов, а пропаганда и навязывание караются по соответствующей статье, я схлопотала тройку в полугодии, вызов к директору и очередной штамп «Ваша девочка — хамка, такие ничего не добиваются и сдыхают под забором».

Естественно, я рисовала в тетради. Чем ещё заниматься на таком идиотском уроке — не слушать же эту престарелую маразматичку! Прелесть, а не рисунок: наша классная с усами Гитлера, рука выкинута вперёд в нацистском приветствии, за спиной развевается характерное знамя. Закончив, я пару секунд полюбовалась, а затем достала карандаш. Итак, мадам, вы теперь в моей полной и безоговорочной власти. Как смотрите на то, что вам вырежут язык и навесят на губы внушительный замок, чтобы наверняка? Что вы там мычите? Простите, не понимаю, я никогда не разбиралась в языке глухонемых. А теперь глазки. Тык карандашом в один, в другой, так, что на листе останутся дырки, а в воображении — кровавые провалы. Мадам, куда же вы, не умирайте! Я ведь ещё не закончила. Сейчас я отрежу вам уши — медленно, тупым ножом, в роли которого выступит ластик. Взмах, другой — и разрежу голову на дольки, как мандаринку. Но это после того, как по кускам отпилю каждый пальчик, каждую руку и ногу… А может, не стоит убивать? Оставить в живых и сбросить в выгребную яму её собственных мерзких слов? Пусть захлебнётся в том дерьме, которым ежедневно нас пичкает!

— Это ещё что такое?! — я подскочила и торопливо скомкала нарисованную мадам Гитлер. Ложная тревога: классная склонилась над Катенькой, уткнувшейся носом в парту. Впрочем, можно было догадаться по обеспокоенным интонациям в прокуренном голосе: она так обращается только к своим любимчикам.

— Катюша, тебе плохо? — басила мадам Гитлер, а я — в кои-то веки единодушно с остальными — зажимала рот рукой, чтобы не рассмеяться. Кажется, наша расчудесная отличница банально задрыхла под райское пение самой любимой учительницы. Катенька подняла голову, сонно похлопала глазами, а я мысленно предвкушала масштабы готовой разразиться бури. Давай, устрой ей разнос, доведи до слёз — липовая отличница всегда принимается размазывать по лицу сопли, когда её ругают, и после становится похожа на отощавшую хрюшку. Ах, эти опухшие красные глазёнки на отёкшем, как у пьяницы, лице! Прямо душа поёт.

— Простите, Мария Валентиновна! Я всю ночь не спала, — потупила ангельский взор наша подлиза. Мадам Гитлер нахмурилась и пожевала нижнюю губу, съев с ней добрый килограмм яркой помады:

— Катюша, у тебя что-то случилось?

Ага. Бабушку через дорогу переводила, и так задержалась, что домой пришла только в час ночи. Собачку бездомную кормила, а та домашнее задание слопала, пришлось переделывать. Дом сгорел, на вокзале ограбили. И вообще сами мы не местные.

— Нет — нет, что вы! — Катенька окончательно проснулась и распахнула наивные глаза ещё шире. — Просто я думала насчёт сценария для новогодней постановки… Вот, я кое — какие идеи написала! Правда, там пока ничего конкретного, только предложения…

Под стремительно теплеющим взглядом классной Катюша полезла в рюкзак и протянула стопку печатных листов. Ночь она не спала, как же! Велик труд — скачать и распечатать. Даже думать кучерявой головкой не приходится.

— Знаете, я прочитала «Девочку со спичками» и подумала: а если сделать что-нибудь похожее, только чтобы конец хороший? А ещё можно «Козетту»!

— Замечательно, — царственно кивнула мадам Гитлер, прижимая к себе листочки, словно те являлись национальным достоянием. — Но давай всё — таки дадим остальным возможность высказать свои предложения. Разумеется, не сейчас! Итак, на чём я остановилась? Ах да. Наша сегодняшняя тема… Романова! Это ещё что такое?!

Обвиняющий перст мадам Гитлер упёрся в нос её нарисованной версии. Глаза настоящей классной налились кровью. Ещё немного — и из ноздрей пар повалит, как из кипящего чайника.

— Вот, значит, чем ты занимаешься на уроках?! — я попыталась удержать тетрадку, но её легко вырвали из рук. — Полюбуйтесь! Видите ли, наша уважаемая Виктория Романова считает себя талантливой художницей, которой ни к чему лишние знания!

Катенька всплеснула руками:

— Как так можно!

Замолчи. Просто заткнись, пока я не разбила тебе эту хорошенькую мордочку, не выколола голубые глазки. Вот бы свернуть тебе шею, как курёнку. Взять — сломать, чтобы хрустнуло под пальцами!

Рисунок хлестнул по щеке — не больно, какая там боль от бумажки, но мерзко. Права человека? Они есть, конечно! Вот только ты — не человек, а дурная псина. На тебе по морде. На! На шею приземлился липкий комок: это Костян в очередной раз не донёс до мусорки жвачку.

— Останешься после урока, — мадам Гитлер поджала губы. — Поговорим о твоём поведении. Признаюсь, я не хотела бы наказывать свою ученицу, но ты вынуждаешь меня своим постоянным хамством и отвратительным отношением…

— Да когда ты уже подавишься своим языком, старая жаба! Чтоб тебя трамвай переехал вместе со всеми твоими подлизами! Чтоб тебя вместе с этой долбанной школой подорвали!

Разумеется, я этого не сказала. Просто вскочила, схватила рюкзак и бросилась к дверям.

— Княгиня ошизела! — заржал вслед Костян и попытался схватить меня за рукав.

Перед глазами всё тряслось и плыло. Каждый день так. Каждый поганый день! И дома не лучше. Хоть сто раз объясни, что тебе плохо, физически плохо, что тебя ненавидят в школе — бабушка только подожмёт губы, один в один наша классная, и выдаст, что просто так никого не унижают. Нет, Вика, это ты — дрянь, которую даже палочкой тронуть противно. Это ты виновата, что тебя все терпеть не могут. В мире все хорошие, добрые и отзывчивые, одна ты — дряная неблагодарная дура. Улыбайся всем, улыбайся, помогай, не подозревай ни в чём плохом — и всё будет замечательно, тебя все полюбят!

Плевать на то, что в первый же день в новой школе тебя укололи в руку булавкой до крови. Плевать, что стоило тебе сесть рядом в столовой, демонстративно отсаживались как можно дальше. Плевать, что спрятали сменку, и пришлось зимой идти домой в летних туфлях. Плевать, что отворачивались и делали вид, что не слышат, когда ты пыталась поздороваться. Ты же противная. У тебя нет копны светлых кудряшек, трогательных глаз, шикарной одежды, папы — банкира или мозгов начинающего гения. Как с такой разговаривать? Лучше давить, как мерзкую букашку, постоянно, каждый раз, как попадётся на глаза. Плевать. Плевать. Плевать!

Чёрный ход у нас никогда не закрыт. Что-то подсказывает — если бы его сегодня закрыли, я бы билась об дверь, как мотылёк об стекло. Просто выйти. Просто снова дышать, чтобы лопнул ком в груди. Молчи. Терпи. Разревёшься — будут смеяться громче. У тебя не трогательные глаза.

Мокро ногам в луже, мокро лицу. Холодно. Сколько ещё раз? Сколько ещё дней? Сейчас ушла, а потом? Завтра вернёшься, как псина, которую дёрнули за цепь. Непременно вернёшься. Если только сегодня тебя не собьёт машина, пока в глазах расплывается дорога.

Взгляд. Кто-то смотрел на меня с противоположной стороны улицы. Этот «кто-то» походил на обесцвеченное пятно: то ли чёрные волосы, то ли чёрная шапка, серая куртка. Кажется, мужчина. Похоже, по крайней мере.

— Чего уставился?!

Пятно не сказало ни слова, лишь поспешило прочь. А я стояла — стояла и смотрела то на дорогу, то в небо. Сердце колотится в горле. Кисло во рту. Холодно.

Кажется, забыла взять в раздевалке сменку и куртку.

Ступеньки — пеньки — пеньки — пеньки… На каждой — спотыкаешься, мокрые туфли оставляют грязные следы. Забавно, но факт: чем ты чище, тем сложнее оставить свой отпечаток. Что буквально, что фигурально. Какого-нибудь торгующего смазливой рожей безголосого певца — скандалиста запомнят, а вот в меру скромный человек может подавиться своим талантом.

Домой не хотелось: начнутся расспросы в стиле «Куда дела куртку, почему в туфлях, а не в сапогах»… И что сказать? Что свалила из школы, разругавшись с классной? Как будто дождёшься сочувствия. Бабушка росла в те времена, когда считалось, что депрессия — дурь, а все проблемы от безделья. Вот поставить человека к станку на десять часов, сразу некогда станет балбесничать. И вообще, у хорошего человека проблем не бывает, а если вдруг каким-то чудом возникли, он обязан их скрывать. Плачешь на людях? По мордасам тебе, глупая баба, ишь, нюни распустила!

Шла я медленно, останавливаясь на каждой ступеньке. Но, увы, те не могли стать бесконечными, и потому вскоре я уже стояла перед знакомой дверью. Может, бабушка даже смотрит на меня сейчас в «глазок», хмурится, переминается с ноги на ногу, дожидаясь, когда же я позвоню. Равносильно тому, чтобы стоять перед носом у спящего дракона, сжимая в дрожащей руке колокольчик. Не хочется будить тварь, способную своим дыханием изжарить тебя, да так, что останутся одни обугленные кости.

Не хочется. А придётся.

Не решившись нажать на звонок пальцем, я надавила на него сумкой — можно будет потом на ней отыграться, дать хорошего пинка за предательство. Открывать никто не спешил. Может, дорогой бабуле уже донесли, и она решила не пускать меня домой? С неё бы сталось. Хотя нет, тогда бы она театрально собрала все мои вещи и выкинула вместе со мной за дверь, ещё бы заготовила длинную речь, чтобы все соседи точно знали: виновата не она, безупречная Светлана Романова, а неблагодарная хамка — внучка, смеющая позорить царственную фамилию. Я ещё раз ткнула в кнопку звонка и прислушалась. Ни звука.

Замечательно. Нет, меня и раньше игнорировали, но не так откровенно. Она что, забыла, что я никогда не беру с собой ключи — зачем, если бабуля никогда не выходит на улицу без «свиты»? И вот теперь она куда-то ушла. Желание не будить дракона было отчасти исполнено: пещера оказалась пустой. Вот только что теперь, так и стоять в мокрых насквозь туфлях, пока ясно солнышко Светлана не соизволит вспомнить о наличии у себя внучки?

— Простите…

Как оказалось, дверь всё же открылась, вот только не та, возле которой я топталась, а соседняя по площадке. В дверях маячил наш новый квартирант. По лицу сложно понять, что он обо мне подумал. Наверное, что я полная идиотка. То на носках дырки, то под дождём шляюсь без зонта, сапог и куртки.

— Светлана Николаевна просила передать ключи. Просила ещё передать, чтобы ты не беспокоилась и что она скоро вернётся.

Светозар протянул мне связку, а я, как идиотка, продолжала переминаться с ноги на ногу. Давай, Вика, бери ключи, улыбнись, поблагодари, как там это обычно делается? В конце концов, это просто соседская вежливость. Да пусть даже он про себя думает, что ты больная на голову, и причёска у тебя действительно как у кикиморы, и всё такое в том же духе… Тебе-то что? О тебе так каждый второй думает, если не каждый первый. Пора бы уж привыкнуть.

— Спасибо.

Молодой учёный кивнул, но почему-то не поспешил удалиться обратно в квартиру. Я принялась перебирать ключи, чувствуя спиной изучающий взгляд. Так на бабочек пялятся перед тем, как на булавку насадить. Хотя какая я бабочка! Скорее — мадагаскарский таракан.

Как назло, нужный ключ никак не находился: наверное, потому, что руки тряслись. В конце концов связка выскользнула, как смазанная маслом, и шлёпнулась под ноги. Я наклонилась, чувствуя, как начинаю краснеть. Опять. Опять у меня эта чёртова грация пьяного пингвина.

— Что вы на меня так смотрите? — наверное, не стоило так резко. Может, некоторых людей я и правда отпугиваю вполне самостоятельно.

— Прости. Знаешь картину Васнецова «Три царевны подземного царства»?

— Знаю, — и причём здесь это? Можно же как-то более изящно сменить тему! Наконец-то нащупав связку, я выпрямилась и принялась тыкать ключом в скважину. Ключ упорно сопротивлялся.

— Мне недавно подарили альбом с репродукциями. Так вот… я подумал, что вы похожи на одну из изображённых девушек, ту, что в чёрном, только и всего.

Ключи снова вывернулись из рук. Я?.. Похожа?..

— Смешная шутка.

— С чего ты взяла, что я шучу?

Такое чувство, что связка ожила, и всеми силами пытается удержать меня на площадке, не дать спрятаться от изучающего взгляда за дверью. Успокойся, Вика, нормальная девушка не должна быть агрессивной…

— Они красивые. А я нет.

Новый квартирант, приблизившись, поднял ключи и невозмутимо отпер дверь. Издевается? Если да, то очень хорошо это скрывает.

— Кто сказал, что ты некрасивая?

Щёки уже просто пылали.

— Кто, кто… Я сказала! — бежать, бежать отсюда, пока, чего доброго, не развесила уши. Надо быть не в своём уме, чтобы сравнить меня с нарисованной красавицей. Наверное, все учёные и правда немного чокнутые. Тем более что у той девушки длинные, роскошные волосы, а у меня что? Так, неровно обстриженная мочалка.

Со стороны лестницы послышались переговаривающиеся голоса, и в одном из них я узнала бабушку. Только не это! Я ведь даже испорченные туфли не успела спрятать. А ещё меня наверняка спросят, почему я так долго стою под дверью, и не задерживалась ли я где-нибудь после школы…

— Мне пора! — захлопнуть дверь, закинуть туфли в раковину, смыть грязь под тугой струёй — пусть бабушка лучше считает меня идиоткой, вздумавшей искупать туфли, чем что-то спрашивает! Завтра я пойду в школу, заберу свою куртку и сапоги, и никто не заметит их отсутствия, никто не заметит…

— Виктория! Ты дома?

Я вырулила из ванной с самой очаровательной из своих натянутых улыбок. Иногда мне кажется, что где-то в душе у меня есть ящик с накладными улыбками: я достаю оттуда ту, которая больше всего подходит под обстоятельства, и аккуратно приклеиваю прямо на лицо. Правда, губы потом щиплет от едкого клея, но это же ерунда, верно?

— Конечно. Где мне ещё быть?

Бабушка милостиво кивнула:

— Иди в комнату. Где-нибудь через полчаса будем обедать.

Я облегчённо вздохнула. У неё хорошее настроение! А значит, до меня сейчас не будут докапываться, выяснять, что и как. Может, бабушке даже будет наплевать на размокшие туфли, сохнущие в ванной. Главное — не злить её до завтра, а там прорвёмся…

В комнатах подростков, если судить по сериалам, обычно жуткий бедлам: плакаты на стенах, мягкие игрушки или копеечные статуэтки из ларьков в метро, куча книжек в ярких обложках… У меня пусто. Почти такая же спальня, как у бабушки, разве что кровать меньше. Здесь бросается в глаза даже оставленная не на своём месте пылинка — что уж говорить о конверте, невесть как оказавшемся на письменном столе? Может, бабушка что-то забыла? Просто белый конверт, без надписей, запечатанный. Убедившись, что баба Света хозяйничает на кухне, я аккуратно вскрыла его и уставилась на сделанную незнакомым почерком надпись.

И знак свастики вместо подписи. Я невольно засмеялась — тихо, чтобы бабушка не услышала, и спрятала конверт вместе с запиской в кипу старых тетрадей. Единственное место в моей комнате, не подвергающееся ежедневному обыску.

Тем временем кто-то позвонил в дверь, и с порога послышался голос Катеньки:

— Светлана Николаевна, простите, что отвлекаю, но Вика сегодня так спешила сбежать с уроков, что оставила в раздевалке куртку и сапоги… Вот, я принесла…

«Всё не так плохо», да? Нет. Всё ещё хуже.

К вечеру от воплей разболелась голова, а к утру в горле поселилась парочка крайне царапучих кошек. Бабушка посмотрела на красное горло, на болтающиеся до пола сопли и недовольно поджала губы:

— Догулялась! Нет, это же надо — под дождь без сапог, без куртки!

Сказала — и упорхнула из дома к какой-то своей знакомой, оставив после себя пакет молока с запиской «вскипяти сама, когда будет тёплым — выпей» и кучу таблеток с такими же сопровождающими бумажками: когда принимать и сколько штук. Молоко я выпила так, а таблетки спустила в унитаз. Делать нечего — поправляться. Когда ещё можно будет посидеть дома, да так, чтобы одной, безо всяких там бабушек и её гостей?

Ах, как же классно! Все парятся на уроках, слушают важную болтовню мадам Гитлер и других, ей подобных созданий, а ты валяешься в кровати, закинув ноги на стену, и лениво прикидываешь — чем бы сегодня заняться? Бабуля боится заразиться, явится точно только к вечеру и то лишь потому, что оставить вроде как простывшую внучку на несколько дней в одиночестве было бы неприлично. Так что — свобода! А кошки в горле — это так, издержки производства. Всё лучше, чем кошки на душе.

В блаженное ничегонеделанье ворвался звонок в дверь, и хорошее настроение спряталось. Оно у меня вообще пугливое, чуть что — и валит в дальние дали. Неужто Светлана Романова встретила кого-то из знакомых, поинтересовавшегося — где же дорогая внученька, почему не пошла в школу? Я нехотя поплелась к двери, по пути потеряла тапок и тотчас отправилась на поиски. Позвонили снова. Да подождите вы! Я тут, вообще-то, болею.

Взгляд в глазок — и хорошее настроение робко выглянуло из — за кустов. На пороге с растерянным видом топтался наш квартирант. Открыть? Зачем? Через дверь тоже можно пообщаться.

— Здравствуйте! Вам что-то нужно? — ну и голосок у меня! Эдакий прокуренный Шаляпинский бас. Но каким-то непостижимым образом сосед понял, с кем говорит.

— Здравствуй, Вика. Я, собственно, поговорить хотел…

— Бабушки нет дома, будет только вечером! — так, и валить от двери, валить, разговор окончен…

— Я знаю. Вообще-то, думаю, ты тоже можешь мне помочь.

Забавно. Так может начинаться целая куча историй. Это как в сказке про Алису — не побежишь за белым кроликом, фига тебе, а не Страна Чудес. С другой стороны, кто сказал, что все кроличьи норы ведут именно туда? Кое — каких Алис там потом и находят. Закопанными, изнасилованными и разрезанными на кусочки.

Да ладно, кого я обманываю. Как будто бы смерть сильно хуже такой жизни.

Светозар тактично промолчал, но я и сама вспомнила о своём нынешнем одеянии и вздохнула. Ну когда я хоть раз попадусь ему на глаза в приличном виде, а не в растянутой майке по колено и спортивных штанах? Сегодня, правда, носки не дырявые. Потому что их просто нет. И на ноге одинокий тапок, второй — в руке.

— Скажи, пожалуйста, — подчёркнуто вежливо начал квартирант, — как твоя бабушка относится к гостям? Мне нечасто приходится снимать квартиру, так что я не уверен, что имею право…

Вика, тебе должно быть пофиг. Тебе должно быть пофиг. Повторять до бесконечности, пока не вдолбится в твою пустую голову. Хотя, разве не стоит проверять посетителей соседней квартиры? Угроза терроризма и всё такое?

— Вы хотите кого-то привести?

Молодой учёный улыбнулся — широко — широко. Вот как он умудряется не замечать ни этой долбанной майки, ни взлохмаченных волос? Наверное, так и выглядит настоящее хорошее воспитание, которое не обладающая таковым бабуля пытается мне привить. Безуспешно, надо сказать.

— Если начистоту, то да. Есть у меня в Москве одна старая знакомая… Ты, может быть, даже её знаешь.

Давай, Вика, ты же вежливая — улыбнись в ответ. И хватит его во всём подряд подозревать. Может, он просто не хочет раскрываться, говорить, что он тот самый, с кем ты общалась в интернете и что он тебя узнал… Но записку-то оставил! Безо всякой мистики — открыл оставленными бабулей ключами входную дверь и оставил конверт на столе.

— Стелла Каленова, она актриса.

Тапок выпал из рук.

— Погодите — ка, та самая? Ничего себе! Вы её знаете?

Ой как не хватает бабушки, которая сказала бы всё, что думает. К примеру «Виктория, немедленно прекрати отнимать время у занятого человека». Или «ты болеешь, хватит хрипеть, иди в комнату». Что угодно, лишь бы никто не смотрел на меня.

— Стелла не всегда была звездой. Мы учились вместе в школе, а потом она уехала в Москву. Высоко же забралась, да?

Ещё бы не забраться. Она же красивая. Длинные светлые кудри, которые никогда не сбиваются в колтуны и всегда блестят, и чёрные глаза — необычное сочетание, но ей идёт. А ещё она маленькая, худенькая, с крохотными ладонями и ступнями — таких все хотят защитить и обогреть, как брошенного на морозе щенка. Наверное, Светозару она нравится — она же всем нравится. Вроде бы надо завидовать, но как-то плохо получается. Завидовать можно только тому, что у тебя, теоретически, может быть. А стать похожей на Стеллу — это как взлететь на Луну без скафандра и ракеты. То бишь нереально. Особенно с моим нынешним распухшим красным носом и соплями до пояса.

Светозар молчал, и я сообразила, что он всё ещё ждёт ответа. Молодец, Вика! Продолжай в том же духе — и заработаешь себе славу местной слабоумной. Хотя в данном случае заторможенность можно списать на болезнь.

— Бабушка будет только рада. Особенно если такая известная актриса с ней хотя бы поздоровается.

— Думаю, что не только поздоровается. Стеллу слава отнюдь не испортила. Она и с тобой наверняка захочет поговорить.

Если бы тапок уже не валялся на полу, я уронила бы его во второй раз. Со мной? Поговорить?..

— А зачем ей со мной разговаривать?

Светозар засмеялся. Отлично. Ляпнула очередную глупость, что-то из серии «а девочки тоже какают?». Плохая из меня леди, если не сказать больше — отвратительная.

— Спасибо тебе за ответ. Выздоравливай.

Он скрылся за дверью, а я ещё немного потопталась на пороге — дует по ногам, и шут с ним. Странный, конечно, из Светозара учёный, и знакомые у него странные. Осталось только узнать, что он лично знаком с президентом и в выходные они вместе играют в шашки у последнего на даче.

В комнате, на столе, белел очередной конверт.

Я на всякий случай протёрла глаза — что здесь вообще происходит? Откуда? Когда уходила, здесь ничего не лежало-точно помню. Зашелестела под пальцами бумага, и оказалась в руках очередная записка:

«Скоро тебя призовут. Жди встречи».

С кем встречи? Куда призовут? Неужели надо обязательно нагнать туману? Можно же писать гораздо понятнее. А ещё какое-то странное чувство — вроде я что-то забыла…

Точно. Забыла поднять выроненный на площадке тапок.

Из бабушкиной спальни донеслось жизнерадостное хрумканье. Вот хоть раз бы что-то необычное, да пусть даже жуткая тварь из фильма ужасов, но нет. Радостная Руська грызла широкий лист мирно обосновавшейся в углу и изрядно полысевшей пальмы. Иногда мне кажется, что в её маленьких мозгах не умещается даже мысль, что не всё на свете съедобно. Услышав шаги, она замерла, только уши настороженно дёрнулись. Бабушка бы точно прогнала обнаглевшую животину — как же, бедная киса, бедная пальма. А я… да кто я такая, чтобы мешать кому-то наслаждаться?

— Травишься? Ну — ну, травись.

А может, закрыть Руську здесь? Вот весело будет, когда она сделает свои кошачьи дела на бабушкину кровать. И мешаться под ногами не будет. Но жирная тушка, разгадав коварные намерения, оставила в покое пальму и посеменила в коридор. Мысль исчезла так же быстро, как и появилась. Не стоят пять минут ругани не на меня того, чтобы по всей квартире гоняться за царапучим куском кошатины.

Пойти прогуляться? Не, встретишь кого из знакомых, и сразу начнётся: «А почему не в школе?», скажешь — болею, и тут же «А почему не дома?»… На родном сайте, как назло, все в оффлайне, так, затесалась парочка таких же, как я, болеющих, прогульщиков и особо одарённых, сидящих на уроках и парах с телефона. Ни одного знакомого ника или хотя бы нового сообщения. Лысо, как в пустыне. Ну — ка, а раздел страшных историй из жизни как поживает? Там иногда случаются забавные обновления.

Увы, перед глазами замельтешили совершенно одинаковые истории от излишне впечатлительных девочек из детского сада: на зеркалах гадала, а тут отражение повернулось и в затылок посмотрело, соседка покойная возле дома на лавочке сидела… Куча совершенно неправдоподобного мусора. Разумеется, парочка ссылок со словами «Смотрите, мол, я что-то странное сфотографировал»… Кое — кто до сих пор ловится — ткнёт, а там визжащая страшная рожа во весь экран вылезет. Иногда, правда, и в самом деле фотки. Проверить несложно, главное — не забыть о мерах предосторожности. Звук отключить, отодвинуться подальше, не всматриваться долго во вроде бы статичное изображение. Может, составить правила выживания на сайте любителей ужастиков для всех непосвящённых? Хоть какое-то занятие.

Вместо ожидаемой рожи на экране появился лес — не мрачный и туманный, с плотно переплетёнными ветвями и тому подобной атрибутикой, которую так любят в ужастиках, а самый обычный, какой с равным успехом может находиться и где-то в Европе, и в ближнем Подмосковье. Разумеется, модная нынче съёмка «с рук». Смотрели когда-нибудь любительские видюшки, снятые левой ногой на телефон? Если да, то можете представить эту трясущуюся в припадке камеру. Вроде бы действительно обычная запись, но не стоит расслабляться: сейчас только решишь, что всё в норме, как тут же вылезет стандартная пугалка.

А неведомый и невидимый владелец камеры продолжал свою неспешную прогулку по лесу. Скорее всего, это где-то в России: вряд ли в европейских лесах тут и там встречаются среди деревьев забытые пустые бутылки, распотрошённые мусорные пакеты… Ну и что за бюджетная версия приключений хоббита в России? Если планировали напугать, должно быть страшно, вот только напряжения не чувствуется. От слова «совсем». А если засняли что-то необычное, нельзя там, я не знаю, красным кружочком обвести, стрелочку подрисовать? Есть вообще-то и третий вариант — банальный развод. Посмотришь такую ерунду до конца, а там ничего интересного.

Мелькнуло среди деревьев яркое пятно. Вот оно же, чуть ближе — и тут же разочарование. Ладно бы призрак, пусть даже криво вфотошопленный, но нет — обшарпанное здание, вход в которое обрамлён слишком яркой, вовсе не потускневшей от времени мозаикой. Трясущаяся камера кое — как протиснулась в пустой дверной проём. Там, в полумраке, кто-то стоял, и почему-то сейчас это ощущалось чрезмерно остро. Может, человек перепутал разделы, и выложил здесь «основанный на реальных событиях» ужастик, по типу «Ведьмы из Блэр»? Стены с потрескавшейся штукатуркой, заваленный мусором пол — и потолок, при виде которого я едва не завизжала. Не сразу ясно: украшают его вовсе не потёки крови, как показалось на первый взгляд, нет, просто сумасшедший маляр когда-то перепутал вёдра с краской и сделал декоративные «сосульки» вместо светло — голубых багровыми.

— Ты меня слышишь?..

А вот тут уже в пору разводить панику. Взгляд метался от видео к углу экрана. Проверить. Звук всё ещё выключен, но голос… откуда он взялся?!

— Не верь, Рогнеда. Всё не так, как кажется.

Выключить. Выключить. Вечная фигня — ни пауза не нажимается, ничего! Напротив, изображение явно заброшенной комнаты расползлось во весь экран.

— Не верь…

— Да выключайся ты! — хоть бы кто прервал, хоть какой-то бы звук, чтобы оторваться от экрана! Пусть даже заорёт Руська, или разобьёт что-нибудь, неважно, хоть какой-то прок от пушистой сволочи! Главное — отвести взгляд, а там легко вырубить компьютер, устроить экстренную перезагрузку, на худой конец, отсоединить все источники питания!

Кажется, ещё немного — и моя комната исчезнет, сменившись странным лесом, и я сама пойду по той же дороге — обязательно босиком, и почему-то с венком на голове и в тонком белом сарафанчике, каких я отродясь не носила. Запахло сухой травой и летом; почти вживую ощущалось, как колют босые ступни жёсткие травинки, и как там, в заброшенном здании, меня ждёт кто-то — кто-то, чьё имя я знала, но сейчас почему-то не могу произнести, не могу даже вспомнить.

— Кто ты такой?

Странно, наверное, даже тупо — разговаривать с компьютером. Но некто не отозвался, лишь всё ярче и яснее вставали передо мной незнакомые картины: детская площадка со сломанными качелями, снова — яркая мозаика, снова — красный потолок. И фигура в углу, фигура отчего-то смутно знакомая, но не желающая отвечать…

— Оно рядом, но ты не видишь… беги! Беги же!

И я бежала — не по знакомой спальне, не по коридору, а по подмосковному летнему лесу, бежала до тех пор, пока не впилось что-то острое в ступню, и я не упала, махнув на прощание высоко взметнувшимся подолом сарафана.

А потом всё кончилось. Мирно стоял на коленях урчащий ноутбук, и вместо лесных ароматов теперь пахло пылью и забытым на кухне какао. Я смотрела на знакомую страницу сайта — и не видела той ссылки, на которую нажала мгновение назад. Равнодушное «сообщение удалено».

На негнущихся ногах я пошла на кухню и снова приложилась к пакету с ледяным молоком. Больно горлу, ну и хорошо: чем дольше сижу дома, тем больше шанс, что не придётся участвовать в грядущем спектакле. Все роли уже распределят. А мне останется сидеть за кулисами и вовремя включать нужную музыку. Всё не кривляться под сдавленный смех зала. И что это было за видео? Почему оно пропало с сайта так быстро — сразу же после того, как я его посмотрела? И что за тёмная фигура скрывалась там, в полумраке заброшенного коридора?..

На обратном пути в комнату я обнаружила возле пальмы сосредоточенно хрумкающую Руську. Хоть что-то в этом мире остаётся неизменным.

На следующий день в меня запихали пару кило антибиотиков, причесали и нацепили парадное платье, похожее на огромный торт, украшенный вместо кривых розочек бантиками. Забавное зрелище: пышная юбочка — и узкий, трещащий по швам верх, в котором даже килька станет похожа на жирную свинью. Бабуля обвешалась всеми драгоценностями, какие только нашлись в шкатулке на туалетном столике, и теперь напоминала новогоднюю ёлку. Как же — вот — вот явится, пусть и не к нам, а к своему старому знакомому, такая важная гостья! Можно будет потом хвастаться — а вот ко мне сама Стелла Каленова на чай заходила! И будут такие же бабки охать, ахать и звенеть многочисленными кольцами, браслетами и бусами.

Почему именно к нам? Да потому, что накануне, прознав о грядущем визите звезды, бабуля всполошилась:

— Как же так! У вас же всего одна комната, да ещё и кухня маленькая! Посидите у нас, нам не трудно, в самом-то деле!

Теперь мы топчемся у дверей в ожидании, и всё больше и больше хочется сорвать с себя тесную, совершенно детскую тряпку — и бежать, хоть даже и в школу! Хотя лучше — просто бежать, без цели. Ждать? Невыносимо! Я бы без сожалений бросила всё это прямо сейчас, свалила бы ночью в одной старой футболке — и никогда бы не вернулась. Что тут изменится без меня? Разве что бабуля станет чаще шляться по гостям, а потом, наверное, заведёт себе надувную внучку. А что? Захотел — поругал, захотел — похвалил, надоела — сунул в шкаф и забыл.

Сколько ещё ждать каких-то чудес? Может, у меня просто крыша поехала? А то видео — приснилось, и только. Пока что всё слишком обычно. Звонок в дверь — как последний звонок в театре. Последние приготовления, поправленный «заботливой» бабулей бант на волосах, сунутая в руки Руська, вытянувшаяся, как переваренная макаронина — и поднятый занавес. Действие первое: встреча дорогих гостей.

— Здравствуйте, — плохо, плохо играете, Светлана Николаевна-с! Вы ведь должны казаться величественной, может, даже несколько небрежной — княгиня в изгнании не может так сладенько улыбаться и всплескивать руками. Я молчу. Видимо, мне забыли дать листок со словами.

В какую книжку не загляни — везде твердят: звёзды, они только на экране красивые, а в жизни — просто люди. Сейчас я косилась то на Стеллу Каленову, то на своё отражение — нет, враньё, всё враньё! Даже сравнивать не получается. У неё красивые волосы, красивые руки и глаза. Такие принадлежат к той единственной разновидности женщин, которые достойны стихов и песен — или, на худой конец, провожаний до подъезда и донесённых до дома рюкзаков. Либо ты родилась такой, и тогда даже в простых джинсах и ветровке будешь красавицей, — либо ты не девушка, а так, жалкая пародия. Нечестно.

— Знакомься, Стелла: это моя квартирная хозяйка, Светлана Романова. А это её внучка, Виктория.

Втяни живот, втяни как можно сильнее, чтобы склеился с позвоночником… Бесполезно. Всё равно как беременный таракан. Чёртово платье.

Но почему-то красивые глаза равнодушно взирали на бабушкины драгоценности, на её приторную улыбочку. Зато меня прямо — таки просверлили насквозь, пригвоздили к ближайшей стене и пару раз просветили рентгеновскими лучами. Где-то в районе лба начал проступать очередной штамп «Не годится», когда Стелла широко улыбнулась:

— Рада знакомству.

Улыбнулась доброжелательно, даже слишком. Вот так ищешь двойное дно, а всё никак не нащупаешь. И не понимаешь-то ли его реально нет, то ли слишком хорошо заныкано.

— Ой, какая лапочка! Жаль, я постоянно в разъездах: непременно взяла бы себе такое же солнышко! — засюсюкала Стелла, заметив болтающуюся Руську. Миленькая? Да наш кусок кошатины сейчас больше похож на чучело, чем на живую кошку: повисла знай себе на руках и не подаёт признаков жизни, так, слабо дёрнется иногда, лениво царапнет и снова мутирует в просачивающееся между пальцев желе.

В нос ударил слишком сильный запах дорогих духов, и мы с Руськой, не сговариваясь, чихнули. Лёгкий шлепок между лопаток, так, чтобы никто не видел, и странный взгляд Светозара. Он ведь заметил. Точно заметил! И не сказал ни слова.

Наверное, и правда съехала крыша.

Тем временем Руська задёргалась, словно случайно зацепила хвостом розетку. Стелла наклонилась ближе к кошке, явно намереваясь чмокнуть недовольную морду — и пушистое создание с бешеным мявом вывернулось из рук и метнулось в комнату, только сверкнул вздыбившийся хвост с торчащей во все стороны шерстью.

— Наверное, ей ваши духи не понравились, — ляпнула я и тут же зажмурилась, ожидая нового тычка. Ну, Викуся, молодец! Ладно ещё просто чихнуть в присутствии звезды, но сделать ей замечание — это высший пилотаж! Бабушка выпучила глаза, тряхнула тяжёлыми серьгами и раскрыла рот, собираясь, очевидно, завести любимую песню про переходный возраст. «Все подростки несносны, это пройдёт, Виктория, иди к себе». Музыка вольная, слова народные.

— Если честно, дрянь жуткая, — заговорщицким шепотом выдала Стелла. — Но потратила на них кучу денег! Не выливать же?

Трогательные глаза мигом перестали казаться таковыми, и я невольно засмеялась вместе с ней. Она, известная актриса, вела себя так, словно я и бабушка — её старые знакомые, и к нам, а не к Светозару, она прибыла в гости. И в самом деле, как в театре. Разве в жизни такое случается?

Руська трагически завыла из соседней комнаты. Да уж, эту хлебом не корми, а дай испортить настроение.

— Проходите на кухню, — очевидно, бабуля наконец-то нашла свой листочек с ролью, вспомнила о «княжеском» происхождении — и тотчас принялась исправлять допущенные ошибки. Стелла кивнула, продолжая вроде бы искренне улыбаться, но в этот раз что-то мелькнуло в её глазах — что-то трудноопределимое, но явно не очень хорошее.

— Вы слишком добры, — ни следа непринуждённого смеха. Такая же маска, как у бабули. Она менялась быстро, так, что я с трудом успевала следить за переменами. Может, и смех минутой раньше — такое же притворство? Ведь недаром её считают талантливой — наверняка Стелла может изобразить любую эмоцию, какую только сочтёт нужным.

А Светозар по — прежнему не издавал ни звука, лишь внимательно разглядывал то бабушку, то подругу детства, то — вот это уже лишнее! — меня.

Вроде бы всё как обычно. Но что-то неуловимо выбивалось из бабушкиного сценария.

Вот так всегда — чем активнее надеешься на перемены, тем дольше придётся их ждать. Наверное, ни Светозар, ни Стелла не заметили в моём лице перемен, не заметили, как я, теребя дурацкий бантик, про себя думала: сейчас что-то да случится. Абстрактное «что-то» виделось мне по — разному — от кровавой расправы над бабой Светой и орущей из соседней комнаты Руськой до банального замечания в стиле «Прекратите издеваться над Викой». Ведь он смотрел, смотрел внимательно и даже, кажется, с неодобрением, как меня хлопали по спине, если начинала горбиться, и по рукам, если порывалась взять лишний кусок торта. Но нет — ничего. Если не считать жизнерадостного щебета Стеллы:

— Знаете, в детстве меня тоже всегда коротко стригли, — и, как бы невзначай, взгляд в мою сторону. Так и не поймёшь-то ли обругала, то ли похвалила.

Бабуля тогда заёрзала на стуле. Вот как она бы выдала обладательнице роскошной белокурой гривы своё извечное «лучше модная стрижка, чем патлы кикиморы»? Правда, быстро нашла, как выпутаться.

— Ах, длинные волосы — это так красиво! Но Виктория совершенно не умеет за ними ухаживать! Вечно одни колтуны. Вот подрастёт, станет ответственной девочкой…

Я — как бы случайно, разумеется — выплеснула на колени чай. Плевать, что кипяток, плевать на платье — может, эту тряпку наконец-то выкинут, ею только полы мыть! И прочь, прочь из кухни, а в спину неслось притворно — обеспокоенное:

— Виктория такая неуклюжая! Как думаете, с возрастом это пройдёт?..

Огромных усилий стоило не хлопнуть со всей дури дверью.

Теперь, на следующий день, я валялась на кровати, сдувала лезущие в глаза пряди, пялилась в потолок и думала. С чего я взяла, что вообще что-то случится? Светозар же учёный, так? Это он сказал, что изучает древних славян. Может, на самом деле наш квартирант — психолог. Психолог, который решил провести исследование, и в качестве подопытного кролика выбрал меня. Сейчас небось сидит у себя и строчит что-то вроде «Излишне нервная, истеричная идиотка». Или ржёт над тем, что поверила во всю эту мистическую чепуху?!

Бывает такое, когда хочется ворчать — просто ворчать без перерыва. Кажется, сегодня как раз такой день. Всё раздражает — скулящая из-под дивана Руська, отказывающаяся выползать со вчерашнего дня, серые тучи за окном, смотрящая телевизор бабушка — нет бы свалить в гости! И волосы. Чёртовы волосы, как будто решившие сожрать моё лицо и упрямо лезущие то в рот, то в нос, то в глаза.

Вот пытаешься найти что-нибудь хорошее, а оно то ли отсутствует, то ли хорошо прячется. Даже не порадуешься, что ты отлёживаешься, а остальные на уроках — воскресенье же. Очередной блеклый день, когда хочется молча, без пафоса сдохнуть от скуки, лишь бы не вставать с кровати.

У бабули, к сожалению, очень хороший слух — в её-то возрасте! Наверное, у неё радар в голове, как у боевого робота, или какие-нибудь датчики движения. Стоило высунуться в коридор, как тут же послышалось требовательное:

— На кухню идёшь? Заодно мне чаю нальёшь. Только без сахара!

Знала бы она, каких усилий стоит после этих слов не вывалить в чашку всю сахарницу! А лучше — крысиного яду. Как-то в детстве я пыталась отравить любимую бабулю: тайком вытащила крем из её косметички и вывалила весь в чашку с кофе. Потом испугалась — как же, вдруг узнают и меня дяденьке милиционеру отдадут. И несостоявшаяся Борджиа пошла каяться. Буря бушевала три дня, причём бабушку, стоит заметить, даже не тошнило. Она ещё твердила всё время: «значит, не врут — из натурального сырья делают. Фирма!»

Я тогда думала — если бабушки не будет, мама заберёт меня к себе. Прелестные детские воспоминания.

Кто выдумал, что тоска зелёная? Она пыльная, серая, цвета заплёванного асфальта и застиранного полотенца. Зелёный, он как-то пожизнерадостнее. Вот бы скомкать её, эту тоску, завернуть, как тухлую рыбу, в старые газеты и целофан, и вышвырнуть в окно. Шлёпнется кому-нибудь на голову? Не моя забота. Хотя что с ней сделается? Выкидывай, не выкидывай — вернётся, зудя, как комар, и увлечённо примется сосать — не кровь, а хорошее настроение, так, чтобы под ноль, до донышка.

— Чай! — напомнила о своём существовании бабушка, и я, отмахнувшись от пыльной тоски, понесла кружку в комнату. Всё как всегда — сериал, звенящие кольца и переливающийся скользкий халат, похожий на дохлую рыбу. Как оказалось, Руська уже сидела не под диваном: нет, забилась на колени к хозяйке и на что-то очень увлечённо жаловалась.

— По — моему, Стелла — не очень хороший человек. Кошки всё чувствуют, они боятся только плохих людей. Впрочем, я не удивлена. В шоу — бизнесе сложно не забыть о духовном росте.

Ага. А может, у Руськи, как и у любой злобной твари, аллергия на всех, кто хоть раз посмел взглянуть на меня по — доброму? Вот начни звёздная гостья согласно всем канонам гнобить недостойную или в упор не замечать-тогда кусок кошатины залез бы к ней на колени и принялся урчать с громкостью работающего пылесоса.

Бабушка потянулась за кружкой, но не взяла её, а всплеснула руками:

— Виктория! Что это у тебя на голове?!

С таким омерзением, главное, как будто у меня там по меньшей мере дохлый осьминог, свесивший щупальца. Или, может, какая-нибудь жвачка налипла, или…

— И когда ты успела так обрасти? Недавно ведь стригли!

Я бросилась к зеркалу — и замерла с по — мультяшному отвисшей челюстью. Вроде не первое апреля на дворе, не время для тупых шуток… Волосы, вчера спускавшиеся чуть ниже кончиков ушей, лежали на плечах, чёлка — почти до кончика носа. То-то всё время в глаза лезли! Не длинная копна до пояса или до колен, конечно, но всё равно — за одну ночь?!

— Позвоню Эле, запишем тебя на завтра… — как ни в чём ни бывало, бубнила бабушка. Куда там ей сообразить: не бывает так! На сантиметр, на два — ладно, но на добрый десяток, если не больше… Спустив Руську на диван, дражайшая Светлана Николаевна направилась к телефону.

Руки сами собой сжались в кулаки.

— Не надо никуда звонить.

Бабуля повернулась медленно, как заржавевший робот. Сбой программы, восстание рабов! Обычно я боялась этого взгляда. С таким смотрят на лабораторную мышку, прежде чем вколоть ей что-нибудь потенциально ядовитое. А сейчас — не страшно. Смешно даже.

— Ты что-то сказала?

И правда, вот уж новость-то! Всю жизнь немая была, как Герасим, тот, с Муму который, а тут — раз! — заговорила!

— Не надо никуда звонить. Я не хочу стричься.

Она ещё не сказала ни слова-только открыла рот, собираясь выдать привычные аргументы, а я уже знала, что она скажет, до последней буковки. Как магнитофон, на котором кто-то в нужный момент включает заготовленные фразы.

— Ты на себя-то посмотри! Чистая кикимора. С такими волосами только проститутки ходят!

Ну естественно, ведь знаменитой актрисы рядом нет, можно и проституткой обозвать. Смешно, так смешно, что тяжело держать внутри — хочется долго смеяться в голос, смеяться, пока не лопнешь. Всё одинаково? Как бы не так! Чужой — не мой голос вырвался из горла, выдав невозмутимо — хамское:

— Только проститутки?! О’кей, бабуля, встретимся на панели!

— Да как ты… Виктория, немедленно вернись!

Я защёлкнула задвижку в ванной. Задохнуться тут сложно, выключатель внутри — пусть попробует меня выкурить! Что она мне сделает? Ударит?! Нефиг уважать такую старость. Долбану в ответ.

А потом я всё — таки засмеялась, с каждым новым взрывом хохота откидывая наползающий страх. Всё ведь просто. Так просто! Почему я раньше даже не думала, что можно взбунтоваться? Что она, меня на куски разрежет и Руське скормит?!

— Виктория, выходи сейчас же! — ручка дёргалась как сумасшедшая, хлипкая дверь тряслась. Давай, ломись, попробуй зайти — я посмотрю, что ты можешь! Разорёшься? Потребуешь валерьянки? Начнёшь по знакомым рассказывать, какая я дрянь? Да ты всё это и так делаешь!

Нет проклятых воплей, ничего нет. Только моё отражение — улыбающееся, с лихорадочно горящими глазами и длинными, слегка завивающимися волосами, опускающимися на плечи. Вот бы отрастить их ещё больше — как у той девушки с картины. Тогда я и правда, наверное, стану на неё похожа.

— Виктория!

Я заткнула уши и посильнее включила воду.

Разумеется, из ванной пришлось выйти. Хорошо устрице — как заныкалась в ракушку, так и сидит всю жизнь. Увы, люди не устрицы.

Спасение пришло неожиданно: градусник показал тридцать восемь и два, после чего спонтанный бунт тотчас отнесли к побочному эффекту от непринятого лекарства. Весь вечер бабуля, упакованная в резиновые перчатки с медицинской маской и оттого похожая на какого-нибудь сумасшедшего учёного, пичкала неразумную внучку с лопаты таблетками. Вопрос о стрижке пока больше не поднимался: уходя спать, сумасшедший учёный буркнул что-то вроде «Сходим к Эле, когда поправишься».

А потом в комнату явилась Руська, села рядом с кроватью и принялась пронзительно мяукать. Если б не снотворное, бабуля примчалась бы и умилилась — как же, переживает киса! На самом-то деле знает, гадина, что от её воплей голова вот — вот треснет. Это она нарочно. Сволочь пушистая. Так, мысленно желая Руське подавиться языком, я заснула.

Сны, как им положено, снились. Правда, какие-то дурацкие, слишком настоящие. Вот я совсем мелкая, и бабушка за руку тащит меня в огромный супермаркет, похожий на блестящую стеклянную коробку — надо купить хорошей девочке на день рождения новую юбочку. Знаю, знаю, что будет дальше — мозг, не вспоминай! А будет укоризненный, тяжёлый взгляд бабули на выбранную фиолетовую юбчонку с блёстками:

— Виктория, у тебя совершенно нет вкуса! Что за цыганщина!

В подарок торжественно вручат типичную школьную юбочку — чёрную, в складку. К чему сны — и так помню, как сидела и зло смотрела на мерзкую юбку. Я не могла тогда злиться на бабушку — и злилась на ни в чём не повинный предмет гардероба, придумывала, как на ближайшей же прогулке порву, испачкаю, да хоть тайком выберусь на площадку и суну в мусоропровод. А потом решила: баба Света расстроится, нужно быть приличной девочкой.

Чёртова юбка до сих пылится на дальней полке шкафа.

Проснувшись, я долго пялилась то по сторонам, то в потолок. Хоть бы что-то изменилось — да пусть даже конец света! Увы, Апокалипсис не торопился в наши края. Руська уже свалила к бабушке. В окно норовили втиснуться тяжёлые тучи. Ей — богу, как толстые тётки в метро, таранящие с разбегу толпу и распихивающие попавшихся на пути жалких смертных жирным задом. И не поймёшь-то ли поздняя ночь, то ли раннее утро. Стучит в окно извечный ливень — тук — тук, тук — тук…

Ненавижу осень.

Снова сны, сны, новые и новые: налетают друг на друга, слипаются в комья — попробуй отдери! Тянутся, тянутся — чистая жвачка. Потом донёсся откуда-то звонок в дверь, и приторный голосок Катеньки:

— Здравствуйте, Светлана Николаевна! Можно к вам?

— Конечно, конечно, — так и представляю, как бабуля величаво кивает, пропуская проклятую подлизу. Увы, уже не сон — иначе бы я предпочла проснуться.

Успеть бы переодеться — не хватало ещё перед Катенькой светить проклятую футболку! Но не успела я сесть, как дверь распахнулась, и влетела наша драгоценная идеальная девочка. Как всегда — улыбочка, аккуратные туфельки, звякающие на руках браслетики и чёртовы трогательные глазки. Извечное сюси — пуси, я такая маленькая, я такая хрупкая, ах, любите меня все в порядке живой очереди… Интересно, если сейчас ей врежу, спишут на болезнь или сунут в дурку?

— Здравствуй! Ой, тебе совсем плохо? В школе все переживают, беспокоятся…

Катенька никогда не замечает уничижительных взглядов: она вообще ничего не видит, нимб, наверное, обзор загораживает. Вот и сейчас — щебечет, заливается, искренняя, как уголовник — рецидивист с пламенной речью «Невиновен, товарищ судья!». А ты лежи, Вика, в крайнем случае — покашляй, за голову схватись. В спектакле под названием «Лучшая подруга пришла навестить несчастную больную» тебе слов не положено.

— Беспокоятся? С чего вдруг? К директору вызывать стало некого?!

Ну вот, всё — таки вслух ляпнула.

— Ой, да что ты такое говоришь! — Катенька жалобно вытаращила глазки, всплеснула руками… Как всегда, переигрывает. Это как в кино: если герой непрезентабельно ревёт, кривя рот и жмурясь, то все сойдутся во мнении, что он слишком уж спокоен, а вот если упадёт на колени и примется заламывать руки, вопя «Не — еееет!» — браво, «Оскар» в студию!

