Я помню себя у груди своей матери. Мне было четыре полных года, когда меня отлучили от соска. Я поскребышек со дна кувшина, последний из выводка. Вот по какой причине меня так долго оставляли у груди.

А еще я был любимчиком. У меня было четыре сестры, и каждая норовила вложить мне кусочек прямо в рот, будто птенчику. Майре Донал, Кать Донал, Айлинь Донал и Нора Донал, Патрик Донал и я, Тома́с Донал[3]. Майре все еще жива, она здесь, на этом Острове. Двое других живут в Америке. Патрик до сих пор жив. Кать скончалась, когда уже три месяца как получала пенсию. Вот какой нас тогда был рой ребятишек, и все очень дружили в ту пору, когда я был еще малышом, поэтому неудивительно, что я стал среди них любимчиком. К тому же моего появления на свет никто особенно не ждал.

Отец мой был человек невысокий, но сильный и крепко сбитый. Мать — ростом с полицейского, рослая, дюжая, светлая и статная. Только в то время как я был при груди, молоко ее не давало никакого подкрепления силам, да вдобавок сам я был теленок у старой коровы, и поднять меня на ноги было трудно.

Так или иначе, разбойник Смерть уносил замечательных крепышей, а со мной все мешкал, все откладывал мой конец. Возможно, ему просто было жаль на меня времени. Я рос и закалялся в трудностях, и шел сам по себе куда хотел, но со вниманием смотрел, прежде чем ступить на берег моря. На мне пальто из серой овчины, вязаная шапка. И всего-то надо мне: куриное яйцо, кусочек масла, кусочек рыбы, улиток да ракушек — понемногу всякого и с моря, и с земли.

Маленький тесный дом, в котором мы жили; тростник с холмов, уложенный на крыше. Часто у задней его стены, наверху, куриное гнездо, а в нем дюжина яиц. В углу обустроена кровать, и еще две кровати в задней части дома. В доме две коровы, две свиньи, куры, а при них яйца, и осел — и все мы вместе с ними. Задняя часть дома отводилась для семьи, так что ее двери были на севере, а двери другой части — на юге.

Еще один дом был прямо рядом с нами. Жильцы обоих хижин общались друг с другом каждый день. Хозяйка того дома чуть ли не каждую минуту ходила то к нам, то от нас, и зачастую причина этих путешествий была в том, что ей что-нибудь надобно. Она была сплетница, маленькая, взъерошенная, трусливая, нрава мелочного и неприятного, охочая до болтовни и пересудов. Нередко втолковывала она моей маме, что в Ирландии никогда не выйдет поднять теленка от старой коровы. Только, пожалуй, никогда не бывало в Ирландии ни старой коровы, ни молодой, у кого теленок был испорчен больше, чем эта баба.

Немного времени прошло, как начал я прилично подрастать, и серое пальто сделалось мне коротко. В этом возрасте я уже стал соображать, что к чему. Вскоре я научился распознавать старую ведьму среди прочих людей — и давать ей знать об этом. Жители обеих хижин каждое воскресенье собирались в нашем доме, и мой отец принимался читать краткий розарий[4]. Хозяйка из дома напротив говорила тогда моей матери:

— Оставь мальчонке серое пальтишко, пока не начнешь жену ему искать. Ох и славно же он растет, дай ему Бог благоденствия! — Так говорила она, положив себе в желудок большой кусок свежего морского леща.

Мой отец был из жителей Дун-Хына[5]. Женился он на этом Острове. Мать родом из прихода Фюнтра́[6]. Они жили друг с другом в согласии. У них не было никаких вредных пристрастий из тех, что бывают у прочих и за которые стараются по большей части угостить палкой.

Родители поселились в бедной хижине, занимались морской охотой и собирательством; был у них и клочок земли, и оба изо всех сил старались извлечь посильную выгоду из земли и из моря. На Острове в те времена не водилось ни единого осла, а висели корзины за спиной у каждого мужчины и каждой женщины — то есть у каждой женщины, которая не белоручка и не разбойница, таким уж лучше голод, чем работа.

Замечательный охотник был мой отец, и работник отменный. Был он мастер-каменщик, и капитан на лодке, и вообще человек, способный к любому занятию. Много полезного сделал он для других людей, потому как большинство из них в ту пору было все равно что стадо ослов в поле.

Удивительно рыбным оказался тот год, когда я надел серое пальто и перестал бросать случайные взгляды на грудь матери. По-моему, правильней мне было бы еще сосать титьки. Кажется, к тому времени прошло больше года, как я их бросил.

Тем утром мой отец собирался на лов. У них с матерью в тот год набралась здоровая куча торфу, но пришла весть, что со вчерашнего дня почти все украдено. Отец велел матери как-нибудь позаботиться о том, чтоб перенести домой хоть часть торфа, покуда день хороший.

Она взвалила корзину себе за спину, и шесть корзин с торфом уже были дома, не успел ее малыш пробудиться ото сна. Пришлось моей матери оторваться от торфа и обернуться ухом к малышу, который только что проснулся. На меня надели серое пальто, дали поесть каши, и когда мне полагалось уже быть довольным, я, конечно же, доволен не был. Моя мать приладила корзину, чтобы снова отправиться к подножию холма, но я следил за ней, и пришлось ей забрать меня с собой — притом что я еще едва-едва топал. Немного времени прошло, как я уже утомился, и мама вынуждена была усадить меня в корзину и нести к холму. Она отпустила в мою сторону несколько проклятий — в чем, разумеется, не было ее вины.

К тому времени как наполнила корзину торфом, мать предупредила, чтобы я спускался по склону, но я был слишком упрямый и все время возвращался, вместо того чтобы идти вниз. Хорошо помню, как она поставила меня на ноги, оторвала от земли и несла порядочно времени до дому с такими словами:

— Олух царя небесного! — приговаривала она. — Как же здорово ты мне испортил день!

Пришлось ей взять меня на руки и нести домой, прижав к груди, а корзина ее, как и всегда, была полная и тяжелая.

Дома она сгрузила меня на пол и велела Майре усадить меня под корзинку, и пусть я там хоть дальше живу, хоть помру. Несмотря на мои проказы, она принесла в этот день двадцать корзин торфу. К воскресенью торфу в доме была уже большая куча. За ту же неделю отец мой выловил пять тысяч рыбин. Обо всех таких событиях моя мать рассказывала старой ведьме-соседке.

Когда этот корабль разбился о прибрежные скалы на северной стороне Острова, стоял год нужды. Корабль разлетелся в щепки, и комки масла расплылись по всему морю. Масло было дорогое, и возьмись у бедняка даже самая малость такого, он мог бы добыть себе полмешка белой муки. Желтой кукурузной муки[7] тогда еще не завозили.

В то время в Дун-Хыне была береговая охрана, и для них находилось занятие — встречать корабли, которые слишком близко подбирались к суше, поскольку никаких снастей, кроме парусов, чтобы выплыть обратно, у тех не водилось. И вот прослышали синие[8] — таким именем их звали местные, — что у Острова затонул корабль и что́ на нем. И не было больше им никакого сна ни днем ни ночью, и заплывали они к нам в любое время, потому как лодка у них была хорошенько оснащена, а сами они порядочно осведомлены. Они измотали всю душу островитянам, которые постарались попрятать комья масла в такие места, где уж ни кошкам, ни собакам до них не добраться. Так или иначе, этот год люди на Острове прожили хорошо, как бы ни лезли синие из кожи вон. Почти всё масло переправляли через залив Дангян и там продавали что ни ночь, хотя синие тоже натаскали изрядно и брали за него порядочную цену.