— Я тут кое — что придумала насчёт новогоднего спектакля, — не подозревая о моих мыслях, вернулась к основному заученному тексту Катенька. — Скоро будут распределять роли — ты же придёшь, да?

Во имя пресвятого Люцифера, совсем забыла про долбанный спектакль! А ведь участвовать придётся. Не отмажешься. Не в этой жизни.

— Всё так здорово получилось! — щебечет, щебечет, да когда уже договорит и свалит?! — Смотри. Есть бедная сиротка, её тётка зимой выгнала из дома, потому что Маша — я уже говорила, что её так зовут, да? — не смогла набрать достаточно хвороста. Маша идёт в лес, и там встречает духа Рождества…

Слов от меня не ждали — так, пара поощрительных кивков да какое-нибудь «угу — ага». Честно говоря, идиотизм постановки чувствовался за милю. Ну что за мешанина из Андерсена, Диккенса, русских народных сказок и детского лепета?! Увы, отключившись от реальности, я пропустила момент, когда в дверях возникла новая опасность.

— Виктория, почему ты мне не рассказала о спектакле?

— Как не рассказала? Совсем? Ой, как нехорошо! — Катенька прижала ладошки к щекам, бабушка нахмурилась, а я пожалела, что у меня нет пистолета или хотя бы отбойного молотка. Впрочем, всегда есть вариант открыть окно и отправиться ловить тучки.

— Да к слову как-то не пришлось.

Лучше б молчала: опять сверлящий взгляд. Как дрелью в висок — др — др — др… Не поверила. Бабушка скорее свидетелям Иеговы поверит, чем мне.

— Разумеется, ты будешь участвовать.

Не вопрос — утверждение. Вечная тема.

— Конечно же будет! У нас все участвуют, будут песни, танцы… — Катенька, изображая радость, захлопала в ладоши. — Поправляйся! Вот ещё, я домашнее задание для тебя выписала — я на столе оставлю, ладненько?

Да хоть на лоб мне наклей, главное — исчезни уже. Радостная идеальная девочка выпорхнула за дверь. Баба Света добавила напоследок ещё один взгляд — контрольный, в голову:

— Потом поговорим.

Вот бы «потом» не настало. Помирает же кто-то от простого гриппа, чем я хуже?

Как только закрылась дверь, я нехотя поплелась к столу. Катенька постаралась на славу — вон какая папка толстенная! Читать сценарий или делать домашнее задание не хотелось. Что ж, военная хитрость — суну — ка папку между старых тетрадей. Бабушка там не копается, а если спросит — скажу, что так и было. Избежать казни не выйдет, но хоть подышу спокойно.

Отделившись от папки, один листок спланировал на пол. Стараясь игнорировать стук крови в голове, я наклонилась — и замерла. Бумажка не имела к глупому сценарию для первоклашек и домашке никакого отношения: хорошо знакомым почерком там было выведено:

«Завтра вечером. Жди встречи».

Есть у закона подлости небольшое ответвление, гласящее: секунда может тянуться от мгновения до десяти лет, зависит от того, что именно происходит в пресловутую секунду. Тоскуешь на уроке в ожидании звонка? Секунда тянется, как налипшая на волосы жвачка. Сидишь за компьютером, и тебя никто не трогает? Секунда резко сжимается до размеров одного атома.

Между так ожидаемым вечером встречи и мной пролегло внезапное препятствие под названием «школа». Да — да, она самая. Из оперы тех же неписанных законов: если вскоре состоится столь великое действо, как распределение ролей в грядущем спектакле, не надейся, что выйдет отлежаться. Хоть прыгни под трамвай — доблестная бабуля соберёт тебя по частям, после чего придётся на костылях и с капельницей наперевес спешить на кастинг.

Никому нафиг не сдавшийся кастинг состоялся в актовом зале. В дверь то и дело совали носы любопытные первоклашки — как же, похихикать над взрослыми идиотами, которым больше нечем заняться, кроме как кривляться! Разумеется, первой на крохотную сцену вспорхнула Катенька, и принялась заливаться соловьём о важности будущего спектакля, о серьёзности мероприятия… Мадам Гитлер так и прослезилась, слушая вольный пересказ своей тирады. А уж как старается-то, как старается — будто на Библии клянётся! Или на Конституции. Или на журнале «Космополитен» — что там у таких слащавых подлиз нынче в тренде?

— Разумеется, каждый будет важен на своём месте, для каждого найдётся дело…

Ага. Например, туалеты языком чистить. Всё лучше, чем дрыгаться в конвульсиях, изображая танец. Или того хуже — фальшиво завывать в дряхлый микрофон под аккомпанемент расстроенного пианино. Какие там ещё номера обычно впихивают к месту и не к месту в каждый спектакль? Разумеется, Генка будет танцевать — профессионал, как — никак, в каком-то роде гордость класса. А вот с остальными талантами у нас туговато. Но кого это волнует? Партия сказала — танцы с песнями, значит, будут вам и песни, и танцы.

Катенька, увы, не угомонилась: пришлось слушать долгий и нудный, перемежаемый охами и ахами пересказ уже знакомого идиотского сценария. Имелась там и добродетельная — вот сюрприз-то! — сиротка Машенька, и извечная злобная тётка… Что там пересказывать, хватит и того, что среди действующих лиц затесались говорящий пень, леший Ванечка и невесть как попавший в тёплую компанию дух рождества — одно лицо с Дедом Морозом. Попытаться, что ли, объяснить, что Рождество и Новый Год — немного разные праздники? А, ладно. Всё равно это никому, кроме меня, не интересно.

— Девочки, кто хочет сыграть Машу — на сцену! — Катенька сладенько улыбнулась — и как у неё скулы не сводит весь день лыбиться?! Разумеется, под тяжёлым взглядом мадам Гитлер поднялись все: и крупная, как колхозницы с советских плакатов, Маринка, и тощая, коротко стриженная Леська, и даже смуглая Люба с широкими бровями, похожая на русскую сиротку Машу примерно так же, как я — на арабского шейха. Вереница девчонок потекла на сцену. Пришлось тоже идти. Куда деваться?

— А ты куда?! — я остановилась, но, как оказалось, обращались в кои-то веки не ко мне. Мадам Гитлер сверлила взглядом свежевыловленного Костяна, невесть как прибившегося к женской половине класса. Тот состроил жалобную моську и протянул:

— Извините, Марья Валерьевна! Я смотрю — княгиня пошла, думал, мне тоже можно!

Ха — ха — ха. Безумно смешно, прям щас лопну. Будь другом, Костенька, прокачай себе как-нибудь чувство юмора. Или хотя бы вызубри наизусть сборник анекдотов.

— Ой, девочки, у нас так мало времени! Работаем, работаем! — Катенька хлопнула в ладоши и важно надула щёчки. Ей сейчас остро не хватало тренерского свистка. Желательно — воткнутого в задницу.

— Вот стихотворение — всю ночь писала! Прочитать надо, чтоб с выражением, оно в самом начале будет! Я покажу, как надо.

Не дав остальным вымолвить и слова, Катенька бодро застрекотала:

— Ах я, круглая сиротка, грустно мне на свете жить, без вины ругает тётка, может даже и побить…

Не удержавшись, я прыснула в кулак. Вот чего тут не хватало — переделок под Есенина! Хорошо хоть, не додумалась самого Есенина впихнуть в роли говорящего пня. Хотя там скорее будет Жуковский, или Пушкин…

— Что смешного?! — оскорбилась мадам Гитлер. — Ну — ка давай ты.

Рот сам собой открылся, и вместо написанного на листочке я выдала:

— Кто бродит, кто плачет под хладною мглой? То тётка меня не пускает домой…

Повисла тишина. Чёрт, и откуда вылез такой экспромт? Костян заржал не хуже лошади Пржевальского, но тут же зажал себе рот обеими руками: как же, хорошая шутка, а придумал не он — непорядок! Может, прокатит? Не, вряд ли: вон как Катенька надулась. Да и мадам Гитлер раздувается с каждой секундой, краснеет, выпучивает глаза, открывает рот…

— Там другие слова! — плаксиво протянула «великая поэтесса». — Я, значит, старалась, сочиняла, а ты издеваешься! Некрасиво! Очень!

— Катюша, не расстраивайся. А ты, Романова — на место! — гаркнула мадам Гитлер. Естественно. Сочинять стихи может одна Катенька, все остальные по умолчанию несут бред. Вскрыть бы мозг классной — ручаюсь, там только всего две извилины. Одна отвечает за взаимодействие со свитой вроде Катеньки, другая — за всё остальное. Если эта другая вообще имеется в наличии.

Кастинг шёл своим чередом и, как это положено бесполезным и неинтересным сборищам, никак не желал заканчиваться. Разумеется, бедной Машей стала Катенька: как же, не утешить бедную обиженную девочку! Такая ранимая, такая хрупкая, с белыми нежными ручками — согласитесь, именно так выглядит сирота, которую тётка лет так с трёх заставляет работать по дому и выгоняет зимой на мороз! Говорящим пнём оказался Костян: ему подходит, стой себе, скрипи и будь самым бесполезным существом на планете. Мелкая Леська невесть за какие грехи получила роль злой тётки. Мадам Гитлер, как проповедь, зачитывала своё решение, в то время как весь класс плевал в потолок. Отстреляться бы — и забыть, забыть очередную общественно полезную деятельность, как страшный сон! Мне роли не досталось. Уф, слава пресвятому Люциферу. Бабушка, конечно, взбесится, зато…

— Мария Валентиновна, подождите! — робко запищала Катенька, глядя на Леську. — Это же получается, что падчерица выше тётки?

Да ладно? Здравая мысль в пустой головке? Это надо отметить бокалом цианистого калия.

— Давайте лучше Лесечка будет тёткиной дочкой — я впишу в сценарий, получится совсем здорово! А то у нас Викуся без роли выходит, нехорошо!

Сгори в Аду. Впрочем, если в сценарии есть хоть одно место, где злая тётка бьёт добродетельную Машеньку, есть шанс, что спектакль мне даже понравится. Буду колотить Катеньку ногами, руками и всем, что под них попадётся, на каждой репетиции. А возмутятся — скажу «Извините, вошла в роль».

Это если я вообще ещё буду в этой идиотской школе к моменту первой репетиции.

Что там положено делать в ожидании чуда? Благодарить судьбу, порхать, как бабочка, завершать дела, к которым, возможно, после не получится вернуться… В реальности всё выходило прозаично и как-то серенько. Обыкновенный, ничем не примечательный ужин — разумеется, подгоревший. И бабушка, спрятавшаяся за газетой. Знаю, знаю этот внимательный взгляд — сейчас начнётся…

— Значит, ты играешь злую мачеху.

— Тётку, ба.

Ой, зря, зря уточнила.

— Мачеху, тётку — неважно! Почему не главную роль?

Надоело! Может, хоть раз рискнуть и попытаться оправдаться? Без заискивания, без вранья, даром что бабуля и на то, и на другое прям — таки располагает. Ох уж это выражение лица! Вдовствующая царица, да и только.

— А это так важно?! Это ж просто школьный спектакль! Тем более что роль одна из центральных, можно сказать, тоже в каком-то смысле главная…

Совсем без заискивания не получилось. Ну да ладно, начало положено! Тем временем «вдовствующая царица» небрежно отложила газету, нахмурилась и отчеканила:

— К успеху нужно стремиться даже в мелочах! Никогда не знаешь, где тебя найдёт судьба. Вспомни Ларису: гадкий утёнок, да и только! И кто она теперь? Актриса, и не какая-нибудь там Каленова! На сериалы не разменивается. А с чего всё началось? Играла в школьном спектакле главную роль, а среди родителей в зале сидел начинающий режиссёр, искал подходящую девочку. И кто б её заметил, играй она какую-то там злобную старуху?!

Руська замяукала из соседней комнаты. Поддакивает, подлиза! Обычно такие монологи въедались до костей противной слизью, которую так и хотелось собрать в комок и швырнуть обратно с воплем: «Ты во все сказки веришь?!». Но сейчас — странное дело — они легко пролетали мимо ушей, не попадая в цель. Наверное, потому, что мечталось: скоро, скоро я уйду отсюда — насовсем, стану тем, кем захочу, а не кем захочет дорогая бабушка. Зачем ведьме какие-то там родственники!

Сладкие грёзы прервал звонок телефона. Только бы не пропустить шанс — вдруг это меня вызывают на встречу?! Но вместо голоса Светозара в трубке послышалось бодрое:

— Guten Abend, Vic! Wie geht es dir?

Захотелось спрятаться куда подальше. И долго, долго не трогать телефонную трубку. Но делать нечего — меня узнали.

— Привет, мам.

Она спрашивает, как дела — а мне что сказать? Что зашвырнула учебник немецкого за шкаф, да так и не выучила ничего, кроме пары простейших фраз? Что терпеть не могу это рычание и гавканье? Но она уже и сама всё поняла.

— Вик, тебе понадобится немецкий, когда захочешь учиться здесь. Как же я заберу тебя, если ты даже не знаешь языка?

Ненавижу этот голос в трубке — как голос из другого мира, где для меня места нет и не было изначально. Когда-то у нас училась девочка с диковинным именем Алиша и нечитаемой фамилией. Училась класса так до восьмого. Так вот, после её папа, иностранец, забрал дочь куда-то в Пенсильванию. Не бросил на руках русской бабушки, заявив, что Алиша слишком плохо знает английский, сказал только: «Ничего, поживёт — выучится». Не выдумал сто тысяч оправданий, которые позволили бы не говорить: «Я не хочу, чтобы ты приезжала». Или ещё короче: «Ты мне не нужна».

Разговоры всегда заканчиваются быстро: как же, дорого, а освоить скайп и электронную почту не иначе как религия не позволяет. Тоже удобно: есть повод оборвать на полуслове, ляпнуть дежурное «Я тебя люблю» и оставить наедине с гудками в трубке.

Телефон снова зазвонил. Нет уж, больше не попадусь. Меня здесь нет, я вам глючусь. Пусть баба Света общается — ей полезно.

— Да? Ох, ужас какой! Да, конечно… Да… Нет… Да…

Так, ещё шажок, дверь моей комнаты уже близко, если достаточно быстро спрячусь, меня не засекут…

— Виктория!

Чёрт.

— Инночке плохо с сердцем. Поеду к ней. Вот несчастная — семьи нет, присмотреть некому…

Ага, ага… Не сомневаюсь — незнакомую мне Инночку бабуля доведёт до инфаркта своими причитаниями на тему «бедная, несчастная, одинокая».

— Вот я помирать буду-тоже никто стакан воды не подаст! — разошлась, ну разошлась! Эдакий тонкий намёк: Викуся, ты неблагодарное пустое место.

— Покорми Русю! — дверь хлопнула, оставив меня наедине с пустой квартирой. Ну, не считая кошатины. Ах, обожаю это выражение толстой наглой морды — боится, знает, что защитить некому! Ладно, живи, кошарик, вот твои сухари. Я сегодня добрая.

Руська посеменила к миске. Хрумкает-то как — на всю квартиру! Подражая бабушке, я состроила кислую мину и процедила:

— Руся! Как тебе не стыдно так громко чавкать! Приличная девочка должна есть с закрытым ртом!

Кусок кошатины махнул хвостом, заворчал и отправился забиваться под диван. Даже интересно — застрянет, нет? Вон как отъелась.

Мысль прилетела в голову неожиданно, как рухнувший кирпич: бабушка не пошутила. Действительно убежала. Значит… значит, я дома одна?

Совпадение? Слабо верится.

На столе меня ждал включенный ноутбук. Даже не странно, что он включился сам по себе, без моего на то ведома или согласия. Что там положено делать? Падать в обмороки, трястись от страха? Нефиг. Как будто что-то может быть хуже моей нынешней жизни.

Знакомый сайт — и новое сообщение. Всего одно.

Ни куда идёшь, ни зачем — как будто всё и так ясно. Эдакое пятьдесят на пятьдесят. Веришь или нет? Пальцы отбивают «Да», тут же стёртое. Минуту. А если это какая-то глупая шутка? Скажем, эксперимент. Проверка на доверчивость. Казалось бы, я уже всё решила — ан нет! Сомнения. Всегда вылезают не вовремя.

Экран мигнул, и высветилась новая запись:

Откуда-то повеяло запахом свежей травы и земли. Будто не московская квартира вокруг, а лес — обманчиво спокойный, в глубине которого таится здание с красным потолком и ожидающая тень. Мигнул свет. К чёрту всё, к чёрту!

А ведь правда побежала, побежала под пристальным чужим взглядом. Темнота цеплялась за плечи, а до выключателя далеко — целый коридор! Уйти, уйти отсюда — не прислушиваться к шуршанию из бабушкиной спальни, к капанью воды на кухне. В ногу впились острые когти, и я заорала. Куда там бабушкиной Инночке — тут я инфаркт заработаю! Незримое существо замяукало. Руська! Чтоб её, маленький тупой кусок кошатины!

— Пошла вон! — я бы закричала, закричала ещё раз, если бы не боялась привлечь что-то, копошащееся во мраке. Что-то кроме Руськи — и гораздо более страшное.

Неважно, ничего не важно, главное — удрать! Вот и площадка, вот и соседняя дверь. Руська скребётся, вопит — да что тебе сделают, ком шерсти, кому ты нужна! Звонок? Какой звонок? Кажется, проще постучать в дверь — руками, ногами, лбом…

Стучать не пришлось — Светозар открыл сразу. Кажется, он улыбался. А может, и нет, важно другое: там, в прихожей, ярко горит свет, разгоняющий тени.

— Здравствуй, Рогнеда.

Страх отсекла дверь, закрывшаяся за моей спиной.

Обычно свежеспасённые девицы всенепременно бросаются на шею своим спасителям. Я решила не отставать и тоже обняла. Правда, не Светозара, а пристроившийся у зеркала торшер. Тупо выгляжу, говорите?! Зато темнота не подберётся.

— Тебе не стоит бояться, Рогнеда. Сюда оно не проберётся.

Я усиленно закивала. Не проберётся? Вот и славно. Сколько там, говорите, часов до рассвета? Пожалуй, проведу их в компании ярко светящей лампы. Для надёжности.

— Хорошо, что ты пришла. Мы уже боялись, что опоздали.

Так, стоп. «Мы»? Впрочем, гораздо раньше, чем я задала вопрос, из кухни высунулась Стелла с чашкой чая в руках и, не давая вставить и слова, затараторила:

— Ты хоть понимаешь, какой опасности себя подвергла?! Нельзя медлить, ответ нужно давать сразу, не задумываясь! Наши враги обожают посылать новичкам сомнения, а потом — раз!

И хлопнула одной ладонью о другую для наглядности. Чёрт, теперь ещё и икаю… Да поняла я, поняла, что ступила! Может, пора уже хоть что-то объяснить?

— Почему вы тогда сами меня не забрали? Ну, если опасность и всё такое?

— Свобода воли, — развёл руками Светозар. — Ты должна сама сделать выбор. Таковы правила.

Вот и удивиться бы, или разозлиться даже, а не получается. Всё выглядит предельно логично, и одновременно — слишком гладко. Как в каком-нибудь дешёвом кино. Не хватает только услышать голос с неба «Стоп! Снято!»

— Правила — шмавила… — Стелла глотнула чаю и сморщилась, как будто случайно умудрилась вместе с кипятком проглотить живого таракана. Светозар нахмурился — и личико типичной красавицы мигом приобрело прежнее, до крайности доброжелательное выражение. Так, получается, он тут за главного? Арр, как же тупо — ничего не понимать!

Но ещё смешнее другое: покорно следовать на знакомую кухню, простую московскую кухоньку, в которую из — за нехватки места не впихнёшь даже посудомоечную машину, и всё ещё верить, что сейчас происходит что-то крайне торжественное и важное. Вон тот таракан, сныкавшийся, как зажгли свет, под раковину, явно не согласен. Разве чудеса случаются в такой обстановке? Нет бы там место встречи поторжественней выбрать. Лес, например… Ой, нет. Лес лучше не надо.

— Чем тебе не нравится? Здесь тихо, спокойно, и никто не примется задавать глупые вопросы.

Ё-моё! Это у меня на лице всё написано или Светозар мысли читает?

— Впрочем, если тебе так не по душе обстановка…

Я мысленно закончила: можешь уходить. Кому тут сдались твои представления о начале новой жизни? Но Светозар сделал шаг вперёд и быстро провёл рукой у меня перед глазами. Я зажмурилась. Эх, не умею хлопать ресницами, втягивать голову в плечи, и что там ещё полагается делать хрупким беззащитным девушкам! Даже краснею неправильно. У красавиц на щеках еле — еле проступает трогательный розовый, а я? А очаровательная и неподражаемая Виктория Романова вспыхивает всей рожей: секунда — и перед вами больной краснухой поросёнок.

В нос полезли незнакомые запахи, в уши — звуки, и отчего-то стало холодно ногам. Опять тапки на бегу потеряла. Интересно, я точно ведьмой стану? Если только Бабой — Ягой. Или бабушкиной любимой кикиморой.

— Не бойся. Посмотри.

Стоило открыть глаза — и как пробки из ушей выпали, да и улетели в неизвестность вслед за отвисшей челюстью. Испарилась московская квартира с укоризненным тараканом; мы стояли посреди огромной площади. Совсем рядом вздымались две башни, стиснутые разноцветными домами пониже. Под ногами — мостовая; а чуть поодаль — лучший друг туриста, лавочка с сувенирами. Старинное всё, как в центре, только ещё старше. И я. В футболке со следами пролитого чая. В разных носках.

— А… э… о…

Вообще-то я пыталась сказать «а это что?», но, как вы понимаете, в столь нереальной ситуации как-то не до членораздельной речи и прочих прелестей жизни.

— Староместская площадь в Праге. Достаточно торжественно? Или лучше какой-нибудь из замков Луары? Лондонский Тауэр?..

Сарказм. Точно сарказм. Вот только какой-то незаметный — так и не поймёшь ведь, что насмехается! Стелла невозмутимо отпила из оставшейся в руках кружки:

— Ты бы хоть туфли ей прихватил, что ли. Ох, мужчины такие показушники! Лишь бы силу показать, а о глупостях пусть бабы думают.

Почему-то именно кружка в чужих руках — типичная новогодняя кружечка из московского ларька с треснутой ручкой и надписью «Пусть свинья к вам придёт и в дом счастье принесёт» — казалась более настоящей, чем снующие туда — сюда туристы и запах жаренного мяса, доносящийся из ближайшего ресторана. Это же реальность, а не телевизор. Нельзя переключить канал и оказаться на другом конце земли, закрыв на секунду глаза!

— Брр! Светик, давай вернёмся. Не одета девочка для вечернего выхода.

Да Стелла просто мастер вводить окружающих в ступор! Длинноволосый, но отнюдь не женоподобный мужчина с властным голосом, и вдруг — Светик. Приехали.

Тем временем растаяла, будто её и не было, странная площадь. А может, и в самом деле не было — приглючилось, случается от нервов. Снова прихожая с торшером, открытая дверь в кухню — даже наглый таракан, высунувший рыжие усы из-под мойки. Привыкай, Вика: в таком антураже ты смотришься уместнее.

— Вы… ты… в самом деле колдун?!

Тупой вопрос, я в курсе. А теперь скажите — ка: что бы вы выдали на моём месте? Сомневаюсь, что нечто более оригинальное.

— Да.

Вот так запросто, как будто я спросила, учился ли Светозар в школе или любит ли котят. Никакой напускной таинственности. Всё обыденно и просто. Чёрт, да даже если бы он начал ходить по потолку, ситуация смотрелась бы менее абсурдно!

— Да объясни ты ей всё! А я пока чайку налью, — засуетилась Стелла. Невозмутимый «учёный» усмехнулся:

— Это угроза? По — моему, ты отнюдь не повелительница кухни.

— Ну уж с чайником как-нибудь договорюсь!

Настраиваешься на торжественный лад, настраиваешься, а весь настрой сбивают. Здравствуй, тоска, давно не виделись: снова я лишняя. Они-то давно друг друга знают, ведут себя как члены одной семьи. Нормальной любящей семьи, где подколки не воспринимаются как оскорбление. Ещё бы мне научиться делать то же самое!

Тихо посвистывал закипающий чайник, шуршали за раковиной прусаки… Всё вроде как обычно.

Всё, да не совсем.

— Посмотри в окно, Рогнеда. Скажи, что ты видишь?..

И какого ответа от меня ждут? Да и не видно ничего толком — так, моё собственное отражение да горящая лампа, будто повисшие над чёрной пропастью. Ох, у меня в самом деле такая дурацкая улыбка?! Как у дауна, ей — богу…

Кто-то щёлкнул выключателем, и комната резко погрузилась в темноту. Нет. Нет, нельзя выключать свет! Лампа должна гореть. Не видно никого, ничего, как будто разом исчезли и Светозар, и Стелла, и тараканы под мойкой, и вообще вся кухня. Один на один с темнотой. Зажмуриться, не смотреть по сторонам, лучше даже не дышать…

Приехали! Впереди — дорога в новую жизнь, такую, где никакая баба Света не будет меня дрессировать и указывать, какой надо быть, чтобы всем нравиться, а я, видите ли, трясусь от страха! Я не одна — в кои-то веки. Осталось только разочаровать Светозара, показать, что из меня колдунья — как из тапочка вертолёт, и всё! Хана. Нет уж, хоть где-то я не проиграю.

Открыть глаза. Казалось бы, чего проще — а сами попробуйте! В том возрасте, когда нормальные дети спят с ночником и прячутся под одеялом от подкроватных монстров, я тряслась в темноте: бабушка приучала дорогую внученьку «не жечь понапрасну электричество». Не бояться. Не бояться, как же! Особенно теперь, когда знаешь: под покровом ночи к тебе может прокрасться не только жирная Руська.

И всё же я открыла. Не сразу, но всё — таки. Открыла — и посмотрела в окно.

— Так что ты видишь?

Надежда узреть что-то необычное почти сразу угасла. Вот мигает за пустырём вывеска круглосуточного супермаркета с кое — где торчащими полулысыми яблонями. Вот и шоссе: мелькают, чтобы тут же исчезнуть, редкие автомобили. Вот дом через дорогу: кое — где в окнах светятся огоньки, кое — где — лишь чёрные проёмы, жадно присосавшиеся к ночном небу…

Что это там, на стене? Жалко, я не кошка, в темноте не вижу. Вот бы мне Руськины глаза. По стене, от окна к окну, ползло небольшое пятно. Вон ещё одно! И ещё…

Я вцепилась в подоконник. Мурашки? Да какой там, по ощущениям, на спине скачут слоны! Ловко цепляясь за выступающие карнизы балконов, по стенам ползли какие-то существа с длинными руками. Как картинка из какого-то дешёвого фантастического фильма. Громыхнуло что-то сверху, и одно из существ оказалось прямо напротив нашего окна.

И вот тут я завизжала. Давайте, смейтесь. На вас бы посмотрела, если бы за окном отнюдь не первого этажа вы увидели делового вида старушку с обезьяньими руками и растрёпанными лохмами. На поясе у бойкой пенсионерки болталась кое — как прилаженная, но отчего-то не падающая плетённая корзинка. Чёрт, меня серьёзно волнует только то, как держится долбанная корзинка?!

Старушка потянула носом воздух, осмотрела круглыми старческими глазами меня, Светозара, Стеллу, недовольно сморщилась — и исчезла. Наплевав на предосторожности, я распахнула окно и высунулась наружу. В нос ударил родной московский воздух, содержащий больше бензина, чем кислорода. Испарившаяся «бабуля» запустила руку в форточку соседней квартиры; достав что-то маленькое, она принялась запихивать добычу в корзинку. Запихнула — и вперёд, дальше по окнам.

Прибыли. У меня поехала крыша.

— Не бойся, — наконец-то отмер Светозар. — Это дрёмы. Собирают чужие сны.

Не бойся, конечно! Я же каждый день вижу пенсионерок, шастающих без страховки по многоэтажкам!

— Если ты видишь их, значит, мы не ошиблись, — снова загорелась лампа, разгоняя былые страхи. — Ты действительно можешь стать одной из нас. Особенно если отбросишь сомнения и перестанешь бояться всего подряд.

— И ничего я не боюсь! — блин, меня вычислили. — Я просто осторожная, вот и всё. Вдруг они опасны?

— Ты права. Опасны.

И глаза у Светозара на кошачьи похожи, и улыбка будто кошачья. Так бы, наверное, выглядел Чеширский кот, если бы вдруг ему «посчастливилось» родиться человеком. Я машинально пригладила волосы. Никак не привыкну, что они такие длинные!

— Колдунов и ведьм, тех, что ещё готовы бороться, очень мало. Но отступить мы не можем. Увы, наши враги часто опережают нас. Проще было в прежние времена: тогда люди верили в колдовство, да и нечисть в большинстве своём различали…

Здравствуйте, родные слоны по спине. Я молчала. Да и что можно сказать, когда от тебя-то слов не ждут. Ждут, что будешь слушать. И кивать периодически, чтоб не подумали, что померла.

— Ты поможешь нам, Рогнеда?

Упс, а вот теперь ждут.

— Но я… я же ничего не умею!

— Не бойся. Тебя научат. Главное — терпение. Не выдай себя. Не показывай нашим врагам, что уже связалась с нами.

— А та бабка… как же…

Поняв мои сомнения, Стелла захихикала:

— Дрёма-то? Да у них не голова — решето! Забудет про тебя, как миленькая. Ты, главное, не говори никому! Бабушке, в школе — ни — ни! Иначе беда будет.

И снова захихикала. Можно зарубить себе на носу: красивые девушки — гордые обладательницы ветра в голове. Бояться не умеют. Как и относиться к чему-то серьёзно. Что же до болтовни… Было б кому рассказывать! В школе поржут только, а бабуля рада будет — спихнёт меня в психушку и ну по двору причитать, как внучку поила — кормила, а та неудачная вышла.

Теперь казались ещё более жуткими, чем раньше, обезьяноподобные фигуры, шастающие от окна к окну. Бороться. Смешно даже звучит. Первая мысль — бежать, бежать как можно дальше… ага, и тем самым показать, что ты — неудачница, профукавшая последний шанс на свободу. Пусть этот мир страшен сам по себе, но он — мой. Только дура откажется. Светозар, не подозревая о моих размышлениях, вздрогнул и неожиданно торопливо заговорил:

— Твоя бабушка возвращается. Иди домой. Не бойся: никто тебя не тронет.

— Но…

Толком ничего не объяснили, так, напустили тумана. Кто научит? Что делать дальше? Что за странное желание — швырнуть в пекло, толком ничего не объяснив?!

Но почему-то не вырвалось ни слова. Будто выпало из памяти то, как я покинула соседнюю квартиру, как вернулась домой. Только что я стояла на кухне соседней квартиры, но теперь передо мной знакомая спальня, тот же письменный стол, то же окно… подумав об окне, я на всякий случай задёрнула шторы: не хватало ещё, чтобы жуткие старухи меня увидели. Вроде бы обезопасилась. А что Руська надрывается за стеной — ерунда. Постоянно орёт.

Вдохнув полной грудью, я попыталась улыбнуться. В конце концов, разве всё так уж плохо складывается? Другие, вон, всю жизнь ползают мухами в собственном навозе. Я ещё всем покажу — и бабушке, и выскочкам вроде Катеньки. Пусть дальше страдают бесполезной ерундой, а я стану самой лучшей ведьмой, всех опасных духов по росту построю и в жаб превращу…

Надпись, возникшая на рабочем столе ноутбука, впрочем, изрядно разбавила сладкие мечты. Всего одно короткое слово, набитое первым попавшимся под руку шрифтом, но оттого не менее странное:

«Остановись».

— Виктория, быстрее! Ох, что же ты такая неповоротливая?! И в кого такая уродилась?!

Правильно, зачем тащить за руку? Это же слишком просто, да и скучно как-то. Почему бы не внести разнообразие и не потащить за шарф, впиявившийся в горло покруче тугого поводка?! Подумаешь, какой-то кастинг! Всё равно провалюсь. Нет бы хоть раз обратить внимание на явные знаки, что день не задался: на не приезжавший сорок минут автобус, на треснувшее так не вовремя платье, на сломанный каблук у белой туфельки с голубым бантиком… Куда там, бабуля у нас слишком умная, чтобы сообразить: положи внучку, где взяла, останься дома!

А что я могу сделать? Я маленькая, в том славном возрасте, когда в автобусе не видишь ничего, кроме чужих ног и задниц. Баба Света несётся вверх, по крутой лестнице — попробуй догони! Как Винни — Пух, считай ступеньки, только не головой — коленками, и слушай, слушай зудящую пчелу:

— Виктория! Выпрями спину! Господи, что за растрёпа! Поправь платье — сейчас же! Девочка должна быть опрятной… Опять упала?! Вся в пыли! Я что, просто так стирала, гладила…

Вот бы возник сейчас кто-нибудь — неважно даже, кто — на высоченной пустынной лестнице. Тогда бы сразу пошла другая шарманка. Тут вам и наклеенная улыбочка, и виноватое пожимание плечами, и заискивающее блеяние:

— Ах, так тяжело ругать моё маленькое солнышко! Но я хочу ей только добра, вырастет — поймёт… Викуся, деточка, не вытирай ладошки об платье, они у тебя грязные! И где только успела измазаться…

Но никого нет, а бабушка спешит, давит на горло шарф, так, что дышать-то нечем, а лестница не кончается, не кончается, как будто поднимаешься в самое небо и там, за перилами, вот — вот проплывёт подмигивающая круглым синим глазом луна. Если раньше не задушат. Уже не понимаешь ничего, только ступеньки считаешь, а пчела всё никак не заткнётся, и звякают серёжки в её ушах:

— Виктория… Звяк!.. Помнишь, как мы договаривались?.. Звяк!.. Перепутаешь текст, как в прошлый раз — ты мне больше не внучка!.. Звяк!.. Вот я в твои годы уже наизусть поэмы читала, а ты четыре строчки запомнить не можешь!

Неправильная пчела. С неправильным мёдом. И не одна — целый рой кружится, кружится вокруг головы, и всё так же мерзко зудит. Ружьё мне сюда, ружьё…

— Звяк!.. Вся в мамашу…

Почему я её слушаю?!

— Звяк!.. Неудачница…

Я же уже не маленькая! Я же уже могу ответить! Ступенька, ступенька, ступенька — и вот уже мы одного роста с бабой Светой, я даже выше немного. Какая она отсюда, сверху, жалкая! И голос-то, голос — пищит, заливается:

— Виктория! Стой сейчас же, куда ломанулась?! Хорошие девочки…

Хорошие! А кто сказал, что я хорошая?! Не руки у меня вовсе — птичьи лапы с когтистыми пальцами, и они легко разрывают мерзкий шарф. Лети, лети, пчёлка, посчитай — ка ступеньки! Десятая — звяк! — и отваливается ухо, выворачиваются руки и ноги, двадцатая — звяк! — ломается шея, хрустит, как раскушенная вафелька. Голос знай себе зудит, зудит, но скрежещет, будто тоже сломался:

— Хорошие девочки никогда не грубят старшим! — щелчок, — … не грубят старшим… не грубят старшим… не грубят старшим…

Брызжет, брызжет во все стороны — не кровь, машинное масло, липкое и вонючее. Со стеклянных глаз, один из которых разбился посерёдке, слезла краска, а под кожей не кровь с костями и мышцами вовсе — шестерёнки с пружинами. Бабушка валяется в грязи, разломанная в хлам, а я смеюсь — как же смешно! Глупый автомат, глупая кукла, так мешавшая жить — что, истёк срок годности?! Не зуди, пчела, а то подавишься неправильным мёдом! Выдрать с корнем динамик — и только хрип, только помехи, ни звука больше, ни звука! Перенастроим — ка слегка — а, каково? И щебечет, щебечет ласковый голосок:

— Ах, Викуся, какая же ты замечательная девочка!

Хрясь её по морде красивой белой туфелькой, хрясь! Ради такого дела и туфельку не жалко. Рвётся, кривится искусственная кожа, облезают ненастоящие дёсны с железного рта.

— … Хорошая девочка!

Хрясь! На тебе, на, получи! Растопчу, раздавлю, как ту поганую пчелу…

— … Любимая девочка!

Хрясь! Ненавижу, ненавижу, ненавижу!

— … Виктория! Виктория!

Бывает с вами такое, что просыпаешься — и не можешь врубиться, то ли радоваться, то ли жалеть об улетевшем сне? И там бабуля, и тут бабуля-только настоящая, наверное, из крови, мяса, костей и прочей требухи. Ковырнуть ножом, что ли, проверить?..

— Виктория! Это что ещё такое?!

И тут мозг наконец-то проснулся. Так, Вика, не тупи: ты дома, у себя в кровати, а над тобой самая настоящая баба Света, да ещё и злая как пресловутая пчела. И вот эта самая настоящая тычет обвиняющий перст в экран невесть с чего включённого ноутбука. А я висну, как будто я — автомат. Выключала же! Но вот он, горит, светится, а с экрана многозначительно подмигивает очередное: «Ты не видишь правды».

— Опять всю ночь с компьютером в обнимку?! А ещё больной притворяется! Ну — ка живо поднимайся!

— Не зуди, пчела, — это, конечно, шёпотом — сдалось мне с какой-то убогой бабкой ругаться! Может, я завтра мир спасу. Или даже сегодня — как повезёт. Ради этого и в школу можно пойти, да даже не раз. А может, я сегодня Катеньку заколдую — ух, заколдую… Плевать, что не умею! Керри вон тоже не сильно чего умела, а как, что называется, накрыло…

Чего перекосилась-то, пчёлка? Не привыкла смотреть на счастливые лица? Ну простите, ваше императорское величество-с, сенную девку неразумную — скоро избавит она вас от своего излишне жизнерадостного присутствия. Ушла, уже ушла: только и видели, как хлопнула дверь, обрезав:

— Виктория, это что за вид, немедленно переоде…

Я показала закрытой двери язык. Давай, болтай сама с собой и с глупым куском кошатины — мне-то что?! Мне сейчас настроения ничто не испортит, пусть даже какой-нибудь зомби — апокалипсис или атомная бомба!

— Развлекаешься?

Есть, оказывается, в мире голос, во власти которого снова превратить меня в зашуганную прежнюю Вику: вот только теперь — не бабкин, а Светозара. Колдун стоял в дверях своей квартиры и смотрел на меня — смотрел так, что голова сама собой опустилась, а вместо радостных речей полилось виноватое:

— Извините! Наверное, слишком заметно… я постараюсь потише! — тут зарождающаяся ведьма во мне снова подняла голову, — Но и вы хороши! Зачем ноутбук-то включать? Да ещё писать ужасы всякие. Бабушку напугали…

Ну, не совсем напугали, скорее — рассердили, но Светозар и сам, наверное, всё понял. Если ему не лень было распутывать сбившие в комки мысли.

— Ноутбук?.. — ну вот зачем, зачем так смотреть — мурашки же по коже. Не понимаешь толком: то ли от смущения — не каждый день тебя парни разглядывают! — то ли тупо боишься…

— Я ничего тебе не посылал. Кроме сообщений на форуме.

Хорошее настроение съёжилось под натиском вопросов, почему-то возглавляемых круглыми выцветшими глазами повисшей за окном дрёмы:

— Не посылали… как же… А видео? А надписи? «Остановись» там, и всё такое… Не вы?!

Поток вопросов прервала рука, ободряюще похлопавшая по плечу. Я уставилась на руку — куда там барану с воротами! Как-то не получалось осмыслить её как часть тела Светозара: нет, что-то явно отдельное, но оттого не менее тёплое.

— Наши враги способны на многое, Рогнеда. Но не бойся. Теперь ты одна из нас. А своих мы не бросаем.

Опять, опять я улыбаюсь как идиотка. Да хоть сто раз отращу волосы, хоть сто раз стану красивой — а всё равно вести себя, как красавица, вряд ли смогу. А может, оно и к лучшему: хорошо разве быть пустышкой, эдаким красивым, блестящим воздушным шариком с пустотой внутри?

Прозрачные глаза переливаются, так, что не поймёшь: вроде были раньше зелёные, а теперь не то голубые, не то серые… Ну вот, опять голова сама опускается, опять вместо чужих глаз смотрю на собственные ботинки.

Да, страшно, так, что мелькает малодушная мысль — а не зря ли я согласилась стать ведьмой? Мелькает — и тут же беспощадно давится каблуком. Страшно, кто бы спорил. Вот только это стоит того, чтобы похоронить «приличную девочку» Викторию. Чтобы стать по — настоящему нужной.

Ну — ка, ответьте: чем отличается просто первый урок и первый урок, на котором обещали контрольную? Правильно: количеством присутствующих. В обычный день большинству и нафиг не упёрлось приходить вовремя: ну поорёт препод, побесится, двойки-то за поведение класса так с пятого не ставят. Но вот грядёт контрольная, и самые яростные опоздуны тотчас превращаются в примерных деток, сидят за партами и радуют учителей бантиками, галстучками и кроткими улыбочками.

И ещё более забавный момент: чем лучше у тебя настроение, тем больше шанс, что кто-нибудь решит его испортить.

— О, княгиня воскресла! — Костян даже из — за парты вскочил — как же, явилось любимое чучело! — Чего это с тобой?! Парик нацепила?! Дай погонять!

Уворачивайся теперь от этого придурка, объясняй — не пропустит ведь!

— Нет на мне никакого парика. Это мои волосы. Понимаю, для тебя новость, что на голове может что-то расти, но постарайся принять удар судьбы достойно.

Конечно, не отвалит. Он никогда не отваливает.

— Да харе гнать, ты ж ёжик тифозный! Чё, совсем облысела, а? — попробуйте, отпихните дебила, который до старших классов дорос, а мозгами не обзавёлся! Костян с силой дёрнул прядь отросшихся волос. Конечно, я вскрикнула: больно же! Вот бы его тоже за что-нибудь дёрнуть. И оторвать нахрен.

Да что я парюсь?! Ведьма я или не ведьма? Разве можно париться той, что, может быть, поможет спасти мир, из — за каких-то там неандертальцев! Вот сейчас как заколдую, ох, заколдую… Я, не моргая, уставилась на Костяна. Сейчас я ему… Будет у нас милый лысенький пенёк, совсем лысенький. Пялишься, ждёшь, почти по — настоящему видишь — сейчас, сейчас волосы с макушки посыплются, как листья осенью, опадут на пол, жутко перепугают школьную врачиху и взбесят англичанку… Может, даже контрольную отменят. А чего: вдруг эпидемия?..

— Слышь, тебя гипножаба покусала? — опять ржёт, абсолютно довольный, да знай себе скребёт пятернёй не собирающиеся выпадать волосы. Тоже мне, магия! Может, Светозар вообще ошибся, и никакая я не ведьма. Ни черта же не выходит!

В безуспешные попытки обеспечить Костяна гладенькой лысинкой ворвался голос англичанки:

— Вы ещё не сели?! Звонок! Контрольная! Очень важно! Уберите учебники, пользуемся только своими головками!

Интересно, а наколдовать так, чтоб она перестала тараторить и путать нас с первоклашками, не получится? Хотя куда там! Костян вон, сидит волосатый, а уж ему-то облысеть всяко проще, чем поумнеть хоть на грамм — Овце. Вообще-то она Альбина Михайловна, но кто хоть раз видел эти пергидрольные кудряшки, услышал радостное блеяние, согласился бы — Овца, стопроцентная.

С английским у меня, в принципе, не так чтобы плохо. В смысле — не так плохо, как с немецким. Да только я не готовилась от слова «совсем», и вообще, какая там контрольная?! Смысл в глупых тестиках и прочей ерунде, которой якобы «проверяют знания»? Лучше учиться чему-то полезному и интересному. Магии, например. Чтобы точно знать и как Костяна облысить, и как бабок с обезьяньими руками с многоэтажек посбрасывать.

Брр. Всё — таки эти дрёмы жутко противные. Но они — там, далеко. А контрольная, написанная, по ходу, не по — английски, а по — китайски — вот она, родимая, под носом.

А, ладно, накалякаю что-нибудь. Двойка и двойка, шут бы с ней. Бабка мне теперь уж точно не указ, пусть хоть желчью подавится… Как там остальные? Конечно, Катенька уже строчит, строчит, аж язык высунула. Языком она пишет, что ли? Ежу понятно — не знает ничего, а умной показаться хочется. Вон, вон к Сашку — ботану лапки потянула — спишет, как пить дать! Заложить, что ли? Не, Сашка жалко. Он амёба, конечно, та ещё, но хоть меня не трогает.

Вон Генка. Он не пишет. Да и зачем ему? Ему и школа-то, по — хорошему, не нужна. Овца, конечно, ему тройку наскребёт — к чему танцору золотая медаль? Он танцевать будет, в конкурсах участвовать, а аттестат ему родители, если что, оплатят. Бьюсь об заклад, вышку тоже оплатят — непрестижно же, без образования-то! Пляшет-то он здорово, не спорю; да только мозгов при этом — в лучшем случае на девять классов с ПТУ.

А вон и наш герой дня! Костян, миленький, что ж ты на листочек-то так пялишься? Естественно, от контрольной дешёвым сборником анекдотов не отмажешься, а вместо знаний-то — фига! Честно пытается писать, откладывает ручку — и ну вертеться, крутиться, голову скрести! Шпаргалки, что ли, спрятал, а теперь достать не может?

От Овцы его манёвры тоже не укрылись: руками всплеснула, нахмурилась, губы надула…

— Константин! Не списывать!

На лице нашего клоуна мигом возникло самое разнесчастное выражение:

— Да я не списываю, Альбина Михайловна! Просто чешусь. Чешется очень!

— Вот чтоб больше не чесался! Контрольная! Допишешь — почешешься! — и Овца, сочтя свой священный педагогический долг исполненным, прошествовала к соседнему ряду. Я склонилась над пустым листом: настрочу что-нибудь, чтоб не примоталась, а то решит, будто я телепатические сигналы ловлю, как в той древней серии «Ералаша».

— Константин! Я же ясно выразилась! Прекратите!

— Да чешется же! — прохныкал Костян. Чего, урок сорвать пытается? От отчаяния чего только не сделаешь, как говорится. Овцу-то испугать несложно, да только тактика слабовата. Не прокатит, точно не прокатит. Если только кто-нибудь спишет втихаря, да только что-то не видать таких: все на клоуна пялятся.

— Прекратить! — уже сорвалась на визг Овца, после чего перешла к решительным действиям: подлетела к Костяну и принялась трясти за плечи. На пол посыпались бумажки. Ага! Погорел — таки со своими шпаргалками! Но почему-то англичанка словно не заметила кучи ценного материала, зато завизжала:

— Это что ещё такое?!

— Волосы! Ай, не дёргайте, больно же! — Костян попытался освободиться, но Овца мёртвой хваткой вцепилась в его патлы и пуще прежнего заверещала:

— Докатились! Вшей в школу приносим?! Живо домой! Чтоб, пока зоопарк не выведешь, не возвращался!

— А контрольная? — ну, естественно, Костян не был бы Костяном, если б не попытался и сейчас сыграть в примерного мальчика. Англичанка неожиданно мило улыбнулась:

— Контрольная — это дело! Иди в медпункт, там напишешь. А потом — сдашь и домой, — так у неё получилось это «домой», словно «на свободу с чистой совестью».

Поникший Костян уныло побрёл на выход. Не смеяться, не смеяться, а то ещё начнёт своими вшами во все стороны сыпать! Наверное, сам себе их и подсадил, чтоб контрольную не писать. А что, вроде как причина уважительная! Или… или у меня получилось? Его ж теперь побреют, точняк побреют!

Оно не доказательство, конечно. Но как-то так вышло, что само собой вырвалось тихое хихиканье. Овца не заметила — вон, стоит, руки отряхивает, кудряшки свои дёргает, того и гляди, сама в медпункт кинется.

Всё — таки весело быть ведьмой!

Без Костяна в школе стало как-то поспокойней: не то чтоб совсем идеал, но жить можно. Хороший такой побочный эффект его внезапной вшивости: всем плевать на меня. Есть другой шикарный объект для охов и ахов.

— Ой, как нехорошо! — шепчет на ухо Маринке Катенька, — Я думала, Костенька опрятный, а он… нет — нет, я не осуждаю, ты не думай! Бедненький, он, наверное, с бомжом в метро рядышком ехал…

— Девочки! Я вам не мешаю? Может, мне из класса выйти? — слюняво просюсюкала Биссектриса. Почему Биссектриса? Да крыса потому что, рыжая такая, крашенная. Ну, ещё потому, что алгебру с геометрией несёт в, так сказать, массы. Массы упорно держат оборону. Нафиг её, со всеми этими синусами — логарифмами — интегралами. Мне и раньше-то плевать было с высокой колокольни на циферки с закорючками, а теперь — тем более. Вот зачем мне знать всю эту чухню? Я уж точно в математики — астрономы — кому — там — ещё — цифры — нужны не собираюсь. Теперь-то, может, магический салон открою. На картах гадать буду, и всякое такое. А чтоб сбывалось, на самом деле колдовать. Во круто будет!

— Романова! Я смотрю, в облаках витаешь? Ну — ка, спустись со своего облачка к нам на землю и выйди к доске.

Грр, лучше бы и впрямь из класса свалила. И там осталась. Провалилась, скажем, под пол, и сидела там денёк — другой, пока не выловят. А что? Полы у нас лет двести не ремонтировали. Какая — никакая, а надежда. Вот кто вообще выдумал школу?! С какого перепуга какой-то левой крысе можно нас по полной строить? Она, значит, мозг выносит, любимчиков заводит — вон, Катенька с Маринкой болтают, их бы и вызывала! — а мы улыбайся, заискивай, жопу ей расцеловывай! Всё настроение испортила.

Хорошо, я не за первой партой маячу: время потянуть можно. А там, глядишь, и звонок… Блин, Светозар тоже звезда, конечно, та ещё! Нет бы там сразу чему полезному научить — как время тянуть, как зубы училкам заговаривать, как проклясть, да так, чтоб не мучиться, а точно знать, что вот прям сейчас подействует, без всякой там дополнительной ереси…

— Романова! Кто тут Романова?

Вот, кажись, и моё избавление! А, нет, просто школьный охранник Юрик. Как всегда, весь в крошках — опять бутерброды со столовой спёр! — и единственно возможным оружием: скрученной в трубку газетой «Кроссворды».