Однажды приплыла лодка береговой охраны, и было в ней всего четверо. Лодка с Острова пришла прямо перед ними, а в ней шесть больших комьев масла. Синие тотчас же забрали их в свою лодку, страшно довольные собою. На мостках стояла молодая женщина, а за спиной она прятала здоровенный обломок камня. Она залезла в лодку своего отца, и дальше синие ничего не учуяли, пока женщина не метнула камень, который пробил дно их лодки сверху, а большая вода не хлынула снизу.

Синяя стража сиганула в воду, и туда же полетели и снова поплыли большие комья желтого масла, и женщины снова смогли их спасти. Королевским людям пришлось вытаскивать свою лодку и ставить на нее жестяную заплату. И когда они ее починили, то держались потом за отчий берег обеими руками. Думаю, с той поры они нечасто отваживались на вылазки, пока комья масла, словно замазка, плавали по воде.

Вскоре после этого мужики с холма увидали овцу, упавшую на берег. Они спустились, чтобы попробовать забрать ее с собой, но, оглядевшись, один из них приметил латунный штырь, торчавший из-под камня. Он потянул и вытащил его. Было в нем четыре фута длины. По всему берегу полно было таких стержней — и медных, и латунных. Никто не знал, что за урожай собрали те двое в тот день, а вышло так, что некогда о берег разбило корабль, и от него на этом месте все еще оставались огромные ящики, где было без счету таких вот стержней. Неизвестно, что сделали потом островитяне с этими ценными кусками металла. Времена были скверные, и, если бы корабль не разбился на Острове, там вообще не осталось бы ни единой живой души, как рассказывали старики. Я и сам часто слыхивал, как ведьма из соседского дома говорила, что это Бог послал его разбиться среди бедняков. А вследствие этого они прожили хорошо несколько лет, в то время как в других местах люди изнывали от нужды и голода, выбиваясь из сил и стараясь раздобыть хоть что-нибудь.

Когда мой отец приносил домой груз из связок таких вот штырей, я не мог и одного из них поставить стоймя, такие они были тяжелые.

В тот день, когда на меня надели штаны, я чуть было не лишился рассудка. Не мог остановиться, а только бегал, словно щенок. Подумал, что еды мне никакой не нужно, да так и поступил, и все бегал из дому да в дом туда-сюда. Но кто-нибудь за мной все равно приглядывал.

Да, так вот, когда я в очередной раз подбежал к очагу, мать посмотрела на меня и увидала, что штаны у меня промокли напрочь.

— Душа твоя пресветлая, — сказала она, — что ж такое обмочило тебе штаны? Ясное дело, ты сам туда напрудил.

Я сознался в этом и сказал, что просил Нору расстегнуть мне пуговицы, а она не сделала, как я просил. Наверное, это была первая ложь, которую я изрек в жизни, потому что такого я бедной Норе не говорил, а мать задала ей очень крепкую взбучку за то, что сестра не выполнила мою просьбу. Большой жалости достоин тот, кого наказывают не по справедливости, но поглядите, как же рано мне вздумалось проказничать. Отец мой снова принялся за штаны, ведь он-то мне их и сладил, и переделал с умом, чтоб они мне годились для чего и когда нужно, безо всяких хлопот.

Восемь лет, как сказала мать, исполнилось мне в тот день. Назавтра я пошел по всей деревне в сопровождении Айлинь, от дома к дому, — такой был обычай в те времена: всякий раз, когда случались обновка или целый новый костюм у маленького мальчика, заходить в каждый дом. И в каждом доме, бывало, клали малышу в карман пенни или два. Когда мы пришли обратно, у меня в кармане лежало три шиллинга. Я отдал их отцу, хотя лучше всего было бы отдать их матери, ведь именно у нее из-за меня было больше всего хлопот. Но поскольку отец курил табак, от этих пенсов ему выходило больше проку.

Немного прошло времени, как штаны у меня на заду порвались, а сквозь дыру стала проглядывать рубашка. Мать сказала мне, что надо пришить на зад заплату, до того как пойдет спать. Так она и сделала, и попрощалась со мною до утра, объявив, чтоб я внимательно смотрел за штанами и больше их не рвал, а не то хорошенько получу хворостиной.

Был замечательный день. На завтрак мне дали куриное яйцо, кружку молока и что-то там еще, кажется, картошку. Все это я ел на глазах у старой ведьмы-соседки. Но речи ее всегда звучали по-другому, когда она видела, что я становлюсь крепче и резвее:

— Светик ясный, — приговаривала она, — набирайся покамест сил, и станешь настоящим мужчиной!

И в этом она тоже ошибалась, ведь с тех пор никто как-то не замечал, что у меня есть хоть что-то общее с Оскаром[10]. Она, как тот кот, всегда мурчала для собственной пользы, потому что мой отец приносил домой всяческую добычу, а муж ведьмы ничему такому обучен не был. Приживальщик и неумеха он был, что в холмах, что в поле. При этом поживиться изрядным куском ей всегда удавалось как раз в нашем доме.

Меня же тем временем прямо-таки распирало: переполняла гордость, серые штаны сидели на мне плотно, живот у меня набит по самое горло. Пусть кому-то в мире приходилось туго, а вот мне в эту пору ни до чего дела не было вовсе.

На исходе утра меня отпустили на Белый пляж, и Майре вместе со мной. По пути на пляж я несся во весь дух. Майре внимательно осмотрелась и увидала идущую с юга от Клюва[11] клином стаю морских свиней. Они не остановились, пока не поравнялись с нами прямо против пляжа. Плавники у них были подняты высоко, как паруса, и шли они впритирку друг к другу, словно косяк рыб. Майре часто видела их по отдельности, по нескольку голов, но такое большое стадо — ни разу. Сестра решила, что они сейчас выскочат прямо на пляж, и ее обуял страх. Она усадила меня к себе на спину, и так мы добрались до дому.

Когда мы пришли, мать объявила, что идут лодки и несколько уже ходят вокруг морских свиней, стараясь загнать их на пляж. Три больших лодки с неводом в то время было на Острове, а семь штук — в Дун-Хыне. Все они до единой собрались сейчас вкруг морских свиней. Рыбаки с Острова пытались выгнать их на берег, а люди из Дун-Хына куражились над соседями и не забрасывали сетей. Наконец одна свинья выскочила на берег, на чистое сухое место. Один славный малый пустил ей кровь, и в ту минуту, как остальные учуяли запах крови, все они ринулись по кровавому следу вперед, на сухой берег.

Когда на лодках с Дун-Хына увидали, что у них под носом настоящее богатство, а люди на берегу пускают кровь свиньям, они живо устремились туда, чтобы набить себе домой полные лодки. Но те, что там были, не уступили им ни одной свиньи. Не пришлось долго ждать, как крови на людях стало столько же, сколько и на свиньях, которых островитяне гнали через пляж все дальше, изрезанных и пораненных. Была там одна лодка из Дун-Хына, рыбаки с нее никого и ничего пальцем не тронули. Люди с Островов отдали им лучшую свинью из всего стада. А шесть других лодок воротились домой, так ничего и не заполучив, а некоторые из них и до берега добраться были едва способны.

Вселенский труд был — оттащить всех свиней домой и засолить их. Но лениться никак нельзя, потому что в те времена долго бы вам пришлось выменивать хотя бы одну такую свинью на домашнюю. Лицо у моего отца было красным — от его собственной крови и от свиной. Но я все равно его узнал, такой я был не по годам развитый.

Я потешался над старой соседской ведьмой, когда та пришла, волоча огромную корзину свиного мяса на собственном горбу. Можно было подумать, будто и сама она, вместе с корзиной, вылезла из морской свиньи — настолько вся она вымокла в крови. Но она все же заработала себе некоторое уважение, поскольку едва не убила капитана лодки из Дун-Хына ударом лопаты.

С того дня у островитян не было недостатка в морской свинине целый год и один день. Не было бы и два года после, если б не родичи и знакомые повсюду за пределами Острова, с которыми они были связаны. Воспоминания о событиях того дня никогда не оставят меня, проживи я еще хоть двести лет. Каждый был тогда красным от крови, а не бледным или смуглым. И еще вот к чему я был в тот день близок — да и Майре вместе со мной: это погибнуть на пляже прежде любой морской свиньи или ее детеныша, если бы нас втянуло в ту потасовку, когда выскочили свиньи. На исходе того дня старуха-ведьма ужинала у нас.

Когда я был совсем маленьким, я слышал историю про Корабль пшеницы. Вот еще один пример того, что приносит морская буря, совершая тем самым для нас благо, покуда другие люди страдают от пережитого зла без меры.

Того года, когда это судно разбилось у Белого пляжа, я не помню, потому что тогда меня еще не было, да никто и не ждал, что я появлюсь. Но мне известны все связанные с ним события, и то, скольких спасло оно от смерти в Дурные времена, и как оно плыло, и как потеряло всю команду, разбившись о берег, и никто не смог избавить их от гибели. Этот урок я получил от нашей соседки и от моей матери, поскольку они часто беседовали об этом меж собою.

У корабля не осталось ни клочка парусов, кроме единственного лоскута на передней мачте. И пришлось направить судно к Белому пляжу, но разбилось оно вдалеке от него, потому что было тяжко нагружено. Люди на борту связали веревкой доски, но у них не вышло добраться до суши. Говаривали, что никто не видал шторма страшнее, чем в тот день. Ветер дул с берега в море. В конце концов обломок корабля прибило где-то на пляже. Люди с берега тянули на веревке тех, что оставались в море, но, увы, оборвалась веревка, и тех ребят унесло штормом на юг. От подобного зрелища островитяне стали сами не свои.

Вскоре после этого корабль разбился, но, хотя он потерял всех своих людей, благодаря ему тысячи пережили самый худший год в Дурные времена. Островитяне добыли с того судна тысячи мешков пшеницы, которой им и их родне хватило в достатке — и хватило надолго. Если бы не этот корабль, на Острове бы никого не осталось в живых, а старая соседка только и говорила, что это Бог послал его беднякам.

Айлинь всего неделю жила на свете, когда разбился корабль. А теперь она живет в Новом Свете. В этой стране в таком возрасте уже три года платят пенсию, итого ей, значит, семьдесят три. Моя мать была на пляже в тот день, хотя всего шесть дней назад родила ребенка. Патрик, мой брат, как ни тяжко ему приходилось по возрасту, был там со всеми остальными, но вреда принес больше, чем пользы, потому что ему вечно не хватало ума за собой приглядывать. Много всякого тогда прибило, а много чего и утащило прочь, потому что ветер дул с берега.

Пшеницу стало вымывать с корабля почти сразу, как тот разбился. Кажется, по большей части в мешках, что плавали вокруг, были уголь или соль, потому что их чаще всего и вылавливали во время прилива. Еще очень долго пшеницу понемногу вымывало, что и дало островитянам возможность ее собирать, как говорили люди. Островитянам приходилось промывать пшеницу в пресной воде, чтобы очистить от соли, потом выкладывать сушиться на солнце, а оттуда — ближе к огню. Никто не знает, сколько той пшеницы разошлось по родным. Затем зерно вываривали, пока оно не размягчалось и не превращалось в густую кашу. Люди называли ее «размазня». Все прочее, что они только могли добыть, тоже было им в помощь, чтобы пережить ту беду.

Я часто слышал от старой ведьмы-соседки, как она говорила моей матери, что лучшая часть всей прожитой ею жизни — те дни, которые она провела, питаясь размазней. У нее был полный набор зубов и две челюсти, чтоб измельчать ту пшеницу. Люди говорили, что она пережевывает жвачку на манер коровы.

Пока у меня были серые штаны и я бегал где только хотел, я каждый вечер ходил встречать лодки. В то время они ловили такую рыбу — сардину, и было в ней полно костей.

Эта самая сардина, она очень похожа на селедку. У рыбаков для нее не находилось доброго слова: рыбка мелкая — чтобы набрать фунт, нужно наловить ее очень много. И вот еще что: сардинки забивали и портили сети. Как-то вечером отец позвал меня в лодку, когда выбрасывали рыбу, и усадил позади себя на корме. Там я засмотрелся и увидел снасть и морду сардины на крючке. И что вы думаете — я бросил наживку в воду! Мой отец увидел это, но не обратил особого внимания, потому как подумал, что никакая большая рыба так близко от берега на приманку не клюнет.

Вскоре ее схватила какая-то рыба, а снасть запуталась у меня в ногах. Рыба рывком потащила меня в воду. Все, кто был на причале, завопили моему отцу, но когда он обернулся, то увидал, как его малыш плавает сам по себе! Он схватил багор, подцепил меня за серые штаны, как раз где зад, и втянул обратно, на корму лодки. Отец распутал снасть, и все его внимание привлекла рыба, которую он втащил вслед за мной, — здоровенный морской угорь, в котором было почти шесть футов. Больше всего я боялся, что мать меня убьет, потому что я намочил штаны. Девушки прыскали со смеху, на меня глядючи, но я в ту пору был совсем еще незрелым, и мне нечем было себя показать. Тогда еще коренастые молодухи, они возвращались к своим лодкам, разгружали их, — и были столь же сильны и крепко сбиты, как и все девушки, что когда-либо жили в Ирландии.

По дороге домой я держал за руку Нору, и мы уже почти добрались, как я закапризничал и сказал Норе, что дальше никуда не пойду, потому что мать меня убьет. Сестра уговаривала меня и задабривала, говоря, что мама ничего такого не сделает. И такова была воля судьбы, что нас нагнал отец с корзиной рыбы.

— Чего тебе от него надо, Нора? Что ж ты не ведешь его домой? Он же весь мокрый и холодный.

— Он со мной не идет, — сказала она. — Он боится мамы.

— О! Пойдем со мной, Тома́с, мальчик мой. Это из-за меня ты так промок, я ведь тебя сам в лодку позвал, — сказал отец.