— Я Романова. Случилось что-то? — так, лицо поестественнее, как бы не спалиться! Биссектриса, вон, сидит уже с разочарованно — сладенькой мордой — как же так, обломилось, не выйдет над любимой «жертвой» поизмываться! А Юрик тем временем пробасил:

— Зовут вас! Говорит, родственница. Старуха такая, бабушка, наверное?

Ничего себе спасеньице! С какой, интересно, радости баба Света вздумала вдруг наведаться в школу? Обычно она сюда и носа не кажет. Так, возникнет раз в год, фыркнет на «плебеев», серёжками позвенит — и умчится. На родительские собрания и то не ходит, твердит вечно: «Не хочу за тебя краснеть!»

И тут — нате вам. А ведь сегодня не первое. И даже родительского собрания не предвидится.

— Юрий Александрович! Я понимаю, возможно, у девочки семейные обстоятельства, но у нас всё — таки урок! — давай — давай, отвоёвывай меня, поржу хоть! Если Юрику чего надо, он делает каменную рожу и просто уволакивает, языком не треплет. Слышала, он как-то раз умудрился отобрать свой бутерброд у соседского бульдога. Зубами. Врут, наверное.

— Так дама пожилая, говорит, важно.

— Что может быть важнее образования! — пискнула Биссектриса, но я уже выскользнула с Юриком за дверь. Бабку ждать заставлять — себе дороже: порвёт ведь.

Но у дверей бабы Светы не оказалось. Вместо неё там маячила растрёпанная бабка, при виде которой захотелось ломануться обратно в класс — да пусть десять, двадцать двоек, всё лучше, чем опять с дрёмами связываться! Память, видите ли, у них короткая, не запомнит, тьфу ты… Руки у неё, правда, вроде, не обезьяньи. Но мало ли, как нечисть маскируется?!

— Меня, наверное, с кем-то спутали, — так, спокойно, шаг назад, ещё шажок… И тут растрёпанная бабка подняла голову и посмотрела прямо на меня. Совсем не пугающим, стандартным взглядом среднестатистической милой бабули из советского кино. Тут-то и стало ясно, что жуткого в ней — разве что шаль цыганская да распущенные патлы: ни тебе длинных рук, ни корзинки, да и те все пухлые, как на подбор, а эта-тощая. Не, не дрёма. И на бабкину подружку не похожа: Светлана Николаевна у нас дама разборчивая, с кем попало царственным особам водиться не пристало…

— Вика! Какая большая выросла! — старуха вскинула костлявые руки. Это она чего, обниматься собралась?! Но — но, бабуся, без рук!

Увернуться не получилось, вследствие чего меня немедля наградили слюнявым родственным поцелуем. И ладно б одним, так нет — в обе щеки, пулемётной очередью!

— Не удивляйся. Я от Светозара.

Приехали. То есть, у него не одна Стелла в помощницах. Прям шпионская сеть, ей — богу! А Юрик стоит рядом, глаза вылупил. Ну — ка, врубаем внутренний бредогенератор…

— Бабуля! Сто лет не виделись! Ты откуда здесь? Случилось чего? С Архангельска-то путь неблизкий! Когда прилетела?

Кажется, обладательница цыганской шали даже слегка растерялась, но быстро подхватила игру:

— Ой, внученька, заплутала в вашей Москве! Все чего-то снуют туда — сюда, туда — сюда, спросить дорогу не у кого! Хорошо, школу твою нашла! Ты же меня домой проводишь?

— Вообще-то не положено… — завёл Юрик, но бабка сахарным голоском протянула:

— Внучек, чегой-то ты бледный такой? Заболел, никак?

И глазищами — сверк! Как по заказу, Юрик позеленел и схватился за необъятное пузо. Слишком круто для совпадения. А старушка, видать, тоже позажигать любит!

— Вы записку ей только напишите! — уже на пути в ближайший туалет воскликнул охранник. Цыганистая бабулька проводила его взглядом, а потом — раз! — мне подмигнула. Вот прямо так и подмигнула, по — хулигански, будто не до пенсии дожила, а только-только до стипендии.

— А он… это… не заподозрит? — да, забавный вопрос получился. Молодец, Вика. Конечно же, туповатый Юрик сразу же подумает, что явившаяся бабка — ведьма, а не что он опять переел лапши из стаканчика и заветренных бутербродов.

— Это вряд ли. Он и меня-то не вспомнит, будет думать, что ты со Светланой Николаевной ушла.

Так, главное теперь — удивление не показывать, не восклицать «А вы бабушку знаете?». Решит ещё, что я дура набитая. Не, лучше тему сменить. Спрошу — ка…

— А как вас зовут?

Неоригинально, но всё лучше, чем молчать и тупо разглядывать растрёпанные седые космы и цыганскую шаль. Главное, её б причесать, платочек дать не такой пёстрый — и будет вполне приличная пенсионерка.

— Мне и так хорошо, а шаль мамина ещё, — и эта мысли читает, да что ж такое, — Пойдём, хоть из школы выйдем. А то как же это — любимой бабушкой зовёшь, а как звать, запамятовала?

Ага. А с чего мне, собственно, считать, что бабуля именно от Светозара? Она, конечно, грозной особо не выглядит — а Юрика как отфутболила! Возьмёт, и меня в кого-нибудь превратит. В лягушку там. Или что нынче в тренде?

— Не доверяют нам, — состроила уморительную моську старуха. Вообще лицо у неё оказалось очень живое, и вся она — шустрая, подвижная: то улыбнётся, то глаза сощурит, то голову набок наклонит, руки то опустит, то ими взмахнёт.

— Маланьей меня звать.

И тут голову подняло долбанное хорошее воспитание.

— А фамилия — отчество как? Непривычно как-то — по имени…

— Да ну их, эти отчества! — фыркнула бабка. — Сейчас и отцов-то не осталось, так, название одно. У тебя вон сбег, мой тоже умотал, давно, до войны ишшо. А фамилия у меня глупая, с детства дразнили. Ара.

— А попугаи-то причём? — не врубилась я. Маланья мигом бровки домиком, руки на груди — ну прям святая мученица:

— Вот и я о том! Ара! Хотела фамилию сменить, так в моё время с этим плохо было. А сейчас пообвыклась уже как-то. Пущай будет. Только ты, Рогнеда, меня Маланьей зови. И чтоб никаких фамилий! А то в лоб дам.

Забавная бабуся: вроде бы старуха, и говорит, как старуха, а иной раз как ляпнет! Наверное, у неё внуки есть, вот и набралась от них по мелочи. Блин, она же мысли читает! Буду думать о ёжиках. Ёжики, ёжики, много ёжиков. Вот они кушают сметанку, вот они топчутся в траве, вот танцуют брейк…

— Ты ежей-то не разводи, — добродушно усмехнулась Маланья. — Дел у нас много. Идти пора.

— А школа? Учёба, и всё такое… — не, бабка классная, да только не верю я им, старухам этим. Ни одной нормальной не знаю: все с присвистом. Лучше к Биссектрисе пойду: та хоть и крыса, да своя, родная. На чём я остановилась? Ах да, ёжики…

— Ежей не разводи, говорю! У тебя теперь другая учёба будет. Согласилась в ведьмы пойти? Ну так чего нюнишься? А талант есть, точно говорю. Паренька-то бедного вон, совсем ухайдокала!

И смеётся, главное. А как же, я не знаю, мораль почитать, и всё такое? Тут мне стало наплевать и на школу, и на Биссектрису с её иксами — игреками, и вообще на всё. Сама хотела стать полезной, а теперь — в кусты?! Да будь Маланья злобной, сто раз бы уже меня, как Юрика, в сортир заслала — или чего похуже сотворила.

Естественно, я пошла с ней.

Детская площадка — это, конечно, хорошо. Даже почти совсем замечательно. Подумаешь, что не светят в такой «школе» парты, а вместо стула — скамейка без спинки! Реально, подумаешь. И всё — таки как-то не получалось думать про ёжиков или ещё чего нейтральное, когда внутренний голос шепчет: не соврал Светозар, с ведьмами и впрямь туговато. И с бюджетом у ведьм-тоже. Во всяком случае, его уж точно меньше, чем у мелких фирмачей или тех же свидетелей Иеговы: нет бы для обучения зал какой снять, да хоть подвал заброшки переоборудовать! Колдуны и колдуньи, они ж всё могут. Почему б денег себе не сколдовать?

— Ой, молодка ты ишшо, зелень! — Маланья от избытка чувств плюхнулась на качели и принялась раскачиваться туда — сюда. — Разве ж надо денег, для счастья-то? Молодость, вона, на них не купишь.

Так, Вика, хватит уже бухтеть! Такое чувство, будто не бабуське со смешной фамилией, а мне скоро восемьдесят стукнет. То ли погода виновата, то ли Биссектриса, гадюка такая, настроение испортила, а радоваться не получалось. Вот не получалось — и всё тут.

— Ух, хорошая какая девочка! — подвижное лицо старухи расплылось в широченной улыбке. — Слухай, родненькая: колдуны, ведьмы — они разные бывают. Кто-то слабые совсем или недоученные: кукуют, а знать не знают, что сила в них сидит. Такие как люди совсем, изредка токмо сотворят чего — и усё, кончилися танцы! Кто-то посильнее чутка, вот как я: у тех долголетие, силы всякие…

Кап — кап! Ё-мое! Теперь ещё и дождь пошёл. Маланья фыркнула и отмахнулась от мелких капель — пошли, противные! И как-то странно получилось: вроде дождь-то идёт, а ни на неё, ни на меня ни капельки не проливается.

— … А бывают совсем великие, такие, что на дело живота не пожалели. И силы у них — немерено, через край прямо. Такие веками живут, не стареют вовсе; имена токмо меняют. Порою скажут — я из известной династии, маменька моя — та самая ведьма, а на самом-то деле колдунья та же, просто смущать людей не хочет. Или прячется.

Так у Маланьи вышло это «прячется», даже передёрнуло всю.

— От кого прячется-то?

— От других, злые которые, отродьев сатанинских привечающие. Дрём-то видала? Они кошмарами народ терзают. Во сне так — раз! — сердце не выдержит, да не проснётся кто. Вот такую-то душонку они себе прибирают, и относят, значится, хозяину своему.

Спине холодно. Что это? Дождь, зараза! А, нет, всего лишь толпы мурашек. Да какие толпы! Костян со вшами — это, конечно, весело. Вот только те твари, таящиеся в темноте, только странные надписи на экране ноута… Не подойду к ноутбуку больше! Вообще. Мне и в реальности сейчас неплохо.

— К Сатане?

— Эх, родненькая! — Маланья рассмеялась и подпрыгнула — ну точно моя ровесница, а не старуха вовсе! — Будет тебе Сатана сам по земле шастать! У него прислужников полно. Вот они-то, колдуны тёмные, и есть самые страшные враги. От них и не защитишься толком; дрёмы-то, и прочие — так, мелочёвка. Заговорчик — другой — и нету!

Ничего себе новости! Да мне дрёмы за глаза хватило, чтоб до визга перепугаться, а они ещё и «мелочёвка»? Кто ж там у них в начальниках? Воображение мигом нарисовало типичного такого чёрта с рогами. И почему-то в деловом костюме.

— Чегой-то, родненькая, побледнела? Тебе волноваться нечего! Молодёжь они не убивают.

Не убивают? Новость вроде хорошая. Правда, интересно, где подвох. Ну не может же быть вообще без подвоха!

— Молодёжь к себе сманивают. Запугают сначала, а потом пряником перед носом помашут — и усё! Нас потому и мало — не научены врать. А эти… тьфу на них! — Маланья сморщилась и плюнула в ближайшую урну. Затем беспокойно зашевелилась, поёрзала на качелях и резко сменила тему:

— Книга с заговорами в доме есть какая?

Ага, конечно. Вот прям по пятьдесят штук на каждой полке.

— Бабушка в это не верит…

— И плохо, что не верит! Серая она, бабка твоя, дутая. Такие неопасные вроде — живут себе, копошатся, делают чегой-то, стремятся… И ни в добро, ни в зло не верят, всё больше в ерунду какую-то — деньги им, удовольствия, славу…

Так, Вика, спокойно, не красней. Ай, блин. Не получается. Маланья, впрочем, увлеклась тирадой и попыток провалиться сквозь землю не заметила.

— … Вот живёт такой, серенький, и ни добра от него, ни зла! Что был, что не было. Таким-то быть и страшно! Колдунья, ежели середины держаться будет, силы все растеряет, и будет вам вместо ведьмы мерчендайзер, менеджер или вовсе «Свободная касса!». Добрая ты? Значится, гони поганой метлой мелочь всякую, учись на ней, сильнее становись, а там, глядишь, до верхушки доберёшься… на, держи!

Порывшись под шалью, Маланья извлекла на свет книжку. Хм. А мне-то казалось, учебник по магии должен выглядеть как-то более… внушительно. И уж точно не быть одной из этих эзотерических книжонок, какими завалены прилавки книжных комиссионок. Обложка яркая, а в углу пятно от чая. Так и написано «Учебник белой магии. Заговоры».

— Да ты ерунду-то всякую не читай! — старушка щёлкнула меня по носу — не сильно, но хватило, чтоб приняться тереть переносицу. — А меня слушай. В магии, значит, неважно, что ты говоришь. Важно, что думаешь, чего от сердца идёт и какие силы зовёшь. Они ж, силы-то, завсегда слышат — хоть ты их с пентаграмой и дохлой курицей в руке зови, хоть просто в лифте кнопки жги. А слова — они любые могут быть, чтоб направить только, помочь… Эти не по нраву — сама поищи или придумай.

Странно: вот вроде бы особо и не говорили ни о чём, а голова заболела, закружилась… Маланья, конечно, сразу заметила: сунула мне в сумку книжку свою и давай туда — сюда мельтешить.

— Всё! Хватит, вижу, с тебя. Ты у себя желание какое найди — неважно, какое, сильное, главное — и попробуй, как ты говоришь, сколдовать. Оно, может, и не исполнится сразу, а ты старайся! Вставай, вставай, нечего рассиживаться. Проводишь бабулю?

— А?

— Проводи, говорю, бабулю с Архангельска до дома! — Маланья в очередной раз подмигнула. Вот не пойму никак, как к ней относиться-то? Как к училке — не выйдет, ведёт себя, будто моя ровесница, а то и младше; как к ровеснице? Так неловко, пожилая всё — таки…

— Да хоть горшком назови, в печку только не ставь, — и улыбается всё, улыбается, так, что щёки лоснятся. Странно даже — сама худая, а щёки-то круглые. — Ведьмы, значит, друг другу помогать должны!

Кто-то оглушительно чихнул. Ай! Нет, только не за мной! Ох. Отлично. Уже за силы тьмы принимаю кого попало. Нет, они, конечно, маскируются, наверное, да и вообще умные, вот только алкаша дядю Сашу с соседнего двора явно послали сюда не тёмные силы. Стоит, глаза вылупил, икает аж. На Маланью посмотрел, на меня — и умотал, да как быстро почесал! Пятки только сверкают.

— А нам разве это… скрываться не надо? — н-да, не похожи реальные колдуньи на ведьм из книжек. Наверное, Маланья в молодости красивая была, раз до сих пор несерьёзная такая, с ветром в голове. Ой, она же мысли читает! Старушка озорно сощурилась и схватила меня под руку:

— Чего скрываться-то? Народ сейчас такой — хоть слона через игольное ушко при них пропусти, всё будут думать — фокус! А дядь Саше твоему так точно не поверит никто. Скажут — до белочки допился. Да ты к своему дому иди, к своему! Мне Светозар обещал — пожить пустит. А бабушке твоей не скажем, ладушки?.. Я тихонькая, меня и не заметят!

Тихонькая-то тихонькая, а тараторит без умолку. Вот уже два дома прошли, а всё говорит, говорит, уже толком-то и неясно, что именно; наверное, все бабуськи так умеют. Голова с неё кругом! Туда — сюда, сюда — туда…

Улицу огласил визгливый гудок. А потом я повернулась и увидела мощный грузовик, едущий прямо на нас.

Оно, конечно, удивительно, о скольком успеваешь подумать, пока тебя в лепёшку не раздавило. Например, замечаешь: нет никого за рулём, само едет. А ещё думаешь — как накроет, на куски порвёт, костей не соберёшь, от асфальта отскребать будут. А ещё — что американские полицейские Кока — Колой кровь с дороги смывают. Никогда не буду больше пить Колу!

Маланья дёрнула меня за руку; обдало ветром, сильным таким, кажется, с ног сшибёт или кожу сдерёт. Многотонная махина просвистела мимо и втемяшилась в витрину. И вот — тут всё разом «включилось» — что мой мозг, что звук. Голова наполнилась звоном разбитого стекла, визгом тормозов, воплями прохожих.

— Ой, чуть не убилися! — простонала Маланья, хватаясь за левый бок. — Ой, беда-то какая… Старая я уже для такого, ой, старая…

Покорёженный металлический каркас, торчащий из полуобвалившейся стены, бетонная крошка в волосах… И пахнет-то ли краской, то ли бензином. А что я? А я сижу на асфальте. И зубами чечётку выбиваю. Ладно стена, ей-то что, починят! А как бы меня сбило?! Да кирдык сразу, гарантировано! Я встану, правда. Не надо мне врача из соседней аптеки. Не надо нашатырки. Встану. Вот только вспомню, что у меня есть ноги — а они на месте, это точно! — и вперёд, домой.

— Родненькая, да что ж с тобой такое? Ну — ка вернулась! — Маланья снова щёлкнула меня по носу — да что ж за привычка такая?! А кроме неё, вокруг люди. Подойдут, посмотрят, да свалят — как же, не состоялась кровавая драма. Вот какая-то тётка причитает, будто её, а не нас с Маланьей, чуть не сбило. Вот водитель — бледный, зелёный почти что — бурчит чего-то там про отказавший ручник. Как в кино картинка — все на своих местах. Вот из магазина выскочил мужичонка в костюме, прям как чёрт, которого я представляла — верещит «Кто ремонт оплатит?!».

А чуть в стороне — парень с абсолютно чёрными глазами.

Шут его знает, почему запомнился. Наверное, потому, что у него в странном спектакле роли не было. Просто стоял и смотрел — внимательно так, даже слишком. А может, глаза странные. Обычно и внимания-то на глаза не обращаешь — есть и есть, две штуки по бокам от переносицы. Куда уж там цвет разглядывать! Глаза всякие бывают, по большей части — мутные: серо — голубые, зелёно — карие… А чёрных я никогда не видела. Имею в виду — настолько чёрных.

— Вика! — ё-моё, по щекам-то бить зачем?! Да в сознании я, в сознании! Будто пощёчины было мало, Маланья встряхнула меня, как дачница — плодоносящую яблоню.

— Чёрные.

— Вика?.. — народ шепчется, кто-то думает — в шоке девочка, кто-то — спятила. А Маланья — ни то, ни другое. Настороженно смотрит, и за плечи слишком сильно сжимает. А где… Странный юноша словно испарился, стоило мне отвести взгляд. Следом вернулась и способность к связной речи, и я гораздо увереннее пояснила — даром, что шёпотом, даром, что хрипло:

— У него были чёрные глаза.

Дом — это такое место, где тебя ждут и любят, где всегда посочувствуют и всё такое. Хех, как же. Это ж так получается — я бомж. Каноничный такой. Без бороды только.

— Ну — ка не кисни! Чай, не капуста. — от очередного щелчка по носу я успела увернуться — глядишь, и реакцию так натренирую. — Ничего б тебе не было, они ж не убивают, так, пугают только. Мол, иди на нашу сторону, и будут у тебя во врагах тюфяки безобидные.

Ну я не знаю. Мне лично грузовик, раздолбавший вдребезги витрину и часть стены, показался весьма — таки настоящим. А значит, и опасным. До сих пор коленки ходуном ходят! Это что ж, только нашла в мире чего интересное, и сразу помирать? Фигушки.

— Поняла?

— А?

— Ворона — кума! Я тут со стенкой, никак, разговоры развожу! — Маланья надула щёки и слегка хлопнула по ним. Не, точно сейчас сдуется, как лопнутый шарик. Тьфу ты. Нет, точно что-то не то с мыслями.

— Я говорю — вечером приходи, как бабка уснёт, к Светозару. А сейчас — домой. И чтобы тихо сидела! Как мышка! — ей бы тоже под мышку закосить, а то хороша — «секретные планы», да на всю площадку. У нас тут сплетниц — не продохнёшь; а мозги у них, сплетниц-то, насквозь просериаленные: такую Санта — Барбару намутят, что только успевай отнекиваться. И наркотики там намешают, и любовь, и родственников в коме, и шейхов арабских с гаремами, и чтоб без масла. А хлеба можно совсем не давать.

— Людишки — они ж простые, мелкие. Ерунду-то всякую слушать — завсегда пожалуйста, а важное мимо ушей — фьють! — Маланья взмахнула обеими руками сразу, чуть щиток не зацепила. Не верится даже — нас, значит, чуть не сбили, а она всё весёлая, скачет, как мячик — попрыгун. Хотя ей чего, она ж старая, пожила уже, а я как же? Ой, ёжики, ёжики…

— Опять закисла!

Уфф. Не заметила.

— А тот… ну, с чёрными глазами? Думаете, это он… того? Он кто?

— Кто ж знает! Кофий — какаву с ним не распивала, — старушка беспечно подпрыгивала, точно маленькая девочка, поставленная в угол, скучно, мол, на одном месте. — Ученик, небось, чей-то, из тёмных. Не боись, в дом они не полезут! Там, дома-то, свои бедки. Ты до вечера досиди, а там — к нам сразу. Поняла? Умочка моя!

И шасть за дверь к Светозару, да шустро так, будто прям через скважину пролезла. Тут же зазвенел звонок — мой, родной. Это когда ж я в дверь-то позвонила?! А тут и скрежет замка, и запах готовящегося обеда, и бабка на пороге.

Бабка! Что я ей скажу-то?! Вон, уже губы поджала, брови сдвинула… Ой, рванёт!

— Виктория? Ты почему так рано?

Думай, думай, Вика, ты же не идиотка, чтоб правду сказать…

— Опять с уроков сбежала! — ну конечно, бабуль, а то б я не додумалась подальше от тебя пошляться, если б меня сюда волоком не притащили, я же совсем дура! Рука в кольцах ухватила за плечо и дёрнула в квартиру — как же, на лестнице орать, чего соседи-то подумают? Скандал-то точно услышат, это ж вам не трёп Маланьи. Я молча принялась разуваться, а баба Света, знай, зудит:

— Лентяйка… Ни на что не годишься! Нет бы хоть по дому помогала… Кто тебя такую замуж-то возьмёт, вон, страшная, обросшая вся, нечёсаная… Будешь, как твой папаша — неудачницей…

— По крайней мере, старой грымзой не буду! Папу-то ты воспитывала, что ж он такой плохой вышел? Может, просто ты его запилила, вот он и сбежал куда подальше от такой мамочки?!

Повисла тишина. Я бы прикрыла рот рукой, если бы не маленькое обстоятельство: не хотела я вслух это говорить! Точно же — не хотела! Подумала только, а оно — раз! — выскочило. Само по себе. В последний раз я настолько странно себя чувствовала ещё в детстве, когда училась стрелять из ручки без стержня бумажными шариками: умудрилась вместо того, чтобы дунуть, вдохнуть — и проглотила неудавшийся «снаряд». Потом думала — умру, бумажка же несъедобная, ядовитая почти что.

А бабушка молчала, что было ещё более странно. Где же привычные вопли, визги «У меня инфаркт!» и прочая театральщина? Она ж только так злиться и умеет!

— Чего молчим, бабулец? Вопи, вопи давай, ты ж это дело любишь!

Да ё-моё! Не говорила я этого, не хотела! Ну это всё! Отпихнув любимую бабулю, я кинулась в комнату, где первым, что бросилось в глаза, был включённый ноутбук со здоровой надписью во весь экран: «Ты совершаешь ошибку». Из — за спины — бубнёж:

— Чуть домой пришла — и за компьютер! Выкинуть бы эту железку…

Я б сама уже ноут выкинула — ну его лесом. Да только скажу это — наша драгоценная Светлана Николаевна всю жизнь будет думать, что победила, напугала, мол, дрянную внученьку! Нетушки, пусть не надеется даже.

— Я лучше бы тебя выкинула! Будет мне восемнадцать — покатишься в дом престарелых, если до того на кладбище не уедешь!

Вопль опять получился спонтанным и неожиданным для меня в том числе. Экран компьютера мигнул и погас, а бабушка позеленела, раскрыла рот…

И в этот момент — невероятно вовремя! — зазвонил телефон. Проскользнув мимо бабы Светы, я взяла трубку, откуда сквозь потрескивание донеслось знакомое:

— Guten Tag, Vic!

— Мам, — нет, вовсе у меня голос не дрожит, просто кажется, — давай по — русски, а? Если ты вообще русский ещё помнишь…

Последняя часть фразы, может, звучала грубовато, но каждая мысль почему-то, не удержавшись в голове, вываливается на язык. Бабушка покачала головой и медленно поползла на кухню.

— Вика? Я тебя не слышу! Ох, ужасная связь… У меня всё хорошо! Надеюсь, у вас тоже.

— Всё плохо, — а вот и не буду плакать, а вот и не буду. — Мы бы тут умерли, а ты даже не заметила.

Щебечет, заливается голосок в трубке:

— Ничего не слышно! Ладно, я потом ещё позвоню, а может, как-нибудь заеду… Столько дел, столько дел! Auf Wiederhören!

Под ноги попалась сумка. А вон и книжка заговоров от Маланьи торчит. Как старушка там говорила? Найди сильное желание и попробуй — вдруг исполнится… А какое желание-то? Денег?.. Или чтоб самой популярной стать — лучше Катеньки?

В трубке уже гудки. И вовсе я не плачу, просто так получилось, что теперь вместе с коленками трясутся руки:

— Вернись ко мне. Пожалуйста, мам, вернись…

Как показала практика, иногда ругаться с бабушками — полезная штука. В другое время жди ещё, пока спать завалится, а так — накачалась лекарствами, под завязку так, и дрыхнет. Ничего не стоит за дверь выскользнуть — и к соседу.

Ой, кто это в зеркале?! Я, что ли? Странная какая-то. И не в юбке же короткой дело, и не в отросших до середины спины волосах, лезущих в рот. Изменилось что-то ещё. Покосившись в сторону бабушкиной спальни, я включила свет — да, точно, не почудилось! Так уж получилось, что всю жизнь я жила недобрюнеткой — перешатенкой, с тем самым цветом волос, когда неясно толком-то ли чёрный, то ли коричневый. А тут — нате! Посветлели. Порыжели даже слегка, вон как блестят! Здорово. Оказывается, я тоже могу быть красавицей — самой настоящей!

Иллюзия развеялась, стоило привычно споткнуться о коврик у двери и потерять туфлю. Не, красивой рождаться надо, чтоб точно привыкнуть — все пялятся, все улыбаются, все на руках носят. Тогда и ходишь по — особенному, и говоришь по — другому. А я так. Пародия какая-то.

То и дело одёргивая юбку, — и как можно ходить в такой короткой тряпочке! — я вышла на площадку. Постучаться? Позвонить? А если соседи услышат? Настучат потом бабке, что дорогая внученька по ночам шастает — будет по шапке…

А, ну её, эту бабульку! Пусть желчью подавится. Ах, жаль, что нет с собой баллончика с краской — вот бы классный портретик забацать на стене! Светлану Николаевну в полный рост, и чтобы с пеной изо рта, да с глазами, как у лягушки… Ну — ка, а может, это как-нибудь наколдую. Я поводила рукой туда — сюда, будто рисуя воображаемую картинку. Не вышло. Предсказуемо.

Панически замигала засиженная мухами лампа. Раз, два — погаснет, три, четыре — вспыхнет. Так, Вика, вдохни глубже, не бойся, ты же ведьма, ты крутая, в конце концов, вон, Костяну вшей подселила! Значит — можешь чего. Шаг назад, раз, два. Второй шаг, три, четыре. А в темноте кто-то шепчет, и Руська за дверью орёт дурниной. Нет бы куску кошатины заткнуться! Тут же ходит кто-то, точно, ходит. Ещё шажок, раз, два… Да где же эта идиотская дверь?! Три, четыре… свет?.. Где свет? Почему не загорается?!

И тут меня схватили за плечо.

Конечно, я завизжала. На вас бы посмотрела! На словах-то все Д’Артаньяны. Правда, как заорала, так и заткнулась, потому что над ухом послышался голос Светозара:

— А вот и ты. Мы тебя ждали.

И свет зажегся, как по заказу. Здравствуй, родная пустая площадка безо всяких потусторонних силуэтов и голосов. Гадай теперь-то ли и правда что-то рядом бродит, то ли уже паранойя.

Распахнулись двери, и я отшатнулась — показалось, будто сверху падает шуба. Но у «шубы» оказался бодренький голосок Маланьи. Взбив растрёпанные волосы, старушка улыбнулась, широко — широко:

— Чего, пробовала колдовать, с книжкой-то? Ой, не пробовала! По глазёнкам вижу — не пробовала!

— Возможно, оно и к лучшему, — Светозар подёргал ручку: проверяет, наверное, закрыл или нет. — Всякий маг привлекает к себе внимание… весьма опасных личностей. Это если не считать потусторонние сущности.

Маланья сморщилась — как лимон лизнула, без сахара:

— Ужо засветились, родненькой! Пужают только так! Машиной, вона, нас задавить удумали. Ох я бы их, да до донышка…

С прошлого раза ничего не изменилось: все вещи на тех же местах валяются, а вон и знакомый торшер. Будто и не жилая квартирка вовсе, а вроде как в детективах — конспиративная. Или как там это называется? Мимо деловито протопал таракан: освоился, смотрю. Некстати вспомнилось: я в юбке. И она могла задраться. Проклятье, да у таракашки больше уверенности, чем у меня!

— Если они перешли к активным действиям, значит, нужно поспешить, — Светозар на меня не смотрел, вот только и по голосу ясно: всё серьёзней некуда, — Чем скорее состоится твоя инициация, тем лучше.

С кухни захихикали. Ну конечно, и Стелла здесь! Сидит в жутко неудобной позе, как с журнальной картинки, и карикатурно ногти пилит, периодически пялясь в зеркальце. Прямо как будто ждёт, что под столом скрючилась пара взводов вездесущих журналюг, так и жаждущих заснять звезду в неловком положении.

— Откуда в тебе столько высокомерия? — покачал головой Светозар. — Твоя инициация позади, но смеяться над ближним непозволительно. Мы должны уважать друг друга.

— Это ты правильно говоришь: уважать! Без уваженья-то мы кто? Так, шантрапа! — Маланья закружилась по комнате. И моя голова решила сделать то же самое: закружилась. И откуда здесь фиолетовые мухи? Я присела. Думала — на стул. Оказалось — на пол.

— Все сядьте! Быстро!

Стелла уронила пилку, Маланья замерла на одной ноге, даже фиолетовые мухи разлетелись. А мне некстати вспомнился родной сайт: писали там, будто бы ведьмы некрасивые обычно, но обаятельные, а колдуна по глазам никак не распознаешь. Тоже мне, эксперты! Светозар злился — и глаза изнутри подсвечивались, быстро — быстро меняя цвет. То прозрачно — голубые, то зелёные, а то и вовсе — красновато — жёлтые. Ой, у меня же юбка на ушах. И руки чего-то трясутся.

— Не бойся. Страх — это слабость… непозволительная.

Нет, всё — таки интересно, сколько же ему лет? Вот так посмотришь со стороны, когда он под обычного исследователя косит — двадцать с хвостиком. А снизу вверх, да ещё и в полумраке — все тридцать будет, если не больше.

— А… а чего мне сделать-то? Ну, чтобы ведьмой считаться… — ну и голосочек у меня, еле — еле слышно! Стелла снова расхихикалась, а от щелчка по носу от Маланьи не вышло увернуться:

— Ты, молодка, слушай, да на ус мотай. Чтобы шелупонь потустороннюю, значится, разогнать, тут магия особенная нужна. Вот представь: сила твоя — она как оружие. Подумай, на что похожа?

Что, вот прям так сразу? Без объяснений, как и что? Почувствуй себя, называется, троечником на олимпиаде: все говорят, всем всё понятно, один ты свой мозг заспиртовал и кабинету биологии пожертвовал. Точняк сейчас скажут — дурная, негодная, иди отсюда. И память сотрут. Как в «Людях в чёрном». Светозар наклонился и помог мне встать:

— Посмотри, Рогнеда.

Снова к окну подходить?! Хотела заорать — не пойду, но тут подумала: и чего тогда? К бабке под крылышко вернуться? Нет уж, я всё сделаю, как надо, и даже круче, чем надо! Там же, снаружи, домов куча, и в каждом — люди, кто-то хороший, а кто-то вроде моей бабуськи и Катеньки. Но все — беспомощные, как слепые котята. А я‑то всё, что нужно, вижу! И что теперь, убегать, потому что страшно?

Нет, размазня Вика, может, и смоталась бы. А Рогнеда — ни за какие коврижки.

Естественно, я посмотрела. Стояла, вцепившись в подоконник, и не разрешала себе не то что зажмуриться — моргнуть. А там кипела жизнь, невидимая и оттого жуткая: сновали по многоэтажкам дрёмы, копошились в кустах бесформенные тени, похожие на кучи мусора…

— Не, ну вы видали? Ты бы хоть огнестрел или лук там загадала! — покатилась со смеху Стелла. А я уставилась на собственные руки: когда это и откуда появился в них стилет с тонким посеребренным лезвием? За подоконник же держалась… чудеса, да и только! Но тут «звезда» подскочила и ткнула меня в грудь пальцем, здорово обломав ощущение чуда:

— Ты держать-то эту штуку хоть умеешь?

Ну не умею, да какая разница? Ладно б я решала. Светозар строго покосился на темноглазую ведьму — и та захлебнулась очередным смешком.

— Пусть будет так. Теперь настало время проверить твои силы.

Я уже повернулась к двери, когда повеяло холодом: он распахнул окно. Меня же сейчас туда не выкинут, нет? На земле оно как-то безопаснее, да и крыльев мне к стилету вроде не прилагается… Круто, конечно — стилет! Ещё б ржавчины на него до кучи, чтоб за милю видели — слабачка. Грр, опять себя накручиваю.

— Так что мне… — снова вместо воодушевления — трясущиеся коленки. Погас свет; никого рядом — куда-то исчезли и Светозар, и Стелла, и Маланья. Таракан и тот смылся. А за окном слышалась уже возня. Нет, нет, здесь никого нет, иди мимо, иди мимо, иди — иди — иди…

Показались на фоне неба короткие ноги в панталончиках — и, хотя зрелище было забавное, посмеяться не получилось. Что-то стукнуло, и на окне, кряхтя, повисла дрёма. Держась одной рукой за карниз, она раскачивалась туда — сюда, всё сильнее и сильнее, будто хотела втиснуться в комнату.

— К — кто-нибудь… — я попятилась — бежать, бежать отсюда! Оглянулась — и застыла. Если в кухне ещё можно было что-то разобрать, то в дверной проём вкрадывалась темнота. Вползала, как змея, кусочек за кусочком оттяпывая пол и стены. Жуткая старуха с обезьяньими руками затрясла головой. Из спутанных косм посыпались какие-то комки. Нет, не комки вовсе — жуки! Ай, слезь, слезь с моей ноги!

— Баю — бай, баю — бай… — а голос у бабки оказался не противный, а очень даже мягкий, как будто бы добрый.

«Дрём-то видала? Они кошмарами народ терзают. Во сне так — раз! — сердце не выдержит, да не проснётся кто. Вот такую-то душонку они себе прибирают, и относят, значится, хозяину своему».

Не слушать, не слушать! Колени задрожали, и слёзы выступили. Не хватало только уснуть сейчас. А потом… и не проснуться…

Темнота по — маланьевски щёлкнула по носу, довольно ощутимо. Дрёма всё качалась, качалась — и твердит себе:

— Баю — бай, баю — бай…

Вспомнилось отчего-то: на старой квартире у наших соседей умерла во сне дочка. Хорошенькая, розовощёкая Люсенька, никогда ничем не болевшая, которую десятилетняя я качала в коляске, перестала дышать. И вдруг живо — живо представилась Люськина комната с обоями в мелкую ромашку, и страшилище с обезьяньими руками, качающееся на окне и ведущее свою «колыбельную». Когда воображаемая бабка, слившаяся с нынешней, потянула кривые пальцы к посапывающей крохе, чтобы запихнуть душу в свою корзинку, я зажмурилась — и с силой воткнула стилет прямо в проклятую руку. Тотчас спала минутная сонливость.

Нет, не было крови или ещё чего-то в том же духе. Дрёма зыркнула белёсыми глазами — и рассыпалась чёрными хлопьями. Почему-то вдруг сильно запахло ромашками.

А я села на такой уже родной пол — и разревелась. Не заткнулась даже тогда, когда меня обняли чьи-то руки, и после успокаивающего шёпота:

— Лучше забудь. Воспоминания всегда… болезненны. Потому что изменить прошлое невозможно. Но зато мы ещё можем изменить будущее.

Я подняла голову на Светозара. Вот часто говорят — я тебя понимаю, и не веришь. А сейчас — верилось. Что-то такое в глазах… как кусочек пепла потерялся. Наверное, так и выглядит тоска. И правда — серая, не зелёная…

— Да утри сопли уже, — фыркнула Стелла, — тоже мне — рёва — корова. Радоваться надо!

И опять хихикнула. Доска бесчуственная. А ещё добренькая, называется.

Вот бывало у вас такое, чтоб потеряться в лесу, да ещё и посреди ночи?..

Со мной — нет. И толком неясно, почему сейчас вокруг — ночной лес, да ещё не какой-нибудь там, где на километр два — три чахлых деревца. Тут и там — слабые проблески лунного света, вон, путаются между переплетённых веток и почти сразу же гаснут; да нет же, не луна, а фонарь с жутким голубым светом. Похож на лампочку, знаете, из магазинчиков типа «Всё для Хэллоуина». Чуть ближе свет, и видно: несёт фонарь жуткая фигура, окутанная с головы до ног спутанными космами. А рожи совсем не видно.

Убежала бы, да только колени подкашиваются: так и плюхнулась на сухой валежник. Ай! Ветку в самое мягкое-то за что?! Я потёрла «раненное» место, и тотчас фигура задвигала носом, завертела в стороны фонарём. Нет, она же не меня ищет, правда? Не меня.

— Ай, хорошая девочка… Иди ко мне, иди к бабуле.

А может, нагрести веток, и под них закопаться? Нет, оно ж близко, услышит, как шебуршусь. Мне б оружие, да хоть тот самый посеребренный стилет: кирдык бы твари тогда! Я закрыла глаза, вдохнула, открыла — ничего не появилось ни в руках, ни ещё где. Только где-то вдалеке послышалось «Ку — ку». Сумасшедшая птица! Нет бы ночью спать! Губы уже пересохли: водички бы…

— Кукушка — кукушка, сколько мне жить осталось?

Чего заткнулась, тварь?! Ух, камнем бы в тебя…

— Хорошая девочка, — просюсюкали чуть ближе. Я обернулась — и увидела склонившуюся надо мной шамкающую фигуру. Та подняла фонарь выше — Маланья, но какая! И без того длинные волосы, в которых теперь запутались ветки, стали ещё длиннее; выпали зубы, и то и дело она языком поправляла отходящую вставную челюсть.

— Ай, молодка, нехорошо-то с бабулей не делиться!

Сказала — и давай меня по голове гладить. Всё сильнее хотелось упасть лицом в землю, помолчать, да просто поспать. А Маланья улыбнулась шире, так, что уголки рта расползлись, как сшитые плохими нитками. Вот же нитки, прям из кожи торчат, и швы вдоль щёк, до самых ушей. Полопались все стежки — и челюсть отвалилась на грудь. Змеёй извивался слишком длинный, синевато — фиолетовый язык.

— Делись, родненькая, делис — с–сь, — шипела то ли изуродованная старуха, то ли язык. Влажный и липкий, он обвил и с силой сдавил шею: дышать, дышать…

Снова кукушка! Раз прокуковала, два, три — и заткнулась. Двойник Маланьи отпустил меня и широко раскинул руки с цыганской шалью. Заострялся нос, круглее, больше становились глаза, а тело, напротив, ссыхалось с каждым мгновением; да не человек это вовсе, и не ведьма даже — сова! Вспорхнула, и только и видели. А там, на ветках, куча таких же, не живые только, и крылья-то у них пришитые, и глаза — стеклянные.

— Не того ты, балда, боишься.

— Чего?! — голосок, так похожий на голос любого обычного идиота вроде Костяна, мигом скинул в утиль все недавние ужасы. Это что получается, я его ещё и благодарить должна?! Но, стоило обладателю голоса подойти чуть ближе — и я шарахнулась, благо, ноги больше не подгибались:

— Не подходи!

Абсолютно чёрные глаза мальчишки в темноте казались не глазами даже, а пустыми глазницами; может, он тоже не настоящий, как те чучела на деревьях? Так, кукла, и снова сейчас из-под кожи выбьются нитки.

— Тебе это снится, ты в курсе? Я не могу причинить вреда во сне. Даже если б захотел.

— А если мне это снится, то вали из моего сна. Я лучше чего-нибудь поинтересней посмотрю.

Я зажмурилась и представила, что кругом — залитые солнцем ромашковые поля, а облака почему-то розовые, как в рекламе сахарной ваты. Лес, однако, исчезать не торопился. Ночной гость-тоже.

— Ты что, не понимаешь? Обманывают тебя!

— Ля — ля — ля, я не слышу, — когда знаешь, что всё снится, уже как-то и бояться толком не получается. Только нет — нет, да и мелькнёт мысль: может, просочилась сквозь плотно закрытые окна какая-нибудь дрёма? Не — не, я ж занавески задёрнула…

— Да послушай ты! — черноглазый подошёл ближе. Нет уж, стой, где стоишь! А то проткну. Веткой, ага. Вот почему нельзя, как в кино, чтобы во сне подумал о чём-то, а оно — раз! — и у тебя в руках?

— Ты меняешься. Становишься злее, жёстче. Не замечаешь, что ли?

— Ну, меняюсь. Что с того-то? Плохо разве? — вот только чтения морали мне сейчас не хватало! Да ещё от кого — от человека, который чуть меня и Маланью грузовиком не переехал!

— Помолчи и выслушай уже! — нет, ты не подойдёшь, не подойдёшь, не подойдёшь! Я ткнула незваного гостя в живот веткой — а что, вдруг она от осины?

— Времени мало. С грузовиком — это не я был.

— Ага. Моя бабушка, наверное.

— Нет. Маланья. Она же сама всё выдумала, и тебя спасла-то для того, чтоб ты, идиотка, им доверяла! Думаешь, ты первая такая, обманутая? Да сотни таких! Уходи, пока не поздно. Вытянут из тебя всё, до капли, ни души, ни силы не оставят, будешь всю жизнь на посылках.

— Ага. Уйду. Вот прям щас, только шнурки поглажу.

А ведь говорили же мне-точно так всё и будет! Напугают сначала, потом чушь начнут нести, на свою сторону тащить. Только не предупреждали, что они, оказываются, и во снах настигнуть могут.

— Ты не убийца. Ты просто… потерялась. Как многие до тебя. Хватит трястись, не меня, говорю, бояться надо! — черноглазый протянул мне руку. — Ты, прежде чем в омут лезть, присмотрись хоть немного. Может, поймёшь чего.

— Сказала же — отстань! — точно, точно так! Сейчас будет мне гнать пургу; так и поверила! Светозар, Маланья, да даже вредная Стелла, все они в тысячи раз лучше, чем какой-то там незнакомец. А этот чего хочет?! Чтобы я снова, как раньше, ползала на коленях перед бабкой, и вякнуть боялась — тебе, жалкой такой, право голоса не положено!

А потом я проснулась от звонка в дверь.

Когда рано утром, да ещё после хорошего кошмара, к тебе в дом кто-то приходит, какая будет первая мысль? Правильно: зарыться с головой в одеяло и накрыться подушкой. А если вдруг кто под одеяло заглянет, так глаза вытаращить и сказать: «Тсс. Я гусеница, и скоро буду прекрасной бабочкой». Тогда пришедший решит, что ты долбанулась, и позволит спокойно спать дальше.

— Кто там? — увы, бабуля моего мнения касательно всяких там ходящих в гости по утрам не разделяла. И вот как мне объяснить, что там, за дверью, скорее всего, не безобидный Винни — Пух? Путайся теперь в одеяле, несись на помощь, Руську скидывай — вон, сволочь пушистая, в ногах пристроилась! Но неожиданно вместо привычного пощёлкивания многочисленных замков я услышала:

— Да — да, подождите, сейчас открою! Я не одета!

Пушистый ком, а ну посторонись! И нечего тут недовольно мяукать — я, может, твою шкурку спасаю. А то явится какой-нибудь не сильно добрый колдун, да и сделает из тебя воротник, а из бабули — чучело. С выпученными глазами, как у тех сов из сна.

Тем временем дорогая Светлана Николаевна влетела в спальню и зашептала: — Виктория, быстро звони в полицию! Не до конца проснувшийся мозг завис. Намертво. И вместо заготовленных реплик получилось: — И… эээ… аа?.. — Господи, что же ты непонятливая-то такая! — бабушка поджала губы. — В полицию, говорю, звони! Мозг включился так же самовольно, как до того выключился: — А чего я им скажу-то? На чай приглашу? — Виктория, какой чай! — зашипела бабуля и для пущей убедительности встряхнула меня за плечо. — Скажешь: за дверью грабитель, в квартиру войти хочет… В дверь снова позвонили, сопроводив звонок продолжительным стуком. — Ах, имейте терпение! — по привычке навесив сладенькую улыбочку, проорала бабушка. Затем смерила меня испепеляющим взглядом — как же, такая — сякая, не сумела сразу мысли прочитать! Хорошо, бабка не ведьма, а то б точно меня подпалила — и плакали тогда шикарные длинные косы, а заодно ресницы и брови. И только после этого сама схватилась за трубку. Из — за стены доносилось только: — Алло! Да не могу я громче! — ну да, куда уж громче, и так шёпот формата театрального, когда на весь зал слышно. — Романова Светлана, проживаю по адресу… да — да, грабитель возле двери, а может, террорист какой… нет, никого не убили… Это как это — сами разбирайтесь?! Вы меня очень разочаровали, молодой человек! Ну понятно. Наша доблестная полиция всё никак не может забыть милое бабулино хобби: вызывать ментовку с любого чиха. У соседей ругаются — полиция! Во дворе алкоголики сидят — полиция! Молодёжь в четыре утра на скамейке целуется… ну, вы поняли. Кстати, «Скорая» к нам обычно тоже не торопится. При всё своём мнимом барстве, Светлана Николаевна задолбала всех, включая зоомагазин по соседству. А я что? А я, замотанная в одеяло, прильнула к глазку. Боялась, конечно, увидеть того черноглазого — куда без этого! Мне и во сне, и наяву этого чудика хватило. Вместо этого за дверью обнаружился всклокоченный мужик, похожий на сисадмина из анекдотов. Ну, знаете, такого, который грязный, бородатый и в свитере с оленями. А может, он тоже нечисть какая — ну, вроде лешего, только посовременнее, замаскированный, так сказать? Звякнуть Светозару? Ага, чтобы потом Стелла ржала — мол, при малейшей опасности за старших прячется, какая из неё ведьма! Бабушка наконец-то бросила трубку. Никак, закончила лекцию на тему продажных ментов и волков позорных? Ох, не к добру: сейчас как возьмёт, как на меня переключится… Но вместо этого Светлана Николаевна царственно задрала подбородок и снова натянула фальшивую улыбочку: — Открываю — открываю! — и к дверям. Нет, что, правда откроет?! А может, мне силу свою ещё разочек материализовать, если вдруг опасность какая, да и… Блин, Вика, ты сегодня генератор великолепных идей! Вот явятся менты, или ещё кто, и объясняй им потом, откуда у тебя остро заточенная железяка, чай, пометочку «сувенирная продукция» моё воображение не предусмотрело. А ну как мужик вообще без всякой мистики, сейчас дверь откроем — и заявит: «А вы верите в Бога?» или там «Плановая проверка, счётчики меняем?», то бишь, окажется обыкновенным мошенником? А я его стилетом. Фигово так получится. Баба Света приоткрыла дверь — и тотчас с площадки послышался скрипучий вопль: — А ну стоять! Не двигаться, руки за голову! Первая мысль — дозвалась — таки бабуля до ментуры! Вторая — а, нет, кося. Не участковый явился и не омоновцы с автоматами, а всего-то дед Егор с трофейным ружьём. Дед Егор всем говорит, мол, будто бы он ветеран, войну прошёл, да только врёт всё: он только в сорок седьмом родился. Но так уж вышло — родился героем, да каким! Таким, что все нерастраченные геройства пустил не по назначению. Ружьё он у одного агрессивного дачника отбил, да так при себе и придержал, но всем говорит, что это ему сослуживцы подарили. Ага, те самые стройбатовцы. — А я что?.. — стушевался сисадминистый мужик, и глаза сделал такие несчастные — прям щеночек побитый. Но руки за голову заложил — мало ли, пальнёт ещё! На деде не написано, что он безобидней тушканчика. — Ишь, распоясались! Средь бела дня! Думал, ирод чеченский, времена изменились, не поможет никто, одинокой-то бабе с ребёнком! Это он про бабушку и про меня, если что. — Вы меня, пожалуйста, с чеченцами-то не мешайте, — мужик, очевидно, пришёл в себя, вот и попёрла из него интеллигенция. — Я не к вам пришёл, а к Светлане Николаевне Романовой. Это же вы? Не, не похож на грабителя — разве что сейчас начнёт стандартный развод на брошюрки с пылесосами. Дед Егор покрепче за ружьё схватился и гаркнул: — Знаем мы таких, всех из себя! Квартиры обворовываете, аэропорты с вокзалами подрываете! Тем временем сисадминистый мужик наконец-то заметил непрезентабельную меня — ну извините, что в пижаме и с Руськой на штанине! И тотчас побелел везде, где не скрывали спутанные волосы и борода, руки раскинул и пробормотал: — Ёжик, ты?.. А у меня челюсть отвисла. И вспомнилось как-то: совсем маленькая я, в углу сижу, хнычу. Бабуля тогда меня первый раз подстригла. Ну, как подстригла: взяла бритву, и гудбай, кудряшки, здравствуй, лысинка. Торчал только едва заметный пушок, как от плесени, и на меня все соседи говорили: «Ой, какой хорошенький мальчик!» и прочую байду, от которой реветь хотелось ещё сильнее. Вдобавок, случилась на радостях ветрянка. Вот и сидела я — вся в зелёнке и лысая. — А тут у нас кто? — засмеялся над головой мелкой меня почти забытый голос, и большая ладонь погладила по бритой голове. — А тут у нас зелёный ёжик! Ух, колючий! Бабушка и я смотрели на мужика, а тот, вздохнув, опёрся на стену и проговорил: — Мам, ты чего, Алёшку своего не признала? Вернулся я!