Он взял меня за руку, и я двинулся за ним. Когда мы вошли, мне совсем не хотелось ни носиться, ни беситься, как обычно бывало. Мама поняла, что дело нечисто. Она посадила меня у огня — подумала, что со мной стряслось что-то еще. Но вскоре я промочил всю плиту под очагом[12].

Вошел отец.

— Ты уже сняла с него одежду, а то она у него холодная и мокрая? — спросил он. Отец тащил за собой угря. Он втянул рыбу в дом, длины в ней было с этот очаг.

— Ничего себе. Так он что же, правда упал в море?

— Ты не видишь что ли, какую прекрасную большущую рыбину он сегодня поймал? И раз такая у него первая рыба, все у него будет хорошо, — сказал отец.

Потом он рассказал ей всю историю целиком — спас меня. С меня сняли всю одежду и дали сухую. Мне не понравились штаны, которые я получил, потому что они были уже поношенные и с заплатками. Чаю мне не досталось, зато мама дала мне миску каши с молоком, раз уж я так наплавался.

Настал замечательный день. Это было воскресенье. По какому-то делу из Дун-Хына пришла большая лодка. В то время про нэвуги[13] ничего еще слышно не было, хотя вскоре после того они уже появились. Как только лодка пристала в гавани, люди сказали, что там благородная дама; эта самая дама как раз и оказалась школьной учительницей. Услыхав такую историю, я ею ничуть не заинтересовался, потому что как раз в это самое время начал ходить с удочкой с пляжа на холм. Никто за мной тогда уже не следил, потому что я, по их мнению, был вполне себе здоровенный малый. И была у меня маленькая палка с привязанным на конце крючком. Любой из наших мальчишек вытаскивал из омута по двадцать налимов. Рыбалка никчемушная, но у нас были ручные чайки, и вот им налимы очень кстати.

Так вот, в понедельник, после того как с утренней едой покончено, парнишку в серых штанах было не сыскать. Девочки-подростки уже собрались в школу, а мелкого все не найти. За мной послали Майре, но она только отчиталась перед матерью, что я ушел искать налимов, а со мной за компанию еще двое: Шон Маред и Микиль Пегь[14].

— Сегодня пускай бродит, но завтра — помоги мне Боже, если он улизнет без моего ведома! — сказала мать.

Я пошел к своему пиньчику (это маленькая чайка) и отдал ему налимов.

Вернувшись домой, я был уже не настолько самоуверен, как в прочие дни. Почуял силки, которые расставила мне мать, и вот еще что: коротышка-ведьма из дома напротив уже была тут как тут, так что могла бы с удовольствием посмотреть на взбучку, которую мне предстояло получить — уж больно я изводил ее в то время. Да только моя мать была слишком хитра, не ведьме чета.

Когда девочки пришли домой из школы, мама стала задавать им вопросы, что за женщина эта учительница, покладистая она или злобная. И все сказали, что учительница — женщина замечательная и добрая, что она не била их и не шлепала. И вот тогда моя мать повернула всю эту историю на мой счет:

— Гляньте-ка на этого паршивца, который шляется весь день с самого утра, и того и гляди сверзится головою вниз в какую-нибудь яму, когда будет ловить рыбу для своей чайки. Так вот пусть парень знает, что лучше ему приготовиться завтра с утра пойти с вами вместе, с помощью Божией, — сказала она.

— Может быть, — сказала Кать, — он и завтра провернет с тобой такой же номер, раз ты его никак не наказала.

Она была самой развитой из всех сестер, и меньше всех я был к ней привязан.

— О, завтра-то он будет хорошим мальчиком, Кать, лиха беда начало, — сказала мама.

Все между нами было ладно да складно, пока не настало время идти спать. Сестры рассказывали матери про школу и пытались назвать ей имя учительницы. Но выговорить это имя у них все никак не выходило. Обе весь вечер силились правильно произнести его, пока не начали пререкаться друг с другом. Так что ровно столько, сколько они веселились надо мной в начале вечера, столько и я потешался над ними в конце. В итоге Майре — а она была и самой старшей из всех — сумела произнести имя: Нянс Ни Донаху[15]. Для таких, как они, имя это было трудное, потому что подобных имен никогда еще не слыхали на этом Острове[16]. Наконец все были готовы спать.

На следующее утро всем предстояло отправиться по своим делам, и еда была готова довольно рано, потому что прилив до полудня никого не ждет. Патрик в то время стал уже порядком искушен в разных делах. Он был вторым по старшинству из всех детей, Майре — самая старшая. Отец собирал по всему дому веревки и крючья для себя и для Патрика. Майре готовилась пойти вместе с ними, и мать тоже. Это был день весеннего прилива и пора сбора черных водорослей на удобрения. Кать следовало оставаться за хозяйку, Айлинь, Норе и мне — идти в школу. Вот как мы условились провести этот день.

Сварили котел картошки, рыбу, а к ним капельку молока. Мы все, и взрослые, и дети, быстро набили этим себе животы. Если же говорить насчет чая, то на этом Острове в те времена не было никого, кто видал когда-нибудь чайник. И еще долго после ничего такого не было.

Протрубил рог, и вот вышли на пляж сборщики, вышли в школу школьники, а не по годам взрослая Кать осталась дома.

— Веди себя хорошо в школе, Томас, мальчик мой, — велела мне мать и, уходя на пляж, дочиста вытерла мне тряпочкой все сопли под носом. Десять лет было мне в тот день, когда я пошел в школу, как сказала моя мать, а было это около 1866 года[17].

Всю дорогу к школьному дому я был бодр и весел, и Нора держала меня за руку. Бедная Нора думала, что я устрою ей представление, но я не стал. Учительница ждала в дверях школы и протянула мне замечательное яблоко. Войдя внутрь, я изумился, поскольку не увидал больше ни единого яблока ни у кого другого. Но она не собиралась каждый день давать нам яблоки, хотя я-то подумал тогда, что так оно всегда и будет.

Это было подарочное яблоко, такое давали каждому ученику в первый день учебы, а поскольку для меня это и был первый день в школе, как раз по этой причине я его и получил.

Я не очень смотрел по сторонам, пока не прожевал свое яблоко, но времени на это потратил немного, потому что в ту пору моя жевательная мельница была в полном порядке, чем сегодня я похвастаться не могу. Затем я обвел взглядом весь дом. Увидел книги и бумаги, наваленные небольшими грудами в разных местах, черную доску, висевшую тут же на стене, и белые пометки, оставленные на ней там и сям, будто бы сделанные мелом. Меня до крайности заинтересовало, какова же в них суть, но тут я увидел, как учительница вызывает старших девочек к доске. В руке у нее была тонкая палочка, которой учительница показывала на эти отметки, и тут до меня дошло, что разговаривала она с ними какой-то чудной речью. Я толкнул Патса Мики, сидевшего позади меня на лавке — того самого Патса Мики, который над нами Король по сей день уже с давних пор, и он же вместе с тем у нас почтальон.

Я шепотом обратился к нему и спросил, что это за потешная беседа происходит между учительницей и девочками возле черной доски.

— Дьявол побери мою душу, да чтоб я знал! Только думаю, что речь это такая, какую здесь не поймут никогда, — сказал мне Король.

Я решил, что голод доведет меня в этой школе, но воистину недолго пришлось ждать, пока учительница произнесла по-английски: «Playtime»[18]. Из-за этого слова у меня глаза полезли на лоб от изумления, поскольку я не знал, что в нем был за смысл. Я увидел, как вся толпа, что собралась внутри, разом вскочила на ноги и ринулась к двери. Норе пришлось схватить меня за руку, чтобы я не опрокинул лавочку. Все мы разошлись по домам.

Дома нас ждала пригоршня холодной вареной картошки. Ее оставили возле очага. К ней у нас нашлась рыба — желтые ставриды, а это очень сладкая вкусная рыба. Мать уже сидела дома, а у нее были кусочки улиток, собранных на пляже, потому что все вернулись со сбора, пока мы были в школе. Мама обжаривала улиток на огне и кидала нам по одной, словно курица цыплятам. Мы трое немного говорили за едой, но продолжали жевать все, что было, пока вдоволь не наелись. И тогда мать завела со мной разговор про школу, потому что раньше она боялась, что я подавлюсь, отвечая ей.

— Ну что, Томас, мальчик мой, разве не здорово быть в школе! — начала она. — Как тебе понравилась благородная дама?

— Дева Мария! Какое же большое спелое яблоко она ему дала! — воскликнула Нора.

Я совсем не был благодарен Норе за то, что она не дала мне ответить самому.

— Ты взял яблоко, Томас?

— Взял, мама. Но вот она откусила от него кусок, а Айлинь еще кусок.

— Но ведь яблоко было очень большое. Тебе еще сполна хватило после нас, — ответила Айлинь.

— А теперь брысь отсюда, мои хорошие, — сказала нам мама.

Мы провели в школе еще немного времени; Король все время сидел на лавке позади меня. Это был благодушный коренастый малый, и с тех пор он таким и остался. Мы с ним были одного возраста. Он часто показывал пальцем на других ребят, которые плохо себя вели: кто-то вопил, двое других в обе руки колотили друг друга, у некоторых крепышей то тут то там вытекала из носа большая желтая сопля. Королю не нравилось такое зрелище, и он всегда мне на него указывал. Взгляните на привычки, что присущи человеку по натуре с ранней молодости и никогда уже его не покинут. И с самим Королем так же: видеть вокруг себя что-то затрапезное, грязное не полюбилось ему еще в школе с ранней юности, в то время как прочих это нисколько не задевало. А потому ничего удивительного, что, когда к нам явились власти и им захотелось назначить кого-то на Бласкете Королем[19], они заключили, что именно он способен носить этот титул, и он его принял.

Для меня школьный день был недолог, и довольно скоро, по-моему, учительница сказала детям: «Home now» («А сейчас домой»). Кое-кто столпился в дверях, торопясь выскочить на улицу. Дома нас ждала краюха овсяного хлеба, а к ней еще капелька молока. Дома всегда бывало наготовлено множество рыбы, но мы часто испытывали к ней отвращение. Это оттого, что Патрик нередко добывал такой же большой улов, как и отец, и в хижине у нас были достаток и изобилие, прекрасный очаг и всевозможные лакомства, какие мы только могли в себя запихнуть по первому своему желанию. Потом мы пошли на Белый пляж на весь остаток дня.

Назавтра школа поглотила все наше внимание, потому что время сбора черных водорослей уже миновало. Я увидел, что мать оделась во все новое, и удивился. Она подбежала ко мне и схватила за руку, подергала за одежду и поцеловала меня:

— А теперь побудь послушным мальчиком, — сказала она, — покуда я не вернусь домой. Я привезу тебе сластей из Дангяна[20]. Делай все, что говорят Майре и Кать, и ложись спать тогда же, когда они.

Я начал было рыдать, но продолжал недолго. Отправился в школу в компании Норы и Айлинь. Майре и Кать остались дома по хозяйству, потому что мать уезжала.

Когда мы вошли, вся толпа была уже в сборе, но мой закадычный друг еще не явился, — тот, кто нравился мне больше всех. В тот день нам раздавали маленькие книжечки. Была черная доска, на которой писали всякое странное, а другое странное стирали. По стенам там и сям развесили здоровенные штуковины. А я внимательно оглядывал каждую.

Я уже рассмотрел их все, когда в класс ворвался Король, и это меня очень порадовало. Ему предстояло проделать свой обычный путь и сесть позади меня, и увидев, как он пропихивается, пытаясь оказаться за мной, я понял, что он был так же привязан ко мне, как и я к нему.

— Опоздал, — сказал он мне шепотом.

— Почти все только что пришли, — ответил я.

Можно было подумать, что Король на три года меня старше, такой он был бодрый и полный сил, но на самом деле между нами было всего девять месяцев. Учительница вызвала нас к доске. Она шесть раз показала нам буквы, что были на ней написаны.

Это была пятница. Когда мы уже собирались идти домой, она велела нам не приходить до понедельника. Большинство детей, услыхав это, обрадовались, меня же это ничуть не осчастливило, потому как я бы уж лучше пришел. Пожалуй, не от страсти к науке, а оттого, что мне очень хотелось быть рядом с тем, кто был рядом со мной, то есть с Королем.

Мать не собиралась возвращаться из Дангяна до воскресенья. Майре и Кать решили, что я не пойду с ними спать ни за какие коврижки, так что принялись уговаривать меня и подлизываться. Еще прежде, чем настало время идти в постель, я уснул на коленях у отца, и тот велел им забрать меня спать с собою, что они и сделали немедля.

Назавтра петух разбудил меня, когда было уже позднее утро. Поскольку я не лишил никого из родных ночного сна, все заботились обо мне, и ни один не оставил меня без угощения. Конечно же, я не был таким простофилей, каким меня считали, о да, у меня теперь были зубы, и я мог жевать ими все что угодно. При этом смотрелся я таким крупным, никто и не думал, что мне столько лет, сколько было на самом деле. Хороший знак: старая ведьма из дома напротив больше меня не подначивала. Перестала называть меня «щеночком», «теленочком от старой коровы» и всякими прочими словами, какие отпускала обо мне моей матери, хотя можно было бы поклясться на Священном Писании, что той корове, которая родила саму ведьму, было лет пятьдесят.

Воскресным днем моя мать вернулась домой из города. При ней были белый мешок и простой мешок, полные всякой всячины, но ни щепотки чаю, ни крупинки сахару: о них даже и не слыхали в то время. Я сам принес белый мешок домой, и мне такая ноша была вовсе не тяжела, поскольку по большей части там лежали кобеднишние платья для девочек. Седая ведьма оказалась в доме еще раньше меня, чтобы послушать свежие новости от той, что сама только что прибыла из Дангяна. Сперва мать вытащила шапку с двумя углами и надела ее мне на голову.

— Мария, матерь Божья! — сказал отец. — Вот так полицейского ты из него сделала!

И все, кто был в доме, прыснули со смеху.

— Может, теперь для него и работа какая найдется, — ответила мама. — Он еще молодой, у него есть время подучиться. Пусть его останется в школе, пока не научится всему, что нужно.