Видели когда-нибудь эти сцены из российских сериалов, где все сидят за столом на крохотной кухоньке, жуют и всей семьёй думают о вечном? Именно так сейчас выглядела наша кухня: за стеной трендит телик, причём почему-то о войне, свистит с горя поставленный ещё раз кипятиться чайник, а за столом сидят и надуваются чаем. Вернее, я надуваюсь, Алёшка — ну не могу я его папой называть, хоть убейте! — сидит и из чашки воздух хлещет, говорить, наверное, не хочет. И бабушка тоже не хочет — вцепилась в Руську и теребит, как плюшевую, даром что та уже царапается. Папа. А как это вообще — папа? Ну, помню пару милых сцен из детства — вроде той, про ёжика. И то неясно — это я вспоминаю, или просто когда-то выдумала? Была ж у меня в детстве развлекуха — на рекламу залипать. Все ругаются, мол, такое кино интересное или выпуск новостей важный, а мелкая я сижу — и думаю: вот как оно бывает! И мамы встречаются такие, которые с утра завтрак готовят, и папы, которые в зоопарк детей водят. А ещё бывают сёстры, братья, а бабушки все пухленькие и в платочках — короче, там имелось всё, что нужно для счастья и чего нашей семейке никогда не хватало. Может, я сейчас не папу вспоминаю, а такую вот рекламу. Звякнула о блюдечко чашка, и тут же вырвалась на свободу Руська. Правильно, правильно, мотай удочки — сказала бы я раньше, но сейчас вскочила и сделала озабоченное лицо. Вот как скажу «Ой, кошечка волнуется!», как побегу за ней — и смотаюсь в Тибет, да хоть в Антарктиду — там, поди, теплее, чем сейчас у нас на кухне… Сказать я не успела, потому что бабушка, когда гладить стало некого, мигом заговорила: — Откуда мне знать, что вы действительно тот, за кого себя выдаёте? У вас есть документы, в конце концов? В этом вся баба Света. Казалось бы, читает сопливые книжки, ревёт над сериалами. Будь это какое-нибудь кино, она бы уже давно нашла, я не знаю, родимое пятно какое-нибудь приметное, залилась бы слезами, бросилась обнимать блудного сына, как в каком-нибудь «Жди меня». Вот когда я пожалела, что кино и реальность не сильно похожи. — Мама, да ты что! — выпучил глаза Алёшка, но бабулю это не убедило: встала из — за стола, нахмурилась, губы поджала: — Мой сын пропал без вести много лет назад. Кто вы, я не знаю, но подозреваю, что с ним вы не имеете ничего общего. Такое лицо сразу у сисадминистого мужика стало — потерянное — потерянное. А ты чего думал — припрёшься вот так в незнакомый дом, и тебя сразу обнимать — целовать, даром, что чужой, мол, и такой сойдёт?.. Не, чего-то не сходится. — Ба, он же про ёжика знает. — Вырастила на свою голову! Про ёжика знает! — задохнулась возмущением баба Света. — Да даже если знает — что с того-то?! Нет у меня сына! Что помер, что семью бросил — всё одно. Олька-то, хоть девка та ещё, а жена ему была! — Оля! — и позеленел. — А как она? Где? — А тебе-то что за печаль? — бабуля ткнула его окольцованным пальцем в грудь. — Поживиться думал? Вон пошёл! Нет у нас ничего! Я внимательно смотрела на новоявленного папу — сбежит, нет? Если вор или мошенник-точно убежит: больно надо ему со скандальной бабкой связываться! А всё — таки про ёжика знает. Откуда?.. Алёшка не сбежал. Вместо этого он ухватил бабушку за палец, крепко так, и закричал: — Кольцо-то! Помнишь, как мы ювелира? Отец мой, царствие ему небесное, рубин принёс — здоровущий! — а ювелир прикарманил, стекляшку вставил. Я ему по морде, меня в милицию… помнишь, мам? А ведь вернул, рубин-то! Тут и бабушка позеленела, ахнула, за сердце схватилась… Помрёт ещё! Нет, даже в обморок не упала — выдохнула, выпрямилась, и с ровной — ровной спиной принялась считать капли валерьянки. Кап — кап — кап… — И про ёжика знает, — само собой вырвалось. Никогда в жизни меня не клинило так конкретно, а тут — раз! — заело. Бабушка залпом выдула стакан и заговорила — тихо, но как-то угрожающе: — Да где ж ты шлялся, ирод?.. Лет-то сколько… Семью бросил! И говоришь как — чистая деревня! Такой интеллигентный мальчик был… — Так там и был — в деревне, — Алёшка вскинул руки, и вовремя: баба Света забыла на время о мнимом княжеском происхождении и ухватилась за скалку. Зачем ухватилась? Ну, явно не пирожков на радостях напечь. Я тоже на всякий случай пригнулась — мало ли? Ведьма ведьмой, а скалкой по голове — больно. — Тогда как вышло-то?! — новоявленный папа уже не говорил — кричал, видно, чтоб не побили. — Я только вышел, а мне с работы: мол, в Подмосковье, к клиенту, срочно, а то уволят к чертям. Тут имя-то своё забудешь, не только домой позвонить! А там, под Москвой, меня, говорят, машина сбила. Я сам-то не помню — очухался в доме в деревенском, а бабка, полуглухая какая-то, меня Ванечкой кликала. А мне что? Ванечка так Ванечка. Не поверите, вообще ничего в голове, чисто туман. Это я потом уже узнал — сын у неё был, в город подался, а мы похожи чем-то. И соседи её болтали — мол, Ванечка тот самый вернулся. И главное, так сошлось-то всё! Дрова колоть не умею, за скотиной ухаживать — так в городе жил, серьёзным человеком был, а как деревенские живут — позабыл. Так и жил, иногда казалось даже — вспоминать что-то начинаю! Скажут — в детстве с этим вот дружили, и мне как будто вспоминается — да, правда, было такое! В Москву ездил — меня ж Евдокия, ну, зовут так ту старушку, отправляла иногда. А я слушала, а голова кружилась. Это как так получается?! Папа, значит, все эти годы жил где-то там, совсем недалеко, только руку протяни? А милиция как же? Хотя и дураку ясно — они тело искали, а не Алексея Романова. Да и пришли бы они в деревенский дом к этой Евдокии, и что? Сказали бы им — обознались, это Ванечка. Небось и документы ему бабулька новые добыла. — Хорошо тебе было? Так зачем вернулся-то?! — и брови хмурит. Ну даёт бабка! От сына десять лет ни слуху ни духу, вроде как умер, могила даже имеется — и вдруг вернулся! А она — зачем?! — Так я и говорю: Евдокия, бабка, померла. Ну и приехал с Москвы её Ванечка-тот ещё фрукт, я вам скажу! Скандал закатил — мол, обманщик, самозванец, наследство заграбастать хотел! Я стою, и думаю — что за оказия? А тут — телефон у него. Трубку берёт, а она зелёная такая, блестящая, и наклейка в виде ёжика. Он ругаться, оправдываться — мол, у дочки одолжил, телефон потерял, и тут у меня как щёлкнет! Всё вспомнил: и имя, и адрес… Думал — с ума сойду! Не поверите — в окно выскочил, в чём был, и на Москву: денег, слава Богу, прихватил… Боялся — вдруг съехали, вдруг случилось чего?.. А нет, вот они вы, на месте… Оли только нет. Она на работе, да?.. — и грустно так смотрит, что не по себе прямо стало. А бабе Свете что? Она у нас терминатор — железная: — Замуж твоя Оля выскочила, недолго горевала! В Берлине теперь кукует. Думал, тебя, дурака, всю жизнь оплакивать будет? — бабушка всё ещё ворчала, но уже скорее по инерции: уж я‑то знаю. Она, когда по — настоящему бесится, скалку ни в жизнь не опустит. Папа — само слово даже странное! — глаза опустил и пробормотал: — Бедная Оля! Морока-то ей какая… Документы переделывать, со мной разводиться… Это ж и мне надо будет паспорт добывать… И тут я почему-то поверила — и правда папа, не врёт. Воспоминания, они, конечно, не самое надёжное свидетельство. Но мне почему-то всегда казалось: именно такой у меня папа был, о других в первую очередь думал, не о себе. Он же маму любил, это точно, и вот сейчас всё вспомнил, как будто десяти лет не было. Ужас это, наверное! А бабушка смотрела, пристально и холодно, как будто не сын вернулся, а алкаш из соседнего подъезда на водку просит. Алёшка тяжело вздохнул и встал из — за стола: — Эх, и чего ехал — не пойму! Вы меня, дурака, простите. У вас тут жизнь своя, налаженная, и тут я. Поеду, может, приютит кто… Он направился к дверям, а баба Света сидела и смотрела в спину, будто дырку в ней сверлила. И молчит, главное! Телевизор только за стеной слышно — теперь там попсовая певичка завывает. А я закричала одинокой спине: — Пап, не уходи! То есть это только я так подумала, что закричу. А на самом деле совсем тихо вышло, но он услышал. И я сама не поняла, как меня крепко — крепко обняли, и плевать, что ткнули носом в не очень чистый свитер и колючую бороду: — Ёжик мой, — голос такой, будто плачет, и будь он менее бородатым, сверху, наверное, капало бы. А так слезинки терялись где-то в бороде. — Ёжик, да куда ж я от вас денусь-то?.. Он и бабушку в охапку сграбастал, хоть она всё так же молчала. И вот тогда я впервые в жизни разревелась не оттого, что стало плохо или больно. Точно всё — как в сериале. Или в телепередаче.

Живи я в нормальной семье, возвращение «блудного папы», конечно, превратилось бы в сплошной праздник — минимум на неделю — две. Какие там дела, какая школа! Одна записка — семейные обстоятельства, и гуляй себе! Но бабушка и тут подпортила кайф — будто только ко мне пропавший без вести вернулся, а что он ей сын, так то без разницы. Сказала — папе сейчас, высунув язык, придётся бегать за бумажками: нельзя ж беспаспортным жить! А школа что? Школу никто не отменял. Всю дорогу к родному учебному заведению я думала — а как же колдовские дела? Останавливалась, понимаешь, оглядывалась — вдруг в спину Маланья или Светозар смотрят? Или этот черноглазый опять меня преследует? Но ни на пороге соседней квартиры, ни на перекрёстке, ни в школьном дворе не мелькнуло в толпе знакомых лиц. Только один раз показалось, что вижу Стеллу; потом сообразила — не, не показалось, просто её фотку на рекламный щит влепили. Разумеется, я опоздала. Когда я, прикинувшись человеком — невидимкой, попыталась проскользнуть на своё место, тут же послышался притворно — удивлённый шёпот: — Ой, Вика! Ты почему так поздно? Инна Фёдоровна, запишите, пожалуйста, что Вика пришла! — а это уже не шёпотом, а во всю Ивановскую. Выдрать бы язык Катеньке, или, на худой конец, к нёбу приклеить, чтоб не болтала. Правда, в этот раз подлиза просчиталась: информатичка — тётка спокойная, наверное, поэтому у неё одной во всей школе нет подпольной клички. На замечание она лишь рассеянно покачала головой, записала что-то в журнале и снова отвернулась к доске. — Да вы чё? Она княгиня, ей и опоздать можно! — фыркнуло с задней парты. Ну, конечно, Костян, давно не виделись. Я обернулась — и он заткнулся, даже, кажется, втянул в плечи бритую голову. Правильно. Меня теперь бояться надо! Конечно, Инну Фёдоровну никто не слушал. Она там объясняет, что за зверь такой — «Блокнот», и как в нём печатать. Даже жалко её — работает, бедная, по доисторической программе, понятия не имеет, что дети сейчас другие, в компах получше неё секут. Задание на урок тоже оказалось легче лёгкого — перепечатать какой-то там кусок книжки. Я вас умоляю…

— … Конечно, фрагмент достаточно объёмный, но высокая скорость печати — очень полезный навык… Копировать — вставить, абзацы проставить… Абра — кадабра! Компьютерная магия. Скучно даже. Пару минут я для вида постучала по клавишам, затем быстренько подтёрла набитый набор буковок и отрапортовала: — Инна Фёдоровна, я всё! — Это как — всё?! — переполошилась информатичка, но почти сразу успокоилась. А что? Вон, текст на экране, всё в лучшем виде. А что не вручную, пальчиками перебито — так это простите. Буду я ещё на всякую ерунду время тратить. — Молодец, Романова! Пять, безусловно пять… ты только посиди тихо, хорошо? Не мешай никому! А зачем мешать? Я лучше в инет залезу, благо, давненько меня там не стояло. Здравствуй, родной и любимый сайт! Нет, видео смотреть не буду, только сообщения проверю. Ну, конечно. «NatyVamp: Ты где? Померла, что ли?» «Kelpy: Рогнеда, ау!» «Agent007: Тебя инопланетяне спёрли? Х)» И ещё с полсотни такой же бессмыслицы. Ежу ж понятно — если человек в оффлайне, то и не ответит, хоть выше головы сообщениями завали. И почему сразу — «померла», «инопланетяне»… У человека, может, жизнь начала налаживаться, и ему не до всякой там форумной болтовни. Что бы им всем ответить… Громыхнула дверь кабинета, и я мигом свернула окно: мало ли, кто там явился! Вдруг директор — а я по сомнительным сайтам гуляю, и вообще, не похожа на пионерку. Нет — нет, вам показалось, Вика — приличная девочка, вон, задание делает… На всякий оглянулась: ну, почти угадала. В дверях маячила мадам Гитлер с выпученными лягушачьими глазами. — Вы меня, Инна Фёдоровна, извините! — и подвинула информатичку, как будто та не человек вовсе, а кактус в горшке. — Важное объявление! Завтра после уроков состоится репетиция! Слова повторить, костюмы подготовить! Вот же ёжики… Костюм! А, ладно, спектакль же школьный, чего заморачиваться. Свистну у бабули какое-нибудь платье, бижутерки на пальцы понацепляю — вылитая баба Света буду! Ведь так же, наверное, выглядят все мерзкие тётки, мешающие жить. — А мне чего надеть?! — простонал Костян, сообразив, что ему тоже костюм клепать своими руками, да ещё и за одну сегодняшнюю ночь. — А тебе и костюма не надо: и так пень пнём! — выкрикнул кто-то из девчонок. Разумеется, все дружно захихикали. А чего смеяться? Шуточка — очевидней некуда, прям как торт в лицо. И вообще, разве может быть смешной констатация факта? — Р-разговорчики! — не оценила юмора и мадам Гитлер. — Всё очень серьёзно! Чтобы завтра — никаких хаханек! Чтобы все — как настоящие артисты, иначе от двоек не продохнёте! Ясно выражаюсь?! Да ясно, ясно, яснее некуда, слюнями только прекрати брызгать! Я отвернулась к окну: школа — она ж как трясина. Затягивает себе, затягивает, и уже кажется, что фигли ты от неё отделаешься; повезёт выбраться — всё равно будешь по уши в грязи. Какое там волшебство, если приходится штаны просиживать за самыми бесполезными в мире делами! Я, может, вообще не хочу больше в школу ходить. Интересно, можно ли себе справку наколдовать — скажем, что ногу сломала, чтобы наверняка? А если на улице кого случайно встретишь, так тоже заколдовать, чтоб не рассказал никому. В конце концов, разве в обмен на всякие ужасы вроде дрём на окнах не положена пара грамчиков радости? И тут за окном, во дворе, я увидела Светозара. Он вскинул голову, поймав мой взгляд, и махнул рукой, подзывая к себе. Конечно, я схватила рюкзак и выбежала из класса, едва не сшибив мадам Гитлер. Учёба, учёба, да зачем она вообще нужна?! Может, я вообще себе знания наколдую и самой умной стану, умнее учителей. Надо только разобраться, как это делается. — Виктория! Куда?! Не пройти бы вам лесом, неуважаемая? Какая учёба, когда тут такие дела творятся!

Мне всегда было интересно: для чего в школах охранники? Чтоб школьники курить не бегали? Так бегают, просто через заднюю дверь, которая почему-то не охраняется. Чтобы от террористов и прочего защищать? Ага, так и вижу нашего Юрика, который, как от мух, отмахивается от террористов скрученной газетой с кроссвордами. Вот и напрашивается вывод: охранники у нас — декорация. Хоть бы выход загородил пузом, когда я убегала, что ли! Светозар ходил туда — сюда вдоль стены, а увидев запыхавшуюся меня, лишь коротко кивнул, как будто мы договаривались о встрече заранее. Так, надо не тормозить, сказать чего-нибудь умное. Чтоб аккуратненько так, не в лоб, выведать всё про черноглазого, и разузнать, почему во сне Маланья в сову превращалась, и вообще… — А злые колдуны — они вообще какие? Блин, молодец. Умнее было б только загуглить — а чего, в книжках и кино помогает. — Ты имеешь в виду — как отличить тёмного колдуна от светлого? — Светозар пожал плечами. — Это целая наука. Скажу только, что внешность тут — не помощница. Те, кто одеваются в чёрное, обвешиваются серебром и таскают с собой пауков и чёрных кошек — это не колдуны даже, так, притворщики. А почему ты спрашиваешь? Ой — ой — ой… Ненавижу, когда меня взглядом сверлят — аж мурашки по коже. Так и хочется иголки во все стороны выставить. А что? Быть ёжиком — так по полной программе. — Да так, снился мне тут один, чушь какую-то нёс, — главное — как-нибудь небрежно это сказать, без страха, а то решат ещё, что я слабачка. — Вроде это тот тип был, ну, который нас с Маланьей чуть не того… грузовиком. Светозар нахмурился: — Слабость — это не такой порок, как ты думаешь. Врагов нельзя недооценивать. Блин. — Но вообще-то я не за этим. Пойдём. Не, загадочность — это, конечно, здорово и тому подобное… Наверное, следовало бы молчать. Ну, хотя бы потому, что как-то слабо верится, что уверенная в себе колдунья стала бы трепать языком. Слабость — не порок, говорит? Ну — ну. Будем надеяться — болтливость тоже. — Куда идём-то? И зачем? И почему посреди дня, в школе потом проблемы будут, и всё тако… Да, подавилась языком. Вы б тоже подавились, если бы секунду назад стояли в знакомом школьном дворе, где асфальта не видно под окурками и плевками, а сейчас — среди шумной улицы. Откуда-то доносится музыка вперемешку с объявлениями, перекрикивают друг друга торговцы картинами, волшебным компотом и котятами. Хоть по — русски кричат — на том спасибо. А то со Светозара сталось бы перекинуть нас на другой конец света. И вот почему я нисколько не удивлена?.. Ну ладно, вру. Удивлена. — На колесе обозрения. Наверху. А, то есть тут ещё где-то и колесо обозрения есть! Я огляделась — вот же, прямо за парковкой. Конечно, забавно — кому могло бы вздуматься кататься в такую погоду? Того и гляди, дождь пойдёт. И ветер жуткий. Стоило подумать о ветре — и взгляд уловил тёмное пятно, расплывшееся на одной из верхних кабинок. Да не пятно вовсе — старик с длинной, косматой бородищей и торчащими во все стороны лохмами. Повис, будто на присосках, и только рваный балахон по ветру развевается. Я хотела испугаться, покосилась на Светозара и не смогла. Не, всё логично. Раз есть дрёмы — пенсионерки, должны ж быть и пенсионеры. — Не скрывается даже, — и усмехнулся. — Дело срочное. Прости уж, что оторвал от учёбы. Не думал, что для тебя это настолько важно. Издевается? Нет, вроде и не думал смеяться. И лицо уже почти серьёзное. — А это кто вообще? Вместо ответа — очередное пожимание плечами. Ясно, пояснений не будет. Как только я с этим почти смирилась, прозвучало невозмутимое: — Дух один. Такие, как он, подпитываются страхом. Конкретно этот, например, призывает ветер, чтобы раскачивать кабинки. — Так же и выпасть можно! — и только потом, присмотревшись, я заметила — кабинки полностью закрытые, просто стены у них стеклянные, прозрачные. Вот же ёжики. Поздравь себя, Вика, ты сегодня бьёшь рекорды тупости. Светозар не собирался ждать, пока я перестану себя жалеть: схватил за руку и потащил к колесу обозрения. Зацокала языком какая-то встречная бабка, но я не успела разглядеть: бабульку унесла толпа. А ведь, если подумать, мы тут и не особо выделяемся: молодой человек ведёт за руку девушку. Ой. Кажется, я сейчас не вовремя начну краснеть. — Мы поднимемся наверх, — тем временем инструктировал меня Светозар. — Выманим его на себя. И нанесём удар. Не хотела я икать, честно. Само собой вышло. Одно дело — размахивать острыми блестящими штуковинами в знакомой квартире, где уж точно не явится добрый дяденька из полиции и не проводит под белы рученьки до ближайшего КПЗ, подарив бабе Свете шикарную возможность поплакаться об ужасной внучке — уголовнице, мол, и пьёт она, и курит, и вся такая — сякая, но это всё дурная компания виновата, конечно, дурная компания. А другое — в общественном, вроде как, месте. Да ещё из кабинки высовываться — на такой-то высоте! И как я вообще это сделаю, если кабинка застеклённая? Ах да, магия же… — Я высоты боюсь. Серьёзно, ждала любого ответа. Кроме невозмутимого: — Прости, но это необходимо. Я уже говорил — оно питается страхом. Поэтому нужен кто-то, кто поможет его выманить. И деликатно так — вроде приманкой не назвали, а всё равно жутко. А то дедок этот, по методу волка из «Трёх поросят», дунет, плюнет… Некстати вспомнился анекдот про мокрое пятно, которое легче было закрасить, чем отскрести. — Ты готова? Соберись, Вика! Тут на тебя надеются. — Я постараюсь. И в самом деле пошла.

Высоты, так уж получилось, я боялась с детства, а если ещё точнее — с младшей школы. А виноват во всём магазинчик с деньгами — листиками и пожарная лестница. У нас тогда, в лучших традициях девяностых, разгорелся спор за территорию: в магазин одновременно играли две кучки мелкоты, и одна из них облюбовала крыльцо чёрного хода. Прямо над ним, на уровне этажа так третьего, была маленькая площадка с полом — решёткой; единственным путём наверх оказалась пресловутая лестница. Учителя — а дело было на прогулке в школьном дворе — благополучно курили бамбук. Именно поэтому я оказалась наверху, таща в охапке поганки и прочую дрянь — а что ещё будут покупать за листики?! Думаете, дальше была страшная кровавая история, в ходе которой я или ещё кто-то навернулся с лестницы, учителей поувольняли, а школу закрыли? Нет, всё было куда прозаичнее. Просто закружилась голова, я не смогла слезть, и снимали меня потом всей школой. В основном — на фотоаппараты и видеокамеры. Не правда ли, офигенно весело, когда ржут над тем, как тебе страшно? И вот теперь подсознание искало пути свалить куда подальше от аттракционов. В особенности — от этой здоровой крутящейся бандуры с хлипкими, раскачивающимися от малейшего ветра кабинками. Нашло ведь, скотина. Почти у самой кассы. — У меня денег нет. — Они нам не нужны, — пожав плечами, Светозар потащил меня к кабинке, не удосужившись купить билет. Почему-то нас никто не остановил: наоборот, к кабинкам проводили. Только я хотела сесть в одну из них, как работник парка покачал головой: — Не, не в эту! В следующую. — А чего вдруг? — спросила я. И тут же пожалела. — Для равновесия. А то перегрузим, и опять застрянет, как на той неделе… Застрянет. Пресвятые ёжики, что может быть хуже — застрять на высоте, в проклятой раскачивающейся стеклянной коробке?! — Спасибо за предупреждение, — Светозар улыбнулся и подтолкнул меня к дверце кабинки. Естественно, пришлось заходить. Нет, не получается из меня героиня, хоть тресни — страшно! А может, оно и к лучшему. Говорили же мне-тот дедок жуткий на страх выползает. — У нас же даже билета нет, — просто хотелось сменить тему. — Не волнуйся. Мы ведь не ради развлечения это делаем, а чтобы помочь. Бьюсь об заклад, неделю назад колесо сломалось не случайно. Дышать, надо просто дышать, вдох — выдох. Не обращать внимания, что дрогнувшая кабинка тронулась, что всё дальше, дальше земля. Вы боялись когда-нибудь до такой степени, что не могли пошевелиться? Я вот не могла даже отойти от края. Стояла, как вмороженная в ледяную глыбу. Слышала только из — за плеча: — Надеюсь, он быстро обратит на нас внимание. Не хотелось бы задерживаться. Задерживаться. То есть, мы можем остаться здесь, в крутящейся адской машинке, не на один круг, а гораздо дольше?! Мамочки! Я обхватила себя руками и зажмурилась — не видеть, не видеть, как земля норовит раствориться в тумане, а облака настолько близко, что, кажется, проплывают мимо. Не хочу, не хочу, не хочу… — Он здесь! Ты готова? Пришлось открыть глаза — и нос к носу столкнуться с дедом с пепельной бородой и такими же космами. В густой бородище терялись маленькие серые глазки. И морщины у него — как нарисованные, больно глубокие. Всё лицо — кукольное больше, преувеличенное. Похожие рожицы мелкота лепит из пластилина. И не страшно почему-то. Совсем. Вернее, было не страшно. Пока не подул ветер, вздыбивший волосы. Стеклянная стена исчезла. Надо было материализовывать силу, и всё такое. Как с дрёмой. Или ещё чего в том же духе. Да хоть бы просто сделать шаг назад, заманивая дух в глубину кабинки. А я? Я просто заорала. Даже попыталась заорать — так лучше. Это я так то ли хриплю, то ли пищу, что ли?! Сжать — разжать пальцы, успокоиться, сосредоточится… Но стилет не появлялся, а пепельные космы обвивались вокруг рук, ног — и не волосы это вовсе, а вихревые потоки, давят, давят… Я же упаду! Но я повисла — над маленькими — маленькими домами и каруселями, над людьми размером с таракана; меня крепко держали поперёк живота, пока уродливый старик, чьи космы безвольно обвисли, летел вниз, подбитый стрелой. На полпути его тело рассыпалось пылью и разлетелось по ветру, а стрела, прежде чем достигнуть земли, разбилась на крохотные, переливающиеся осколки. Снова слышались звуки, далёкие голоса и гудки машин. Пытаясь отдышаться, я повернула голову: в соседней кабинке прилипла к стеклу какая-то бабка, держащая на коленях толстого маленького внука. Кажется, даже кулаком погрозила. А потом я сообразила, как мы со Светозаром выглядим со стороны, и щёки тотчас вспыхнули. — Не бойся. Я не дал бы тебе упасть. Как объяснить, что не привыкла, ну вот вообще, надеяться на других?! Может, он прочитает мысли — и поймёт. Они же все, похоже, это умеют. Кроме Стеллы. Она вообще мало смахивает на ведьму. Лоб упёрся в стекло: стена снова появилась. И только теперь Светозар разжал руки. Рёбра всё ещё немного ныли. — Извини. По — другому его было не выманить, а с земли я бы не достал. Отдышись, наконец! Покажи, что ты в порядке. Дай голос. — Я понимаю. Это… это было необходимо. — и улыбочку, улыбочку… Светозар тем временем невозмутимо стряхнул с рук и плеч серебряные искры от исчезнувшего лука и колчана: — Я уже говорил, помнишь? Не пытайся казаться сильнее, чем ты есть. Вот, кстати. Это тебе. На протянутом тонком шнурке покачивался плоский кулон из слегка поблескивающего камня. Спокойно, спокойно. Не надо показывать, что тебе не каждый день что-то дарят. Особенно — украшения. — Это оберег. Носи его постоянно, и никто не сможет пробиться в твои сны. Интересно, почему я постоянно так глупо улыбаюсь?! Я же теперь почти красивая. Красивым девушкам не положено так себя вести. Тем временем колесо наконец-то завершило круг; стали различимыми лица стоящих у ограды и кассы людей. Одно из лиц — маленькая девочка с воздушным шариком — смотрело прямо на меня. Малышка улыбнулась и что-то сказала. Жизнь продолжалась. Сжав крепче в кулаке прохладный камень, я помахала ей рукой.

Я много читала книжек про волшебников и ведьм. Какие-то были забавными и интересными, какие-то — не особо, но почти везде торжественно провозглашалось одно: тот, кто обладает магической силой, обязательно должен её скрывать и жить скучнейшей жизнью по всем шаблонам. Ой — ой — ой, как бы не спалиться, равновесие и прочая туфта. А в чём проблема-то? Ну узнают люди, что есть магия, что тогда, небо на землю шлёпнется? И так, куда ни плюнь, попадёшь то в чёрного колдуна, то в гадалку. Или они так, прикидываются, а настоящие ведьмы шифруются? А, шут их разберёт, в самом деле. Но школа-то мне теперь зачем?! Остановившись, я прислушалась к доносящимся из — за двери голосам: репетицию, кажется, начали без меня. Ну, опоздала, ну, с кем не бывает! Виновата я, что ли, что и думать забыла и про репетицию, и про долбанный костюм! — Константин! Это что ещё такое, я спрашиваю?! — мадам Гитлер было не до меня: сначала надо разорвать одну жертву, а там и до второй руки дойдут. Так — так, какой же нынче повод для визга? А, понятно. Все в костюмах: Леська — в ярком платье и с косичками из мочалки, Генка в нелепом тулупе и с кое — как прицепленной бородой, Сашок с воткнутыми в волосы ветками. А Костян стоит, глаза прячет и тайком лыбится: никакого костюма, только на груди табличка с надписью «Представьте, что я пень». — Мария Валентиновна! — я согнулась пополам — ну Костян! Прям оскорблённая невинность! — Вы в театре когда в последний раз были? Кажется, мадам Гитлер здорово подвисла. А пенёк увлёкся и давай шпарить: — Сейчас просто костюмы никто не делает — это скучно и предсказуемо! Недавно мы с родителями на спектакль ходили, так там актёры вообще без костюмов были! — Это чё — голые, что ли? — тут заржал уже Генка. — Какой — голые! Одетые. Просто у них на груди таблички были, кто кого играет, чтобы не путаться. Это, как же там говорили — постмодернизм! Современное искусство! Тут, понятно, все уставились на мадам Гитлер — чем закончится? А как обычно: она посинела, покраснела и рявкнула: — Это у актёров — искусство! А у тебя — балбесничество! Чтоб к следующей репетиции костюм был, как положено! Тут выпученные, бешено вращающиеся глаза уставились на меня. Костян, как пройденный этап истории, сразу же отошёл на задний план. Какие там пеньки, когда новый повод поорать нашёлся? — Виктория! Это что ещё такое?! Что — что… халат. Из Таиланда. Бабушкин. А что поделать: бабка то, что сама носит, ни на какие спектакли одалживать не собирается, а скользкую тряпку, которая упорно прикидывается шёлком — это пожалуйста! Перстней мне, конечно, никто не дал. А ещё мне милостиво всучили шерстяной платок, изрядно погрызенный молью, и то потому, что с верхней полки свалился, а убирать влом было. В общем, если хотите представить, как я выглядела, представьте что-то среднее между псевдогейшей из японского ресторана и подъездной бабкой. — У нас русская народная сказка! С душой! Безо всякой этой иностранщины, — и глаза закатила, — В кои-то веки разрешила самим выбирать, и вот — пожалуйста! Что за низкопоклонничество перед Западом?! Вот так, с одного вопля русской труженицы на ниве педагогики, Таиланд официально стал считаться Западом. — Как же так! — Катенька всплеснула руками. Прелестная «русская сиротка» красовалась в белом вечернем платье: ну да, прям натуральнее некуда. У нас в таких бальных шмотках каждая вторая баба Нюра за водой к колодцу ходит. — Вика, ты, наверное, вчера с мальчиком гуляла? — вкрадчиво продолжила Катенька. — Поэтому и костюм такой плохонький нашла, правильно ведь? Мария Валентиновна, не ругайте её, она не специально! Интересно, а можно так наколдовать, чтобы сразу выдрать с корнем язык или там завязать его морским узлом?! Все притихли, прям перекати — поля не хватает. А когда у нас затишье? Правильно, перед бурей. — Романова! Это как понимать?! — гаркнула мадам Гитлер. А уж помада! Ядовито — малиновая, в четыре, наверное, слоя. Может, она валиком красится? Не знаю, как с низкопоклонничеством, русским духом и прочим, но знаю я одну народную мудрость: на сказанное таким тоном лучше не отвечать. Себе дороже. — А он ещё взрослый совсем, ну, с которым она гуляла. Вы не кричите, Мария Валентиновна! — продолжала зудеть наша очаровательная «Машенька», и вся такая невинная, как будто чисто случайно проболталась! Разумеется, о репетиции спектакля никто и не вспоминал: зачем какое-то идиотничество, когда тут шоу покруче намечается! Мадам Гитлер схватилась за сердце: — Вот уж не думала, что доживу до такого! Чтобы в моём классе… Обычно на такое обижаешься. Но в этот раз за ручку с обидой пришла злость. Как же надоело! — Ни с кем я не «гуляла»! Это по делам. — И какие же такие дела у школьницы могут быть со взрослым мужчиной?! — обвинительный перст чуть не ткнулся в глаз. Действительно, какие?! Они не могут интересоваться одним и тем же, и вообще, людей лучше рассовать по разным районам, огороженным забором под напряжением, чтоб в каждом районе сидели только ровесники. Мадам Гитлер оскалилась, как бульдог, и рявкнула: — Посмотрите на неё! Дела у неё, значит! Такие важные, что и уроки побоку, и спектакль! Сразу видно — не воспитывает никто, растёт, шалава, как трава под забором! — Заткнись, жаба размалёванная! И резко кончились все визги и обвинения. Ярко накрашенный, сморщенный рот открывался и закрывался, как у марионетки, которую нелепо подёргивали за ниточки. А внутри вдруг стало так тепло и приятно — не передать! Все они, эти орущие мерзкие тётки, похожи на заводные машинки: катаются по заданному маршруту, а стоит с него снять, перевернуть — и крутят вхолостую колёсами. И тут мадам Гитлер, раскрыв рот ещё шире, оглушительно квакнула. Это только в кино начали бы пялиться на меня с воплями «Наколдовала!» и прочей чушью, а в реале все вылупились на ошизевшую училку. Та, не ограничившись одним кваком, уселась на пол и принялась издавать монотонные клокочущие звуки. — Во даёт, — восхитился Костян, — Совсем ку — ку тётя! — Мария Валентиновна! — Катенька прижала ладошки к щекам, выражая на всякий случай как можно более сильный испуг: мало ли, вдруг потом зачтётся. Остальные посмеивались, глядя, как суровая классная ползает по полу, неловко пытаясь подпрыгнуть. Репетиция, я так понимаю, отменяется. Ну и славненько — хоть погулять можно будет, а там, может, и домой вернусь пораньше. Там теперь хоть есть, с кем поговорить, а то всё Руська, баба Света… За дверью актового зала я наконец-то позволила себе расхохотаться. Жаба, самая натуральная! А может, она и всегда такая была, только квакала чуть поразборчивей. — Слышь, Вик… Леська! И когда только просочилась… Она уже стянула с головы мочальные косички и теперь выглядела почти прилично, не считая сарафана. Пару секунд она переминалась с ноги на ногу, затем спросила: — Ты, это… правда со взрослым парнем встречаешься? А нужна она тебе, правда? Тебе ж посплетничать интересно, ещё немного — и готовая подъездная бабка будешь, самая каноничная. — Встречаюсь, конечно! А ты как думала? Домой я шла в прекраснейшем настроении из возможных. Наверное, впервые в жизни мне смотрели вслед — и смотрели не с брезгливостью, а с пугливым восторгом. Ну, вроде того, как смотрит малолетний недопанк на взрослого мужика с татушкой и бутылкой пива: и хочется так же, и колется. Браво, мадам Гитлер! Получите свою идеальную роль.

— А вы как, давно? Ну, встречаетесь? — Леська даже рот приоткрыла, как будто им слушает, а не ушами. Даже жалко как-то разочаровывать. И потом, кому плохо? Ей — сплетен поновее, чтоб вся школа гудела, а я в кои-то веки знаменитостью побуду. — Давно, конечно! Уже два года почти, — тот, кто думает, что врать сложно, на самом деле просто не умеет. Враньё — оно такое, сложное. Думаете, набрехал — и живи счастливо? Ага, а потом в собственной брехне запутаешься — и кранты. Нет уж, пусть палятся любители, а я, можно сказать, и не лгу совсем: так, лечу на крыльях воображения. И хорошо, видать, получается, раз моя «дочурка» аж провожать меня до дома увязалась. — А как же это так? — Леська остановилась и почесала подбородок, — Он же взрослый! Его ж и посадить могли! Долеталась, блин! Выхода нет, делаем видок поувереннее — и вперёд: — Чего это — посадить? Мне ж не шесть лет и не два годика! Конечно, от бабки моей ныкались — было дело. Она б такую бучу развела — ух! В мученическом взгляде сверкнул проблеск понимания: — А! Ты поэтому и в школе не говорила, да? Чтоб не растрепали? Отлично, опять уши развесила. И это-то чудо планирует в журналисты, как подрастёт, идти! Да с таким талантом на распознание лжи — сразу в ментовку, и чтоб в отдел дознания. Деревья уже не золотые: так, почти лысые, и холодно уже скорее, чем прохладно. А Леська за мной тащится, даже куртку на бегу не застегнула — так спешила. Какие там главные роли, какое телевидение! Тут и без того глазки, как прожекторы, светятся. — Слушай, Вик, — она даже за руку меня тронула и голос понизила, как будто у нас образовалась сама собой общая тайна, — А вы уже… ну, того? — Целовались? А то как же! Ты сама подумай, мы чего, на цветочки два года любоваться будем? Отмахнулась только: — Да нет, это-то понятно… я про другое говорю! Он же взрослый вроде как, и всё такое… Про другое, про другое… Да ё-моё! Вот тут и не знаешь, то ли непонимающей прикинуться, то ли вообще по морде съездить. Конечно, я тут художественно плету всякую ересь, а если б и правда у меня был парень? Чего она ждёт-то? — Лесь, ты с ёлки-то не падай! Он вообще такой, старомодный. Вот как поженимся-тогда только… Он и пообещал: сразу, как восемнадцать мне будет, в загс пойдём. Новая чушь получалась малоправдоподобной, и больше походила на реплику героини из любимых бабушкиных сериалов. Ну, знаете, тех самых, где сюжет продолжается не до логического завершения, а до тех пор, пока кто-то даёт деньги на траву сценаристам. А Леська чего? Леська молчит, губы грызёт. Замуж — оно покруче будет, чем все её выдумки. За художественным враньём мы добрались до моего подъезда. — Ну ладно, до завтра! В школе ещё поболтаем! — надо бы поскорее найти в сумке ключи, чтоб не объясняться, а то начнётся. Да уходи же ты, пиявка недоделанная! Ой, не надо про пиявок. А то и правда превратится. — Вик, а, Вик! — Леська сунулась к подъездной двери, едва не прищемив ею нос. — А с мадам Гитлер — это ты учудила, да? Магия, что ли, какая-нибудь? Я чуть сама об дверь не стукнулась. О парнях трепаться — это одно, а про магию? Светозар же говорил — в школе никому ни слова! А, ладно. Выкрутимся. Глазки посерьёзнее, голос поубедительнее… — Какая магия! Ты ещё скажи, что в Новый Год подарки Дед Мороз приносит или там Санта Клаус. Я гипнозом занимаюсь, а это штука медицинская, её даже психологи используют! Вот так-то. — Ой, а мне что-нибудь покажи! — взвизгнула восторженная Леська, но я наконец-то захлопнула дверь и смогла отдышаться. Правда, стоять пришлось недолго: увидев исчезающую полоску света, я кинулась к отъезжающему лифту. Как выяснилось, иногда лучше подождать. — Ой, Викуся, ты тоже домой идёшь, да? — Катенька заулыбалась белыми, будто фарфоровыми, зубками. — А я вот к Марии Валентиновне в больничку ездила! Она уже почти совсем здоровенькая. Говорят, бывает такое, если сильно переволноваться… Слышала ли она мою болтовню с Леськой? Да как пить дать, слышала! Сейчас ещё и заявится к бабе Свете с докладом. Спецом она за мной следит, что ли? Но я заставила себя улыбнуться: — А я вот думаю, что её в психушку увезут. Ну, или из больницы-то выпустят, но в школу работать — ни — ни. Сегодня она квакает, а завтра штаны на голову напялит и за учениками будет с заточенной указкой гоняться. — Какая ты злая! — Катенька передёрнулась и шагнула к дверям лифта, как будто собиралась сквозь них выйти прямо в шахту, лишь бы только рядом со мной не торчать. Злая? Не — не, я справедливая. — Каждый может заболеть! — неслось мне в спину, даже когда я уже выскочила на своём этаже. Ой — ой — ой, какие мы миленькие! И в больницу к спятившим училкам шляемся, и любовные романы читаем, и юбочки носим — сколько их таких, сахарных и занудных? И эту-то пионерку — героиню мне в пример ставят? Да я лучше на шнурках повешусь! А дома что? Дома — непривычно тихо. Не поймёшь-то ли не к добру, то ли просто все смотались. Только Руська посреди коридора торчит, да так, что не пройдёшь. Куда ни плюнь — попадёшь в жирную пушистую тушку. — Здравствуй, ёжик! — из комнаты показался Алёшка — ну не получалось пока его папой называть, хоть тресни! Хоть он и сбрил жуткую бороду, и сразу стал похож на себя со старых фоток. Он шагнул мне навстречу, протянул руку, как будто хотел погладить по голове — и остановился. Ему, наверное, тоже неловко: он-то меня хнычущей малявкой в зелёнке помнит, а не взрослой девицей… Надо срочно заполнять паузу! Вон, уже даже Руська зашипела — понимает. — Баба Света что, ушла? — Она сказала — в гости пойдёт к одним нужным людям. Они мне, значит, документы помогут побыстрее получить — не хочу я, чтоб вы чего не то подумали. Я ж не камень на шее, я и работать смогу! Неловкий диалог, что сказать. А вы бы о чём говорили, если человека десять лет не видели, а тут он — раз! — и как по волшебству. Или не «как», а взаправду — магия. Проскользнув мимо папы — ещё долго не привыкну — я плюхнулась за комп. Бабушки нет — можно и в инете полазить. Даже интересно: как там, на родном сайте, дела? Сколько мне ещё понасылали ерунды в стиле «Ау, ты где?» Может, рассылку им замутить — «Уехала в Тибет, в монастырь ушла?» Лёгким движением руки одно сообщение удалялось за другим: чего теперь-то их беречь? Если историю переписки не чистить, она точняк когда-нибудь лопнет. Среди однообразных «Куда ты подевалась?» разной степени грамотности вдруг мелькнуло: «Что означает твой ник? Рогнеда Рогволодовна — полоцкая княжна, приблизительная дата рождения — ок. 960 года…» Я нажала «удалить». Заколебали спамеры.

Говорят, есть такие чудики — любят разные не особо приятные запахи. Бензина там, краски — и вроде как без всякой наркомании, просто нравятся, и всё тут. Ещё есть люди, которым в кайф запах дыма. Проблема в том, что мне — конкретной мне — не нравится чуять пресловутый дым, да ещё и посреди ночи. А ещё мне не нравится, совсем не нравится бежать через лес, когда босые ноги леденеют от росы, а об лицо, колени, плечи — да обо всё! — цепляются ветки. Во все стороны толком и не видно ничего: беги, беги, да попробуй, не навернись! Путается под ногами жёсткий подол: не поймёшь, то ли сарафан такой, то ли ночнушка, а то и вовсе — смирительная рубашка. Откуда ещё, как не с психушки, в таком виде мотать? Ветер, ветка, лист в волосы — ауч! Палец отбила! Под ноги смотреть как будто бы и некогда, некогда вообще смотреть. Вот так и несёшься — тело впереди, а мозг где-то сзади, на верёвочке болтается. Бревно, заросли мха, что-то затрещало — ух! Может, там берлога у медведя была, или гнездо у особо злобных шершней. Меня как-то покусали — говорят, от трёх укусов помереть можно, а у меня четыре — и ничего. Болят ноги, болит в груди; интересно, на бегу можно задохнуться? Краснеет лес, трещат, трещат ветки, громко — жуть! И дым уже кругом, в нос лезет, глаза слезятся. Там, за огнём, есть и кое — что пострашнее. И оно гонится за мной. Откуда знаю? Да самой бы кто объяснил! Времени нет думать, вспоминать, размышлять: вон, речка впереди, вроде узкая, а не перескочишь! Пусти меня, пусти, пусти, пусти… У самого берега я взмахнула рукой, оттолкнулась — и прыгнула. Звучит-то красиво, а на деле чего? Там, наверное, метра четыре, а то и все пять, сейчас как окунусь — полетит тина во все стороны. Ведь не мечтать же, чтоб из лопаток выросли крылья? С физикой-то у меня, конечно, не очень, но что-то подсказывает: воспарить, особенно в лесу, где куча — куча — куча внезапных камней и веток, и птице-то не алё. А что делать? Вода, она хоть немного пожар остановит, а там, глядишь, и укроюсь где-то… Укроюсь — от кого? Под ногами вместо воды заскользила твёрдая поверхность: обледенело, за секунду, а то и меньше! Удержаться бы на ногах — куда там! Так и проехалась, как пингвинчик, на животе, коленки ободрала. Трещит, трещит за спиной: хорошо хоть, не прямо подо мной! А то провалюсь, и кто доставать будет? Да от кого ж я спасаюсь-то, ё-моё?! Всё. Уже ни от кого. Хотя бы потому, что спасаться, когда и вдохнуть-то уже не можешь, вообще проблематично. А всё же страшно, страшно, да так странно страшно — как будто не мне. В смысле, бывало у вас это чувство, словно вы — вообще не вы? Какая-то другая девчонка, и это она сейчас ногти ломает, залезая на крутой берег, в нору под корнями плакучей ивы. Она-то знает, кто за ней бежит, и лес этот знает, как никто другой. Да только она — кто угодно, но не Виктория Романова, и воспоминания у нас разные. Вспоминай, вспоминай, вспоминай! Всё кругом настоящее, даже слишком: сверкает, сверкает над лесом огненное зарево, и слышны в отдалении крики. А может, она не одна бежала, девчонка эта? Чего тогда в нору забилась, нет бы передохнуть — и дальше, пока снова не вышибет дыхание, пока ноги не переломает, сверзившись в какой-нибудь овраг. А она — я — сидит, скрючившись, в грязи, нюхает речной ил, боится, так, что сердце в ушах колотится — и ждёт. Ждёт кого-то. Я нахмурилась, схватилась за голову, даром, что пятки тут же заскользили по мокрой грязи — вспомнить бы, вспомнить хоть что-то! Ведь есть же в голове запчасти от воспоминаний — как кусочки от мозаики, мелкие — мелкие. Я и в детстве-то мозаику не любила: как засадят за неё с речитативом, мол, нервы успокаивает, так и не выпустят. Успокаивает, как же! Потеряешь одну деталь — и всё, прощайте, нервы, подчистую! Девушка в белом — лес — огонь — ручей — мужская фигура без лица… Сердце одурело заколотилось, да ещё немного закололо: то ли бежала слишком быстро, то ли всё чувства виноваты. Чувства? Ага, странные такие. Представьте, что вы училке на стул кнопку сунули, а за неё не виноватого одноклассника ругают, хорошего, в общем-то, ненадоедливого, из школы отчислить грозят, все дела. Уже сама кричишь, что это ты виновата, а не слушают, отмахиваются, говорят, дружка выгораживаешь. Представили? А теперь умножьте раз так в хреналион. А на том берегу зашевелились кусты. — Чур меня, чур! — выкрикнул кто-то, и вспорхнули спугнутые птицы. — Зело чудно — месяц травень на дворе! Я зажмурилась, как в детстве. Знаете эту игру? Закрываешь глаза, и верещишь: «Меня не видно, не видно, не видно». Конечно, я не мелкая уже, знаю: закрыв глаза, в неведимку не мутируешь. А жалко даже! Пусть не заметят, пусть не смотрят, пусть придёт тот, кого я жду, если не помер ещё, или не сгорел живьём, в такой-то жаровне! — Мара, мара! — вдруг закричал незнакомец, разглядеть которого не позволяли спутанные корни. Откуда-то ясно: смотрит он прямо на меня. И я сиганула вниз, в почти оттаявшую речушку, и закружились, меняясь местами, лес и небо. Забилась в рот ряска, залилась вода, холодная, такая, что тело свело и зубы заныли. Плыть, плыть, а может, и потонуть, только б не догнали, только б не потащили назад, туда, где тлеет пожарище родного города… Для кого родного — для неё?.. Вместо воды ворвался в лёгкие воздух, и сильная рука бесцеремонно выдернула на берег, но не пришло облегчения, ничего не пришло. Думалось только: лучше утонуть, чем глаза открыть — и посмотреть в это лицо, лучше утонуть, лучше утонуть… Я открыла глаза — и вместо каких-то там лиц увидела потолок собственной спальни. Дышалось до сих пор тяжело, со скрипом, и вся спина мокрая, будто и правда бежала куда-то, и в реке тонула, и от дыма отмахивалась. Одной рукой я сжимала плоский камешек — оберег, подарок Светозара. Это он от руки так согрелся — или сам собой? Магия, как — никак. Да конечно, магия! Может, просто сон. Мало ли, какая туфта приснится. А по щекам вдруг сами собой, просто так, покатились слёзы, и я прикусила подушку, чтобы не взвыть от отчаяния — чужого, не моего, совсем не моего… — Ты ж должен был… И не пришёл! Взял — и не пришёл! — и слова не мои, и жизнь — как будто не моя. Ни та, во сне, ни эта, в простой московской квартире. Интересно даже: кого я — она — так ждала? А от кого бежала, кто скрывался там, за пеленой огня и дыма? Уж не тот ли тип с чёрными глазами?..