Я до сих пор хорошо помню этот разговор, потому что со временем невзгоды жизни всё изменили, и пришлось запеть по-другому.

Были яблоки и конфеты, пироги и булочки, табак для отца, пара ботинок для Патрика, белые платья для дочек и еще всякие вещи. Седая ведьма попробовала всего, потому как такая уж она была ужасная, бессовестная жадина.

Каждый день после этого мы ходили в школу, а Патрик, который был уже большой и сильный, отправлялся на промысел вместе с отцом. Не так уж много времени проводила в школе и Майре, потому что она была тогда уже совсем взрослая девушка. Мы четверо жили дружно и учились друг у дружки.

Однажды после того, как нас отпустили из школы в середине дня, мы увидели всех жителей поселка на краю причала. И учительница, и все мы очень удивились, что же там творится. Кто-то из ребят взглянул в сторону Кяун-Шле[21] и стал пристально всматриваться.

— Дева Мария! Глядите, лодки уносит бурей! Ну и море! — сказал тот парень.

Лодки были обречены. Никто не надеялся встретить хоть одного из тех, кто в них остался, живым.

Лодка с Острова была привязана к большой разбитой лодке и тащила ее за собой. Море почти захлестнуло их. Наконец они достигли причала, потому что шли вместе с приливом, и тот им очень помог.

Разбитая лодка была большая и крепкая, в ней сидели капитан и двое других мужчин, а еще парнишка лет шестнадцати, который был чуть жив и едва дышал. Его вытащили из лодки на землю, и он почти сразу скончался. Похоронили его на Замковом мысе — это там, где раньше был замок Пирса Феритера[22], когда тот был главный.

Даже общими силами всех местных нельзя было спасти саму лодку, и открытое море вновь забрало ее. Мой отец был тем капитаном, что нашел потерпевших крушение. А на той лодке имелся свой капитан, звали его Алекс. Большой, душевный человек. Имя это по-прежнему живо на Бласкете, и будет еще жить какое-то время, потому что многие из родившихся на Острове в тот год — ровесники кораблекрушения. За спасение моряков люди получили щедрое вознаграждение; тем, кто оказал гостеприимство спасенным, после также хорошо заплатили. Мой отец взял себе за это пилу, и только недавно она перестала нам служить.

Моя сестра Майре к тому времени была уже ладная работящая женщина, и поскольку в нашем доме жило еще три других, ее решили отдать замуж в какой-нибудь другой дом. Самым важным человеком на Острове тогда был Пади Мартин. Долгое время он держал десять молочных коров. Правда, я никогда не видал у него столько сразу, потому как у него было двое женатых сыновей, живших в своих домах. Без сомнения, ему пришлось выделить им какую-то долю земли, ну и по нескольку коров, само собой. Так что осталось у него всего пять коров и самый младший сын, который жил вместе с ним, по-прежнему неженатый — Мартин-младший.

Майре и Мартина сосватали, потому что его родители хотели в дом работящую невестку, способную выполнять все, что им от нее нужно, а такой вот как раз и была Майре, скажу без единого слова неправды, и вовсе не потому, что она приходилась мне сестрой. У отца не выспрашивали ни про какие деньги в приданое, поскольку знали, что их у него попросту нет. Зато родители изрядно потрудились, чтобы поддержать нас в жизни, которая была не слишком легкой.

В ту пору Мартин, его отец и мать жили в доме втроем, а когда Майре вышла замуж, их стало четверо. После женитьбы Мартин прожил на свете всего только год, и моей сестре пришлось возвращаться домой к родителям, потому что к обоим старикам приехал брат Мартина, а они ничего не захотели давать жене младшего сына, хотя у нее от него уже был ребенок. Майре оставила ребенка нам и отправилась в Америку. Она провела там три года, а когда вернулась, то привлекла их всех к суду и получила по закону долю отца для своего сына.

Вскоре после этого, перед Великим постом, нашу учительницу отозвали домой, и она собралась замуж. Школа оставалась закрытой, пока не приехал долговязый мастер[23] Роберт Гау. С ватагой учеников, которые сидели перед ним, он был не очень приветлив. Наставник не понравился моему сердечному другу, то есть Королю. Вид у нового учителя был диковатый, и Король рассказывал мне, что тот приехал из России[24]. Рожа у него была большая и мрачная, глаза навыкате, зубы гладкие, желтые, выступавшие вперед. Из носа рос куст, похожий на козлиную бороду. Куст этот был не самой худшей чертой его внешности, потому что белесый и прикрывал менее привлекательные черты.

Она вышла замуж в деревне, в приходе Феритера. Муж ее работал кузнецом, и приходской священник был, возможно, за что-то ему благодарен. Наша учительница получила в этой деревне место в школе и провела там всю жизнь, пока не вышла на пенсию, которую выплачивала школа, а еще ей назначили пенсию по возрасту, а у кузнеца оставался заработок от ремесла и его пенсия по старости. Денег у них хватало, но теперь вот уже несколько лет они оба в могиле, после того как оба дожили до восьмидесяти. Таков конец истории первой школьной учительницы, которая приехала на Бласкет.

Немного прошло времени, как за спиной у Роберта стали раздаваться свист мальчиков и смешки девочек.

Вот, сынок, какие шустрые крепкие сорванцы ходили в школу в те времена. Роберт хорошо уяснил, что он не справится со своей работой среди таких насмешников, и продержался у нас всего три месяца. Потом он оставил нас.

Утром того дня я нехотя доедал скудный завтрак, поглядывая туда-сюда. Мама вошла в дверь, неся в руке железную спицу — часть зажима с лодки. Она не присела, а сразу стала искать еще что-то. Поискав немного, принесла мешок. Я внимательно наблюдал за ней, как кошка следит за мышью, — понял, что ей не терпится пойти на пляж.

— Ну что, — сказала она, — может, кому-нибудь из вас хочется сходить на пляж в такой погожий день?

Здесь испокон веков был такой обычай, когда все выходили на пляж в Страстную пятницу и собирали всякие морские лакомства, какие только могли найти.

— Мария, матерь Божья! Я очень-очень хочу пойти с тобой, мамочка! — закричал я, выскакивая из-за стола, хотя по-прежнему не доел свой завтрак даже до половины.

— Тебе ничто не мешает, сердечко мое. Только сперва доешь до конца. Я тебя подожду.

— Я тоже пойду, — сказала Нора.

— И я тоже с вами, — сказала Айлинь.

— И вам тоже ничто не помешает. Жизнь вам сегодня улыбнулась: школа закрыта, — сказала мама.

Отец и Патрик копали в огороде, Кать работала по дому, Майре была где-то в Штатах, а ее ребенок в то время под присмотром у Кать, и мама велела ей не отпускать его ни на шаг, пока сама не вернется домой.

Мы поспешили вон и отправились на пляж. И уж кто был в прекрасной форме, свеж и бодр, как мартовский ветер, так это я. Я прямо обожал бултыхаться в морской воде в своих замечательных серых штанах.

Когда мы добрались до пляжа, там уже не было ни клочка земли, где не стояли бы женщины, дети и малые ребятишки, собиравшие улиток, крабов и всякие дары моря, какие только попадались. В то время шел большой отлив. К востоку от нас виднелся остров, который назывался Женским. Туда нельзя было дойти иначе, кроме как по пляжу во время сильного отлива, и это место было очень богато улитками, разными моллюсками, потому что в обычное время за него было не зацепиться. Остров от суши отделял узкий глубокий пролив, но в тот раз воды в нем было немного. Вскоре я увидал, как мама подтянула кверху подол платья и обернула его между ногами. Я никогда в жизни не стыдился смотреть на ноги и бедра своей матери, потому что она никогда не была ни толстухой, ни обжорой, а наоборот — стройная, высокая, с чистой белой кожей с головы до пят. Как же мне жаль, что я по большей части не удался в нее. Но, должно быть, мне навредило то, что я был теленком от старой коровы, потому как все прочие мои братья и сестры были очень красивы.

Я наблюдал за ней, прикидывая, что же такое пришло ей в голову, как вдруг она позвала женщин, что были с нею рядом, идти вместе на остров. Сразу откликнулись четверо: ведьма из дома напротив, сестра моего отца, которая была замужем за человеком по прозвищу Керри, Шивон Белая и Фюнтра[25]. Вода доходила им до колен. Но тут налетела большая волна и опрокинула ведьму и мою тетку вверх тормашками. Хорошо, что Фюнтра не подкачала: она подцепила мою тетку и вытащила их обеих. Кто угодно мог поклясться Священным Писанием, что и ведьма, и моя тетка явились в этот мир из одного чрева. Похожие внешне одна на другую, одного возраста, ухватки одинаковые, но отец у них и впрямь был один на двоих.

Сам же я жалобно всхлипывал из-за того, что потерял из виду маму так надолго. Нора как раз меня еще больше подначивала, а вот Айлинь старалась меня унять. Нора всегда ко мне цеплялась, и оба мы были весьма недовольны друг дружкой.

Я уяснил, почему дело обстояло так, уже позднее, когда подрос и стал понимать больше. Старая соседка говорила мне, что Норе нередко бывало лучше, когда мы ссорились, чем когда хорошо ладили.

Нора пять лет была в семье любимицей — до того как я появился на свет. Меня никто не ждал, но когда меня увидели, то сей же час исключили Нору из любимчиков. В этом-то и была причина, что она не уделяла мне столько времени, сколько остальные.

Вскоре женщины то тут, то там заголосили, что пролив наполняется водой, окружая оставшихся на острове, и что никого из них больше не видать. Все побежали смотреть на поток, но вода поднялась уже выше роста взрослого мужчины, и это как раз в ту минуту, как они появились у нас на виду, каждая с тяжелым мешком. Пришлось им оставаться там же, где были. Все собравшиеся вокруг говорили, что такая стоянка им суждена до утра, а я едва с ума не сошел, когда это услышал.

Несколько девушек, что были на пляже, побежали рассказать работникам в поле, что много женщин застряло на Женском острове. Все мужчины направились на пляж, а вот мой отец пошел прямо домой и стал искать лестницу, поскольку слышал, что женщин из беды раньше вытаскивали при помощи чего-то такого. Скоро я увидал, как он идет ко мне, а на плече у него лестница, в которой было футов двадцать. Ее направили так, чтоб она прошла над проливом, но оказалось слишком трудно разместить ее в правильном месте.

Пришлось моему бедному отцу пуститься вплавь, ухватившись за конец лестницы, и укрепить ее на каменном уступе. Моя мать первой перешла над проливом по лестнице, и Фюнтра тоже. Они перебрались легко, и остальные последовали за ними. Две из них были на одной стороне, а одна на другой, но тут из-за того, что лестница лежала неровно, она перевернулась и упала в море. Я очень обрадовался, что у меня снова есть мама, и запел «Донал-солнышко»[26], но пел я недолго, потому что отцу снова пришлось прыгать в воду и вплавь переправлять на сушу мою тетку. Потом, когда он перетаскивал Шивон Белую, то заметил, что старая соседская карга идет ко дну, и вытащил ее за волосы. Я был сам не свой, когда мой отец выбрался на твердую землю. Старая ведьма чуть было не утопила его, когда он старался ее вытащить, потому что фартук у нее был набит улитками!

Потом некоторое время у нас были каникулы. Год выдался замечательный, спокойный, и большие лодки привозили много рыбы. В тот день пришли три лодки, заполненные до краев. Поскольку из этого улова нашему дому причиталась двойная доля, наша хижина обрела впечатляющий вид. Это, как мне кажется, был первый день, когда я простился со званием баловня семьи, потому что здорово зашиб себе бок, когда наравне со всеми таскал на спине в дом рыбу в мешках. В тот раз каждый человек получил по тысяче рыб, значит, нам причиталось по две тысячи на каждого. Отец сказал, что я перенес больше тысячи.

Когда лодка была готова отчалить и отправиться домой, отец обследовал мои карманы. Хотя по большей части там лежали медные монеты, их набрался целый холмик, когда он наконец закончил их считать.

— Клянусь требником, ты насобирал уже почти на пару ботинок, тебе остался всего только один шиллинг, — сказал он.

В эту минуту рядом оказалась не кто иная, как сестра отца. Эта женщина постоянно бывала в Дангяне — то в одном месте, то в другом.

— Ну, коли так, — сказала она, — вот тебе тоже шиллинг. Надень на него ботинки, раз он сегодня приехал сюда впервые в жизни.

Когда я услышал, что сказала тетка, сердце мое заколотилось от радости, потому как я знал, что отец не пойдет на попятную. И я был прав.

— Ну что ж, пошли тогда. Ботинки от нас недалеко, по пути, — сказал он.

Я двинулся следом за ним, трепеща от волнения. У меня никогда не водилось носков, но хозяйка магазина подарила мне пару носков вместе с ботинками, и еще одну — папе, он теперь мог отвезти все это домой. У моих новых ботинок был такой замечательный скрип! В этот раз я чувствовал себя благородным человеком, и кто бы сказал, что я не таков? Блестящие ботинки, костюм серой овечьей шерсти и шапка с двумя углами!

Диармад ходил очень довольный — пока не увидал мои новые ботинки. Отец у него был скряга. Хоть ему ничего не мешало купить парнишке такие ботинки, этого не позволяло ему собственное сердце. Потому что нрав у него оказался вовсе не такой, как у моего отца.

Вот по какой причине я взял перо в руку: я уже сказал, что нипочем не позволю нашему языку пропасть, если оно только будет в моих силах.

Когда лодка достигла гавани Острова, полная соли и снеди, доставленных из города Дангян-И-Хуше[34], по обычаю, что бытовал на Острове всегда — и тогда, и сегодня, — берег у гавани заполнился людьми, желавшими послушать, есть ли для них новости. Не было в лодке ни единого человека, которого все не узнали бы с первого же взгляда, — кроме, как ты понимаешь, одного благородного юноши, что приехал с этой же лодкой.