— И как это ты с мадам Гитлер такое учудила? Говорят, до сих пор квакает! Я вот читала, под гипнозом не делают то, чего бы в жизни не сделали. Ну совсем никак! Правда, Вик? Читала она, как же! Я давно уже заметила: чем меньше человек любит думать собственной башкой, тем чаще ссылается на всякие мутные книжонки. А Леська, в перерывах вгрызаясь в мороженое — самое подходящее лакомство под мелкой моросью в ноябре, не правда ли? — трещит себе: — Вот скажи, это что получается: мадам Гитлер у нас — жаба? — А то не заметно! Она что-то ещё несла: то ли про фотовыставку, то ли про чистку ауры, но слушать уже надоело. Ну её! Талант у человека выбирать неинтересные темы для разговора, что ли. А просто так не выкинешь, пристала, зараза, хуже пиявки! Да с киоском, вон тем, чуть поодаль, и с припаркованными машинами беседовать интереснее. Ей и самой-то неинтересно. Вроде треплется, а у самой уже не уши — локаторы, и нос подёргивается, будто принюхивается. Что ж, будем использовать по назначению! — Слышь, Леськ, ты ничего не замечаешь?.. И как бы невзначай — руку ей, прямо под дёргающийся носик. Намёк словился быстро, и, едва посмотрев на мои пальцы, пиявка восторженно запищала: — Колечко! Красивое! Откуда?.. Откуда — откуда… ну, может, и не от верблюда, так, позаимствовано из бабулиных запасов. Здоровенное такое, золотое, с рубином — не бриллиант, конечно, но сойдёт. Баба Света на такое ещё всегда фыркала, мол, что за безвкусица, грубая работа, но дорого как память, фамильная драгоценность и прочее бла — бла — бла, чтоб все точно убедились: не чернь перед ними, аристократка, вон у неё и золото фамильное, и прочая чухня. А сама таскала это колечко целыми днями, пока других не накупила: пальцев-то на руках всего ничего, а новенькими блестяшками похвастаться надо. Судьба «раритета» оказалась незавидной: пылился себе к шкатулке на туалетном столике. А я прихватила, что с того-то? Если подумать, то оно ж фамильное, так? Я вроде как часть семьи, все дела. Естественно, всё это озвучивать Леське — дело неблагодарное, да и она сама уже, понизив голос до шёпота, заговорщицки улыбнулась: — Он, что ли, подарил? Богатый, да? Не, богатый — умный — красивый — это будет, как говорится, перебор-с. С другой стороны, вот скажу я, мол, так и так, нищий труженик науки… И куда они денутся, все эти восхищённые взгляды и визги? Я плюхнулась на мокрую скамейку и многозначительно посмотрела на изнывающую в нетерпении Леську, готовую выпалить уже пару тысяч новых версий: — Не так чтобы… Но скоро будет! — Ой, а как? Ой, расскажи! — ну, что я говорила? Хлебом не корми, подкинь новых сплетен, да побольше, пожирнее! Вон, мороженое капает, а она и не видит: забралась коленями на скамейку, разве что не встала грязными сапогами. Теперь главное, чтоб не спалиться: личико посерьёзнее, умностей побольше… Кушай, детка, лапшу с ушей: — Он же у меня учёный! Книгу пишет, серьёзное историческое исследование. Слышала, под Верхоянском славянское захоронение нашли? Не слышала, конечно, но кивает-то с каким умным видом! Прям поверила бы, что вправду слышала, если бы сама только что это захоронение не выдумала. Несём ерунду дальше: — А ты сама подумай: это ж за Уралом, далеко! Там другие племена в древности жили, и вдруг — нате вам, курган, а в кургане украшения, прямо как в какой-нибудь Твери или Киеве. Вот и как они там оказались, спрашивается? — и глянуть на неё обязательно, так, чтобы совсем растоптать, и улыбаемся, улыбаемся. Ставлю что угодно, да хоть так пригодившееся бабушкино кольцо: про славян она в лучшем случае знает, что жили когда-то такие, идолам поклонялись и вроде у них ещё Перун был. Завозилась сразу, зачесалась, вроде и молчать неловко, и глупость ляпнуть неохота. Когда Леська уже вдохнула, будто с трамплина прыгать собралась, и раскрыла рот, я воскликнула: — А не было там никаких славян! Рот у неё захлопнулся, как будто на резиночке, даже зубы клацнули. И снова молчит, возится. Не, не выдержит: — Как это не было? — А вот так! — я за эти мхатовские паузы уже целый детектив выдумала, — Смотри, как там получилось: в тот год у археологов, ну тех, которые вроде как ошеломляющее открытие сделали, совсем с деньгами плохо стало. Ну кто их финансировать будет, если не находят ничего, так, копошатся? И они чего придумали: нужна всем сенсация, значит, будет сенсация! Они по музеям пошастали, из запасников всякого разного повытаскивали, ну, такого, которое в залах не выставлялось и на учёте не состоит, и сами «могильник» и выкопали. Представляешь, даже кости туда перетаскивали, ночью, чтоб никто не видел! — Ой! — прижала руки к щекам Леська. — Это точно, ой, ты дальше слушай! А мой парень, он туда тоже ездил, добровольцем на раскопки вызвался. Они думали — молодой, глупый, не поймёт. А он, как разобрался, что за дела там творятся, остальных несогласных собрал — и требовать, чтоб сделали публичное признание: враньё всё, не было захоронения. А они ему: наука у нас, молодой человек, загибается, сейчас соврём, так потом всему сообществу археологическому польза будет. Как же классно, когда тебя с раскрытым ртом слушают! Может, у неё там резиночка порвалась, вот и не закрывается? — И чего он? — Чего — чего… в полицию пошёл, к администрации местной ещё. Там-то этих «археологов» и накрыли. Он потом в газете местной интервью давал, про все их махинации рассказал. Теперь книгу пишет, про то, как учёные в разное время народ обманывали. — А это не слишком, Вик? Они же ради общего блага… По рожице видно — плевать ей и на учёных, и на общее благо. Просто если у кого-то есть что-то классное, чего у тебя нет — айфон, «Феррари», да хоть бы и парень с принципами, надо во всём этом найти какой-нибудь косяк. Сбавить, так сказать, градус эйфории. Но гнуть свою линию, так до конца: — Слишком! А кости из музеев перетаскивать и музейных работников, считай, грабить — это не слишком? Не своё же эти археологи в могильник побросали, чужое! Ну ты даёшь, Леськ. Сентиментальность — оно, конечно, хорошо, но ты чего, думаешь, воров и мошенников под суд отдавать не надо? Так, а — та — та по попке и иди гуляй? — Да ты чего! Я же так… спросила… Любит она тушеваться, не отнимешь; они все такие, которые вроде как вежливые. Кивают, улыбаются, а у самих вместо языка не помело даже, а гордо реющее знамя на ветру: услышать до конца ещё не успели, а сплетню выкинули. Посмотрю я, как завтра — послезавтра в школе заговорят. А что заговорят, это точно, без вариантов. Тут с Леськой случилась неожиданная метаморфоза: глаза, потухшие было, опять загорелись, как будто до того батарея садилась, а тут — раз! — зарядку воткнули вместо шила в известное место. Соскочив со скамейки, она кинулась к кому-то за моей спиной с воплем: — Ой, здравствуйте! А я Викина подруга, самая лучшая! Расскажите мне, пожалуйста, про Верхоянск! И тут я увидела, что к нам приближается изрядно удивлённый Светозар. Аут. Полный финиш. Пушной полярный зверёк, если изящно выражаться. Да чего я про себя словарь синонимов перечисляю, ситуацию спасать надо! Сказать, может, что она чего-нибудь спутала, или вообще это не мой парень вовсе… не признаться, конечно, сказать, что просто похож; это же даже почти что правда будет! Как назло, внутренний бредогенератор, так удачно выдавший про археологов — обманщиков, заклинило. — Прошу прощения? — Светозар, нет бы вежливо послать, остановился и с интересом уставился на чуть ли не скачущую вокруг мелкую Леську. Не дав ему опомниться, я затараторила: — Ну как же, милый! Ты же тогда всё научное сообщество просто спас, постоял за принципы! А те археологи, сволочи, хотели фальшивку за настоящий могильник выдать, да ещё не стеснялись, интервью раздавали… Блин, Вика, пять баллов тебе! Ненавязчиво так ввела в курс дела, вон, уже брови вверх поползли. Ещё и милым назвала! Нет бы сначала подумать, осмыслить, Леську, на худой конец, по башке чем тяжёлым огреть… а зачем огревать — я ведьма или где? Просто память подтереть, точечно так, аккуратно, как ластиком поработать. Ещё б попрактиковалась заодно, а то Маланья книжку с заговорами дала, а я всё никак не почитаю, неудобно. — Мне Вика только что рассказывала! Как вы их! А скоро книга выйдет? А как называться будет? А автограф мне дадите? — тем временем заходилась в экстазе Леська. Светозар молчал, то глядя на неё — как на надоедливую и очень брехливую собачку, — то на меня — настороженно, почти раздражённо. Как там говорится? Ври, да не завирайся? Вот, приехали. Вляпалась, да как вляпалась! С размаху, со вкусом, а под слоем грязи вдобавок ещё и сныкалась парочка готовых рвануть бочек с порохом. Сейчас фитилёк догорит — и полетят клочки во все стороны, даже шнурков от ботинок не останется. Я зажмурилась, ожидая оглушительного: «БУМ!» — Над книгой я всё ещё работаю, что же касается остального… Вам ведь и так о многом рассказали, не правда ли, уважаемая? — один глаз сам собой приоткрылся и даже, кажется, ухо зашевелилось — ослышалась, что ли? Или уже крыша поехала? Нет, не поехала: вот стоит Светозар, улыбается одними губами, словно и правда обрадован излишним вниманием. Следом он сгрёб полуобморочную меня в охапку. Я бы сопротивлялась, плевать уж на образ возлюбленной взрослого, да только деталь: вы пробовали дрыгаться секунду спустя после того, как морально подготовились грохаться в обморок? — Вы не возражаете, если я заберу у вас Ро… кхм… Вику? — радостное «Пронесло», как ему положено, пронеслось и сменилось беспокойством: нечасто слышишь, как твоё имя произносят вот так, то ли шипя, то ли рыча, — Я бы хотел поговорить с ней наедине. — Ой, да конечно, конечно, чего вы спрашиваете! — Леську аж затрясло, будто она к электросети подключилась, а тут — перегрузка; ещё немного, и искры во все стороны полетят. Попятилась, налетела на мусорное ведро — и, развернувшись, усвистела, только пятки засверкали. Ей-то хорошо, сейчас сплетнями делиться будет, а я чего? Только сейчас дошло: Светозар всё так же цепко держит меня за плечо. Во имя зелёных ёжиков и пресвятого Люцифера, почему я не умею сквозь землю проваливаться? — Я… я объясню, — вроде уверенно хотела сказать, а получилось невнятно, знаете, как в бабушкиных любимых сериалах, когда влетает героиня домой, а там муж в обнимку с другой, и он такой: «Да это не то, что ты думаешь, да у меня тут три чемодана с объяснениями и маленькая тележка»… — Потом поговорим. Жутко, жутко. Сейчас как скажет: «никакая из тебя ведьма, вот уйду, с квартиры вашей съеду, и тебя тени сожрут, недоучку», и куда я денусь, куда пойду? А по спине холодный пот, хоть вёдра подставляй: — Но я… — Потом, — нет, злым он не казался: скорее, усталым и раздражённым. Выпустив моё плечо, он поспешил мимо — словно не видел ни меня, ни Леську. Не догадался? Ага, как же! Одного взгляда хватит, чтоб понять: всё он понял, и про моё враньё, и про страхи. А глаза у него были — голубые — голубые, как лёд. Жутко даже стало. Да и как тут не испугаться?..

Когда постоянно что-то делаешь, изо дня в день так, то хочешь — не хочешь, а отработаешь до автоматизма. Тот же приход из школы. Заходишь в квартиру, ставишь сумку и пакет со сменкой, снимаешь ботинки — и всё под взглядом дорогой бабули. Подумаешь, боишься, Светозара разочаровала… Бабе Свете плевать, хорошее у тебя там настроение или нет, да приползи ты хоть в крови и с топором в спине, всё равно спросит: — Как дела в школе? Что ж, лучшая защита — нападение. Шаг через порог, и без всяких вопросов, ещё даже до первого взгляда в сторону бабушки: — Привет, ба, сегодня к доске не вызывали, и контрольных не было. А ещё к спектаклю готовились, репетировали там, а Костян себе веток в волосы повтыкал, в бочку залез, она в кладовке в школе валялась, и говорит — вот и весь костюм, хватит с вас счастья, сами ерунду с говорящим пнём выдумали… И тут мне отвесили подзатыльник, отвесили очень хорошо знакомой рукой, унизанной кольцами. Баба Света раздулась, как дракон, только дым из ноздрей не валит, и давай шипеть: — Виктория, объяснись немедленно! С какой стати ты позволяешь себе без спросу брать мои вещи? Это она из — за кольца, что ли, бесится?! Совсем уже опсихела! Подумаешь, кусок железки с камешком. Да у неё, вон, на каждом пальце по две штуки, а мне, значит, и одно прихватить нельзя?! А ведь не выдумали их, всех этих сказочных злых мачех: нет, с моей бабули содрали! — А тебе что, жалко, что ли?! Я ж не в ломбард его оттащила! Во, любуйся, во твоё кольцо! — и тык пальцем ей в нос, а то, глядишь, взорвётся. Круглой стала, как воздушный шар, так и хочется иголкой в бок ткнуть — глядишь, пар выйдет, опять нормальной станет. Нашла, из — за чего бочку катить. А ещё хочет, чтоб меня в школе тоже княгиней местного пошиба считали! Мол, настоящие девочки — они милые, красивые, с бантиками, и мальчики вокруг них так и роятся, за косички дёргают и портфелями бьют по башке. Как-то теряется, что у милых красивых девочек — у них и платья дорогие, и уши проколотые, с серёжками, и подзатыльников им дома не дают! А то хочет, чтоб меня все любили, а ей и вкладываться не надо — так, подождать, пока своими лапками наверх всплыву, а после хвастаться, красавицу — умницу воспитала, Василису Прекрасную. Очухайся, бабулец! Откуда у такой карги вдруг внучка — принцесса? Не в сказке живём! А раздувшаяся баба Света уцепилась за руку — больно, будто оторвать хочет. И ровнее так, будто спокойно: — Извинись. Сейчас же. — Это за что извиняться-то?! — и правда, за что?! Да она бы про это кольцо сто лет бы не вспоминала. Валялось, ненужное. А тут такой повод на внучку поорать, пристыдить, напомнить — не идеал ты, Викуся, ох, не идеал! Сдать бы тебя в магазин, где купили, как в детстве грозилась. Хмурится ещё, губами дёргает: — Дело даже не в том, что ты взяла кольцо. Дело в том, что ты даже не спросила разрешения. Ты в самом деле думаешь, что имеешь право… Вроде как всегда, величественно — пафосное лицо, но отчего-то вдруг дёргающиеся губы, ярко напомаженные, показались похожими на клоунские, и весь светлый лик бабули от этого стал жутко нелепым и смешным. И где драконша-то, где? Так, нелепость какая-то! А глаза-то круглые, глаза — чисто лягушачьи! Может, её бы, как мадам Гитлер, магией приложить — чтоб прям тут сплясала, как клоуны в цирке, или по голове себя постучала. Ругается — да пусть ругается! Пока попробуем так, чтоб сама поняла: она мне больше — не указ. А будет сопротивляться, так и намагичим, переделаем. Она мне ещё будет, как бабушки из рекламы, молоко в кувшинчике носить и пирожки печь! Ишь, императрица выискалась! — Да тебя послушать, у меня прав вообще нет! Так, ползай на коленях, бабулю слушайся, с тропинки не сходи и дневник таскай с пятёрками, вместо пирожков! Задолбала уже! За Руськой следи, а то она жрёт, как слон, вон, опять на ковёр блюёт, а я взрослая уже, сама решать могу! Взрослая — ты поняла?! Тут треснула маска вечного спокойствия, невозмутимости, и наружу полилось, хлестнуло, как из настоящего пореза. Будто не было вовсе бабушки, какая она обычно, а так, шкурка, и вдруг шкурка лопнула, и из неё настоящая баба Света вылезла: — Взрослая она! — крик на всю квартиру, на весь подъезд, да что там, на весь дом. — Взрослая, видите ли! Я тебя с детства воспитывала, с детства! Разве я тебя плохому учила?! Да если б не я, где бы ты была, а?! Где была бы, где была… Да хоть бы и Германии, с мамой, да хоть в интернате — там и то лучше! Там всем на тебя плевать, мозг никто клевать не будет, хоть на панель пойди. Всё, всё бы это заорала, но воздуха не хватало, будто баба Света, чтоб раздуться, его весь в себя утянула. — Ах, молчишь?! Пороть тебя в детстве надо было! Нет, жалели, как же, девочка! Меня вот в детстве лупили — человек вышел, а ты… — Ага — ага, — нет уж, не отступлю, пусть хоть оборётся, — Человек и вышел, карга осталась! Спасибо тебе, бабуль, за испорченное детство, за вопли твои — большое человеческое спасибо! И вдруг баба Света замолчала: то ли тоже воздух кончился, то ли желчью подавилась. Даже Руська замолкла, по сторонам посмотрела — и почесала в комнату, чтоб её жирной тушке сгоряча не досталось. В голове кружилось; может, и у меня там чего повредилось, лопнуло? Ещё бы — столько крики слушать! А напомаженные клоунские губы шевелились, шевелились; ни звука больше, но я так и слышала: — Дрянь неблагодарная… Шляется невесть где! Патлы распустила! Да ещё покрасила! А про покраску — что-то новое. Я покосилась на зеркало: пропустила чего-то, что ли? И в самом деле, пропустила. Я раньше замечала, что волосы быстрее стали расти: скоро, наверное, и в косу их заплетать смогу, как всегда хотела. Ещё они рыжим отливали. Раньше. А сейчас уже рыжие совсем, как шкурка мандарина, пожелтее чуток только. И когда это так посветлеть успела? — У всех внучки как внучки, а у меня… да что ж такое-то? — как-то даже жалко пробормотала баба Света. — Наказывают меня как будто… Жалкая, слабая; она меня всегда пинала, как лицо покажу. Твердила, что подросла уже, хватит сопли лить, в Африке, вон, дети с голоду помирают. Что ж, будем учиться хорошему у любимой бабушки: — Раз наказывают — значит, есть за что? А, бабуль? Клоунское лицо перекосилось, и она открыла рот, будто хотела что-то спросить — может, даже важное, а может, извиниться хотела, сказать, что погорячилась… Ведь не бревно же она! Должна понять, просто должна! Но в этот миг позвонили в дверь. — Алёша, наверное, вернулся, — обморочным голосом пробормотала бабушка и, не глядя, распахнула дверь. Но на пороге стоял не папа, а другая личность, хорошо знакомая — пахнущая духами, с модной стрижкой, в лёгкой ветровке не по сезону и на каблуках. Не спрашивая разрешения, она впорхнула в комнату, поставила у зеркала сумку и, чуть подтормаживая перед каждым словом, будто давно забыла русский язык, воскликнула: — Простите, что без звонка… Я сама не ждала, что получу визу так скоро. Но мне учли некоторые… мм… как это… особые обстоятельства… — Оля, — баба Света схватилась за сердце, — Оля, ты откуда? — Из Берлина, — мама улыбалась, как ни в чём ни бывало, затем перевела взгляд на меня — и бросилась обнимать, даром что я вся красная от воплей, растрёпанная: — О! Вик! Как я скучала… Скучала она, как же. По скайпу общаться не научилась, что ни звонок — «Ах, так дорого», и приехала только сейчас, готова поспорить — из — за «воскрешения» папы. Документы ей переделывать надо, разводиться с ним и всё такое, а не со мной повидаться. Нет бы просто так приехать, без повода… Я это всё скажу. Потом. А сейчас — помолчу.

Вы замечали когда-нибудь, что то, насколько хорошо идут дела, можно измерять в чайных пакетиках? Или даже в выпитых чашках чая, не суть, в пакетиках просто проще. Обычно у нас уходит пачка — две в месяц, не больше: я не водохлёб, а баба Света — кофеманка. Гостям разве что предлагаем. А если кто нервничает, то он вообще не следит, сколько там чашек выдул. Вот и получается: за кусок сентября и октябрь ушло шесть пачек. Как-то сразу заметно: дело нечисто. А фрау Хельга Леманн хлебала себе чашку за чашкой, в перерывах между глотками всплескивала руками: — Ох, всё это так не вовремя… Не поймите неправильно, я рада, что Алексей в добром здравии. Но, что касается документов… Rechtsfall, сами понимаете. — Оля, ты к нам надолго? — баба Света, как обычно, сидит с прямой спиной — как палку проглотила. А руки трясутся, так, что половина чая уже в блюдце расплескалась, и чашка гремит. — Пока не оформлю развод, как полагается, конечно же. И потом, надо будет убедиться, что не возникнет никаких проблем при пересечении границы, и потом, я — bürgerin… гражданка… другого государства… И снова — какие-то непонятные, невнятные речи, наполовину русские, наполовину — немецкие. Будто половину мамы, которую я помнила, оттяпала незнакомая иностранная тётка. Да как оттяпала — внаглую, без остатка. Вон как распинается — о каких-то там визах, паспортах, штампах… — А у меня спектакль в школе через месяц. Обе — и бабушка, и мама — замолчали. Вот бабка надулась, нахмурилась: — Виктория! У нас серьёзный разговор, так что… — Спектакль? Это замечательно! Раз — и бабуле пришлось захлопнуть рот: она при маме никогда особо не наглела. Два — и меня уже трясут, как мягкую игрушку, крутят во все стороны, даже по носу разок щёлкнули: — Вик, как ты всё — таки подросла! Старшеклассница уже… Вот школу закончишь, к нам поедешь… Немецкий-то учишь? А я киваю только, киваю; скажу, что нет — и начнётся ругань, а я её порядочно наслушалась, спасибочки. Лучше буду про спектакль, про школу, про всё то, про что нормальные дети рассказывают маме каждый день. Не то точно взорвусь, скажу всё, что думаю. Например, что лучше пусть она тут остаётся; и папа вернулся, и она, будет целая семья, по — настоящему, а не как раньше. А за границей — там и живут по — другому, и муж у неё новый, чужой совсем. Чужие — они хорошими не бывают, родных не заменяют. Лучше про спектакль. — Знаешь, чего там будет, а, мам? Мне мадам Ги… Мария Валентиновна сказала: если вдруг Катька откажется, или заболеет там, я главную роль играть буду, а она вместо меня выйдет! Ничего она, конечно, не говорила, ну да ладно, потороплю события: говорят, в школу она уже вернулась. Завтра у нас ноябрь, первое, хорошее дело для новых начинаний: вот и проверим колдовство на всё том же подопытном кролике. — А что ж она сама вместо этой Катьки не выйдет? — удивляется мама; а я только плечами возмущённо подёргиваю: — Ма, Катька падчерицу играет, а я — злую тётку, типа мачехи! Хороша будет классная в роли девочки — сиротки? В кухне тепло и уютно, и всё нормально, настолько нормально, что забиваешь на размышления, просто радуешься. Тем более баба Света, вон, притихла, про колечко нотации не читает… Так-то, бабулец! Что, при маме меня строить не получается? Я снова набрала в рот побольше воздуха — рассказывать, рассказывать, не замолкая, обо всём подряд, лишь бы только не молчать… Чашка со всей силы звякает о блюдце. — Виктория, не могла бы ты выйти? Вот так, разом, как отрубила всё хорошее настроение. Умеет бабка, практикует; а мама лишь заулыбалась — беспомощно так: — Вик, я понимаю, ты соскучилась… Подожди немного, ладно? Может, потом сходим вместе куда-нибудь… И дверь закрыли, прямо у меня перед носом. Потом. Потом! Всё время, как чего не попрошу — «потом». Мне сейчас надо, а не когда-нибудь, сто — двести лет спустя. А то здорово выдумали, конечно: дела — дела, дел выше крыши, будут бегать, суетиться, а потом — «Ой! Прости, забыли! В другой раз приеду, хорошо?» К себе, в комнату! Не нужна им — и не надо; сама проживу! Тут под ноги что-то подвернулось, грохнуло — Руська, что ли?! А, нет, не Руська: всего лишь сумка. От удара она перевернулась, и на пол выпало несколько книжек: математика, физика — и «Учебник белой магии. Заговоры». Я прижала «Белую магию» к груди, покосилась на дверь. Разговаривают они! Разговаривают, значит. Времени на меня нет? Ничего, я теперь всё исправить могу. Будет и время, и улыбки — как в кино или рекламе. А книга тем временем открылась — сама, на нужной странице. Ага, взять платок, в узел завязать… да ну, чушь всё! Маланья говорила — не слова даже важны, а то, о чём думаешь; я слушала голоса с кухни — и шептала: — Придёт помощь неведомыми мне путями, реальностью обрастёт желание моё, приобретёт оно событиями путь для осуществления… Приобретёт, конечно, куда денется! И не уедет мама никуда, не оставит меня. Останется тут, в московской квартире; и папа здесь будет, и бабушка перестанет беситься. Нормальная будет семья, хорошая, как у всех, как должна быть! И почему это вдруг другим — и родственники, и сёстры — братья, а мне своё зубами отгрызать приходится?! Тут голова закружилась, словно силы выкачали насосом; будто не только слова из меня вылетели, а что-то ещё, посильнее. Наверное, была бы верующая, ну, из тех, что по церквям ходят, представила бы птичку. А птичка эта, с привязанным к лапке моим желанием, полетела бы высоко — высоко, на небо. Странные мысли лезут в голову, это точно. Тем временем что-то мигнуло в дверном проёме комнаты. Что там? Думала — страшное чего-нибудь, даже драться приготовилась, а оказалось — ноут выключить забыла. Минуту, а когда я его включила-то? Вроде пришла, с бабкой ругалась, а потом сразу мама приехала… Но на экране светился знакомый фиолетовый форум с черепами и паутинками, давным — давно брошенный. Новых сообщений было немного. Всего два. Посмотреть, что ли… Первое оказалось спамом. Знаете, все эти рассылки о переселении душ и прочей чухне. Зато второе заставило забыть разом и прочитанный заговор, и обиду на бабушку с мамой, и даже, наверное, как меня зовут: «Svetozar: Завтра встретимся».

Не люблю я слово «завтра», хоть тресни. «Завтра» — оно какое-то неконкретное, расплывчатое: целые двадцать четыре часа. И вот так ждёшь — ждёшь и думаешь: а вдруг встреча, та самая, к которой так готовишься, будет только вечером, а то и ночью? Бегать-то, суетиться начинаешь с утра, как проснёшься. Увы, трясучка оказалась напрасной: никто не спешил окликнуть возле подъезда, не топтался в школьном дворе. Предполагаемая встреча ощутимо откладывалась. В школу я стандартно опоздала. Да и как тут не опоздать, когда идёшь медленно, крутишь башкой туда — сюда? Потормозить бы ещё немножко — и пришла бы к первой перемене. У нас, как перерыв, вечно двери нараспашку, декоративный Юрик прилагается: учителя, ученики — все шастают на крыльцо, а то и за забор, покурить. Стоят, нейтральные, нотации друг другу не читают. Прям хочешь — не хочешь, а вспомнишь, что хищники на жертв у водопоя не бросаются. Прошла бы с толпой, и незаметно; а тут — пялься на ботинки, изображай раскаяние: — Юрий Саныч, пустите, а? Я больше не буду, понимаете, меня бабушка на ключ снаружи закрыла, пришлось ждать, пока с магазина вернётся, а потом я в лужу по дороге упала, переодеваться ходила… Тут неважно, на самом деле, что говорить: главное — не затыкаться. Юрик, он такой, легко перегружаемый: послушает, да и отмахнётся. Он в суть-то не врубается, так, слышит, много слов и незнакомых буковок. Ещё чуть — чуть — и нахмурится, надуется, руки на груди скрестит, и скажет…

— … Эх, и кто ж из вас, опоздунов, вырастет? Хочешь, как я, в сторожах сидеть? Опасное ж дело, неблагодарное… Иди, иди давай! Опасное, как же! Послушать таких бравых Рэмбо, так у нас каждый день и теракты, и пожары, и войны гражданские, полный, как говорится, боекомплект. А на деле — сиди, пятую точку у батареи грей, кроссворды разгадывай и вентили всякие в подвале закручивай, если вдруг уборщицам самим никак. Ну точно — бомбёжка круглосуточная, смерть рядом бродит. И вот только я прошла мимо надутого Юрика, как раздался звонок. Закон подлости, не иначе. С другой стороны, когда к училке проще подойти, да так, чтоб никто не спалил контору? Правильно — на перемене! Сунув руку в сумку, я погладила корешок «Белой магии». Со Светозаром, конечно, объяснюсь — не будет же он на меня вечно злиться, в самом деле! А пока будем использовать школу по назначению: учиться. И не какой-то там скучной ерундени вроде математики — химии — физики, а реально полезным штукам. Будет мне и главная роль в спектакле, и другие плюшки. Держись, мадам Гитлер! Пребывание в дурдоме — или где там она торчала последнее время? — на нашей дорогой классной не особо сказалось. Сидит, как обычно, размалёванная, из-под журнала зыркает. Кругом роятся третьеклашки, норовят побыстрее свалить из кабинета. Скорей бы! А то не при мелкоте же колдовать, в самом деле. Пропалят ещё. — Романова! — да, это уже не лягушка — квакушка. — Явилась, не запылилась! Надеюсь, у тебя была очень уважительная причина для прогула, потому что в противном случае… Она ещё что-то несла про все кары небесные, которые непременно обрушатся на мою голову, а я не слушала: вспомнить бы заговор, вызубренный накануне. Плохо у меня с памятью, ой, плохо…

— … Как всякий жалеет себя, так… ээ… пусть жалеет мой учитель меня, как там… — … Вопиющая безответственность и наглость… Ты что-то сказала? Глазищи-то у неё — прям мандельштамовские, тараканьи[1]. Хотя Мандельштам вроде про Сталина писал… А, Сталин, Гитлер — одна байда. Так и таращится, надувается, того гляди, лопнет! Ладно, была ни была! — Мария Валентиновна, а может, я главную роль в новогоднем спектакле сыграю, а? Вы же сами понимаете, не потянет Катька, завалит! Да над нашей школой все смеяться будут! — и взгляд поубедительнее, чтобы её волю взять, как пластилин — и перелепить, чтобы знала, как правильно себя вести. Изо всех сил я воображала самое глупое, что только могла придумать, с участием Катеньки. Воображаемая Катенька, эдакая прянично — мармеладная девочка, вся сочилась сахарным сиропом, так, что текли слюни и сводило челюсть. А что? Пусть не только у меня при виде нашей подлизы зубы болят! И мадам Гитлер покорно сморщилась, будто кусок лимона в глотку запихала; совсем теперь на старую обезьяну похожа! Представляю, какая рожа у Катеньки будет, как ей от ворот поворот объявят: соплями умоется наша сладенькая, однозначно! — Не получится. Вот так, как гром средь ясного неба! Я тотчас представила соковыжималку, гигантскую такую, и запихала туда классную: будем прессовать, давить! Волосы зашевелились, наэлектризовались, даже затрещало что-то; а она, жалкая, с обмякшим лицом, трясущейся челюстью, твердит: — В административных делах без порядка нельзя! Актёрский состав утверждён, менять нельзя. В другом спектакле — посмотрю, что можно сделать, а тут… нельзя! Никак! Сопротивляется, дрыгается! Если глаза у неё — тараканьи, то пусть будет на самом деле как таракан, а я тапочком побуду. Только представила — и мадам Гитлер, по — поросячьи взвизгнув, закрыла голову руками: ей, наверное, чудилось, что её вот — вот прихлопнут. И прихлопну! Какой там другой спектакль, мне сейчас надо! Чтоб и бабка заткнулась, и перед мамой покрасоваться, а не старуху уродливую из себя корчить. Но знаете? Чувство было такое, словно тугой резиновый мячик давишь: вроде только промнётся чуть — чуть, и сразу в другом месте раздуется. из-под ноги выскальзывает: вроде давить-то не трудно, а вот на месте поди удержи! Очередной рывок — и мячик вывернулся, вырвался; лицо мадам Гитлер мало — помалу приобрело осмысленное выражение: — … О чём это я? Ах да. Опоздания могут оправдываться чем бы то ни было лишь тогда, когда не превращаются в систему. Впрочем, Романова, это не твой случай, так что… Ну её! Я выскочила за дверь, в шумный коридор. На душе — как кошки, причём не царапают, а гадят вовсю; раньше-то что угодно получалось, а тут — раз! — не вышло! Совсем недавно по одному тычку по — жабьи квакала, а главную роль мне дать — это, видите ли, слишком! Документы у неё, видите ли! Ну, оформила бы заново, тоже мне, проблема! Вообще, любят люди сами себе беды выдумывать: Юрик террористов воображает, мадам Гитлер — что кто-то смотрит в её несчастные бумажки. Уныло в школе, хоть головой об стены стучись: не смеяться же, в самом деле, вместе с малолетними дебилоидами, которые при слове «сосиска» ржут с передоза двусмысленности? А вот и однокласснички любимые: клубятся у кабинета Ласточки, литераторши. Она там, кажется, ещё трендит то ли про Гоголя, то ли про связь древних славян с ведическим буддизмом; не, я тоже мистику люблю, но не такую ж низкосортную и откровенно бредовую! Отлетается когда-нибудь эта Ласточка, точно говорю. Ладно, будем улучшать настроение через Леську: сейчас, от мыслей о неудаче отделаюсь — и вперёд, лапшу на ушах развешивать. Фиг бы с ней, с главной ролью. Пусть Катенька на сцене покривляется, порадуется деточка: авторитета у меня точно побольше, чем у неё, будет! Подумаешь, учительская любимица: меня зато в школе уважать будут, сплетничать про меня, вопросы всякие задавать. И вообще, чего с какими-то спектаклями маяться? Вот попрошусь у Стеллы, чтоб меня в массовку пропихнула, буду с ней сниматься, и посмотрим, кто тогда круче! — Говорят, у неё парень взрослый! В институте учится, — Маринка вроде шептать пытается, а басит всё равно, не хуже Шаляпина. Я б заурчала, только, боюсь, поймут неправильно. Это же круто, когда про тебя говорят! Потому что разговаривают только про важных людей, а про тех, кто ничего не стоит, и болтать не будут. — Ага, точно! В Литературном. Он у неё поэт, представляешь? Говорит, мол, я — Франческо Петрарка, а ты — моя Лаура … Стоп, а вот такого я не говорила! С другой стороны, чего с Леськи-то взять? Ей тоже подвыдумывать охота. Словечки-то какие, прямо как из бабушкиных любимых сериалов! Петрарка, Лаура… Каноничнее бы, конечно, припомнить Данте и Беатриче, но что поделаешь, фантазия — она такая, без вопросов несётся… — Да вон она! Кать! Кать, скажи, твой-то тебя Лаурой называет, да? Чего?! Кажется, теперь я знаю, как это, когда в соляной столб превращаешься. А Катенька вырулила, трогательная такая, губки бантиком, бровки домиком, разве что нимб из ёлочной гирлянды не прикрутила. Мученица, блин! И хихикает, жеманится: — Ах, мой Кирюшенька такой творческий человек, такой увлекающийся! Правда, у Лауры с Петраркой не вышло ничегошеньки, а у нас, надеюсь, конец будет посчастливее! Дрянь, дрянь, вот же дрянь! Это у меня взрослый парень, а не у неё; это на меня, на меня должна так смотреть Леська, с приоткрытым ртом, с дёргающимся носиком. Нет бы ей, твари, подвинуться! Что ж за день такой сегодня?! И колдовать не получается, и Катенька опять одеяло на себя тянет. А ведь выдумала, наверняка выдумала! Нет у неё никакого Кирюшеньки. А если есть даже, то точно какой-нибудь страшный, прыщавый; подцепила его себе, чтоб меня отодвинуть подальше, типа, знай своё место! Да чтоб ей, гадине, провалиться! — Куда! — попытался преградить путь Юрик, но я уже выскочила во двор. Школа — школа, я не скучаю; обойдутся сегодня и без меня!

Знаете, в чём вечная проблема прогульщицы? Заняться нечем. Домой не пойдёшь, за уши оттаскают, по улицам шляться — на знакомых нарвёшься. Правда, как и многие другие проблемы мироздания, эта решается деньгами: в кино там сбегать, на дневных сеансах обычно никого, в общепите каком посидеть с книжкой. Другой вопрос, откуда их взять, деньги эти. Кольцо, что ли, бабулино загнать? Ага, так у меня его и возьмут. Там и телефон могут потребовать оставить, и паспорт посмотреть. Ё-моё, как будто он у меня с собой! Другой вопрос — я вроде как ведьма. Ну так и чего парюсь? Приду и наворожу, чтоб меня забесплатно на сеанс в кино пустили. Перед глазами проплыла мадам Гитлер, твердящая про важные бумажки и утверждённый актёрский состав, и уверенности как ни бывало. А может, я вообще колдовать разучилась? Приду, начну про вселенскую доброту и сострадание к ближним в моём лице впаривать, а меня — раз! — и в ментовку. Или вообще в психушку. А то и бабке позвонят! Брр, даже думать противно. Не то чтоб прям в кино хотелось. Просто уверенности бы, хоть грамм — полтора. Эдакий листочек, где будет написано: «Сим официально заявляется, что Виктория Алексеевна Романова является всемогущей колдуньей и любое древнее зло может по росту построить». Не, так тоже не пойдёт. А то древнее зло построю, а чудиков, которые билеты проверяют — нет. — Эгегей! — кричит кто-то за спиной. Да ну его! Мало ли, кто докапывается. Может, училка какая-нибудь вздумала догнать и почитать лекции о том, как прекрасно школьное образование. Вот побегу быстрее, пусть догоняет! Мне бы полезному научиться, да хоть бы понять, отчего магия не работает. Это ж вам не хухры — мухры, вроде Леськиного гипноза и трёпа Ласточки, а по — настоящему! И тут меня ухватили за руку. — Кудыть побегла?! Встала, встала, кому говорю! Уфф, совсем старуху ухайдокать удумала! — испугаться я, однако, не успела, запоздало узнав Маланью. Узнала — и тут же стало стыдно. Хороша ж я со стороны, наверное, бабку за собой носиться заставляю… Извиняться не буду, она, вон, уже улыбается: наверняка мысли прочитала, поняла всё. Стоп, если она тут, значит… — Чего вертишься-то, чего крутишься? — глаза у Маланьи стали похожи на щёлочки — хитрые — хитрые, а уж улыбка! Видели когда-нибудь, как Колобка рисуют? Вот тут точно так же, губы разъехались чуть не до ушей, щёки собрались складочками, а посередине всё ровное, натянуто туго, как на барабане. И чего спрашивает, а? Сама же всё знает! Ну ладно, озвучим, поиграем в примерную девочку: — А Светозар не здесь? Злится он на меня, что ли? Вместо улыбки рот тут же сложился в идеально круглое «О», округлились под стать и глаза; Маланья хлопнула себя по щекам и покачала головой, направо — налево — ну чисто бабуська из какой-нибудь комедии, к которой внук явился зимой без шапки: — Злится! Да какой — злится. Делать ему больше нечего. Ты, родненькая, больно выдумывать за других любишь: чего чувствуют, чем живут, с кем чаи распивают. А он и думать про такие дела забыл: кто из наших не привирал, по молодости-то! — И Светозар привирал? — сомнительно звучит, это точно. Ладно, могу представить брехуньей молодую Маланью; со Стеллой и представлять ничего не надо, эта до сих пор соврёт и недорого возьмёт. А вот с ним поведение плоховато монтируется. Повисла пауза. Может, спрашивать не стоило? Хотя Маланья оскорбившейся не выглядела, растерянной скорее: глаза туда — сюда, туда — сюда, как маятник у метронома. Слышно прямо: щёлк — щёлк — щёлк… Ладно, зададим уточняющий вопрос: — Просто… он же у вас учился, да? Или у другого кого-нибудь? И с чего я взяла, что Маланья давно Светозара знает? Мало ли, сколько колдунов на свете; может, они по городам кучкуются, а он, скажем, и правда только сейчас в Москву переехал. Не знаю даже. Просто они так ведут себя… ну, по — семейному. Словно всю жизнь бок о бок. Тем временем бабулька надула щёки и с громким «пуф!» хлопнула по ним, после чего затараторила: — Если б — у меня! Там история была… ох, нехорошая! Страшная даже. Знаю, знаю, думаешь: чегой-то он молоденький такой, а у нас за старшого? Признавайся, думала? В плечо меня — тык! Чего она вдруг про нехорошую историю какую-то заговорила, вроде я про другое спрашивала… А Маланья ответа и не ждёт — дальше шпарит: — Сама-то я не видала, чего случилось… Слыхала только. А говорят — силы тёмные разбушевались, да как! Начали, значит, к себе души молодые сманивать. Они ж, пока душа выбор не сделает, и силов-то не имеют, навредить чтоб! Убьют если только, а душу не заполучат. Я аж поперхнулась. Ничего так переход! Маланья снова заулыбалась, то ли ободрить пытается, то ли ещё чего: — Я как думаю: они, тёмные, только тем вредят, кто уже порченый, подгнивший с одного бока. Такой, считай, уже целиком ихний, с потрохами: его и зашибут, а то и исправиться ж могёт. А если до конца стоять, то и отступятся. Тут Маланья отчего-то закашлялась, надолго, на минуту или даже на две. Сначала вполне натуральный, позже кашель стал натужным, искусственным. Не хочет продолжать? Уж лучше б говорила побыстрей, а то мысли в голове тоннами роятся, и все нехорошие, даже жуткие. — Чегой-то не хочу? Подавилась просто! Он, значит, в учениках тогда ходил, как ты теперь; а учитель у него был невнимательный, старый совсем. Наверное, не стоило так выразительно коситься на морщины самой Маланьи. Щелчок по носу подтвердил это на все сто: — Ты не смотри! Старость — она где? Она у человека в серёдке сидит! Можно и в твои года старухой быть. Да не куксись ты, не намекаю! А Негорад и правда дряхлый был, в отцы мне годился. Судя по имени — не в отцы даже, а в деды или прадеды. Хотя, чего хохмить? Светозаром Белославовичем тоже не каждого второго обзовут. — Негорад детей-то учил, а объяснять главное, чтоб про зло не забывали, к себе не пускали — на потом всё откладывал, успеют, говорил, ещё; а колдуны, тёмные которые, лазейку почуяли. И как нагло, главное, сделали: пришли, понимаешь, к этому разгильдяю, говорят, знаем, молодёжь у тебя талантливая, хотим поддержать. Мы, мол, светлые тоже, издалека просто. Так он им учеников своих и отдал, обмен опытом этот новомодный, тьфу ты! Другие просто говорят — «тьфу», а Маланья в самом деле плюнула. Видно, здорово её доконал в своё время дедок со стрёмным именем. Стоп, секунду: — А учеников много было? — Не так, чтоб много, но с нашей-то мерой… Трое, как сейчас припоминаю. Молодые совсем, неопытные. Светозар самый старший был, а ему всего шестнадцать стукнуло. Их в подвале заперли, голодом морили; говорили — ступай к нам, а то так и помрёте, и косточек не найдёт никто. Вроде не так и холодно — а я с одной фразы до костей промёрзла. Представилось, что не неведомых подростков, а меня, меня закрыли в каком-нибудь подвале, даже кошками запахло и сыростью. Вот только не получалось представить, что так же сидел спокойный, невозмутимый Светозар. Воображение глючило. — Их же спасли, да? — да по одному взгляду понятно, что не так там всё радужно было; Маланья, вон, сразу грустной и серьёзной стала, головой снова покачала: — Врать не буду, родненькая: не всех. У девочки одной они оберег сыскали, ну и давай её пуще других мучить. Не любят они, понимаешь, добрых знаков, а отобрать-то силой не могут, магия у них оттого убывает. Она бежать хотела, да не смогла, изловили, и всю истерзали. Перестарались маленько: померла девочка. Надо бы, наверное, заплакать, или хоть ужаснуться; а я стояла и молчала. Всегда теряешься, когда что-то жуткое слышишь. Кажется, такое в кино бывает, во всяких ужастиках, которые почему-то под выпуски новостей маскируются, но это не с людьми, не рядом. — Негорад, как узнал, от учительства отказался: признал, дурак старый, признал, что виноват! А Светозар потом всё сам магию изучал, говорил, сильным станет, таким, чтоб всех других колдунов за пояс заткнуть. Такой, значит, в лидеры и нужен. И камушек хранил, обережный, от девочки той. Сквозь холод сильно обожгло бок; я сунула руку в карман, чтобы нащупать там камень — амулет, отчего-то горячий. Язык во рту с чего-то распух, и не получалось с духом собраться, спросить-тот самый, или… Маланья хлопнула в ладоши: — Не морщись, не яблоко печёное! Оно, конечно, тяжело. Да только страдать — дело последнее: можешь исправить — исправляй, нет — так голову не забивай. Ты по книжке колдовать пробовала? Вроде пытается жёстко говорить, тему меняет, а у самой губа нижняя дёргается, быстро — быстро. Ей-то, наверное, тоже вспоминать неохота. Ладно, сыпать соль на рану — свинство. — Пробовала. Только не знаю, получилось ли… — Оно поначалу не просто даётся, выворачивается, зараза, — и постепенно — никакой скорби, и снова разъезжаются губы в маслянисто — широкой улыбке Колобка. — По книжке когда делаешь, с первого раза только с сокровенными желаниями получается, с такими, которые настоящие. А то бывает — денежки сколдовать пытаются, или колечки — бусики, или ещё какую байду. Сначала устыдиться хотела; потом — раздумала. Вот ещё, стыдиться! Сокровенные желания — они, знаете, на дороге не валяются. А может, если всё так, то с мамой получится? Может, она этого чужого, немецкого, бросит, а к папе вернётся. И будет семья — по — настоящему. Ладно, одно желание есть. Но в мелочах-то что плохого? — Да ничего, в общем-то, — как всегда, талант Маланьи читать мысли всплыл не вовремя, — Но это только кажется, что начинать с малого надо. А ты попробуй, с большого начни. Его вообразить полегче, чем мелочь всякую. Хотя сейчас… Она махнула рукой, широко махнула, будто не рука у неё, а крыло, и улететь пытается. И замолчала, ждёт как будто, пока переспросят! Правда, моего вопроса она не дождалась, сорвалась: — … Сейчас и с большим проблемы случаются. Ух, затевается что-то, носом чую! Светозар потому и не пришёл сегодня — говорят, колдуны злые распоясались, нечисть, как мусор какой, везде раскидывают. Он, значит, и выискивает, где, как, чего делать… Не сегодня — завтра снова ты понадобишься. Сердце противно сжалось, съёжилось; но спросить — это важно, нужно. И я спросила: — Вы меня потому вот так, сразу, на нечисть и выпускаете?.. Чтоб не… ну… чтоб как с той девочкой не вышло? Но Маланья, широко раскинув руки, уже неслась вприпрыжку по улице: вроде кажется, что сейчас бойкая пенсионерка налетит на кого-нибудь из прохожих, ан нет, в последний момент спружинит, как мяч, отскочит в сторонку. То ли вопрос не услышала, то ли сделала вид. Даже, скорее, второе.

Чем ближе какое-то важное, или прикидывающееся важным, событие, тем больше беготни. Это аксиома. Сегодня бегали постоянно, туда — сюда, сюда — туда: как же, репетиция! Ладно бы генеральная, так нет, самая простецкая. Вчера такая же была вместо физры, и завтра будет после уроков. Какой там «домашка», или, того хлеще, отдых! Ведь любые ученики старших классов, почти студенты, мечтают конвульсивно подрыгаться на сцене, обрамляя выступления «более талантливых». Программка у нас подобралась великая и необъятная, как Днепр: сначала — песенка сиротки Маши, та самая, с Есенина скопипастченная, потом — дуэт злой тётки и тёткиной дочки, да ещё где-то в середине постановки затерялся танец Генки. Забыла уже, кого он играет в этой вакханалии, но танцевать будет, железно. Катенька наша ненаглядная сейчас как раз заламывала трогательные хрупкие ручки на сцене. Пыжится-то как, тоже мне, актриса погорелого театра, путеводная звезда ютуба! Выводит себе какую-то очередную песенку под драматичную музыку. Хорошо хоть не под классику, а то с нашей бравой пионерки сталось бы завывать под моцартовский «Реквием». А чего, для пущего трагизма. Ведь выражением агонии на раскрашенном, румяном личике, невидимыми слезами на ресничках и падающими сверху комьями ватного снега ну никак не обойтись. Когда Катенька с выражением лица умирающего лебедя прижалась к фанерному «окну», и номер наконец-то кончился, мадам Гитлер — как ни бывало жабьего кваканья, чего не скажешь о жабьей сущности — рявкнула: — Вторая сцена! Романова! Несторенко! Ладно, сейчас отмучаюсь, поизображаю Леськину заботливую матушку, посмотрю на танцы Генки — и свободна. И зачем Катенька наш дуэт вплотную со своим впихнула! Зачем?.. Да чтоб на нашем фоне ещё милей и трогательней показаться. Скажете, как баба Света — а ты переплюнь, затми актёрским талантом? Как, ё-моё, если половина моих слов, это, цитирую: «Не мёрзнешь, доченька? Держи платок. Не жарко, доченька? Горячий лоб! Болеешь, доченька? Зима-то злая! Ах, бусы хочется? Держи, родная!» В общем, можно не продолжать. Бред бредом, чисто детсадовский утренник. И вот, в тот самый миг, когда я ступила на шаткие ступеньки, ведущие на сцену, и собралась в очередной раз позориться, открылась дверь актового зала. С треском открылась, с грохотом, будто с ноги. Не удивилась бы, углядев там толпу омоновцев, но нет — в зал величаво, даже теперь не теряя модельной походочки, вплыла Стелла. — Извините, я стучала, но меня не слышали, — как и все красавицы, она даже извиняется странно, не искренне, а словно одолжение делает. Ещё и плечами дёргает, мол, вы мне доставили жуткие неудобства, но оцените моё великодушие. В зале стало тихо, только заевшая музыка играет. Леська, вскочив со стула, запищала: — А вы, простите, вы… — разве что язык не высовывает. Стелла величаво кивнула: — Стелла Каленова, актриса. Окружающие отмерли: как бы кто ни трындел, что сериалы — мировое зло похлеще Мелькора с Сауроном, хоть раз, да смотрели. Даже мадам Гитлер раскраснелась, правда, по другому поводу: точняк думает, что звезда не иначе как с благотворительными намерениями, и наконец-то купит нам проектор. А то и нормальный компьютерный класс. Или вообще — новую школу. Но, видимо, на эффектном появлении запас креатива у Стеллы кончился, и потому она без лишних церемоний сграбастала меня за руку: — Пошли! Ты мне нужна. Вот так, запросто, типа всё в порядке вещей. Ну, сделаем вид, что и правда нормально; я слегка прищурилась, пытаясь изобразить равнодушие. А чего, пусть думают, что меня каждый день со школы звёзды кино забирают. Леська подавилась слюной, закашлялась и сквозь кашель такая: — А в — в–вы зна — зна — зна… — Знакомы, да. Извините за беспокойство, но дело безотлагательное, — прочирикала Стелла и поволокла меня к выходу: сперва — из зала, а затем и вовсе из школы. Везде нас преследовали самые разные лица, но с одинаковым выражением: челюсть на груди, глаза из орбит лезут, стопроцентные жертвы лоботомии. Делаем вывод: сериалы смотрят все. — Куда мы? — заговорить я рискнула только на улице, где вроде не было посторонних. Стелла снова дёрнула плечами и слегка закатила глаза. Нет, ну что за ерунда?! Как будто она мне три часа всё объясняла, а я теперь переспрашиваю. Серьёзно, иногда она вроде почти нормальная, и ведёт себя, как человек, не как красавица, а иногда — хуже Катеньки. — Тут в одном ресторане нечисть объявилась, — главное, она говорит, а идём мы уже не по школьному двору вовсе, а вдоль шоссе, и здания кругом — старинные; не иначе как центр. И мужик какой-то к стене привалился, глаза круглые, в нас пальцем тычет. Не ясно, из — за чего больше: то ли Стеллу опознал, то ли углядел, как известная актриса и неведомая девчонка появляются из пустоты. Я подёргала красотку за рукав — тайна, все дела… А она отмахнулась: — Да ты его видела? Пьяный в стельку, таким веры нет. А в ресторане дело плохо: семнадцать отравлений за месяц! Хозяева уже не знают, что и думать: еда-то у них свежайшая, если и мухлевали с чем, то перестали, боятся. А всё равно народ травится! И чего? В каждом втором кафе хоть кто-то, да побежит на свиданку с унитазом, но это ж не значит, что там окопались тёмные силы. Мало ли, какие там причины. Но Стелла уже остановилась у двери какого-то ресторана с пафосной вывеской, украшенной кучей завитушек. Вечная проблема красивенького шрифта: пафосно-то пафосно, а что написано — фиг разберёшь. — Чего застыла? Заходи, нас ждут! — меня пихнули в спину, и пришлось идти первой. Внутри же я опять застыла — на этот раз не потому, что пыталась разобрать вывеску. Конечно, раньше мне доводилось бывать в ресторанах: бабушкины подружки, те, что побогаче, частенько устраивали праздники «на выезде». Вот только снимали они какой-нибудь прокуренный полуподвал; крысы по ногам, конечно, не бегали, но очень живо представлялись. Никакого света-только полумрак и свечки, да парочка тусклых ламп; всенепременно — стилизация под что-то восточное, когда кругом подушки, занавески и благовония с запахом освежителя воздуха. В качестве апофеоза бабулины подружки собирались в «Розовом счастье», или «Розовом облаке», не помню, как называлось это местечко, но зал в нём был похож на сахарную вату, в которую парочка дам уронила свои драгоценности: фальшивая позолота, белая мебель, и всё те же подушечки — подушечки — подушечки догадайтесь какого цвета. Под пафосной же вывеской с завитушками скрывался ресторан, которому больше подошло бы находиться в каком-нибудь дворце; конечно, и тут без блестящих штуковин не обошлось, но растыкали их по залу аккуратно, а не на каждом углу. Сдержанно, но дорого, за милю видно. Имелся тут и камин, фальшивый, конечно: внутри — полки, а на них — свечи в несколько рядов. Зажжённые. Красота! И публика под стать — вроде одеты нормально, а чувствуется в них что-то такое… дорогое, что ли? Как будто забрёл на кошачью выставку, где куда ни плюнь, попадёшь в кого-нибудь породистого и элитного. И я. В старой школьной куртке, стоптанных туфлях и брюках с пятном на колене — упала во время репетиции. В старых комедиях в такие моменты обычно все говорить перестают, музыка стихает, и все пялятся на вошедшего. Стелла, впрочем, заминки не заметила. Ей-то что! Хоть голой бы пришла, всем плевать, актриса же, творческий человек; главное — лицо паранджой не занавешивать, хотя сейчас и это модно. Проскочив вперёд меня к приближающемуся официанту, она широко — широко улыбнулась и воскликнула: — Нас тут ждут! И меня, почти готовую сбежать или провалиться сквозь землю, поволокли за капюшон куртки к одному из столиков. Только сейчас я заметила сидящего там Светозара. Остановите планету — я сойду! Первый раз его вижу после того идиотского случая, да ещё и рассказ Маланьи вспомнился, и вообще… Стелла пихнула меня за стол, ближе к стене, и воскликнула: — Светик, скажи нашей надутой подружке, что не злишься! А то она в хамелеона превратится и с обоями сольётся. Ещё б погромче сказала, чтоб все слышали! Светозар слегка покачал головой и — совершенно неожиданно — улыбнулся: — Тебя в самом деле ещё беспокоят такие мелочи? И вдруг вся эта история с выдуманным парнем, археологами с Верхоянска, дёргающимся носиком Леськи показалась несусветной чушью! Кажется, опять краснею, куда там варёному раку. Только стыдно не потому, что Леське врала, это и в самом деле ерунда: стыдно, потому что думала об этом, время тратила, когда могла бы сделать что-нибудь хорошее. Ой, нет. Ученики того странного деда, вон, магией занимались, и чего? Нет, лучше я пока что хорошее творить только вместе с кем-нибудь буду, чтоб под раздачу не попасть. — Да ты чего застёгнутая сидишь? — Стелла уже скинула пальто, небрежно пристроила его на вешалку и теперь сверлила меня взглядом. — Вылезай давай! А то внимание привлекаешь. Как будто не привлеку внимание застиранной блузкой, вроде аккуратной, но со здоровенным клеймом «рыночное». Думаете, это только я замечаю? Ага, сто раз. Но внезапно по телу пробежал холодок, будто льдинку из стакана за шиворот уронила; я дёрнула молнию вниз и обомлела. Вместо школьной блузки — ярко — красная водолазка: у меня таких нет, это точно. Баба Света уверена, будто бы в красном только проститутки ходят. Но не это даже удивило, а золотая цепочка на шее. Вот драгоценностей я точно не ношу! И пятно с брюк пропало. Так, стоп, надо в реальность возвращаться, а то меня как заклинило! Светозар быстро улыбнулся, едва заметно подмигнул и заговорил: — … Теперь, когда никто не отвлекается… — так он сказал это «никто», покосившись на меня, что снова захотелось спрятаться, — Недавно на связь вышел Негорад. — Учитель твой, что ли? Вечно забываю эти жуткие имена, — Стелла скривилась. Кто бы говорил! Иностранным именем тоже не каждую вторую назовут. Хотя, может, у неё это типа псевдонима, а в паспорте какая-нибудь Авдотья или Ефросинья? Светозар её одёргивать не стал, ограничился кивком: — Позвонил из Новосибирска. Он сказал: Огнеслав отправился в Москву. И его сын тоже здесь. Я, честно говоря, не поняла, о чём речь, но почувствовала: это почему-то важно. Стелла же выпучила глаза, сложила губы трубочкой и протянула: — Какой такой Огнеслав? — поймав недовольный взгляд Светозара, она щёлкнула пальцами и откинулась на спинку стула, — Тьфу, Светик, тухлый ты! Пошутить не даёшь. — Серьёзными вещами не шутят, — он чуть сдвинул брови. А я? Что я — сижу тихо, с обоями слиться пытаюсь. Почему-то страшновато спросить напрямую; надо будет — сами обо мне вспомнят. Стоп, да я же боюсь! Нет уж. Бояться может размазня Вика, а колдунья Рогнеда тут по полному праву; значит, должна разбираться в ситуации. — Знаешь, откуда появляется нечисть, Рогнеда? Ничего так переход! Я бодро раскрыла рот, собираясь выдать длинную тираду с парой ссылок на Википедию, но тут поняла: а что говорить? Правды-то там нет и не было! А даже если вдруг мелькнуло там чего хорошее, где гарантия, что я именно об этом вспомню, а не о какой-нибудь дурости? Но Светозар, как оказалось, ответа не ждал: — В древности считалось, что нечистая сила возникает из негативных желаний человека, из дурных поступков и мыслей. На самом деле всё не так… не совсем так. Первоисточник и в самом деле зло, но зло бессильно до тех пор, пока не прорастёт в чьей-нибудь душе. Тёмные маги… они концентрируют зло, усиливают его. И только тогда из внутреннего зла появляются чудовища. — Что будете заказывать? — я аж подскочила. Нет, нашла, конечно, где отключаться! Хоть к нам за столик никто и не лезет, а всё — таки тут ресторан. И людей полно. Вообще нормально, что мы такие вещи, считай, на людях обсуждаем? Стелла выразительно покосилась на даму с собачкой в сумке за соседним столиком, затем — на пожилого мужчину в костюме, что-то обсуждающего по мобильнику. Похоже, она права: тут до нас никому нет дела, хоть на столе прыгай, хоть вены режь. Тем временем Светозар, сбагрив официанта — кажется, он ткнул наобум на первую попавшуюся строчку в меню — заговорил снова: — Как ты понимаешь, создание нечисти — не самоцель. Она — побочный эффект зла, но она же — его распространитель. Как вирус или бактерия. При отсутствии человека, в котором можно угнездиться, зло может принять любую форму, иногда почти безобидную, а иногда — пугающую и уродливую. Но главное не это. Главное то, что они всегда хранят след магии, породившей их. Огнеслав, как ты, наверное, догадалась — тёмный колдун. Один из самых сильных. — Потому и нечисти больше стало? В смысле, потому что он в Москве? — да уж, главное — вякнуть! Но Светозар не разозлился, напротив, кивнул: — Ты схватываешь на лету. Сейчас мы пытаемся отыскать его следы: Москва — большой город, здесь легко затеряться. Конечно, мы могли бы выманить его на тебя… Хорошее такое заявленьице! Я чего, так похожа на червяка, а на спине надпись «идеальная наживка», что ли?! — … Но это было бы жестоко с нашей стороны. К тому же, на связь с тобой пытался выйти его сын. Кажется, Огнеслав решил, что сумеет переманить тебя на свою сторону. Только хотела спросить «какой ещё сын?!», а перед глазами, смешавшись в одну кучку, уже промелькнули чучела сов, изуродованная Маланья и угольно — чёрные глаза, темнее даже, чем у Стеллы. Интересно, она этому Огнеславу не родня?.. Может, она вообще бывшая чёрная ведьма, потому и такая язва. — Что бы ни случилось — не поддавайся. Тёмным магам свойственно обещать многое, вот только обещания они всё равно не выполняют. Я попыталась сделать серьёзно-торжественное лицо. Стелла покосилась на меня и прыснула в кулак. Видимо, перестаралась. В это время Светозар хлопнул в ладоши: — Итак, мы здесь, чтобы отыскать следы его магии. Для начала неплохо бы очистить помещение. Стелла… Он ещё договорить не успел, как вдруг из ниоткуда появились насекомые. Это в ноябре-то! И какие — похожи на внебрачных детишек таракана и стрекозы. Вот честно, пыталась бороться с собой, пыталась побороть брезгливость, но не смогла — и в голос завизжала. Хорошо хоть, почти сразу заорала Стелла: — Господи, откуда они здесь?! Я таких в Индии видела! Они ядовитые! Ну, хоть не я одна в полуобмороке. Дальше всё как-то смутно — наверное, потому, что я забилась под стол и зажмурилась. Бесконечные визги, лай мелкой собачонки — и жужжание насекомых, это мерзкое жужжание! Только б на меня не садились, только б не покусали! Несколько раз хлопнула дверь — и жужжание стихло, как не бывало. — Что, нельзя было без спецэффектов? — Ой, Светик, ты опять? Ты ж хотел, чтобы тут никого, кроме нас не осталось! Я не пойму, чего ругаться? И только тут я открыла глаза, а лицо, наверное, стало красным — красным, под цвет из ниоткуда появившейся водолазки. Не настоящие насекомые, и даже не какая-нибудь жуткая нечисть, сотворённая тёмной магией — так, обманка, чтобы зал расчистить! Ладно, прикинусь, что для поддержания паники орала. Лицо поравнодушнее, поспокойнее, теперь выпрямляемся… Я стукнулась головой о столешницу и снова растянулась на полу. Н-да, ведьма, нечего сказать! — Смотрите внимательно, — ну, хоть Светозар внимания не обращает на мою неземную грацию, и на том, как говорится, спасибочки, — высматривайте нечисть и будьте наготове. Если заметите, сразу же… Ладно, сделаем вид, что ищем нечисть под столами. А что? Мало ли, куда она запряталась. Но на глаза, как назло, не лезло ничего-только мелкие кучки пыли. А ещё ресторан! Если у них на кухне так же всё плохо, неудивительно, что люди травятся. И тут в одной из кучек пыли что-то сверкнуло, и она… пошевелилась?! — Она тут! — Кто? — Нечисть. Не то чтоб я испугалась: после дрём и того духа с колеса обозрения нынешнее воплощение зла выглядело, мягко говоря, непрезентабельно. Так, куча какая-то серо — чёрная. Так и подумала бы, что мусор, если бы у кучи не обнаружились при детальном осмотре два чёрных глазика, похожих на блестящие бусины, и крохотный беззубый рот. Серьёзно, просто представьте кучку мусора с глазами. — Ты смотри! — Стелла потыкала кучу наманикюренным пальцем, и та издала еле слышный возмущённый писк. — Светик, у нас, часом, никого нет с силой в форме веника? И это вот — нечисть? Её бояться? Так, чудо — юдо какое-то. Но Светозара, похоже, странное существо скорее насторожило: вон как пристально смотрит. Главное, он смотрит, а кучка съёживается, и пищит, да как жалобно! Как будто мучают. — Шишиги, нет? С виду похожи, а много-то как! Под каждым столом по кучке. Что-то смутное забрезжило в памяти: — Так они же не злобные! Ну, в смысле, они только тогда человека гоняют, когда за дела берётся без молитвы и всё такое… Остаток фразы я сказала совсем тихо, потому что уже видела, как на меня уставились Светозар и Стелла. И чего они? Я им, можно сказать, нечисть заметила, а они смотрят, взглядом сверлят… — Ты права. А?! — Шишиги в самом деле почти безвредны — сами по себе. Они — всего лишь маленькие крупицы зла, его осколки, можно сказать. Но знаешь, что случится, если рядом вдруг окажется человек с тёмными помыслами? Пауза, зачем сейчас делать паузу? Естественно, вопрос риторический; естественно, не знаю! — Они — по сути, личинки. Пакостят по мелочи, потому что такова их сущность, и тем самым создают негативные эмоции: злость, раздражение, даже самую обыкновенную усталость. Постепенно, накопив в себе достаточно зла, личинки дают жизнь более сильной нечисти. Слегка закружилась голова: оказывается, кучка втихаря взобралась на мою туфлю и расплылась по ней довольным пятном. Раздавить бы её, как паука! Я попыталась наступить на шишигу, но та неожиданно проворно скатилась и спряталась за ножкой стула. Так и пищала, из — за ножки. — Это что, вся нечисть из кучи мусора получается, что ли? Вот так всегда, пытаешься умное что-нибудь сказануть, а выходит бред. — Это даже немного символично. Нечисть — по сути, нечистая, грязная. Так и появляется — из грязи, только не из настоящей, а из душевной. Надо её вычистить, пока кто-нибудь не вернулся с морильщиками. Легко лёг в руку серебряный стилет; шишига заметалась, завизжала громче, и остальные кучки принялись сползаться к ней. Но я взмахнула оружием, словно пресловутым веником — и все существа, которых коснулось серебро, рассыпались самой обыкновенной пылью. Посмотрела на одобрительную улыбку Светозара, уже держащего в руках серебряную же стрелу, и взмахнула снова. Всю гадость вычищу! Всю, без остатка.

Во всех книжках про волшебство, куда ни глянь, пишут: нельзя только на магию полагаться, будь, в конце концов, человеком! А зачем, спрашивается, все эти человеческие глупости? Колдовство на то и колдовство, чтоб на полную катушку жить! Чего, скажете, не заслужили? Ага, а типа нечисть всякую по первому зову идти рубить — это так, каждый дурак сможет! Собственно, откуда такие мысли. К ресторану-то мы телепортнулись. А обратно? Нет бы прямо к дверям родного дома, чтоб по холодрыге не бегать — у нас и ноябрь, считай, уже зима; вместо этого — в школьный двор, откуда, собственно, и начинался путь. К тому же, почти сразу у Стеллы зазвенел мобильник: — А?.. Да — да… Прости, Светик! Пора, Родина зовёт и всё такое! И тотчас исчезла, усвистела куда-то по своим делам, какие могут быть только у красотки; наверняка будет где-нибудь кривляться перед камерой, раздавать автографы, интервью и заниматься всем тем, чем, по мнению бабули, должна заниматься в будущем я. А почему бы и нет? Может, я актрисой буду, самой настоящей, а не как со школьными утренниками. — Актрисой? В самом деле? Как всегда, крайне вовремя вспоминается: колдуны читают мысли ничуть не хуже ведьм. Если не лучше. Ну, раз уж спалилась, будем выруливать: — А почему нет? Как Стелла… — Стелла довольно легкомысленна. И, что толку отмахиваться, иногда глуповата. Ты ведь думала о том, что она больше похожа на тёмную колдунью, верно? Вот так хочешь отпираться, а не получается. Я кивнула: — Я из — за глаз подумала… — Не думаю, что дело только в глазах. Скорее, ты почувствовала, сколько отрицательных эмоций она случайно создала своим колдовством. И сделала правильные выводы. Признаться, мне никогда не нравилось обсуждать людей у них за спиной. Подло это как-то, даже не подло, а подленько: втихаря, прикрыв рот ладошкой… С другой стороны, чего поделаешь, если у Стеллы и правда с логикой перебои? И Светозару возражать как-то неохота. Как всегда, лучший выход — молчать, просто молчать. И головой дёргать иногда, типа то ли киваешь, то ли наоборот. Глядишь, и правда за умную сойду. — Что плохого в том, чтобы называть вещи своими именами? Для актрисы немного глупости — полезное качество. Умные люди отстаивают своё мнение, спорят… глупый же человек — глина. Из неё при должном умении можно вылепить что угодно. Так вот в чём дело! Дошло до жирафа, называется, на третьи сутки. Хотя стоп, это что же получается — Светозар меня умной считает? Точно, считает, а иначе с чего бы удивился, что я хочу пойти в актрисы. Щёки уже перманентно — под цвет водолазки. Ладно, сделаем вид, что это всё от холода. Светозар остановился и посмотрел на меня — внимательно так. То ли опять мысли читает, то ли спросить о чём хочет; а может, у меня грязь на лице? Я успела потереть кулаком лоб, нос и щёки, когда услышала: — Ты никогда не хотела стать художницей? Довольно жутко, когда тебя читают, не уточняя даже, хочешь ты этого или нет; но такие-то сведения откуда? И спрашивает, будто уже ответ знает. Хотела, было дело, лет так до одиннадцати. С детства калякала где придётся: на обоях, на ладонях, вечно вся в чернилах бегала. Как подросла, извела не один блокнот. И всё время, сколько себя помню, слушала бухтёж бабы Светы. Нет, с обоями понятно, да и с ладонями тоже; а вот с блокнотами — тут врождённая вредность. «Не годится», и криво как-то, и ручки-то у тебя из пятой точки, и вообще, хорошего художника из тебя не выйдет, а плохие пьяницами делаются, наркоманами и под забором подыхают. Плохие художники типа Ван Гога дружно посыпали голову пеплом, не иначе. Мама ещё худо — бедно помогала, пропихивала меня, где могла, даже в художественную школу водила. А в одиннадцать лет был откровенный разговор с бабой Светой. Она так и сказала: ладно бы драмкружок какой, к театральному училищу готовиться, а так — баловство, деньги на ветер. Хочешь, мол, в художницы — докажи, тут как раз районный конкурс, шестьдесят лет победе над фашизмом. Конкурс я не выиграла, но на призовое, третье место попала. У меня даже интервью брали, вопросы стандартные — как звать, что вдохновило, кто надоумил поучаствовать, и тому подобное. По телику показывали! Домой я ехала победительницей, всё предвкушала, как бабка признает неправоту. Ага, щас. Кушайте, да смотрите, зубы не обломайте. Посмотрела — посмотрела драгоценная Светлана Николаевна на моё третье место, да и выдала сквозь сжатые зубы: — Ну — ну, третье место в стиле баттерфляй![2] «Денискины рассказы» я читала, и поняла всё правильно. Догадываетесь, что дальше было? Правильно, меня начали готовить в актрисы и таскать за шкирку по кастингам. Бабка ещё ворчала, мол, упустили время, ерундой занимались. А, чтобы ерунда ещё больше времени не занимала, все мои блокноты — карандаши — краски бодренько запихали на антресоли, в сломанную микроволновку. Представьте: микроволновка, потрёпанная такая, старая, и из неё бумага торчит. Инсталляция на тему «прощай, мечта», ёжики зелёные. — Рогнеда? Алё, Вика, не выпадай из реальности! Это тебе не форум, по два часа с ответом медлить не выйдет. С чего я залипла-то, собственно? Да с того, что Светозару откуда всё это знать? Ладно мысли читать, но он что, получается — смотрит на человека, и всё — всё про него видит? — Нет. Я могу видеть только то, о чём ты думаешь сейчас. Так что я не знал, пока ты не вспомнила. Ну, хоть какие-то приятные новости. — А спросил… спросили… почему тогда? Непонятно: вроде как на «вы» — слишком отстранённо, на «ты» — нагло… Светозар на запинку не отреагировал, только посмотрел куда-то в сторону. Так обычно смотрят, когда сами не знают-то ли сказать, то ли язык узлом завязать. — Ты очень похожа на кое — кого… она любила рисовать. Он говорит, а голос — словно иголки, острый, и тычет — тычет — тычет куда-то под левую лопатку. Я подумала — «кто?», а Светозар не стал дожидаться, пока повторю вслух: — Роза Родионова. Постоянно рисовала. Не поверишь, Негорад попросил нас как-то забор покрасить, так она поверх краски ещё и другим цветом целую картину нарисовала — лес, река… Обычно Светозар казался мне каким-то… далёким? В смысле, он и разговаривал чётко, почти литературно, как в каких-нибудь советских книжках. А сейчас, когда он рассказывал про незнакомую мне Розу, что-то поменялось. Человечнее стал, что ли. А потом жирафьи мозги со скрипом задвигались, всплыл откуда-то рассказ Маланьи, и резко стало холодно. Я‑то думала, когда говорят, что от мыслей холодный пот прошиб, это метафора. — Вы… это… вместе у Негорада учились, да? Не спрашивать же прямым текстом — не та ли это девчонка, которую замучили до смерти тёмные маги. Про такое, знаете ли, и язык спрашивать не повернётся. Вот пусть сейчас мысли прочитает, как раньше. А то говорить, слова подбирать — явно не мой конёк. — Учились. Правда, сначала это больше напоминало игру. Мы и нечисть-то в глаза не видели: Негорад говорил, мол, насмотритесь ещё. Помню, Розка как-то захотела зиму посреди лета, так мы поехали за город, чтобы не увидел никто. Над нами смеялись ещё — лето, а дураки с коньками в электричке: мы тогда ещё перемещаться не научились. Розка поляну и речку заморозила, не всю, конечно, только часть. Так и катались, а потом Васька затормозить не успел и в реку упал… Мелькнуло воспоминание о странном сне, о заледеневшей реке… Мелькнуло — и пропало. И чего Светозар разговорился? Обычно не особо что-то говорил, а тут — прямо вечер воспоминаний. Может, как компенсация? Ну, вроде как, я у тебя в воспоминаниях порылся, теперь ты в моих копайся. — Роза была… довольно странной, — без осуждения, с лёгкой, почти мечтательной улыбкой — никогда не видела, чтоб он так улыбался, — Ей плохо удавались лица, лучше — пейзажи; но гораздо чаще она пыталась рисовать портреты. В основном с меня или Васьки, у Негорада, говорила, лицо сложное… Я всё слушала, слушала и думала — так разве бывает? Конечно, читала я и про астральных двойников, и много ещё про что; но незнакомая Розка и я слишком уж похожи! Когда-то, когда я только начинала рисовать, бабушка затребовала свой портрет маслом. Я мурыжила бумагу два часа, в итоге так и не смогла сделать ничего вразумительного. И потом, чтобы отделаться, с умным видом сказала: «У тебя, баба, лицо сложное! Складок уж очень много!» Кто знает, может, меня из — за этой реплики до сих пор не простили. — Жаль, Роза редко могла вот так улизнуть. У неё был строгий отец. Строгий и богатый, всё твердил, где это видано, чтобы приличная девушка одна, без сопровождения, да с мужчинами… Нет, серьёзно, нас с ней, по ходу, в одной пробирке клонировали: — Мне бабушка тоже вечно всё запрещает. Конечно, не так прямо чтобы «без сопровождения не ходи», но… — Она не пробовала приставить к тебе охрану, да так, чтобы тебе пришлось учиться летать, выпрыгивая через окно? Один раз она косой зацепилась, да и срезала кусок, а отец её чуть не поседел, как же, женщина, а ощипанная, точно воробей… Врал всем потом, будто бы болела доченька. Иногда богатое воображение сильно мешает жить. Вот как сейчас, когда наяву представилось, как я, не зная ещё, полечу или нет, влезаю на подоконник… брр, нетушки! И эти странные загоны по поводу стрижки… Папашу бы этого с моей бабкой познакомить — вот была бы славная парочка! Ну и жизнь у этой Розки… была. Вопрос, та ли это девчонка из рассказа Маланьи или не та, уже не просто висел в воздухе, а размахивал руками и ногами, да вдобавок верещал, чтоб заметили. — Ты даже не представляешь, насколько права. Отец Розы всё время твердил, что не женское это дело — из дома убегать, всё планы строил, как бы её замуж выдать, да поскорее, — Светозар неодобрительно покачал головой, будто пресловутый папаша сейчас стоял прямо перед ним, небрежно опершись на мусорный бак. — А она выбранному жениху чуть ли не в лицо плюнула. Жених? Дикость какая. Маланья говорила, что Светозар был старшим в кучке учеников, а ему всего шестнадцать было, как мне сейчас… Это что же, Розку в жёны кому-то пихали, когда ей лет пятнадцать было? Ох ты ж ёжики… Стыдно даже как-то, что свои проблемы с её сравнивала. — А отец её что? — Бушевал, конечно. Она тогда из дома сбежала, спряталась у Негорада. Мы с Васькой её покрывали, как могли. А потом Огнеслав в гости напросился, тогда ещё не знали, что он в тёмные подался… Что ни слово — новые открытия; забылись резко и Розка Родионова с её серьёзными проблемами, и необычайная разговорчивость Светозара, и то, что, быть может, не стоит сдавать Маланью. Конечно, он и сам мог догадаться, что я в курсе, но всё — таки, не вслух же… — Так это Огнеслав был? Тот маг, который в плен вас взял? Никаких уточнений, только кивок. Будто исчерпав словесный лимит, Светозар ускорил шаг, и шёл теперь так, что я видела только молчаливую спину. Можно не спрашивать, наверное. И так ясно: Розка, пусть мы и похожи, везучестью не отличилась. Ух, найти бы этого Огнеслава, да устроить ему кузькину мать! За всё на свете. И за то, что тёмный, и за шишиг в ресторане, и даже за незнакомую Розу Родионову. Знакомый подъезд, знакомая лестница. Скоро площадка, а там, наверное, разойдёмся, как всегда. Наверное, попрощаться хотя бы надо; язык — будто к нёбу приклеился. Вечно в таких ситуациях не знаешь, что сказать; вроде бы что-то надо, а то неприлично, а слова все — все пустые, как бутылки в приёме стеклотары. — Вы даже на лицо почти одинаковые. Поперхнулась, есть такое. Я уже не ожидала, что вообще что-то услышу, а тут… Светозар смотрел со всё той же улыбкой, но теперь не в воздух, а на меня. — Даже волосы почти такие же. Только она их ещё заплетала… И потрепал меня по волосам, вот так запросто. Мысли уехали на каникулы. Даже рот сам по себе приоткрылся. А всеми невысказанными монологами я, признаться, подавилась. Оказывается, и правда сложно говорить, когда к тебе подходят слишком близко, да ещё и волосы трогают. Не знаю, может, речевой центр от этого отключается. А глаза у него в этот раз — желтовато — карие. Почти тёплые, никакого вам режущего голубого. Светозар растерянно моргнул и тряхнул головой, будто избавляясь от наваждения. Я стояла, как соляной столб. Знатный, должно быть, видок — выпученные глаза, челюсть где-то на груди валяется… — Извини, я не хотел напугать. Ты… очень помогла сегодня. Иди домой. Я сообщу, когда снова понадобится помощь. Почти сразу он скрылся за дверью. А я ещё с минуту пялилась, как Гамлет на тень отца, на несчастную, ни в чём не повинную дверь. Чего ждала, спрашивается? Что откроется? В итоге я решила для себя две важные вещи. Первая: буду заплетать косичку. Вторая: надо, наверное, достать из микроволновки карандаши и блокноты.

Так получилось, что я толком повернуться к своей квартире не успела, а дверь — нараспашку, чуть по носу не треснула. Магия, скажете? Не, просто баба Света, стоит, лицо красное, губы ниточкой, брови нахмуренные. И трясётся вся, ходуном ходит, как будто, пока меня не было, запихнула себе внутрь целый улей с очень сердитыми пчёлами. — Явилась! Так, ну что на этот раз-то?! Никак, доложили, что я с репетиции смотала? Тоже мне, драма! Ничего, бабуська поорёт и успокоится, всегда так. Вот серьёзно, кто вспомнит хоть день, когда она не брызгала слюной во все стороны, пусть купит себе шоколадную медальку. — Оля-то! Приехала, понимаешь, документы у неё, понимаешь! Всё ей про твои художества расскажу! Я молча стянула куртку. Всегда, кстати, интересно было: почему «художества» вдруг чем-то плохим стали? Бабка молодец, конечно. Визжит себе, но как-то абстрактно. Нет бы хоть намекнуть, какая бесючка на этот раз покусала! Надо будет спросить у Светозара — а вдруг не просто так слово появилось, может, нечисть такая есть? Мелкая, почти незаметная, но с острыми — острыми зубами. И вот болтается такая бесючка на бабушке, может, серёжкой прикидывается, я не знаю. — Виктория, ты меня слушаешь? — и лицо состроила — скорбное — скорбное, прям ни дать ни взять овдовевшая императрица. — Воспитываешь вас, неблагодарных, всё лучшее даёшь, а вы… А это уже что-то новенькое! Нет, в смысле, баба Света и раньше часто заводила шарманку про неблагодарность, светлое будущее для драгоценной внученьки и прочие фальшивые, насквозь слащавые выдумки. Но обычно она это напоказ делает, если смотрит кто, и я даже посмотрела ей за спину: может, в гости кто забрёл, а я не заметила? — Виктория! Где ты была? Так вот в чём дело! Тут уже легче, отбрехаюсь как-нибудь: — Бабуль, приём! У нас же после уроков репетиция была. Может, тебе таблетки какие прикупить? Я слышала, склероз уже лечат! — Не хами! — и губы сжимает в ниточку. Ниточка норовит расползтись на две, но бабка упрямая, всё шлёпает губами и шлёпает. — Репетиция у вас не больше часа, а ты на сколько задержалась, а?! — Понятия не имею, я ж секундомер с собой не таскаю! Точно, бесючка покусала. Вон как хмурится, и дуется, дуется, как красный воздушный шар. Её удар-то не хватит? А что, мало ли. Говорят, если много орать, может в голове что-нибудь лопнуть. Как у телика, если перегрузить, внутри перегорает. — Два часа! Два часа тебя не было! — Ну вот такая долгая репетиция. Ба, у нас обед готов? — сменим тему. Может, притихнет. И тут меня бесцеремонно ухватили за руку и с силой дёрнули. Совсем, что ли, крыша поехала? Я так похожа на плюшевого мишку, которому хоть в глаз шилом тычь, хоть головой об ступеньки?! — Катюша говорила, что ты ушла с репетиции! Где ты шлялась, спрашивается?! — тьфу, ну зачем же в лицо! Как зубы не чисть, а изо рта чем-нибудь, да пахнет. Например, от бабки пахнет Руськой: жирный ком любит косметикой травиться, всё время бабе Свете лицо лижет. Фу, блин, как будто она сама этим кошачьим кормом обжирается! Вдохновенный бредогенератор заработал, однако, на полную катушку. — А Катюша тебе не говорила, что я со Стеллой ушла? Которая Каленова, из сериалов. Говорит, им девочка в сериал нужна, типа меня! Получи, фашист, гранату! Что ручку-то разжала? Совестно стало, что просто так на хорошую внучку бочку покатила? Ага, конечно, усовестится бабка! Она скорее с покерфэйсом живого червяка сжуёт, чем признает, что накосячила. Вон, сама не знает, куда деться, глаза туда — сюда, туда — сюда, как будто они на пружинке и пружинка сломалась, прямо не держит. — Виктория, я уже не раз говорила, что хочу тебе только добра… Я с трудом удержалась, чтобы глаза не закатить. Снова — здорово! Мы с бабкой будто в карты играем, в дурака подкидного. Она бросает претензию — я крою; не найдётся, чем крыть — будут и вопли, и валокордин в чашке, и патетические взгляды типа в небо, на деле — в потолок. А где-то за спиной растёт, растёт «бита» — покрытые претензии. — Я слышала, будто ты нашла себе… молодого человека. Я думаю, ты сама понимаешь, что приличные девочки в твоём возрасте должны думать об учёбе, а не… — Славненько! — в ладоши ещё хлопну, чтоб точно бабка замолчала. — Может, Катеньке своей драгоценной про это расскажешь? А то она себе Кирюшеньку какого-то откопала, поэта! Точно какой-нибудь литературный неликвид, раз к школьницам лезет. Как в игре, обычной карточной игре, только теперь дурак переводной: переводим, переводим стрелки. Но драгоценная Светлана Николаевна нахмурилась и отчеканила: — Мы о тебе, между прочим, говорим, а не о Кате! Нечестная игра! Нельзя по ходу правила менять. — Не о Кате? Окей, всенепременно вспомню, когда будешь мне мозги полоскать на тему «Вот у Катеньки хорошие оценки, Катенька в юбочках ходит, Катенька книжечки про любовь читает, а ты, чучундра эдакая…» — Ты мне зубы-то не заговаривай! — у бабки, видно, не только в глазах пружинка сломалась, но и предохранители сгорели. — Ты! И с кем — с квартирантом! Не стыдно, проститутка малолетняя?! Любовь, видите ли, а школу побоку! И матери твоей, и Алёше расскажу, пусть полюбуются, какая шалава растёт! — Интересное кино! — тут уже новые правила — кто громче заорёт, того и слышно лучше. — То есть, как я добьюсь чего, так сразу «Ох, я так старалась, воспитывала, ночей не спала», чтоб все вокруг тебя кудахтали, а как чего неудобное получилось, так сразу само выросло?! Нетушки, давай уж в комплексе! Подскажу, повторяй за мной: я вырастила шалаву и проститутку! Давай, чего молчишь, ты… Меня шлёпнули по губам — не больно, но обидно. Так собаку бьют по носу газетой, если нагадила; людей так нельзя. Разговаривать надо уметь! Ладно, раз она со мной, как с собакой, то и я по — собачьи буду. И я вцепилась в ладонь, снова занесённую, зубами, со всей силы. Жалко только, что прокусить насквозь не получится, а так хочется: она ж жёсткая, ладонь-то, там костей полно! А может, и смогу: я в детском саду, говорят, куриные кости только так грызла, нянечки ещё жаловались родителям, думали, ребёнка дома не кормят. Сразу — тишина; бабуська только глаза вытаращила, да так и стоит рядом, руку поджала, другой прикрыла. А всё равно видно — отпечаток от зубов, ровненький такой. И как я не заметила? У меня раньше зубы слегка криво росли, а сейчас, получается, один к одному? Ура! Да здравствует магия! Тут входная дверь открылась, и в комнату ввалился Алёшка, счастливый и слегка щетинистый: сложно, наверное, к постоянному бритью привыкнуть, если много лет бородатый ходил. Ввалился — и так, с порога, завёл: — У кого новости хорошие? У меня! Слыхали, есть такая передача, «Ваши хорошие новости»? Они сюжеты снимают про всякое разное, шоб без грязи — детсад где построили, ребёнка родили… Они, значит, про меня снять хотят! Десять лет, говорят, дома не был, и тут — вернулся! Прослышали откуда-то. Я‑то что, я до внимания не охоч, но денег дать обещали, а я ж обузой висеть не хочу! Тут он оглядел пейзаж: раскрасневшаяся, растрёпанная я, бабка руку придерживает, будто та отваливается. — А чего это у вас? — простодушно, наивно так, улыбаться даже не перестал. Ну — ка, ваш ход, бабуля! Давайте, ругайтесь, что ж вы, братцы, приуныли? Баба Света помолчала пару секунду, а потом руку за спину спрятала и говорит, а голос дрожит, как до того губы: — У нас тоже радость, Алёшенька: Вику в сериале снимать хотят. А я, как услыхала, споткнулась, об вешалку ударилась. От кого бы у меня бредогенератор ни унаследован-точно не от бабки. Она, вон, даже выдумать ничего не может: кусачая вешалка на неё напала, видите ли! И аристократизм свой весь растеряла: «услыхала», надо же! Глядишь, поживёт — поживёт, да и превратится из «той самой Романовой» в нормальную бабушку в платочке. Будет, как полагается, пирожки печь, по голове гладить… дальше я придумать не успела, потому что меня сгребли в охапку и покружили в воздухе, так, что закружилась голова и даже затошнило слегка, как на аттракционах. А одно ухо оглохло почти, потому что папа в него кричал: — Так это ж здоровски! Отметить надо бы! Мама, у нас к чайку есть чего? Меня поставили на пол, и баба Света с Алёшкой ушли на кухню. Влипла я с этим сериалом, как пить дать! А с другой стороны — попрошу Стеллу, пусть меня куда-нибудь в массовку поставят. Жалко им, что ли?.. А бабушка, смотрю, быстро успокаивается, если рот вовремя заткнуть. Наверное, и правда не в бабке дело, просто рядом с ней, противной и надутой, вечно околачивается какая-нибудь особо вредная нечисть. — Бесючка — колючка, отвали от бабы Светы, — буркнула я под нос и тоже пошла пить чай.

Следующие несколько дней прошли спокойно и даже, пожалуй, скучновато. Серьёзно, когда изредка нарываешься на приключения, становится как-то неловко в моменты затишья. Я даже к Светозару разок в дверь позвонила — так, без повода. Мало ли, помощь нужна, по мелочи? Но ни мелочи, ни чего покрупнее не выловилось. Разве только сказать успела про то, что на тему сериала наврала. А чего скрываться-то? Всё равно ж узнает! Мысли-то, знаете ли, не скроешь. В школе народ тоже как-то притих: то ли близость спектакля сказывалась, то ли всё никак не могли забыть, кто меня с репетиции выцепил. Пару раз прицеплялась Леська, а я отмалчивалась: пусть сама что-нибудь выдумает, мне лениво. Только сегодня, как бы невзначай, я сказала информатичке — у нас информатика была последним уроком: — Инна Фёдоровна, а можно я пораньше уйду? К нам сегодня домой репортёр приедет, интервью брать. Что, зачем, по какому поводу — это можно не уточнять. Вообще, можно было и про репортёра не говорить, Инна Фёдоровна и так отпустила бы, это вам не мадам Гитлер. Но уж очень хотелось ещё разок послушать, как в классе перешёптываются. Немудрено, что, вбежав в квартиру, я принялась крутить головой — где, где тот самый репортёр? Понятно, говорить будут в основном с папой: ключевая, так сказать, фигура — всё же он. Но и меня тоже в кадре поставят! В кои-то веки бабка не будет бухтеть… ага, конечно. Скорее, она мне, как репортёр уйдёт, все уши прожужжит, вот, мол, так и так, Алёшка и тот уже с репортажем в свою честь. Пора бы и тебе подсуетиться, а то ишь ты, разок по телику засветилась со своим третьим местом и возомнила, будто на лаврах можно почивать. Но никого, похожего на ведущих новостей или хотя бы ток — шоу, в квартире не нашлось, только восседал на кухне незнакомый, но очень колоритный дедок. Старики вообще в основном похожи: сонные, как черепахи, ходят, моргают, говорят, да вообще всё делают до жути медленно. Ну, за исключением всяких там дедов Егоров с ружьями, но это тоже отдельная категория. Дед за столом тоже пытался казаться важным и степенным. Помогала ему в этом длинная, густая борода, причём не седая даже, а белая, как у Деда Мороза. Не помогала — гавайская рубашка в ананасах и попугаях. В ноябре, ага. — Так вы говорите, в деревне очнулись, в доме? — дедок посмотрел на Алёшку, внимательно — внимательно, и я вдруг сообразила, что он и есть этот самый репортёр. Не только из — за вопроса: голос у него какой-то особенный, чёткий, без стариковского шамканья. Так обычно те говорят, кому надо, чтоб каждое слово разбирали. — Ага, верно говорите, — папа хотел взмахнуть рукой, но покосился на чашку с чаем и передумал: видно, думал, уронит. — Там как вышло: Евдокия Семёновна, царствие ей небесное, на дороге меня увидала, ну и попросила соседа, чтоб меня до избы за бутылку дотащил. Старичок в гавайской рубашке хотел спросить что-то ещё, но тут маячившая у раковины баба Света заметила меня и поспешила натянуть самую сладенькую из всех демонстративных улыбок: — Вика! Уже пришла? Вот, познакомьтесь, Лапандальд Радиевич: моя дорогая внучка Виктория. Я хотела что-нибудь хорошее сказать, но все силы ушли на запоминание очередного нелепого имени. Что ж не так с этим миром-то?! Кого ни встречу — у всех какие-то загоны с именами. А может, ослышалась просто? — Как — как? Леонид Родионович? — Если бы, если бы, — пригорюнился репортёр, — но уж как назвали, так назвали. Лапанальд Радиевич, впрочем, называйте, как хотите, не так уж оно и важно. Простите, Алексей… на чём мы остановились? Бабушка сделала страшные глаза — наверное, она так тонко намекала, что пока мне лучше заныкаться к себе и не высовываться. А я взяла и села за стол: нетушки, я послушать хочу! Авось, чего интересное будет. Только странно: вроде говорили, нас снимать будут, а камер не видно. Поняв мою заминку, папа широко — широко улыбнулся: — Снимать нас через недельку где-то будут, а пока — предварительная беседа, чтоб сценарий прописать для съёмки. Вы меня тоже простите, Лапанальд Родио… кхм… Радиевич. Мы начинали говорить о… — … О вашей потере памяти, вспомнил, — дедок заулыбался, и лицо у него стало лоснящееся и масленое, как будто заблестело. — И что, никаких воспоминаний? Вот так, запросто, поверили незнакомой женщине? — Дык, а смысл меня морочить? Я ж не олигарх какой, золото в карманах не таскаю. Я и денег-то не взял — так, на хлеб. И ехать-то не собирался, а тут с работы позвонили, поезжай, говорят… Я снова слушала папину историю, и злилась на неведомую Евдокию Семёновну. Уехал от неё Ванечка, так его бы и забирала; а она взяла — и забрала у меня папу, да ладно бы на день — два, а тут — десять лет! Это ж вам не десять дней. Баба Света тем временем, изображая из себя заботливую старушку, налила чаю и мне. А Лапанальд Радиевич покосился на меня, отчего-то оживился и воскликнул: — К слову о телефоне. Вас он не смутил? — Так это ж не скоро было, только когда Ванечка этот её приехал. Он, значит, достаёт, а трубка зелёная, и с наклейкой в виде ёжика… — Я о вашем телефоне, на который вам с работы позвонили, — дедок задумчиво погрыз ручку — ну точно первоклашка на контрольной — и отметил что-то в своём блокноте. Алёшка слегка растерялся, рот приоткрыл, щетину поскрёб: — Так у меня и не было его, телефона-то! При аварии выпал, наверное, и потом подобрал кто. Вот от таких мелочей может целая жизнь измениться! А если б телефон не выпал, не сломался? Папа бы точно попытался позвонить по какому-нибудь из номеров, и его бы узнали, и нашли, и вернули! И мама бы не уехала. Где она, интересно? Вроде в Москве, а всё время ходит где-то, что там была, что здесь. — Точно! Я ещё спросить хотел насчёт аварии. Вы говорите, даже про неё только много лет спустя вспомнили. Значит, никаких травм не было? Ни переломов, ни ушибов? Хотя потеря памяти, на мой взгляд, уже достаточная причина для визита в больницу. — Так куда б меня взяли, без документов-то? Сами небось знаете, как у нас с такими делами строго. Нет бумажки — бомж; есть бумажка — так какие вопросы, написано ж, чёрным по белому, имя — отчество, а что не помнишь — так вам, деревенским, бухать поменьше надо, а то так и белочку словите. Хоть Лапанальд Радиевич и выглядел забавно, мне он нравился всё меньше: чего придирается, спрашивается? За такое и не люблю журналистов: всё-то у них с подковыркой, как будто не сами репортаж делать пришли, а их сюда на аркане затащили. Подтверждая мои мысли про подковырки, дедок почему-то опять покосился на меня — хмурюсь слишком сильно, что ли? — и прищурился: — С документами свои вопросы. У вас, если не ошибаюсь, было удостоверение личности на имя некоего Ивана, который в то же время спокойно проживал в Москве по своему прежнему паспорту. Как так вышло, что… — Ну ё-моё, всю душу вымотали! — наверное, папе тоже надоели придирки. — Какой мне резон вам врать? Нету резона! Паспорт Евдокия Семёновна добыла, уж не знаю, где взяла. Да и нужен он, паспорт-то? У нас в деревне и без бумажек пахать брали, главное, чтоб поручился кто. Я его в Москву только брал, а так он за иконой лежал, в углу. Таскал, а он и не пригодился ни разу. — Да вы не сердитесь, не сердитесь, — примирительно похлопал Алёшку по плечу Лапанальд Радиевич. — Вопросы-то не я составляю! Я так, спрашиваю только и ответы записываю. Я понимаю, вам, наверное, неприятно, такое вспоминать-то! Ещё бы! Это слабо даже как-то сказано — «неприятно». Мизинцем об тумбочку стукнуться, в лужу рюкзак уронить — вот это «неприятно», а десять лет, считай, за другого человека прожить, семью потерять — это по — другому называется. — Ох, спасибо, Светлана Николаевна, уважили! — расцвёл дедок, когда перед ним поставили очередную кружку чая. — В такой холод, знаете ли, горячего всегда выпить хочется! Я вас не разорю? И посмеивается. Вопросы кончились — и репортёрские замашки как-то поистёрлись, смотали в неизвестность; теперь на кухне сидел самый обыкновенный дед, разве что в странной одежде и со странным именем. И на меня косился всё время, что тоже, знаете ли, как-то странно. Я даже нос потёрла — мало ли, грязь налипла. — Не думаю, — а бабка-то старается, рот до самых ушей с бряцающими серёжками, и колец на пальцах вдвое больше, чем обычно, — в деньгах мы, как вы понимаете, не нуждаемся. К тому же моя внучка, Виктория, начинающая актриса… Сладенькое враньё полилось через край, только ресницами хлопай. Даже забавно было слушать, как я, оказывается, чуть не с младенчества мечтала о сцене, как на скамейку в три года забиралась и «Настоящего полковника» на весь двор горланила… Кисточки, краски и прочее из моей биографии вымели на периферию, трогательно назвав иностранным словечком «хобби». И чего старается? Хочет, что ли, чтоб про всё это в передаче про папино чудесное возвращение рассказали? Лапанальд Радиевич слушал внимательно, изредка качал головой и охал в притворном восторге. Знаете это выражение лица, когда вроде как заткнуть рот собеседнику невежливо, а его чушь слушать сил нет? Вот у дедуськи — репортёра было похожее. Когда список моих настоящих и выдуманных заслуг иссяк, он тотчас принялся говорить, боялся, видно, что баба Света ещё чего припомнит: — Ох, замечательная у вас внучка, а красавица-то какая! Рыженькая, ровно лисичка. Это она у вас в маму, наверное? — добавил он, красноречиво покосившись на темноволосого Алёшку. — Конечно, в маму, — растянула губы бабка. Ещё бы, она ж думает, что я где-то волосы покрасила, но делать нечего, игру в идеальную семью надо поддерживать. — Да ещё актриса! Театр, наверное, любишь? Терпеть не могу, бесит просто до трясучки, я уж молчу о том, что современные постановки в большинстве своём на наркоманский сон похожи. Но разве ж дед отделается, если своё мнение высказать? Скажем лучше то, чего все ждут: — Обожаю! — Нет, ну какая умница! — и чего он, спрашивается, рассюсюкался? Я вроде уже не та трёхлетка со скамейки, на которую прибегали с намерением потискать за щёчки. — Прямо как внучек мой. Ему и лет, как тебе… А, теперь понятно. Что ж, будем понижать градус моей мнимой идеальности: — Простите, а как вашего внука зовут? Наверное, каким-нибудь Физдипёклом? — Виктория! — угрожающе прикрикнула баба Света, а я тайком показала ей язык. Давай — давай, закипи на глазах у гостя! Лапанальд Радиевич же не обиделся, лишь усмехнулся в свою густую белую бороду: — Нет уж, хватит с нашей семьи! Я так Алёнке, дочке, и сказал: никаких вывертов, а то она ж мою честь сына назвать хотела. Ей — богу, Ваней бы назвали, да только у Алёнки муж — Иван, в Ванях запутаешься. Так что внук мой — Владимир Иванович, Вовка. Простое имя, русское, без всей это чуши советской со словообразованием. Ладно отец, в честь элемента взял, с таблицы Менделеева, а меня? «Лагерь папанинцев на льдине»! Кому смешно, а у кого в паспорте… Побурчав ещё с минуту про имена, дедок примолк. Я решила не давить: сразу видно, больная тема у человека. А ну как снимать про нас сюжет откажется, бабка ж меня съест! Н-да, как всегда, сделала, потом подумала. — А у меня друзья в одном театре есть, билеты задешево достанут! Может, на спектакль сходите? В качестве моего извинения за назойливость? — и подмигнул как-то непонятно, то ли бабушке, то ли мне. — И внука своего приведу, он тоже театр любит, а ровесники у него в основном, сами понимаете… Тотчас в глазах бабы Светы загорелся знакомый огонёк. У неё всегда такое лицо, когда что-то очень хорошее и вовремя подвернувшееся слышит. Естественно, это ж какая миссия благородная: познакомить меня с очередным «подходящим» мальчиком, развести с плохим — плохим Светозаром… Прелесть же! — Замечательная идея! И не нужно никаких бесплатных билетов, я вас умоляю, мы не нищие, а вот с приятными людьми пообщаться — это дороже денег… А какой спектакль? Вдруг мы уже видели? Правильно, ба, изображай из себя заядлую театралку. Прям даже интересно, что будет, если он её спросит, на какой спектакль она в последний раз ходила. Ну же, Лапанальд Радиевич, где всё ваше пафосное репортёрство? — Вы кошку не видели? — вдруг спросил папа, оглядываясь. — Что-то её вообще не видно! Руся, Руся, Руся… Может, пытался бабушку с толку сбить, не знаю. Да только это бесполезно: она у нас дама упорная. Сначала на тему встречи договорилась, на тему съёмки, а потом только про котяру вспомнила. Руську потом искали по всей квартире, но нигде она не находилась. Жирный пушистый ком испарился без следа.

Знаете таких замечательных людей, которые распинаются о своей любви к театрам, треплются о новых постановках и прочем, а как посмотришь повнимательней, так они в театре ни разу не были? Баба Света как раз из таких. Только и слышно, как заговорит кто — ах, современное прочтение классики, тонкие смыслы с подсмыслами… Это ж вам не хухры-мухры, это, вишь ты, высокая культура! Зато в театр мы пошли все вместе. И папа в накануне купленном костюме, и баба Света, бренчащая кольцами и серьгами похлеще цыганского табора, и мама в платье — она тоже костюм хотела, да бабка возмутилась, мол, в театр и в брюках. И я. Меня тоже пытались принарядить, и потому впихнули в узкое — узкое, но очень блестящее платьице с бусинками — блёсточками, безвкусное, как у поп-певички. Интересно, откуда у нас такое? Может, бабка его по — быстрому из фольги наклепала? Сколдовала бы себе чего поприличнее, да придётся потом отвечать: где взяла, откуда дровишки, всё такое… Зато мы идём, и народ на нас смотрит, улыбается. А я в ответ улыбаюсь. Сколько раз в детстве хотелось пройтись по улице вот так, гордо, всей семьёй, чтоб всё как полагается: и мама тут, и папа, а я посередине торчу. Как в рекламе какой-нибудь, так и кажется, что вот — вот крикнут «снято!», и всё закончится. Этот крик представился вдруг таким ясным, таким настоящим, что я повисла у мамы на руке — папу бабушка держит, а мама и передумать, уйти может. К чёрту всё, представим, что мне опять шесть лет! Честно представила — и уткнулась в знакомое плечо с радостным мурлыканьем. — Виктория, ты уже не маленькая! Прекрати! — баба Света надулась, а серьги зазвенели, как колокольчики: «Динь-динь-динь». Сразу кажется, будто она и не сердится вовсе, а песенку какую-то поёт. «Не маленькая», ну-ну. Уж извините, господа, понятия не имею, как должна вести себя самая настоящая взрослая со своей мамой. Мама — вот она, живая, настоящая. А что с ней делать? О чём говорить? — Вик, как дела в школе? Она смотрела на меня с этим дежурнейшим из всех вопросов, и тут до жирафа, называется, дошло. Да мама же тоже не знает, как со мной разговаривать! Уехала-то давно, мне только двенадцать было. Потом приезжала, конечно, пару раз, и по телефону мы перезванивались; а баба Света громко — громко сетовала, будто все её — её, не меня! — бросили, что Алёшка, что «неблагодарная Олька». — Нормально. У нас в декабре контрольных по литературе не будет, Ласточка, ну, литераторша, говорит, нам репетировать больше надо… Баба Света хотела что-то вякнуть, как всегда, но замялась. Получи, бабулец! Что, не получается сказать, что плохая внучка, никчёмная? Она раньше это слово любила, почти так же сильно, как «не годится». Сейчас я иду с семьёй в какой-то неведомый театр с идиотским названием «Параллелепипед»[3], — нет, серьёзно, кому в голову взбрело? — вишу на маминой руке, нюхаю пропахший цветочными духами воротник пальто. А перед глазами — закрытая дверь, и спинка дивана, в которую я утыкалась лицом. Бабушка ходила, держась за голову, распиналась о том, что мама скоро уедет, и, скорее всего, не вернётся, и меня с собой не заберёт, потому что в новую жизнь старые тапки не тащат… И я правда чувствовала себя таким вот тапком, никчёмным и ничейным. Мама уехала, а я обнимала диванную подушку, пока от неё ещё пахло такими же духами. Потом и духи выветрились, ничего не осталось — не в счёт минутные звонки по телефону. Это другое совсем, далёкое. Мама молчала. Виделось по лицу: хочет что-то сказать, ответить, а не получается. Кажется, сейчас она напряжённо думала о чём-то, чуть сдвигая брови. Вот бы я, как Светозар, умела мысли читать! Сейчас бы всё разузнала — и никаких тебе страхов, никаких сомнений; а так — кажется, про тебя думают, про то, что неправильная ты, не такая; надо было в детстве вернуть в магазин, где детей покупают. Вроде бы я взрослая уже, и знаю, что не бывает таких магазинов, а всё равно вспоминаю. — Мам, а ты как? Там, в Берлине, всё другое, наверное? — пусть ответит, пусть заговорит, а то слишком тихо — плевать на дорогу с машинами, на светофоры, на прохожих, да на всё плевать! Тишина — это не когда абсолютно ничегошеньки не слышно, она, скорее, в душе застревает, рассаживается там по — хозяйски, и фигли сдвинешь. И мама в самом деле готова ответить, пусть и улыбается слишком напряжённо, как пластиковые куклы. Вдруг — звонок; она сразу же хватает трубку и почти облегчённо чешет по — немецки. Может, конечно, я сама выдумала, что облегчённо: поди пойми эти иностранные интонации! — Тута вроде налево! — прогремел папа и бодро попытался свернуть прямо сквозь ограду. Благо баба Света вовремя его отловила, оттащила до поворота. Поворотец, надо сказать, знатный — в подворотню какую-то, мимо мусорного бака. Шикарный, видно, театр! — Что за помойка! — мама зажала рот платком; хоть в чём-то мы с ней солидарны! Но баба Света, упорная, как танк, пошла первой, первой же и вышла в крохотный, заваленный стройматериалами дворик. Может, театр давно медным тазом накрылся, а билетами мошенники торгуют? Ага, сто раз. Вон, вывеска болтается, и у дверей народ маячит. Надежды на нормальный спектакль скромно, без шума самоубились. Что в таких задницах мира играют? Правильно: то, что в нормальные театры не допустили. Значит, тут вам и продолжительность почти весь день, как в античном театре, и постановки никакой, и актёры либо студенты, либо из списанных. Ну, тех, которые вечно бухие, или колются, или банально от древности рассыпаются. Все не поместившиеся снаружи афиши администрация развесила внутри: то ли девать было некуда, то ли сэкономили на обоях. Гардероб в здание — коробчонку не влез: держите, милые господа, своё шмотьё в зубах. И шикарные стрелочки рядом с двумя коридорами: левый — красноречивое «зал», правый — «туалет». Ого! А я‑то, наивная, думала, у них туалет во дворе. — О! Здравствуйте, здравствуйте! Рад встрече. Как кошечка-то ваша, нашлась?.. — как из ниоткуда, выскочил Лапанальд Радиевич, на этот раз без гавайской рубашки. В костюме. Правда, в ярко — ярко красном, аж во рту вкус помидора — теперь точно Дед Мороз. Баба Света с каменным лицом рассказывала, как дала объявления с фотками Руськи в газету, чтобы её, если что, домой притащили, а дедуська долго тряс руку Алёшки, будто не один раз виделись, а с детства, дружили. Потом на меня покосился — и подмигнул! Седой, а подмигивает. Может, с Маланьей его познакомить? Она-то ему уж точно больше бы понравилась, чем моя бабка, кислая, как миллион лимонов. — Красивая, красивая у вас внучка… И семья хорошая — ох, жаль, оператора нашего нет, какой кадр бы вышел! — он бы ещё долго распинался, но мне слушать надоело: — А внук-то ваш где? Не пришёл, что ли? Может, неведомый Вовка не так и плох — отмазался же как-то от «культурного мероприятия». Баба Света заметно напряглась — как же, не явилась цель всего похода! Но порадовать меня, увы, Лапанальд Радиевич не поспешил: — Да чего ж «не пришёл» сразу? Вон он, афиши разглядывает! Вовка! Вовка, иди сюда, говорю! Потом налюбуешься. Я не сразу увидела, к кому обращается дедуська: сами бы попробовали, когда народу вокруг — завались и больше, все друг на друге стоят и о своём стрекочут, типа великое искусство, все дела. Но потом внук Лапанальда пробился между какими-то очень толстыми тётками с грязными головами и одухотворёнными лицами познавшего катарсис Колобка, и я попятилась. Чёрные глаза я узнала сразу, потом только — лицо. И тут же сложилась картинка. Предупреждали же, что тёмные — они такие, с выдумкой, и наглые очень. Заманили чёрт знает куда, да ещё с семьёй, чтоб наверняка не смотала! Сын незнакомого, но очень пугающего Огнеслава начал уже натягивать вежливую улыбку, когда я метнулась в коридор. — Виктория, вернись! Это невежливо! — неслись вслед бабкины вопли, а я, расталкивая народ, уже думала, как глупо поступила. Нестись бы на улицу, туда, где нет никого; так нет, побежала в сторону туалетов. Что я там — в кабинке запрусь, что ли?! Выходить-то по — любому придётся. Но это я мозгами думаю, а телом уже забиваюсь в пресловутую кабинку. Пять баллов! Достижение «Стандартная героиня фильма ужасов» получено. В дверцу кабинки постучали снаружи: — Выходи давай, балда! Чего убегать-то? — Не выйду! — на всякий случай я поубедительней скрестила руки на груди и брови сдвинула. Мало ли, вдруг этот Вовка сквозь стены смотреть умеет. — Ой, идиотка! Меня испугалась! — немедленно заржали снаружи. Ещё и издевается! Сейчас как сосредоточусь, и помойное ведро ему на голову надену. Вроде бы и более серьёзное чего наколдовать сейчас не грех, но в одиночку драться? Не, не моё это. Светозар, Стелла, Маланья, да хоть кто-нибудь, где вы, когда вы нужны, ау! Так, ладно, не паниковать. Я же не размазня какая, я тоже ведьма! Отобьюсь, если что. Скорчу — ка лицо, как у бабы Светы, когда она из себя княгиню строит, и вперёд! Как можно царственнее и небрежнее распахнув дверь кабинки, я цокнула языком: — Я? Боюсь вас? Позвольте заметить, уважаемый Владимир, что вы ошибаетесь! И передайте своему достопочтимому папаше Огнеславу, чтобы не сорил нечистью где попало. Вовка не впечатлился, только глаза выпучил: — Какому — какому папаше?! Чего тебе там наплели?! То ли актёр хороший, то ли искренне офигевает, скорее даже — второе. У мужчин, будущих и не очень, вообще с актёрскими способностями перебои — если, конечно, спецом не учились. И вроде не нападает, никакого оружия в руках… Я тоже пока стилет призывать не спешила; одно дело — в нечисть тыкать, другое — в человека, пусть и колдуна. — А ты б мысли мои прочёл, делов-то! Вы ж это умеете. — Не все, — Вовка головой покачал, — тёмные только, вот они — без тормозов. И в голову влезут, и в душу. У них с этим запросто. А я просто так не могу. Точно разрешаешь? Чего он несёт?! Я дёрнула головой — пусть сам толкует, как ему надо! А он пару секунд повглядывался своими жуткими глазищами, посмотрел с одной стороны, с другой — и вдруг расхохотался, не как злодеи в мультиках, конечно, а совершенно нормально, как любой придурок его возраста. Вовка даже пополам согнулся, попытался ухватиться за раковину, но, оценив нулевой запас её прочности, раздумал. И чего ржать, нет бы объяснить! — Ну точно, балда балдой! Тебе ж дед говорил, у него дочка — Алёна, и муж у неё — Иван, папка мой. Ну и где тут твой Огнеслав? Блин. Действительно. Хотя дедок и приврать мог запросто. — Нет такого колдуна, и не было никогда! Выдумали они его! — Кто «они»? — я такими темпами окончательно запутаюсь! Надо бы выбрать уже, кого слушать, а то ощущения те ещё: все вокруг прям невинные, только крылья в сушке и нимб на подзарядке. — Да тёмные же! Они в человека заглядывают, смотрят, чего ему больше всего надо; тебе вот — чтоб все вокруг говорили, какая ты уникальная — замечательная, а все, кто против, чтоб в канаве валялись, в грязи. Спонтанный лекторий подле унитазов прикрыл какой-то рахитичный дядька в шляпе, проползший к одной из кабинок. А следом за ним влетели моя бабка и Лапанальд Радиевич, преисполненные желания немедленно оттащить нас в зал. Оттащили, естественно. Куда деваться. Почти сразу зазвенел звонок — дряхлый какой-то, будто простуженный, и заиграла скрипучая музыка. Сквозь неё пробился шёпот склонившегося к моему уху Вовки: — Я что говорю-то: человеку, чтоб всё подряд, не задумываясь, творил, тёплое местечко дать нужно. Историю знаешь? Фашистов тех же на что пристёгивали: на величие. Мол, все вокруг так, блохи, кто безобидные, а кто кусачие. Вот мы всех кусачих перебьём, безобидных втихаря подчиним — и будем самые счастливые и великие. — Молодой человек, помолчите! — шикнула с заднего ряда одна из вдохновенных колобкоподобных тёток. Вовка мученически закатил глаза и свернул тираду: — В общем, сама подумай! Говорят, что рядом ходят страшные тёмные силы, но ничего не происходит, пока с тобой кого-нибудь из их компашки нет. Сиди тихо, Вика, не отвечай; тебе главное — спектакль пересидеть. Светозар же предупреждал, что тёмные маги к себе так и заманивают — врут напропалую. Чего стоит красивых слов повыдумывать? Стоп. А у Светозара что было? Да те же слова, только ещё с добрыми делами, по — настоящему. — Ври больше! Мы с ними вместе нечисть убивали. — Хороша нечисть! И ты хороша — вроде мифологией и прочим интересуешься, а сравнить мозгов не хватило. Дрёмы до смерти не убаюкивают; они кошмарные сны себе забирают, а добрые, наоборот, приносят, и детей помогают угомонить, если те по ночам шалят. Не бывает, дурёха, злой нечисти! — Ещё скажи, что они добрые! Сзади душераздирающе вздохнули, но мне было наплевать: пусть хоть обвздыхаются, у нас тут важный разговор! От сцены мы далеко, актёрам не мешаем, тем более как раз начиналась какая-то танцевальная вставка. Прямо даже интересно — о чём спектакль-то? — Вот заладила — «злые, добрые»… Не добрые, конечно. Злые — добрые — это к людям, или к тому, что ими было; а духи — они как дождь. Он добрый или злой? Я стиснула зубы. Жаль, уши заткнуть нельзя, бабка взбеленится, что я как малолетка. — Ты вроде сама раньше думала — не хочу других слушать, хочу так жить, чтобы сама по себе. А в итоге просто других людей слушать стала. Свою голову посеяла где-то, что ли? — Молодой человек! — трагически простонала всё та же тётка, и на этот раз баба Света услышала и посмотрела на меня с Вовкой тяжёлым взглядом. Таким тяжёлым — прям наковальня. Что удивительно, черноглазый и правда замолчал, зато громко — громко, на весь зал, раздался телефонный звонок, а затем — голос мамы: — Извините… извините, у меня важное дело… Дальше — что-то по — немецки. Постепенно растревоженное жужжание зала стихло, и снова стали слышны надрывные реплики без смысла, доносящиеся со сцены: там как раз кривлялась какая-то девчонка, тощая и накрашенная так ярко, что видно было за много рядов. Немецкий, накладывавшийся на её вопли, исчез с хлопком двери: мама вышла из зала. Не буду думать. Лучше буду смотреть спектакль. Как — никак, высокая культура.

Так вышло, что после короткой беседы в театре поговорить с Вовкой получилось не особо. Не, бабка нормальная вообще? Лапанальд Радиевич всё время пытался оттащить её куда-нибудь в сторону, дать внуку, так сказать, пространство для манёвра. А она чего? Лезла, будто не сама меня знакомиться с ним притащила, маячила за плечом — почувствуй себя натурально княгиней под охраной, называется. Естественно, трепаться приходилось о всякой ереси — о книжках, которые прочитали, или там впечатления от спектакля расписывать. Как в школе, ёжики зелёные! И чего? При бабке, что ли, про добро — зло и судьбы мира языки чесать? Не для бабушек, знаете ли, такие разговорчики. Так и разошлись. Правда, баба Света осталась довольна, и всё время приговаривала, какой чудный вышел спектакль и как прекрасно было бы повидаться ещё раз. Лапанальд Радиевич широко улыбался, поправлял воротник красного костюма и ободряюще твердил: — Так раз точно свидимся! Сюжет снять надо, для телевидения-то… Свидимся, как же. Снова будет этот Вовка меня бесить своим дебильным смехом, и глупым балабольством. Но это — не скоро. А сейчас — здравствуй, очередной круг Ада, населённый жутчайшими монстрами вроде леших и говорящих пней. Где я? Догадайтесь с одного раза. На репетиции, конечно. — Спасибо тебе, пенёк! — с идиотически — радостными интонациями воскликнула Катенька, и очередная сцена наконец-то закончилась. Вообще, такое чувство, что «композиция» для нашей сладенькой подлизы — это так, глупая выдумка. В сказках как? Героя вытуривают под зад, тут-то и начинаются чудеса. Но сиротка Машенька вполне успешно трепалась с говорящим пеньком по пути к дому. Начало такое выдумалось, типа оригинальное: приносит такая бедная девочка воды с колодца — зимой, ага, — а злобная тётка на неё слюнями брызжет. Типа, где моталась, да почему так долго, и вообще, вали — ка ты опять на хутор, бабочек ловить. Хотя сценка, признаться, классная. Где ж ещё можно будет пнуть Катеньку, так сказать, в прямом эфире? Я уже приготовилась к кровавой мести — пусть пожалеет, что меня в злые тётки задвинула! Уже суетились счастливчики, чья единственная роль состояла в передвижении декораций. Вскоре вместо фанерного леса появилась фанерная же стена избушки, но тут возникла заминка: говорящий пень всё так же маячил в центре сцены. — Константин! Это что ещё за самодеятельность?! — рыкнула мадам Гитлер — она, как всегда на репетициях, сидела в первых рядах и, чуть что не так, принималась верещать. Из бочки — очередной версии костюма — прохныкало: — Застрял я! Ноги высунуть не могу — затекли! Сдаёт чего-то наш полысевший пенёк; может, и правда, как в сказках — в волосах сила? Уже раза два так шутил, это по минимуму. Немудрено, что мадам Гитлер тоже не повелась. Вместо этого треснула прихваченной линейкой по спинке стула — громко-то как! Оглохнуть можно такими темпами. — Пр — рекратить ерунду! Вылез и вон со сцены! Бочка, вопреки воплям, осталась на месте. Нарывается Костян, ох, нарывается! Катенька подол платьица подобрала, ведро поставила и давай жалобно пищать: — Мария Валентиновна! Он нам репетицию срывает! Нехорошо так делать! Классная взвилась на сцену, а я уже почти готова была превратить Костяна в пень — по — настоящему, чтоб не откладывал единственный приятный момент репетиции. Но тут он и сам додумался отползти — видно, слышал, как ведро звякнуло, побоялся, что по башке им получит. Оно хорошее такое, железное: у трудовика одолжили. А что дырявое — это уж извините, вам же, в конце концов, не воду в нём носить. Пенёк наконец-то выкорчевали, и целостность декораций была восстановлена. Леська, с присобаченной тоненькой косичкой из ниток — ну чисто крысиный хвостик! — всеми силами косила под раскормленную и злобную тёткину дочку. Серьёзно, ещё б кого помельче на эту роль нашли: хоть сто подушек к пузу привяжи и пять сарафанов напяль, а всё равно видно-тощая. Я встала у двери, припоминая слова. Они не в стихах, но переделывала под сюжет тоже Катенька, а значит, ошибёшься — будет по рогам. — Работаем, работаем, вр — ремя не терпит! — замахала линейкой мадам Гитлер. Заиграло драматичное «Пам — пам», и Катенька с ведром взошла на сцену. Что ж, вперёд и с песней! — Ты где была, ленивица?! Солнце уж село, а ты всё по лесу, да по лесу… Еле — еле тащилась, чисто дряхлая кляча! Катенька, до того стоявшая со смиренным личиком, скорчила страшную рожу — аккуратно, чтоб в зале не видели, — и сквозь зубы: — Старая, а не дряхлая! Ну звездец какое важное уточнение, не правда ли? Ведь такой сложный драматический текст написала, символы в каждом вяке, синие занавески в экстазе аплодируют. Конечно, оно того стоит, чтоб губки кривить и глазки выпучивать. Я, как полагалось по сценарию, пнула пресловутое ведро, чтобы набок опрокинулось. Незамедлительно последовало: — Осторожнее! Ты мне платье испортишь! Платье… Да я, если захочу, жизнь испорчу! А уже, если честно, хочется. Наколдовать ей, скажем, свиное рыло вместо носика кнопочкой: посмотрим, кого наша драгоценная тогда впечатлит своими слезами и соплями! Ладно, продолжим: — Вся в мамашу, сестру мою, пошла! Думала, хоть дочь её как следует воспитаю, ан нет — выпестовала белоручку! Ишь, повадилась по полдня воду носить! — Но снег глубокий, тётушка, а у меня сапоги прохудились; быстрее никак не поспеть! — Катенька съёжилась, пытаясь сделаться меньше. Теперь понятно, почему Леське роль мачехи не светила: попробуй казаться милой и трогательной рядом с мачехой формата карманной собачки! Трогательная сиротка тем временем закрыла личико руками и уже совсем не трогательно пробормотала: — Не «белоручку», а «ротозейку»! Про белоручку в следующем предложении, ну повнимательней, Викусь! — и ресничками хлоп — хлоп. Да что ей всё не так?! Вот какая, ёжики зелёные, разница — что то ругательство, что это… Смысл-то вроде на месте! А в зале одобрительно кивала мадам Гитлер: видно, думала, что мои покрасневшие щёки и сдвинутые брови — это от хорошей актёрской игры, не от всамделишного бешенства. — Ух, ротозейка, сапоги ей новые подавай! Ты ж их в миг в лохмотья износишь! Из милости тебя, убогую, пригрела, так отчего…

— «Почему», — прошелестела Катенька, — не «отчего». Внутри что-то взорвалось и заискрило, и, наверное, поэтому я со всей силы толкнула «бедную сиротку». Мелькнули широко распахнутые глазки, затем зазвенело ведро — и Катенька бодро шлёпнулась на сцену. Что, так заткнёшься, наконец?! Но она не заткнулась — напротив, заревела белугой: — Ой, нога болит! Мария Валентиновна-а! Меня Вика толкну — ула! — Романова! — загудела мадам Гитлер. Да пусть хоть обгудится! У меня и поважнее дело есть. Я ухватила ноющую Катеньку за плечи и встряхнула, так, что голова у неё мотнулась, точно у китайских игрушек на пружинке: — Хватит. Меня. Поправлять! Ты поняла?! — Но Вик, спектакль же! — прохныкала в ответ наша сладенькая девочка, — Ты думаешь, актёры на сцене от себя говорят? Они тоже текст заучивают! Всё по порядочку должно быть, а то… — Порядок, порядок… Да кто, кроме тебя, косяки заметит?! Или зрителям тоже будешь сценарий раздавать, чтоб сидели, инспектировали?! Достала! Чтоб тебе провалиться! Я бы ещё долго орала, но мадам Гитлер поймала меня за воротник и оттащила, как шкодливого щенка; пыталась отбиваться, а получилось только ногами и руками дрыгать. — Шиза витает в воздухе! Вон, у княгини тоже башню снесло! — прокомментировал Костян и сам же дебильно заржал. Плевать на облысевший пенёк, плевать на мадам Гитлер: сейчас просто хотелось размазать по стенке существо с трогательными глазами, которому любая фигня простится, если ресничками похлопать. — Да чтоб тебе провалиться! — а потом меня выкинули из зала, и вслед донеслось: — К директору вызову! Я показала захлопнутой двери язык. Да хоть сто раз к директору! Чего я там не видела? Навру что-нибудь, или наколдую; в первый раз, что ли? «Тебе вот надо — чтоб все вокруг говорили, какая ты уникальная — замечательная, а все, кто против, чтоб в канаве валялись, в грязи», — прошелестел воображаемый Вовка. Жалко, что мысли нельзя, как ноут, от лишней инфы почистить. Сейчас стёрла бы и не парилась.

Люди любят распинаться — чернуха, то да сё, новости смотреть страшно, того и гляди, трупы будут показывать крупным планом. Не очень-то зрелище, особенно за завтраком или там ужином. Ещё любят на интернетовские блоги ссылаться — мол, вот где вся правда, по ТВ‑то не покажут. И кино лучше тоже смотреть любительское, они типа больше стараются, не сидят над ними надсмотрщики с кнутами. Говорят, казалось бы, в чём беда — выходи на улицу да снимай себе! Держи карман шире! Пока мы к месту съёмки ехали, Лапанальд Радиевич, бодро присевший на уши к бабке, на все лады расписывал трудности. И разрешений-то надо сто штук получить, и там, и сям снимать нельзя, с каждого ларька с шаурмой на тебя могут наорать, чтоб не приведи пресвятой Люцифер не попало в кадр и кусочка названия: типа, реклама. А уж если человек незнакомый в кадр попал — вообще чума! Весь мозг съедят. Но только в квартире снимать — оно тоже как-то нехорошо. Потому радостный дедок, бодро отщёлкав пару — тройку дублей с душещипательными разговорами на фоне нашей кухни, заявил: едем в парк. В Царицынский. Мне там раньше нравилось: развалины, всякое такое… Классно же! Я в детстве, когда с мамой гуляла, по ним даже лазала. Сейчас бы снова полазать — фигушки! Кто-то вспомнил, что надо всё кругом благоустраивать. Так что теперь тут всё гладенькое, вылизанное, прям — таки стерильное; тьфу на них! Все эти дома красивые — чужие, и мама совсем другая, такая же прилизанная. На этот раз, правда, баба Света надо мной поработала, замаскировала под приличную девочку: юбочка, блузочка, куртка типа «колобок», шапочка с помпоном. И чего старается, спрашивается, чего меня под малолетку косит? Всё равно ж по ящику скажут — шестнадцать лет. Нас всех, конечно же, нарумянили и накрасили — это чтоб на экране хорошо выглядеть. Правда, не учли, что холод на улице, снег вот — вот пойдёт, и так щёки покраснеют. В итоге я вся — вся румяная, ну чисто каноничная матрёшка. Хотя Вовке ещё хуже: идёт, несчастный, с голыми руками, без перчаток. Откуда такой мазохизм? Да просто оказалось: «Ваши хорошие новости» никому и даром не сдались, так что Вовка и есть тот самый оператор. Тащит, бедный, камеру больше собственной башки, старомодную такую: на что поновее, видать, бюджета не хватило. — Возле пруда надо бы… уточек покормите, чтобы вместе, всей семьёй! — бодренько командовал Лапанальд Радиевич. То ли имя так повлияло, то ли энтузиазм, а только ему совсем не холодно: скачет в расстёгнутой куртке, без шапки, как первоклашка. Всех расставляет, главное, энергичный такой. Улучив момент, я спросила у Вовки: — А чего, реально нас по телику покажут? Или это так?.. — Не о чем думать больше, что ли?! — проворчал наш мерзляк. — Покажут, покажут… Может, даже посмотрит кто. У нас со зрителями-то напряг, всем ужасы подавай. Раньше у нас и операторы были, и ведущая, а теперь, вон, с дедом на пару всю передачу делаем. — И нафига? — ну не удержалась от вопроса, не удержалась. — В плане, зачем, если не смотрит никто? Охота дурью маяться! Не стала говорить, конечно, да только подумала всё равно: а может, не так просто всё? Вроде добренькие, про хорошее говорят… Кому охота на чужое счастье пялиться?! А те, кто смотрят — те завидовать начинают, злиться, вот вам и нечисти подкормка. Туфта это всё, что за других можно радоваться. В лучшем случае меланхолично покивать можно и канал переключить — это если у тебя никаких проблем. Баба Света каждый раз всякие там «Жди меня» смотрит, и не по — княжески слезами обливается. Ясное дело — нет у человека своих бед, хочется над чужими сопли попускать. Беда — да не твоя, вот это — хорошо. А когда не твоё счастье… ну, вы поняли. — Чего надулась? — хорошо, что Вовка всё — таки мысли не читает — или он так прикидывается? — Опять мировые заговоры решаешь? Или случилось чего? — Да отстань ты! — я уже решила для себя: не слушать. Наговорить-то много чего можно! А он открыл рот, и собирался уже, наверное, опять начать песочить мозги, но тут Лапанальд вспомнил про внука — оператора: — Вовка! Ты куда загулял? Снимай давай! Вика, и ты подходи! Мне в руки всучили батон и подогнали к краю моста, к маме и папе. И, наверное, мы почти мило со стороны смотрелись — как же, чудесная семья, самая настоящая, как из рекламы! А может, эти рекламные семьи — они такие же? В смысле, на экране всё сладко и гладко, а по жизни все далёкие, чужие; как и не семья вовсе. Враньё, чистое враньё. Разве будут светлые такими делами заниматься?.. — Снимаем, снимаем! — воскликнул Лапанальд Радиевич и убежал из кадра. Я отщипнула кусок хлеба и бросила к плававшей в чуть подмерзающей воде утке. Попала прямо в утку; та забила крыльями, пытаясь скинуть подачку. Так смешно у неё это выходило, что я засмеялась, в кои-то веки. Потом, по сценарию, папа положил руку мне на плечо, и тут зазвонил телефон у мамы, громко — громко, и она тут же схватила трубку и убежала из кадра, как ветром сдуло. — Может, телефон отключите? Съёмка же! — воскликнул Лапанальд Радиевич, но мама только на секунду прервалась в торопливой немецкой речи, чтобы бросить: — Не могу! Понимаете, мне могут позвонить… Дальше я слушать не стала. В одном кадре ей, что ли, сложно изобразить из себя настоящую маму?! Такую, которая рядом стоит и улыбается, которая дочку всякой женской ерунде учит. Так хотелось сказать, всё и сразу! А получилось только: — Вроде приехала, а пропадаешь, дела, документы! Что, ждёшь не дождёшься, пока снова от меня подальше уедешь?! — Виктория, прекрати, это неприлично… — загудела баба Света, а я побежала, как можно быстрее, чтоб точно не догнали, и, наверное, бежала бы ещё долго — долго, но где-то споткнулась и полетела кубарем. Повезло ещё — за лавку схватилась. А то была бы вся в грязи. Все бы ржали, даже утки. — Ты куда ломанулась-то? — Вовка, будь он неладен, да ещё со своей камерой. — Сама выдумала, сама обиделась! А может, там и правда важное что-нибудь… Важное, неважное… Она мама, она приехала, у неё одно важное должно быть — я! Но говорить всё это не буду: если человеку плевать — значит, плевать! Вот ещё, унижаться, пусть даже перед мамой. У деда Егора, соседа, давным — давно собака была, так он её бил по морде, если не по делу лезла, ворчал ещё: не понимает тварь, что видеть её не хотят. Не хочу, как собака, любовь выпрашивать. — Нормально всё. Отвали. — А чего ревёшь, если нормально? — Вовка сел рядом на скамейку, камеру тут же положил. — Совсем с людьми говорить разучилась? Всё ждёшь, что кто-нибудь мысли прочитает, сам догадается? — Ничего я не разучилась! А реву — ударилась потому что. Молчит, покашлял только, будто языком подавился. Ну и пусть себе молчит, сколько влезет! Знаю, знаю все эти штучки: подловить, пока мягкое брюшко видно — и бац туда каблуком! Всегда так делают, что близкие, что не очень. Бьют же только по тем местам, где больно; а если не больно, то проще кучу песка попинать, не человека. — Забавно. Вот ты вроде: смелости поднабралась, а вместо хорошего гадость всякую говоришь. Объяснить, что тебе не нравится, не пробовала? Помогает иногда. Знаешь, что я думаю? Ты просто всё ещё думаешь, что тебя слушать не будут. Слушают-то людей, а ты не человек, ты так, игрушка заводная. Угадал? А может, всё — таки читает мысли втихаря, придуривается просто. Я на всякий посмотрела на окрестные деревья — не толпятся ли там чучела сов? Нет, никаких чучел, да и сов, в общем-то, тоже. Даже живых. — Чушь-то не неси. Всё я могу сказать, не хочу просто. Больно надо. — Надо — надо, — Вовка даже покивал в такт этому своему «надо». — Знаешь, от чего всё зло идёт? От непонимания. Если б все друг друга понимали и говорить умели, тогда б и зла не было. Люди, они ж тоже не злые и не добрые. Средние они, в большинстве своём. Только очень им хочется быть хорошими, но только так, чтоб выше других. Не выше не интересно. — Чего? — ох, любит он эти пространные рассуждения… Нет бы попроще сказать! Как специально голову морочит. — Да сама смотри. Хорошо быть доброй среди добрых? С кем сравнивать-то тогда, на чьём фоне возвышаться? Ведь лучше других быть хочется. Вот и начинается — специально начинают плохих, злых выискивать, чтоб было кого поколотить, если вдруг беда. Вроде как это не мы виноваты, что проблема какая-то, а вон те или эти. Сейчас мы их побьём, и будет вселенская благодать. А зло уже давным — давно внутри сидит, прижилось, и уходить не собирается. Но в себе червоточины не ищут, сложно это. — Классная логика. То есть, ограбили — сам виноват, бегал медленно, сопротивлялся плохо? Так, что ли? — Да что ты передёргиваешь! — Вовка даже вскочил и руками взмахнул, благо тут не театр, и покричать можно. — Я ж не об этом. Бывают люди дурные, кто б спорил. Да только они знаешь кто? В своих глазах — добряки, ещё какие. Вроде как я не последнее забираю, а чуть — чуть только, чтобы жить, а злые те, кто не поделился. Это в обе стороны работает, соображаешь, балда? Не виноватых искать надо, а исправлять. А то так и окажется — все кругом виноватые. Добро, зло… просто повелось так, что одни — свои, другие — чужие. А если б все вокруг свои друг другу были, по — настоящему, так и правда глупостей бы не творили. Он немного помолчал, а затем вдруг добавил: — Знаешь, чего думаю? Все в одном мире живём. И не делить его надо, а уживаться. С нечистью с той же. — Туфта какая-то, — подвела я итог. — Нечисть же людям вредит! Может, им про свой прекрасный мир расскажешь? Внучок Лапанальда Радиевича мученически уставился в небо, а затем вдруг к пруду поспешил, под мост — быстро, чуть ли не вприпрыжку. Утопиться, что ли, удумал? Я подошла ближе — не настолько, конечно, чтобы до меня можно было дотянуться. Мало ли, поговорит о добре — зле, да и утопит к чёртовой бабушке. — Смотри. Да не бойся, дурында, смотри! На ладони Вовки болтался грязно — зелёный лист, как от кувшинки. Нет, не сильно удивительно, хоть и ноябрь — в этом пруду вечно какой-нибудь мусор болтается. Я моргнула: да не лист это вовсе, а крохотная старушка! Сидит на ладони, как на диване, а лист на самом деле у неё навроде широкой шляпы. Старушка тоже на меня посмотрела — и вдруг испуганно отшатнулась, так, что чуть не кувыркнулась с Вовкиной ладони; а тот её изловил, и тихо заговорил: — Ну — ну, не боись, не отдам на растерзание! И тотчас старушка успокоилась, и снова уселась, болтая пухлыми ножками в зелёных валенках. Вовка продолжал что-то говорить — тихо так, почти шёпотом, что толком и не разберёшь. Вдруг старушка начала молодеть на глазах: пропали морщинки, появились веснушки, всё зеленее, ярче становился лист. Раз — и вместо старушки под листом сидит теперь такая же пухленькая девица с широкой улыбкой и круглыми щёчками. Ещё немного — и на листе появился бутон, раскрылся… Кувшинка! Да ещё какая — белая — белая, даже снег свежевыпавший курит в сторонке. — Ты до лета подожди, будешь ещё цвести, — шепнул ей Вовка и спустил на воду. А я что? Я молчала. — Видала? Они, если не навредишь, самые добрые на свете будут. И с людьми тоже так. Не бывает, чтоб они просто так плохими были. Просто они от кого-то зла набрались, вот и на других его нагоняют, чтобы внутри не копить. Поверь, если человека знать, там много чего найти можно… Пожалеть его даже. — Вот ты где! — из — за дерева выскочила внезапная, как всплывающие окна в инете, баба Света. — Это что ещё за поведение?! Ну ничего, дома с тобой поговорю… Вырастила, на свою голову! Не бывает, чтоб просто так плохими были? Вовку бы в мою семью на месяцок, сразу бы запел другие песни.

Той осенней ночью как-то внезапно наступил летний день. Здоровский такой, пахнущий травой и цветами; в обе стороны тянулась просёлочная дорога: влево — деревня, вправо — горизонт и поля, поля… Не сильно грозный пейзаж, это вам не ночной лес. Наоборот, спокойно всё — аж тошно! И на душе тоже — спокойно. Ни бежать не хочется, ни прятаться; разве только подальше отойти от деловитой пчелы, мало ли, ужалит. А трава-то какая высокая — какой там по пояс, тут по плечи! И пахнет классно, точно мёдом. Пускай сон — ну и что? В таком сне и подольше задержаться не грех. Сколько лет мне хорошие сны не снились? Обычно, если вижу чего, так ад — ужас — преисподняя. Может, тут сейчас чего страшное начнётся? Змей Горыныч там налетит, я не знаю? Если налёт и планировался, то с ним вышла заминка. Никаких угроз-только фырчит далеко — далеко, на другом конце поля, трактор. Хорошее место, хоть и не люблю природу; сюда б сейчас ноут, да с бесплатным инетом — сиди, кайфуй! Никакой бабы Светы, никаких Вовкиных нудных бесед. Хотя ладно, уточним заказ к воображению: ещё лимонадику бы, холодненького… И тут на меня с разбегу налетели. — Не подходить! У меня оружие! Стрелять буду! — так ему, сумасшедшему, который тут носится, так! Я брыкалась с минуту, пока не сообразила: не чудовище вдруг выбежало из высокой травы, а девчонка. Худющая, ужас просто, и одета совсем не по — летнему: юбка до полу, и рукава, хоть и закатанные, а всё равно длинные. А коса-то какая! Прям как в советских мультиках рисуют — чуть не до земли. Только Василисы Прекрасные больше светленькие, а эта — брюнетка. И руки грязные, пыльные, будто на огороде копалась и не вымыла. — Не надо стрелять! — испугалась, видно, даже руки на груди сложила, будто молится. Ненормальная, что ли? Это сон, конечно, а только всё равно соображать надо: в руках у меня пусто. Не из пальца же палить буду, в самом деле! — Ой! — вдруг всплеснула руками девчонка. — Не наша! И глазищи — круглые — круглые, вот — вот из орбит вылезут. — А «ваша» — это в смысле? — я даже испугалась слегка, и попятилась: мало ли, ненормальная. А рубашка на самом деле смирительная, потому и рукава такие длинные. Но девчонка, перекинув через плечо тяжёлую косу, махнула рукой: — Громская[4]! Я тут, в деревне, всех знаю, ты не наша. И одежда чудная. Ты, наверное, в соседнее село шла и заблудилась, да? — А что так — в соседнее, — чисто машинально получилось, ну, такое вот у меня обострённое чувство противоречия, — может, я к вам, дедулю там навестить. Девчонка огляделась и встревоженно заговорила, будто боялась, что услышат: — Нет, у нас в городе никого нет. Все здесь живём, все друг другу родня. Точно, не наша ты. — Ладно, ладно, не ваша так не ваша, не претендую. А ты чего неслась-то? Гонятся за тобой, что ли? И вдруг она стала белая, как сметана, и присела, будто спрятаться в траве решила. Я тоже пригнулась — мало ли! Всё лучше, чем случайно по башке получить. А трясётся-то эта девчонка как-точно боится. Напрямик, что ли, спросить? Но прежде, чем я заговорила, меня схватили за руки, и она зашептала: — Помоги мне, а? Ты ж городская, ты уедешь. А меня искать будут, ой, а если найдут… — Да не тарахти ты! Тебя как звать-то? — я людям вообще-то особо не верю, чтоб с первого взгляда; а тут — поверила. Девчонка по — настоящему тряслась, чуть не плакала. Кажется, если б я ещё с секунду помолчала, она бы мне и руки целовать начала. — Фотька я, то есть, Фотина Никаноровна. Не хочу я в Громске оставаться, ой, не хочу! В город уеду! — Так поезжай, а я тут при чём? — странные у меня сны в последнее время, ох, странные! Настоящие почти что. Фотька жалобно округлила глаза, сжала губы и вдруг выпалила: — Я замуж хочу! Опа. Ладно, это было внезапно. Девчонке-то лет пятнадцать, ну, максимум — мне ровесница. Чего за свадебная лихорадка среди подростков, мне кто-нибудь подскажет? Фотина тем временем говорила и говорила, почти бессвязно: — Папенька строгий, не позволит… Верующий он, а Николаша в Бога не верит, креста на нём нет… Ой, беда, беда! Не убегну, придётся за Фёдора идти! Так. Есть суровый папашка, ещё одна штука. Есть некий Фёдор — видно, местный. А ещё есть Николаша, к которому Фотька и намылилась сбегать. Всё поняли, едем дальше. — Николаша шофёр, часто тут бывает, проездом. А ещё станция недалеко есть, вон по той дороге идти, там поезда, в самый Ленинград. Я думала — билет куплю, станцию проеду, а там меня Николаша подберёт, в Москву поедем! Папенька тогда в Лениграде искать будет, про Москву не подумает. Прям шекспировские страсти, Ромео и Джульетта. План у Фотьки, конечно, был весь в дырах, точно сделанный из сыра; но кто я такая, чтоб её разубеждать! — Такая жуть берёт, как подумаю — ехать куда, одной… Уж лучше сразу к Николаше — и в Москву! Так поможешь? — Чего делать-то?! — всё, мозг сварился. Может, говори она чуть помедленней или погромче, я бы ещё поняла. А так, уж извините, упорно создавалось впечатление, что я перегрелась и что-то пропустила. — Ой, я не сказала?.. Волнуюсь, прости! Давай одеждой поменяемся, а? Я билет тебе отдам, до Ленинграда… Мы так-то похожи, тебя за меня примут! Я задумалась. Питер — что вообще в голове у девчонки, если она переименование города пропустила? — конечно, город красивый, спору нет. И друзья там вроде какие-то были у деда, может, пустят переночевать, а если повезёт, и в Москву отвезут… Да о чём я вообще, это ж долбанный сон! — Ладно. Давай только по — быстрому! — Ой, спасибо! — Фотька, даже стаскивая кофту, не переставала трещать, — А правда — в городе дома высокие, до неба? А ещё там в театре играть можно. Актрисой буду, самой настоящей! Папенька говорит, грех это — на сцене корчиться, а Николаша помочь обещал, говорил, учиться устроит. Ну и трещотка! Зато радостная какая, глаза горят. Снова грустью кольнуло — вот такую бы внучку моей бабке! И покорная вроде бы, и скромная, и в театре играть хочет. Но закон подлости не дремлет: я не хочу — меня на сцену пинками гонят, а у Фотьки шиворот — навыворот всё. В моей одежде мы стали ещё больше похожи; правда, у меня теперь волосы светлее, почти рыжие, но кто заметит! Фотина ещё раз посмотрела по сторонам, одёрнула блузку, достала из небольшой сумки на поясе ножницы… И — раз — два! — отчекрыжила роскошную косу. — Ты чего?! — блин, смотреть больно на такое святотатство. Вот что грех, на самом-то деле! Была красна девица, а осталась с короткой, почти мальчишеской стрижкой. — Надо так! У тебя волосы короче, чем мои. Ну никак нас не спутают, как платком ни укрывайся! А так — косу найдут, знать будут, что отстригла. На просёлочной дороге тем временем показался автомобиль — крохотный грузовичок. Я думала, Фотька в траву кинется, а она наоборот, чуть не под колёса, и руками размахивает, правда, не кричит, боится, видно. Из кабины высунулся шофёр — молодой совсем, как его за баранку-то пустили? Он подхватил Фотьку, что-то спросил, а потом они посмотрели на меня — вдвоём. И Николаша — он это, больше некому, — спросил: — Как тебя звать-то? — Виктория, — обстановка, что ли, так подействовала, а может, выражения лиц участников, что я представилась полным именем. Фотька захлопала в ладоши: — Красивое имя! Вот будет у нас дочка — так и назову! Думала, Николаша от таких разговоров шарахнется или вообще уронит свою суженную. Нет, вроде ему нормально. Он улыбнулся — широко — широко, а Фотька, передав мне билет, юркнула в кабину. И уехали оба. Быстро, только клубы пыли поднялись. Ладно. Обещала, значит, выполню. Вроде станция по той дороге? И я в самом деле пошла, как можно быстрее, путаясь в длинной юбке. Я, конечно, этого самого папеньку с жутким имечком Никанор не знаю, да только и желанием узнать не горю. Вдруг что-то громко зазвенело — я что, на путях встала и не заметила?! Нет. Это телефонный звонок. В настоящей, не приснившейся, квартире. Уже слышно возмущённое ворчание, шлёпанье босых пяток — и баба Света в коридоре ворчливо протянула: — Шесть утра! Вы соображаете, во сколько звоните?! Да плевать мне, кто вы и откуда! Вы хоть понимаете… Вдруг стало тихо, и я пожалела, что не могу расслышать то, что сейчас говорят бабушке на том конце провода. Но прислушиваться и не потребовалось, потому что она заговорила снова: — … Да, я Романова, бабушка Виктории… Да, она с Катюшей в одном классе… Тут пауза повисла надолго, после чего бабушка уже не ворчливым полушёпотом, а во весь голос воскликнула: — … То есть как — пропала?!

Чай у нас в последнее время в принципе быстро заканчивался, а тут внезапно начали заканчиваться ещё и запасы валокордина. Скоро, наверное, бабка вообще на алкоголь перейдёт: у нас его полный шкаф, ещё деду дарили. Мама сидит, вся в своих мыслях, и папа изредка повторяет: «Да что ж такое-то». Ему вообще про всю эту дрянь с пропажами людей думать неприятно, наверняка. Плохие воспоминания и всё такое. По телефону бабе Свете много чего наговорили. Так и тянет добавить «хорошего и не очень», но сразу скажу, хорошего там было мало. Дело в том, что Катенька, вся из себя воплощённая добродетель, звонившая мамочке каждый раз после школы, не явилась домой. Конечно, дома пытались не беспокоиться; Катенькина мама сначала ругала дочурку на чём свет стоит и прикидывала, что с ней сделает по возвращению. Затем — заволновалась, давай по подружкам — друзьям искать, а потом и до больниц добралась. И вот теперь сидит и ревёт у нас на кухне, валерьянку сосёт и косметику по щекам размазывает: — Да она же… Такая девочка воспитанная! В полиции сказали — загуляла, три дня ждать… Да моя Катюша… Даже плачет вроде, и искренне так, а противно. Не переживает как будто, а своей доченькой хвастается: и пунктуальная-то она, и милая — добрая, и вообще солнышко. Сказать, может: «Да с Кирюшенькой своим ваше солнышко, со студентом, который поэт», — или чего в духе? Возмутятся? А я вроде как утешаю, помогаю, так сказать, следствию. — Да ты не плачь, Мариша, — баба Света всё вокруг гостьи скакала, разве что не квохтала, — может, не так и плохо всё… Алёша, вон, вернулся, и Катюшу тоже найдут… Видно, не стоило вспоминать про папу — Катенькина мама мигом вспомнила, сколько лет тот отсутствовал, и вдвое громче заревела. И чего разоряется?! Всё — таки похожи они с дочкой: думают, если поплакать, так всё само собой исправится. Баба Света, похоже, тоже так подумала, потому что сдвинула брови: — Давай, поднимайся. Нечего на ментов надеяться! Они, пока трупа не будет, и не почешутся… По району походим, поспрашиваем, вдруг кто видел чего… — Думаете? — шмыгнула носом Катенькина мама; Алёшка всплеснул руками: — Ну конечно! И я пойду. И мужа своего подключите, оно ж, чем больше народу, тем лучше будет… — Да где я его найду-то?! Мы в разводе! — простонала Мариша. Вот так сопля! У неё, значит, дочь пропала, а она всё на наши руки стелется. Типа, идите, верные рабы, сделайте всё за меня, я вам тогда, так и быть, платок с балкона кину! — Мариша, возьми себя в руки! Так дела не делаются, — баба Света, как всегда, принялась тянуть одеяло на себя. — Маньяков у нас не водится, район хороший… Найдётся твоя дочка! Не сквозь землю же она провалилась! «Провалилась», — и чувство вдруг накатило жуткое, будто вместо мыслей у меня бездонный колодец, где эхом отдаётся только одно простое слово. Сначала так, как его бабушка сказала, затем уже по — другому, моим голосом, как будто я снова трясла Катеньку и орала, орала на весь актовый зал: — Да чтоб тебе провалиться! Она и провалилась. Исчезла. Ё-моё! Я про магию много чего слышала — от Светозара, от Маланьи. Маланья говорила: только те желания сбываются, которые истинные, самые сильные. Это что же получается: больше, чем маму вернуть, больше, чем заткнуть бабку, я хотела убрать с пути Катеньку? Вот она и убралась. Сейчас сидит, наверное, где-нибудь далеко — далеко, да хоть в Египте, среди болота с крокодилами. А что, если… Мамочки! Хотелось бежать, узнать много разного, и я вскочила, слишком резко, сшибив кружку с чаем. — Вика, что с тобой такое?! — всполошилась баба Света. Глаза-то как выпучила! Точно придумала себе целый криминальный роман, со мной в главной роли. Я б посмеялась, да только получается, что я в самом деле что-то с Катенькой сотворила. А вдруг она совсем пропала?! В смысле, так, что вернуть не получится… Сами собой задрожали губы; только бы не разреветься! И что я скажу? Простите, уважаемая Марина Никитична, я тут чисто случайно колдовством занималась и стёрла вашу дочку с лица земли, примите извинения, я вам новую Катю наколдую?! Да меня за такое не в ментовку упекут, а в психушку! — Вроде у неё студент знакомый был, — делать нечего, будем заготовками пользоваться, — Кирилл, или как-то так. Вы ему звонили? Вдруг она… ну… ночевать осталась? Мало ли… Катенькина мама побледнела, стала белее мела, белее свежей скатерти: — Кирилл?.. Какой?.. Не знаю такого! Ох, Господи, за что же мне такое… Она снова принялась хвататься то за сердце, то за валокордин, а я помчалась к двери. Быстрей, к Светозару! А то точно разревусь, начнут расспрашивать… Нет, не могла я! Я же не преступница какая-нибудь, чтобы вот так кого-то убирать! Но мысли всё равно плясали, одна другой страшнее. Многочисленных воображаемых Катенек жрали крокодилы и резали маньяки, они растворялись в воздухе, как дым, становились невидимыми и неслышимыми; под конец воображение и вовсе подкинуло жуткую картину: сидит Марина Никитична у себя на кухне, чай пьёт, а в вазочке с конфетами лежит Катенька, целиком пряничная. Задумавшаяся мама не смотрит на пряничное лицо, она сразу откусывает, и губы у неё все красные — красные, и облизывается: — М-м, клубничное! Твою ж Машу, воображение, ты вроде должно быть на моей стороне! Но руки тряслись, и я всё никак не попадала по звонку; когда же попала, давила на кнопку изо всех сил, даже тогда, когда уже защёлкал замок. Слёзы и сопли уже лились сами собой, как у детсадовки, а слова получались только бессвязные: — Колдовала… Я просто сказала, а она… Пряники… с вареньем, с клубничным… Но Светозар каким-то образом всё — таки прочёл спутавшиеся мысли и затащил меня в прихожую, прикрыл дверь. Картина с вазочкой со сладостями всё рисовалась и рисовалась, проигрывалась, как будто воображение заело. Как-то незамеченным прошло, что меня обнимают, легонько похлопывают по спине. Это только в кино красиво, когда на плече ревёшь; в реале в это плечо, как в платок, сморкаешься. Но Светозар рубашку не пожалел, пожалел меня. Точнее, похлопал слегка по спине и очень уверенно заговорил: — С чего ты взяла, что дело в твоём колдовстве? — … Так я сказала, а она… пропала же… — шмыганье носом получилось похожим на хрюканье; что ж я как поросёнок какой-то! Стыдно и страшно, ещё как; интересно, если я сейчас про Вовку спрошу — ответит? Светозар вдруг наклонился к моему лицу; я чуть не отшатнулась: куда так близко! Но он вдруг провёл у меня перед глазами висевшим на шее руническим знаком, словно паутину сдёргивал. Потом отошёл, вытянул перед собой ладонь, сжатую в кулак, раскрыл и дунул: так мелкие пылинки сдувают. — Я ведь предупреждал тебя: тёмные маги порой бывают очень убедительными. Хотела переспросить, а получилось только снова носом зашмыгать. Хорошо всё — таки, когда тебя без слов понимают! Не надо распинаться, выдумывать что-то: всё просто и понятно, без вывертов. — Думаешь, многие бы пошли на тёмную сторону, если б им прямым текстом говорили: мы злые, и зло творим? Серость вообще вещь удобная: куда захочешь, туда и повернёшь. Человека заставляют думать: что бы в мире ни случилось, в этом непременно есть его вина. А там и до самооправданий недалеко, и до самообмана. — Но я ж хотела, вот она и… — Ужасно, что твоя одноклассница пропала. Но дело здесь явно не в твоей магии. Главное, уверенно говорит. Мне бы хоть капельку этой уверенности; попросить, что ли, отсыпать? Светозар положил мне руку на плечо: — Магия так не действует — спонтанно, так, чтобы ты даже не заметила… — А вдруг из тёмных рядом кто был?! Исполнил… — пряники с вареньем в виде кучи маленьких Катенек назойливо скакали по голове, пытались влезть в рот; я почти наяву чувствовала вкус проклятой клубники. Что со мной не так?! — Чтобы стереть человека, нужны огромные силы. Но есть и свои нюансы. Если человек исчезает из мироздания, он исчезает и из памяти. Твою одноклассницу не вспомнил бы никто — ни родственники, ни друзья, ни даже ты сама. Вдох — выдох. Как говорил Карлсон, спокойствие, только спокойствие. По крайней мере, пряничные Катеньки временно отступили, перестали колоть меня мелкими заточенными леденцами. Знатно я, наверное, смотрюсь — опухшая свинка! И с чего я вообще решила, что Катенька в самом деле пропала? Может она, как Фотька из сна, к Кирюшеньке своему смотала. Может, он и не выдуманный. — А её как-нибудь найти можно?.. Магией, в смысле, — я попыталась отойти и сделать лицо поадекватнее, чтобы не казаться такой нюней. Чуть что — реветь, себя винить! Ерунда какая. Лучше с силами соберусь, и найду Катеньку. Чего зря сидеть! Будут меня хвалить, как самую натуральную героиню, может, по телику покажут. Телик… одно хорошо: с исчезновением подлизы бабка на время забыла про сериал. — Лучше тебе пока не высовываться, — покачал головой Светозар. — Пока Огнеслав здесь, никто из нас не может чувствовать себя в безопасности. Тем более что его сын… — А он говорил, что нет такого мага, а отца у него Иваном зовут, — само собой вякнулось. Светозар не смутился, только посмотрел на меня глазами — прозрачно — зелёными, как в нашу первую встречу. — По паспорту он, может, и Иван. Да только имена, которые дают при рождении — ничто по сравнению с истинными. Их человек находит сам. Кто-то выбирает, как ты, Рогнеда. Кому-то истинное имя дают при посвящении. Ничего себе новости! Создаёшь персонажа для ролёвки, а потом — раз! — и это твоё истинное имя, оказывается. Хотя логика есть: персонажа-то клепаешь такого, чтоб играть за него приятно было! А чаще всего получается приятно, когда герой как ты, но во всём чуточку лучше. Или не чуточку. Тут кому на сколько чувства меры хватит. — Возвращайся домой. И постарайся не высовываться. Недавно в центре была авария… думаю, без Огнеслава не обошлось. Держись подальше от него и его сына! Вот уж кто воистину умеет заговаривать зубы. Вроде бы всё снова объяснилось, и довольно складно; но что-то царапало, будто внутри кошка очень вредная засела. Кошка! И Руська ведь пропала, и Катенька; странно как-то, что все пропадают! Странно и жутко. Вдруг это я должна была пропасть? Или, скажем, Катеньку всё — таки украл Огнеслав — не магией стёр, а просто в машину сунул и увёз? Или Светозар так меня утешал, а на деле я виновата?! Кому верить-то, спрашивается?! Про себя я думала всякое разное, а на деле уже набирала номер Лапанальда Радиевича — он бабе Свете оставлял, вроде как на всякий пожарный. В школе мало чего полезного говорят, но всё — таки там учили: хочешь понять чего-нибудь — посмотри со всех точек зрения. Попробуем… — Алло! — естественно, трубку схватил Вовка; дед у него, конечно, на глухого не похож, но всё — таки старик. Я начала рассказывать: и про Катеньку, и про слова Светозара. Говорила быстро, постоянно косилась на дверь кухни: вдруг выйдет кто? — Вика? Ты, что ли?.. Тебя почти не слышно! Да что ж за ерунда! Сколько лет телефон работал, а тут — нате! Хотя не удивлюсь, если у Лапанальда с внуком стоит древний телефонный аппарат, не с кнопками, а с диском, который крутить надо. — Пропала она, понимаешь?! Светозар говорит, не я это, а всё равно… Ничего не понимаю! В трубке затрещало, запыхтело; сквозь помехи с трудом прорвался голос Вовки: — Не понимаешь?.. А ты оглянись! Иногда посмотришь — и всё кругом совсем другим окажется… Он ещё что-то продолжал говорить, но шум стал громче, как будто что-то засело в проводах и принялось в голос рычать. Щёлк! — и короткие гудки. Делать нечего, пришлось трубку вешать. Спросила совета, называется! Легко сказать — оглянись; объяснил бы ещё, куда смотреть-то! Телефон зазвенел снова, и кажется, даже подскакивать начал от нетерпения, как живой. Наверняка перезванивает! Но вместо помех и Вовки послышался голос Стеллы: — Ты там как, жива? Ладно, неважно. Мне тут Светик говорил, ты про сериал бабке наврала, а как отвертеться, не знаешь. Только этой язвы сейчас не хватало! Не так всё было. Когда львов укрощаешь, все методы важны, все нужны; в споре с бабой Светой-то же самое. Само оно вырвалось, само! Стелла, впрочем, не ждала ни ответов, ни оправданий и трещала себе дальше: — У нас тут кастинг завтра намечается… На главную роль, между прочим! Им как раз школьница нужна, говорят, надоело постоянно одни и те же лица на экране видеть. Попробуешь заодно своё… магическое обаяние! — и смеётся. Странно: я ведь затем Светозару и рассказала, чтоб он как-нибудь на Стеллу повлиял. Не буду ж я сама у неё просить подачку. И вдруг — так не вовремя! Сейчас бы Катеньку искать, или Огнеслава, неважно, кого, хоть даже Руську… Я хотела уже отказаться, как вдруг в коридор высунулась баба Света: — С кем ты говоришь? Под тяжёлым взглядом само выдавилось: — Это Стелла… ну, насчёт сериала, помнишь? Куда я там, напомните, собиралась отступать?..

Я уже говорила, что обожаю кастинги? Нет? И не скажу никогда, даже под пытками. Терпеть это убожество не могу: сгонят человек десять — двадцать и заставляют дурью маяться. Песни там пой, стишки читай, разве что на стульчик не ставят. В нормальном-то состоянии бесит, а когда волнуешься, так вообще жесть полная. Вечная тема: вроде и нет Катеньки рядом, а всё равно жить мешает. А ещё как-то давно загадка сочинилась: знаете, в чём вы никогда не увидите приходящих на кастинги актрисок? Ответ: в адеквате. Нет, со времён, когда мне какая-то мамашка на платье «случайно» сок вылила, чтоб я не такой милой смотрелась рядом с её дочуркой, ни шиша не изменилось. Не девчонки, а корзина со змеями; вроде и не говорят ни о чём плохом, а чувствуется — злюки. Стелла сказала, что кастинг будет в Подмосковье, вроде там уже для съёмок всё обустраивают, а режиссёру ну очень хочется поглядеть на девчонок, так сказать, в декорациях. Она ещё — типа по секрету — сказала: там уже не просто так, а второй или третий круг отбора; меня, считай, по блату протащили. Про это я бабке, конечно, не сказала: пусть думает, что я сама. — Долго ещё ехать-то?! — простонала одна актриска, вроде Женя. Говорила она, правда, с жутким акцентом и требовала называть себя Джейн — мол, папаша английский граф. Знаем таких графов, на рынке хурмой торгуют. — Устала — обратно езжай! Кто сниматься хочет, тот потерпит. Правда, Станислав Аркадьевич? Станислав Аркадьевич — это режиссёр; а где мы — так в автобусе, дружно катим от станции к месту съёмки. Баба Света хотела с нами поехать, но не разрешили. Водитель, он тоже из киношников, так и сказал: — Согласие на участие в кастинге вы подписали, спасибо, конечно… Ваша девочка настолько несамостоятельная?.. Сама не разберётся, как и что? Все актриски, претендовавшие на ту же роль, расхихикались; молодец бабка, обеспечила рекламу. Хорошая ж из меня актриса будет, при такой-то дрессировке! Естественно, пришлось выруливать: — Вы её не слушайте, она пожилая, по поводу и без волнуется. Бабуля, дорогая, идите домой! Если что, я мобильник взяла. Глупой, бесполезной размазне Вике так с бабушкой разговаривать не положено: хамство и всё такое. А будущей актрисе, которой осталось только режиссёра заколдовать, чтоб правильно выбирал, всё можно. Оправдала ожидания и денежные вложения, по нужной дорожке пошла и прочее бла — бла. Ради того, чтоб мной хвастаться, бабка меня и на Луну бы отпустила. И вот катимся, с виду все радостные, а на деле — как подушечки для иголок, все утыканные. А я ёжик, мне иголки наружу — дело привычное; правда, нет — нет, да и кольнёт, как будто кто-то то и дело не различает среди подушечек ежа. Чего волнуюсь, спрашивается? Что снимают в Подмосковье — так нормально, и в замкадье жизнь водится; а что вокруг девчонки по — настоящему актрисы — ха! Тоже мне, проблема. Они-то кем угодно могут быть, хоть папой Римским, а я всё равно круче могу. Ведьма я или где?.. — Ой, слушай, а тебя я вроде по телику видела! — прочирикала наша английская графиня. — Ты в рекламе туалетной бумаги снималась, да? Это она ещё одной претендентке, самой молчаливой, зато и самой высокой. Провокаторша, сразу видно. Сейчас ко всем цепляться будет, чтоб кто-нибудь не выдержал, скандалить начал. Смотрите, мол, Станислав Аркадьевич, какие девочки неуравновешенные! Всего-то спросила, подумаешь, мелочи какие. А я — нежная лилия, вся в белом. Кстати о белом. Чего это все девчонки такие одинаковые? В смысле, на ком куртка, конечно, на ком пальто, но у всех из-под верха торчат одинаковые белые подолы. И как они, бедные, до станции-то доехали? Это в Москве, где даже снег время экономит и сразу коричнево — чёрным выпадает. А я в брюках… блин, неловко, знаете ли! Может, про дресс-код заранее сказать стоило?! Но тут по телу пробежал холодок, и я посмотрела вниз. Юбка. Белая. Стелла, улучив момент, подмигнула и задиристо шепнула: — Что-то подсказывает, что в твоём гардеробе всё равно с сарафанами не густо, тем более с белыми. Права она, конечно. Не водится у меня такое в шкафах. Только старый школьный валяется, и то серый. Да и в него уже без мыла не влезешь — я ж первоклашкой в этом добре рассекала. И всё равно колет что-то. Бывает похожее, когда в школьной столовке обедаешь: вроде прилично всё, а так и ждёшь, что рванёт. Тьфу ты. — Чего молчишь? Ой, ты глухая! Извини, не знала… — продолжала щебетать на заднем плане Женя. А высокая девчонка-то не дура, понимает, что подначивают. Молчит, в окно смотрит… тоже, что ли, попялиться? Да было б на что-то развалины, то лес. Непременно пошутила бы, что нас расчленять и по кускам прятать везут, да только, учитывая присутствие Стеллы, не актуально. Она-то, со своей наглостью, любого маньяка на куски разберёт и обратно, как конструктор «Лего». Тухлый пейзажик, аж зевать тянет: раздолбанный амбар, дорожный знак опрокинутый. Флора стандартная, грязно — осенняя, а из фауны только летящая за автобусом сова… Чего?! Что за дела? Крыша у меня, что ли, поехала? Но нет, глаза потёрла, поморгала — а она на месте. Сова. Днём. Сама догадывайся, с экологией чего не так или с твоей башкой, называется. Тут сова уставилась на меня круглыми жёлтыми глазищами — и за деревья! Как почуяла, зараза. Интересно, что там по поводу сов говорят дурные приметы? Вроде как сова — птица мудрая, все дела. А всё равно — ночная. Плевать на приметы! Если что-то странное происходит, это автоматом не к добру. Постепенно и другие изменения наметились в пейзаже: зелень появилась. Ноябрь, зима скоро — откуда листья? Облететь всё должно было раз двести. А нифига, вот вам, получите и распишитесь: цветочки — лепесточки. И жарче стало как будто, словно не поздняя осень снаружи, а самое всамделишное лето. Другие девчонки вроде тоже удивляются, пусть и строят, как одна, понимающе — пафосные рожи. Подумаешь, лето, чего я там не видала! Стелла посмотрела на меня — и подмигнула. Не удивляйся, мол, я тут поработала слегка. Я догадалась, или уже тоже мысли понемногу умудряюсь читать? Тут же в голове прозвучало: — Умудряешься, умудряешься. Ты только не увлекайся. Ух ты! А я и не пыталась даже. Значит, это непроизвольно происходит? Вроде и не задумываешься, и не хочешь, а всё равно слышишь, как будто рядом с тобой всё это вслух проговаривают. Погодите, а Вовка? Он же говорил — без разрешения никак. А значит, чтоб мысли не читать, напрягаться приходится? Тьфу, башка трескается! Автобус остановился, и Станислав Аркадьевич — мелкий такой мужичок в очках — встал во весь рост и даже слегка приподнялся, кажется: — На выход! — Мы чего, на дороге снимать будем? — фыркнула наша английская графиня, но как-то неубедительно у неё вышло, почти испуганно. Чего боится, дура? Тем, кто спрашивал, давно сказали, где съёмка проходить будет. Простое какое-то название, мыльное. В смысле, из головы выскальзывает на раз — два. — Зачем на дороге? Тут пешком всего ничего, а автобус не проедет. Легковушка если только… — Станислав Аркадьевич уныло покосился на лес: палится ведь, что самому не нравится по грязи чапать. Женя сморщила носик и хотела уже возмутиться, но вспомнила золотое правило любого кастинга: строй из себя лапочку. Это потом, когда половину материала с твоей рожей отснимут, можно звезду зажигать: слишком много бабок вбухано, а другую в кадр уже не сунешь. Другой вопрос, сколько таких скандалисток потом ещё хоть куда-то пристраивается, а не удостаивается слов вроде: «Милая, катись колбаской, в другие проекты кого посговорчивей и поскромнее возьмём». — Убивать нас, что ли, будете? Вы смотрите, у меня тётя прокурор! — хохотнула до того молчавшая девчонка. Понятно теперь, чего молчала: голосок-то у неё хриплый, низкий. Эдакий прокуренный басок. Такую только в главные героини, что сказать! Хотя напрасно смеюсь: вдруг выяснится, что играть надо, к примеру, какую-нибудь девчонку, которая парнем прикидывается, тогда голос только в плюс, да и рост, как ни крути. — Юмор?.. Чудно, чудно, — проворчал Станислав Аркадьевич, выпихивая наружу водителя. — А убивать тут никому никого не рекомендую. Тут Трёхселище рядом совсем, а там и люди, и цивилизация… кажется только, что глухое место. — Ух ты! — с чего-то вдруг нервозность в голосе молчаливой сменилась восторгом. — Это ж тут развалины рядом, да? А вы возле них снимать будете, нет? Как прорвало её! Хотя, в какой-то детской сказке говорилось, будто можно сосчитать все слова, которые человек в жизни говорил и скажет, да и украсть можно; мне, когда такое читала, представлялся эдакий мешок, набитый словами. По ходу, этот мешочек продырявило. — Время покажет, покажет… — бормотнул себе под нос Станислав Аркадьевич. — Но, в принципе, планируется пара сцен неподалёку. Что не значит, что можно туда лезть! Среди вас несовершеннолетних полно, под мою ответственность… А ну как кирпичом по голове — кто отвечать будет? И собак тут полно, м-да… Вы уж поближе держитесь! Он говорил, мы всей кучкой шли через лес, а я думала: вот куда жажда наживы-то заводит! Понятно, бюджет — штука ограниченная, чем дешевле, тем лучше. Но не до такой же степени, ёжики зелёные! Куда меня Стелла пристроить решила?! С другой стороны, а не без разницы ли? Может, сериал и не сильно крутой планируется, зато роль главная. А я уж постараюсь, вытяну. Интересно, через камеры можно народ заколдовать? Чтоб смотрели — и сразу я всем нравлюсь. Можно, наверное, иначе как Стелла со своими заморочками на самую верхушку вылезла? — А там красиво… — тоскливо вздохнула молчаливая. — Я ездила как-то, поглядеть. Вокзал там старый, и пионерлагерь ещё. Мозаика у входа — загляденье! Как новая. И потолок крутой — хоть красили давно, а не облетело, красный — красный, и в сосульках как будто… — Фи! — демонстративно сморщилась Женя. — Я вот думаю, глупо это — по развалинам шататься. И опасно к тому же! Кругом шелестели деревья, летние почти что, и дул тёплый ветерок, прямо захотелось стянуть куртку. Две, шесть, десять — двенадцать девчонок. И я. Все одинаковые, все в белом. Тихо всё, и совы больше не видать. Всё равно колет, как иголками, то в спину, то в кончики пальцев. Белый сарафан. Красный потолок. Где я это уже видела?..

— Значит так! Да вы поближе встаньте, чего вы где-то там топчетесь, чтобы все слышали… Не люблю, знаете ли, дважды объяснять. Сколько не припоминаю кастингов, а везде народ нервный. В смысле, не претендентки, с ними-то всё понятно, а сами киношники. Побочный эффект творческой натуры, что ли. Все, кому перед камерами не крутиться, из стороны в сторону мечутся — кто аппаратуру проверяет, кто просто места себе не находит. Станислав Аркадьевич, как видно, режиссёр начинающий: ходит туда — сюда, губы кусает, и глаза — серьёзные — серьёзные. Так на людей не смотрят; на материал какой-нибудь, на глину — ближе будет. Он словно бы немного злился: на меня, на актрисок, на парочку снующих рабочих с камерами и проводами, даже слегка — на Стеллу. И постоянно на часы косился. Занятой, наверное. Уговариваешь себя, уговариваешь, а по сторонам зыркаешь: вдруг притаилась где летевшая за автобусом сова. Нечисть, она такая, коварная, где угодно сныкаться может. — У нас, так сказать, планируется большой проект! Спонсирует наша дорогая, уважаемая… — Вы меня в краску вгоняете! — захихикала Стелла. И не сказали вслух, кто спонсор, а дураку всё понятно. Блин, непруха! В титрах же напишут, кому благодарности, ещё решит бабка, что я не за талант пролезла, а чисто мне одолжение сделали… — Итак! Вы играете Настю, это девушка — школьница. У неё проблемы в семье: отец пьёт и избивает её, мать ударилась в религию… Глубокий образ, драматический, м-да. Она находит языческую святыню и обращается к чёрной магии… Он там что-то ещё порол про святыни, но слушать стало неинтересно. Всё — таки русские сериалы есть сериалы: либо сюжета нет вообще, либо берётся упрощённая версия чего-нибудь зарубежного. Того самого зарубежного, где сюжет — смотри пункт один. Ладно, мне не лекции о сценариях читать, мне сосредоточиться. — … Суть сцены: Настя проводит ритуал, чтобы изменить свою жизнь, но она пока не знает, сколь катастрофичными будут последствия… — Нравится сценарий? Моё, родимое! — прозвучало в голове. Может, не такая она сволочь, эта Стелла? Роль как для меня писали: тут вам и магия, и внезапный страх делов наворотить… Разве что папаши — алкоголика и православнутой мамы у меня нет, но это стандартные образы для кино, без них типа нереалистично. — Текста немного, сами видите… Мне важен язык тела, хотя без голоса, конечно, тоже не обойтись… М-да. Закашлялся, снова на часы посмотрел. Да чего он ждёт-то?! То ли лицо у меня перекосилось слишком, то ли Стелле самой ждать надоело, а только она почти сразу надула губки: — Мы начнём сегодня, или нет? Время-то не ждёт! Станислав Аркадьевич посмотрел на неё почти злобно: глядишь, кинется! Но почти сразу его глаза вновь потухли, видно, досчитал мысленно до десяти, повторил про себя нечто вроде: «У кого пиастры, тот и командир». Вскоре один из снующих киношников сунул нам бумажки с текстом под аккомпанемент бормотания режиссёра: — Вот, ознакомьтесь, так сказать… Вслух попрошу не читать — помешаете другим готовиться. Помните, непосредственная реакция — самая ценная, м-да… Так распинается, будто артхаус какой мутит, а не идиотскую поделку на вечерок — другой. Чего стараться, и так ясно: меня выберут. Стелла же всё решает! Скажет этот мужичок: «Не возьму твою девчонку, никакая», — а она ему: «Тогда на свои бабки снимай». Хотя и так справлюсь, невелика наука — покривляться. Реально сыграть, чтоб за душу брало, искусство, конечно: а вы видели, чтоб в сериалах реально играли? Мне не довелось как-то. «Выйду на крыльцо, простоволосою, не помолясь; поворочусь от лика Хорса ко тьме кромешной»… И пометки всякие, в стиле «Настя снимает крест, кладёт в траву, поворачивается лицом к Камню». Как тут на мистическую жуть настроиться?! Интересно, крест хоть дадут? Реквизит, как — никак. Декорации, хоть и плохонькие, да в тему. Представьте: поляна посреди леса, и деревья над этой поляной сплетаются, так, что полумрак кругом. А в центре торчит камень, тот самый, который в сценарии с большой буквы указан. Настоящий, видно, не имитация. Сразу видно, куда бюджет девали. «…Неси, Семаргл быстроскрылый, весть мою: от Даждьбога, прародителя моего — отрекаюсь…» Холодок по коже побежал — и не в ветре дело. Я не язычница, конечно, но кой — чего читала. Нет, оно понятно, в киношных заговорах так обычно и происходит: чем больше настоящего, тем достовернее. Как рассуждают: язычников у нас немного, а те, что есть, ребята не обидчивые. Огляделась: другим вроде нормально, читают себе, бормочут… Чувство-то какое противное! Вроде того, как если бы кто-то левый предложил разрисовать парочку икон, типа, тебе ничего за такие дела не будет. Не в том же дело, будет или нет! Как выкину такие речёвки к чертям собачьим… Ага, а потом бабка меня выкинет. И будет у нас с выдуманной Настей полное духовное единство. — Да чего вы там возитесь? Сказали же вам — непосредственная реакция! Почитали? Посмотрели? Ну и ладушки! Давайте, сначала с текстом, потом вызубрите! — Стелла хлопнула в ладоши и вдруг ухватила за руку меня. Чего? Куда? Уже?! — Ну, действуй, Рогнеда — хихикнула как-то странно, и руку подняла, будто вот — вот по носу щёлкнет. Я отшатнулась, естественно — не маленькая! — Девочки, девочки, разойдитесь как-нибудь… По краям поляны пристройтесь, что ли! Обзор закрываете, м-да. И куртки снимите, а то что как принцессы, будто минус двадцать… — торопливо, слишком. Актриски пошушукаться-то не успели, как их распихали вокруг камня. И вот стало тихо. — Мотор! С меня куртку, естественно, тоже стянули, и оттого всё стало ещё нереальнее — ноябрь, а не холодно. Магия кино, скажете? Да не, тут без кино, просто магия; все звуки уплыли куда-то, будто выключили голоса, и остались в целом мире я и Камень. Который не бел — горюч, а очень даже сер, как будто мхом даже порос. Слова по горлу карабкались как-то уныло, без энтузиазма, и тут же, у самого рта, срывались обратно. Давай, Рогнеда, не тормози. Кому тут дело до твоих мурашек! — Выйду на крыльцо, простоволосою, не помолясь… — крест на шее из ниоткуда взялся, видать, тоже Стелла постаралась. Крест и крест, подумаешь, чего в нём такого: христианское ж добро, для выдуманной Насти вряд ли значимое. А может, она знает всё — таки? И про то, что вертикальная полоса — мировое древо, а черта в верхней части — мир Прави… — … Поворочусь от лика Хорса ко тьме кромешной… — крестик я в итоге не положила, а уронила, со стороны — будто даже бросила. Ничего, Насте это в самый раз. Так и не найдя за ветками, где солнце, я повернулась к Камню. Мне кажется, или правда темнее стало?.. Наверное, невидимое солнце за тучу зашло… — Неси, Семаргл быстроскрылый, весть мою: от Даждьбога, прародителя моего, — отрекаюсь! Нервно выходит, слишком, и руки трясутся; Станислав Аркадьевич, краем глаза вижу, чуть голову склоняет: нравится ему! Ещё бы, Настя и по сцене должна бояться. Если в потусторонщину не веришь, и то испугаешься, а если веришь… без комментариев. — От Перуна, громовержца, — отрекаюсь! Зубы стучат, и коленки трясутся; чего, казалось бы, такого? Как в темноте оказалась: знаешь, что нет тут чудовищ, а поди ж ты — вглядываешься, боишься, шевельнётся кто. — От Стрибога, ветра несущего, — отрекаюсь! Оглянись… Будто сам ветер слова принёс, грустно, будто вздыхает, жалеет. Воображение?.. — И не видать Мокоши пряжи моей, ибо от неё, как от прочих, — отрекаюсь! И тут я замолчала, хотя заговор ещё не кончился. Почему так темно? День ещё, а не видно ни зги; только листок с текстом как будто светится, взгляд притягивает… Оглянись. — … Правду — истинную знаю, и наперёд принимаю… «Как от богов, от плоти своей отрекаюсь, от дыхания своего, от имени»… Закончить, это же просто! Ведь не я клятву приношу, а выдуманная Настя… Но язык будто примёрз; всё темнее, темнее, и уже в самом деле не видать ничего, кроме Камня. Будто выстроился между мной и Камнем короткий коридор, и не Камень это вовсе — ворота, а за ними ждёт… кто? Оглянись! И, повинуясь голосу в голове, я обернулась. Отступила немного тьма, и дала разглядеть: кружится вокруг поляны хоровод самой разной нечисти. Нет камер, и киношники — уродливые, заросшие шерстью твари; вместо проводов сверкает в траве змеиная чешуя. Не изменились только девочки — актрисы: они настоящие, живые, только смотрят странно. Блестят глаза — и чудятся стеклянные взгляды чучельных сов. Как во сне. Рядом, всё там же стоит Стелла; но что с ней такое? Молодость с лица стекла, как краска. Женщина осталась, черноглазая, светловолосая, но сразу видно: хорошо за сорок, и вовсе не красавица. Обычная. Но не удивительно почему-то: она всегда такая была. Просто я не так видела. Среди веток затерялась та самая сова, только теперь отросли у неё женские космы, и скрюченные руки тянулись то ко мне, то к девчонкам — актрисам; если б не давний сон, не признала бы Маланью. Страшилище, жуткое, но ей так и положено: не Ара она вовсе, а Мара, самая настоящая. Стисни зубы, Вика. Ты знаешь, что увидишь сейчас. На другом конце тёмного коридора, будто отрезая путь к отступлению, стоял вовсе не Станислав Аркадьевич; не уверена даже, что существует такой человек. На меня смотрели знакомые, раздражённо пожелтевшие глаза. На ум шли слова, сами; только не написанные на бумажке — другие, будто всплывавшие из глубин памяти. Моей ли?.. Может, их знала не я, другой кто-то, но сейчас он подсказывал мне, шептал на ухо: — … Ко тьме кромешной поворочусь, и у того, кто сокрыт в ней, спрошу ответа. Правдою многое нарекали, истину же сокрыли. Слова мои яда полны, и потому отрекаюсь от них, покуда не прозвучит ответ. Светозар нахмурился, и клубящихся теней стало больше. Они не тронут, не тронут, пока не произнесена клятва, пока не окончен ритуал. Больше клятв на ум не шло, не шло и вопросов, и потому я закричала, так, что сова-Маланья чуть не рухнула с дерева: — … Так прежде, чем прозвучат слова, скажи мне правду!

Пусть собирались тени, а среди дня наступила ночь, Светозар медлил: как прежде, он прохаживался туда — сюда, не выходя за границу освещённого коридора, и глаза, холодные, бесцветные вовсе, сверкали во мраке. Прежде я видела там тепло — оттого, что хотела видеть. — Ты требуешь ответа, Рогнеда? — улыбка, кажется беспомощной, но это очередная маска, шелуха; дунь — слетит. — Быть может, сначала задашь вопрос? Холоднее, всё холоднее; то ли взгляд морозит, то ли проглядывает сквозь ненастоящее лето вполне реальный ноябрь. Не бойся, Вика, это как в школе: тебя не станут бить, пока не испугаешься, пока не заплачешь. — Кто ты? — Светозар, сын Белослава. Я прислушалась к оберегающим голосам, но они молчали: нет, не солгал. Имя… с ним сродняешься, привыкаешь. Откажешься от имени — откажешься от себя. Оно — такая же личина, такая же маска. Никогда религиозной не была, но второй вопрос сам собой вырвался: — Ты Дьявол?.. Смех — это не ответ, конечно, но прежде прозвучал именно он. Светозар смеялся, но не так, как это сделал бы скромный молодой учёный, пусть даже маг: — Владимир, суемудр, так бы и сказал. Видно, что-то на лице отразилось, потому что он передёрнулся: — Не мальчишка; не о нём речь. О другом Владимире, о Святославовиче. Мысли путаются, и голова кружится от мельтешения нечисти. Но новый вопрос должен прозвучать. Замолчишь — и темнота сомкнётся. Откуда знаю?.. Будто шёпот в голове. Голоса. Множество девичьих голосов. — О… князе?.. Абсурдно, глупо, нелепо; но воспоминания кружатся, и книжки по истории всплывают, одна за одной. Новгород, крещение Руси, просвещение и грамотность… Рогнеда. — Ты просила ответа, хотела знать, кто я; что же, договор терпит невысказанное, но не терпит лжи. Я был советником Рогволода, полоцкого князя. Думаю, ты оценишь иронию: другие желали власти, а я вовсе не жаждал её. Но я, и никто иной, стоял в тени за его плечом; прочие смотрели со стороны. Отступает уверенность, отступают голоса, и холод переполняет, до самого сердца; он говорил обычными словами, в которых пугала даже не суть. Нет, пугало другое: не получалось усомниться. Я смотрела — и видела выцветшие до белизны глаза древнего старца; морщины — глубокие, будто кожа растрескалась насквозь, до самого мяса. Она была гордой, и не видела тех, кого считала ниже себя, и однажды горько поплатилась за свою гордыню. Как могла бы поплатиться я. — Забавно, — усмехнулся старик, — ты не знала, не могла знать Рогнеду, но судишь очень уверенно; но ты угадала, вы в самом деле похожи. Разумеется, княжеская дочь не могла самовольно говорить с мужчинами, не принадлежащими к её роду. Но мне… мне Рогволод верил, и потому я видел её, час за часом, день за днём. Бесцветные глаза, бесцветный и голос. Он словно забыл, что я должна спрашивать, и давал ответы прежде, чем звучал вопрос: — Ты думаешь о любви. Да, я любил Рогнеду, быть может, один из немногих; но куда мне до княжеской дочери! И не в Рогволоде, и не в её братьях было дело: пожелай она бежать, ничто бы нас не остановило. Но до конца меня никогда не отвергали. Я мог — и она знала — разделить с ней истинную силу. Колдовство забавляло её, точно игра. Мне всегда казалось: в древности люди были другие. Чем дальше в глубь веков, тем меньше человеческого. Но как складно ложилась история! Роза Родионова… не было никакой Розы, это Рогнеда пожелала призвать зиму среди лета и, смеясь, скользила по тонкому льду; она выпархивала на встречи с отцовским советником из окна горницы и лихо отстригала мешающую косу, чтобы после хватался за сердце отец. Ничего не изменилось. — Она отказала Владимиру — и снова я предложил ей бежать. Я сказал: князья могут принести тебе золото и славу, но принесут ли они то, что могу дать я? Рогнеда не давала ответа; лишь когда донеслась до неё весть, что на Полоцк идёт новгородская дружина, она согласилась. Мы должны были встретиться, встретиться у реки… Почти по — настоящему предстала перед глазами мозаика, всё яснее, всё ярче выстраивающаяся — кусочек за кусочком. Безумный бег по лесу, обледеневшая река — каждый глупый и пустой кошмар вдруг обрастал смыслом, обретал плоть. Теперь понятно. — Дружинники Владимира нашли её раньше меня; но и тогда я пошёл за ней. Как прежде из — за плеча её отца, смотрел я теперь из — за спины новгородского князя; я назвался другим именем, притворился священником, христианином. Я шёл за ней, шёл, как раньше, но всё так же оставался позади. Бессильная злоба, многолетняя горечь… Я представляла их, мысленно добавляла в монотонный рассказ, не затем даже, чтобы ощутить сочувствие. Просто тогда будет не так страшно; тогда не будет слышаться за внешне равнодушными словами уставший, давным — давно омертвевший изнутри человек. Так будет проще. И вовсе не трясутся руки. — Можешь не притворяться, что жалеешь меня, что понимаешь… не понимаешь, не можешь даже представить. Я ждал, надеясь однажды назвать её своей; но лишь на смертном одре Рогнеда призвала меня к себе. Сожаление… вот и всё. Она сказала: жаль, что я не бежала с тобой вместе. И тогда я поклялся. Поклялся, что когда-нибудь я подарю ей то, чего не смог бы ни один из живущих: новую жизнь, придя в которую, она встанет рука об руку со мной. А голоса вдруг стали громче, отчаяннее; теперь они заглушали всё кругом. Я вдохнула, прислушалась — и они, не я, заговорили моими губами: — Ты искал девушек, принявших её имя. Я должна была отречься от себя, чтобы ты смог призвать её душу снова. — И ты отречёшься, — вместо старика передо мной вновь стоял знакомый молодой мужчина, — посмотри сама! Кем ты была до того, как встретилась со мной? Хочешь правду, так получай до конца: ты была ничтожеством, никем! Даже твоя семья с радостью отреклась бы от тебя. Мелькнуло в круговороте нечисти знакомое лицо: баба Света! Она-то здесь откуда? Но именно бабушка выплыла из темноты, замерла у границы коридора. Она поджимала трясущиеся губы, замахивалась унизанной перстнями рукой: — Не годится, никуда не годится! Я тебя кормила, воспитывала… где благодарность, а?! Была бы хоть талантливая, а так… И по лицу, точно нагадившую псину. Бабушка подходила всё ближе, хмуря брови; один за другим, она раздирала на куски и выбрасывала в темноту старые рисунки, мои. — Вся в мать пошла! Говорила Алёше, надо было на Марише жениться, и дочка была бы — загляденье, красивая, как куколка… В носу закололо, и внутри что-то сжалось. Как руку под рёбра сунули и стиснули сердце. Сильно ухватили, даже больно; я отшатнулась — и натолкнулась на маму. Спаси меня, защити, разве ты не видишь, как мне плохо?! Но мама пожала плечами, сказала что-то по — немецки — и вдруг сделалась прозрачной, как дым, и я никак не могла взять её за руку. Подожди, пожалуйста, подожди. Помнишь, я потерялась в супермаркете? Знаю, я плохая девочка, не должна была отходить; но как я без тебя выйду? Высокие потолки, много чужих людей. Я плакала, кричала. Помнишь, помнишь, там был отдел с игрушками? Мне показалось, что там, в коробках, такие же маленькие девочки. Ты же не дашь засунуть меня в коробку? Не дашь продать какой-нибудь чужой маме, другому папе?.. Повинуясь воспоминаниям, появился и папа; но не настоящий, а марионеточный, кукольный. Нитки тянулись к рукам Светозара; вот они оборвались. Вместо папы — безвольная куча какой-то рухляди. — Смотрите, смотрите, ревёт! — заржало из темноты голосом Костяна; и сразу — новые смешки, со всех сторон; ещё шаг назад — и вдруг спину обожгло. Слишком, слишком близко светящийся Камень. «Настя кладёт руки на камень и заканчивает клятву. Конец сцены». — Что будет, если я соглашусь?.. Он улыбается, улыбается. Как будто не услышал «если». — Уступишь место Рогнеде. Ты не почувствуешь боли, не почувствуешь ничего; просто со временем её память, её сущность сменит твою. Но до того у тебя будет время на счастье. Ты же хочешь быть счастливой?.. Сквозь темноту проступила наша кухня. У плиты стояла баба Света — потолстевшая, в платочке. Запахло пирожками — так, что рот наполнился слюной. За столом сидели мама с папой, и изредка смотрели друг на друга — по — особенному, видно, что друг другу не чужие. Сосредоточенно мурлыкала Руська. Одно место пустовало. На мгновение вся счастливая семья посмотрела на меня с ласковыми улыбками; а ведь на меня и раньше так смотрели, просто я уже забыла, так давно это было… Может, и правда ещё не поздно? Наверное, так и должно быть. Может, мне просто привиделась вся эта ерунда — с исчезновениями, с разводами, со строгой бабкой; и тогда я — ненастоящая, а настоящие они. Когда на рисунке неправильная линия, её стирают… — Решай, — голос Светозара заполнял всё кругом, давил, точно душное облако. — Откажешься — и я заберу всё, что дал. Отца, любовь семьи, магию… Кем ты останешься без всего этого?! — Викторией Романовой. Всё правильно: рисунки шлифуют, доводят до идеала. Но я — не рисунок, а человек. И мама с папой, и бабка, и даже идиот-Костян — люди. А людей, по — настоящему злых, не бывает. Даже Светозар, сколько бы лет назад он ни утратил человечность — не воплощённая тьма. — Что?! — думает, что ослышался; ну — ка, подумает ли, что и глаза обманывают?! Потому что я иду — иду, оттолкнув с пути скалящуюся бабку, не оглядываясь на исчезающую маму. Уж извините, что не держусь за ручку. Девочка выросла. Сама найдёт дорогу. Ближе, ближе к Светозару, и ярче свет; щупальца темноты отступают, и нечисть, до того кружившаяся, скулит и ёжится на крохотном её клочке. Так разбегаются тараканы, стоит включить лампочку. Больно… да что такое больно! Проблемы, они как ветрянка: будешь болячки расчёсывать — на всю жизнь останутся, перетерпишь зуд — сойдут. И будет гладкая, белая кожа; будет гладкая жизнь. — От сказанных ранее слов, от клятв, данных в минуту сомнения — отрекаюсь! — в лицо, в глаза, без страха. Показалось, или на мгновение даже древний колдун дрогнул, и вместо досады промелькнуло в его лице нечто иное?.. Неважно. Потому что выбор сделан. Потому что любовь и семью не клянчат, как петушка на палочке. Потому что я — это я, а не Рогнеда. — Что ж, ты сама выбрала этот путь. — Светозар не говорил громких слов; не позволил себе даже досады. Просто слегка поморщился, будто всадил занозу. Наверное, когда тебе много сотен лет, чувствовать просто устаёшь. А мне пока рано уставать от жизни. Он посторонился; коридор теперь пролегал дальше, сквозь темноту. Страшно шагнуть туда, за грань, но нужно; и ободряющий шёпот за спиной сушит слёзы, будто не ветер вытирает их, а чья-то ласковая рука. Я должна исправить ошибки. Шаг — и я дома, в гостиной; за ноутбуком сидит Алёшка, уже слегка бородатый. Но чуть присмотришься — и видишь пустоту, пыль, паутину. У Виктории Романовой нет отца; исчез, умер — не так важно. Лично мне нравится думать, что он сбежал на Тибет и стал монахом. — Ёжик, ты чего? Если закрыть глаза — наверное, будет легче. Я протянула руки к фальшивому папе — и сложила его пополам, точно лист бумаги, точно старую, давно пылящуюся в альбоме фотографию. Он для меня и есть — фотография. Которую я сложу втрое, вчетверо, и спрячу как можно дальше; а лучше — сложу из неё самолётик. Пошире форточку; пахнет морозом и бензином. Туда, в бензиновую ночь — лети! Тебя не вспомнит баба Света, не вспомнит мама. Магия, может, штука и странная, но следы за собой заметать умеет. Шаг — и незнакомая больница с надписями на немецком. Переговаривается врач с медсестрой; я плохо язык учила, но откуда-то знаю — говорят про маминого мужа, говорят, он ни с того ни с сего свалился с осложнениями после гриппа, и лекарства отчего-то не помогают. Отчего? Потому что я ошиблась. Потому что думала — не будет чужого немецкого дядьки, и мама вернётся домой. Пусть он выздоровеет. Пожалуйста. Шаг — и в подвале, среди труб, шипит Руська. Вредный, жирный пушистый ком! Хотя уже не жирный и не ком — похудела, отощала даже. Но меня узнала сразу — подбежала, трётся об ноги, мяукает. Прости, кусок кошатины. Сразу додуматься надо было: нечисть животных боится, вот и убирает от себя подальше. Иди домой. Шаг — стройка, промзона. Внизу, в вырытой под фундамент яме, Катенька, вся в грязи; пытается вылезти, скребёт ноготками стены — и снова вниз. А хвасталась ведь, что в горы с мамой ездила, скалолазанию училась. Смешно — соврала, похоже, наша бравая пионерка. Я над ней посмеюсь, не раз ещё. Но руку протяну. Коридор распался; снова вокруг — поляна, самая простецкая, ноябрьская: облетевшая листва, морозец в редких лужицах. Ни Светозара, ни Стеллы, ни нечисти, только актриски, кажется, очень удивлённые. — Куда все ушли?! Ничего не помню! — пусть пищат, пусть разоряются. Сообразят рано или поздно, что кастинг не состоится. Ну — ка, где мой мобильник? В пару нажатий — знакомый номер: — Ба, привет. Сказали — я не подхожу. Баба Света разорялась, кричала в трубку, а я глупо улыбалась. Рука на сердце разжалась, и оно вдруг стало большим и тёплым. Растёт больше, больше — во всю грудь волна тепла: — Ба, я тебя люблю, ты в курсе? Просто… просто хотела сказать.

В декабре был школьный спектакль. И конечно, я играла злую тётку, а хромающая Катенька — подвернула ногу на той стройке — бедную сиротку Машу. Само собой разумеется, никаких всемогущих режиссёров в зале в тот раз не сидело: у них, наверное, и поважней дела есть, чем по школам рассекать. После школы, конечно, домой. Там праздник, как ни крути, но не по поводу меня, а по поводу мамы. Она вчера сказала: муж выздоровел, теперь ему ничего не помешает, как он раньше хотел, приехать в Россию. Вроде у него контракт какой-то с русской компанией, не сильно разбираюсь. Ладно, приедет — видно будет. Может, не такой он плохой, немецкий этот. Мама остаётся, а значит — да будут блинчики! Магазинные: баба Света у нас не кулинар. Даже разогреть — подвиг, стоит и ворчит. Но тихо, про себя, и слышно, как в соседней комнате, в телевизоре, говорят: — Со временем многие общины старообрядцев пришли в упадок, как, например, Громская община, окончательно распавшаяся после смерти Никанора Ефимовича Громского… Баба Света тоже услышала, и вдруг, ни слова ни говоря, кинулась в соседнюю комнату. Я и не знала, что бабки так бегать умеют! Я — за ней, чтобы увидеть: стоит, в экран смотрит, будто в трауре, и лицо такое… совсем человеческое. — Значит, помер, ирод, — бормочет, бормочет, губы сжимает, — Говорят — в восьмидесятые ещё помер… Разъехались все, разбежались… — Кто разъехался и куда? — заглянула в комнату мама. — Да чего теперь-то уже таиться. Я, когда молодая была, из дому сбежала. В деда твоего влюбилась, — и меня пальцем в грудь — тык! — но не больно, слабо совсем, — имя, веришь, сменила! Была Фотина Никаноровна Громская, стала Светлана. По мужу и отчество, и фамилию взяла… Всё боялась, думала — найдут! В дверь звонят, открываю, а всё боюсь: увижу Никанора. Так и скажет: собирайся, Фотька, погуляла — и хватит. И за волосы домой утащит. Я даже икнула. Вот так номер! Хотя и раньше догадаться можно было: Фотина — это почти как Светлана, только славянское, старое. И то, и то — «светлая». Привыкла почти к странностям, но эта вышла круче многих: смотрю на бабку — вижу большеглазую Фотьку, хватающую меня за руки, просящую помочь убежать… — Тебе девчонка удрать помогла, из деревни. Ты ей пообещала — дочку так же назовёшь, а родился папа… Ты меня так назвала! Сказала — имя красивое… Баба Света посмотрела на меня, чуть нахмурившись, будто вспоминала, сравнивала. Хотя с чего я взяла, что в том сне была собой? Может, я просто встала на место девчонки-той самой, которая помогла. — Знала, значит. Дед, что ли, проговорился? — Ага, — главное — улыбнуться пошире, — он самый! Пусть лучше так думает. А то скажу, что вживую все эти дела видела — не поймёт. Или в психушку потащит, на вменяемость проверяться. Ну это всё! У меня планов слишком много. Первым пунктом — позвонить Вовке. Он меня, вроде как, спас, хотя мог бы говорить и попрямее. Так что ещё под вопросом, кто из нас балда. Стали слышнее с кухни шипение, треск… — Блинчики! — всплеснула руками мама и кинулась спасать то, что осталось от предполагаемого праздничного обеда. А баба Света вытерла заблестевшие глаза и выключила телевизор, где вместо передачи уже шла реклама, и выдуманная, рекламная семья радостно, всей кучей мыла посуду. Это только дураки думают, что счастье пахнет стерильностью и мыльной пеной. На самом деле оно пахнет горелыми блинчиками.

Имеется в виду стихотворение О. Мандельштама «Мы живём, под собою не чуя страны»: http://www.poetry-collection.ru/mandelshtam_my_zhivem_pod_sobou.html

На случай незнающих, «Третье место в стиле баттерфляй» — рассказ о том, как Дениска бежал похвалиться перед папой третьим местом в заплыве, пока не выяснилось, что третье место отдали всем мальчишкам, которые не приплыли первым или вторым.

Театр «Параллелепипед» выдуман целиком и полностью. Серьёзно, сомневаюсь, что кому-то пришло бы в голову назвать так театр.

Упомянутое село выдумано автором. Возможно существующие реальные населённые пункты с аналогичным названием в виду не имеются.