Некоторые говорили, что юноша принадлежит, должно быть, к семье знатных чиновников из города, а его родные послали его провести недельку на этом Острове. Одна моя сестра, Айлинь, ждала среди людей на берегу, но и она сомневалась, что это я — из-за яркого сияния, исходившего от моих ног, — притом что, покидая дом, я был тощим, косолапым, босоногим заморышем. Кать и Нора стояли ближе к лодке, у самой воды. Первый же вопрос, который задали все стоявшие на берегу тому, кто первым спрыгнул вниз, был: «Чей же это благородный юноша сидит в лодке?» Еще один юноша сошел с лодки, но ответ его был не слишком вежлив:

— Мыши вы слепые, все как есть! — ответил он. — Вы что же, не видите, что это Тома́с Донал?!

Как только лодка опустела и ее благополучно выволокли и привязали, все разошлись по домам. Мой брат Пади тащил на себе мешок, где было двести мерок соли, она пригодится, потому что часть рыбы до сих пор не засолили. Услыхав стук моих новых ботинок, мама подумала, что пришел кто-то совсем взрослый. Все дивились на мои ботинки, которые мне достались в таком юном возрасте, потому что в те времена мужчины и женщины надевали первую пару ботинок только в день свадьбы. Разве не странно, что кто-то вроде меня, такой чистый и опрятный, в новых ботинках, оказался в таком стареньком домишке, где было полно чаду и дыму?

Нам обоим, тем, что были в Дангяне, подали по трети желтого пирога и по блюдечку с молоком. Рыбы нам было неохота, нам она уже обрыдла. Нора вскочила и быстро принесла четыре яйца.

— А я думала, — сказала мама, — в доме к сегодняшнему дню ни одного яйца не осталось.

— Я вчера наверху, в задней части дома, нашла куриное гнездо, в котором было восемь яиц, — сказала Нора.

— Немало времени пройдет, пока отыщешь хоть одно гнездо под крышей на задах дома, хоть куриное, хоть петушиное, — сказала Кать тоном зрелой хозяйки.

Умял я свой кусок желтого пирога, проглотил немного молока из блюдца и пару яиц и сразу вышел из дома. Мне очень хотелось заглянуть в гости к ведьме и немного поболтать с ней, потому что в то время в бойкости ирландского языка я ей ничем не уступал. Бедная женщина приветствовала меня после возвращения из Дангяна:

— Живи долго и носи на здоровье свои ботинки![35] Как же рано тебя в них обули-то!

Когда увидал, как она добра ко мне, я сунул руку в карман и дал ей яблоко. И еще по яблоку каждому, кто был в доме, а еще конфеты, потому что мама сказала мне купить для них сластей. Соседка вскочила и впилась в яблоко всеми зубами, жуя его совсем как лошадь. Потом вынула из горшка половину вареного кролика и протянула ее мне:

— Тебе, должно быть, придется по вкусу, раз ты такой взрослый мужчина.

— Но я это один не съем, — ответил я.

— Тогда отнеси своей матери.

Я отнес кролика домой и протянул его маме. Она отрезала мне четверть, и я ее съел.

Ночь настала быстро, и скоро меня сморил сон. Я сразу же свалился без задних ног, утомившись путешествием в большой город. Когда я вскочил с кровати, было уже давно пора в школу. Мать сказала мне, что я спал так крепко, что едва не помер во сне. Но я в то утро чувствовал себя шустрым, как рыба. Я взял немного воды, полил себе на голову из таза, прогнал дремоту с глаз, а потом мы побежали в школу.

Король занимал все то же место, что и обычно, — и, поскольку огузок у него был большой и тяжелый, неудивительно было б, если б на лавке оставались вмятины от него. После моего возвращения из Дингла он стал подлизываться ко мне, вспоминая об этом городе. Сам Король бывал в Дангяне три раза: один раз ездил с дедушкой и два раза с папой. Но на самом деле льнул он ко мне из-за конфет, и я это знал. Все-таки скверный бы вышел из меня друг, если б я забыл о нем. Я отдал ему четыре штуки, и он был мне за них очень благодарен. Однажды, когда нас отпустили в середине дня, Король повернулся ко мне и сказал:

— Слушай, учительница собирается уезжать от нас, уже скоро.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

— О! Вчера ей пришло письмо, она будет замуж выходить, уже вот-вот.

— И что за мужчина?

— Мужчина благородный, кучер откуда-то там, — сообщил он.

Он оказался прав, потому что учительница задержалась в школе еще всего лишь на неделю. Потом, в воскресенье, она уехала восвояси, а школа опять закрылась.

Вторая учительница рассталась с нами около 1873 года. Мне тогда исполнилось шестнадцать лет. Я провел в школе шесть лет, но из меня не вышло ни профессора английского, ни чего-то похожего. Один человек сказал мне, что теперь он понимает в ирландском не хуже профессора, и притом учил его всего два года, а до того даже близко не знал, что это за штука такая — ирландский язык и на что он нужен. Отчего же люди говорят, что ирландский слишком труден для изучения? Вот заклад, чтоб побиться с любым, что нету на свете языка, в котором человек не смог бы понимать, как профессор, проучив его всего два года. У нас в стране сейчас уйма ученых с ирландским языком, а некоторые из них провели всего год за его изучением.

Так-то вот. Только история моя не об этом. В понедельник, с которого школы у нас больше не было, Король заявился ко мне довольно ранним утром. Он к тому времени завтрак уже съел, а я вот свой только начал. На завтрак мне достался отменный румяный пирог, который только что сняли с огня, — а ведь нечасто бывала такая сбруя на коте, как говаривали люди в старину про разные удивительные вещи. К пирогу — кусочек масла, потому что мы держали хорошую молочную корову, от которой мама сбивала масло в ящике. Ну вот, а еще желтая ставрида и прилично молока в миске, и — что важнее всего — была у меня тогда целая мельница прекрасных зубов, чтобы все это прожевать.

Мать протянула Королю кусок пирога с маслом, но у того живот оказался слишком полон, так что он едва откусил пару раз. Долго Королю пришлось бы ждать, пока мама предложит ему угощение, будь у него такой титул уже в те дни. Но ведь не было же.

У Короля нашлось ко мне дело. Он звал меня на рыбалку на камни, ловить там крабов для приманки, и мы уже не первый день проводили так вот вместе.

— Осторожнее ведите себя, когда будете искать крабов, — сказала мне мама. — Сейчас не просто отлив, а отлив малый[36].

Мы вышли за дверь и отправились искать крабов, да только в этот день нам так ничего и не попалось.

— Да нет тут ничего, в этих маленьких заводях, — сказал Король. — Нам бы лучше спуститься да нырнуть под воду, к тому месту, где они нам могут встретиться.

Едва он это сказал, как мы оба разделись и принялись нырять под воду и подниматься обратно на поверхность. Я нырнул вниз ногами в расщелину глубиной в мой собственный рост, и чуть только попал ногой внутрь, мне сразу же повстречался краб. Трудно, ох как трудно было мне сунуть голову на ту же глубину, где оказалась моя нога, но еще труднее сдаться и бросить то, что я так хотел заполучить. Я перевернулся, но вода не пускала меня ниже, и я не мог просунуть руку поближе к крабу.

Я снова пихнул ногу в расщелину, потому что так получалось свободней и больше места. И представь себе, я подцепил краба большим пальцем ноги. Это был огромный краб-самец, а обычно, если один такой сидит в дыре, значит, где-то рядом с ним и самка. Я еще раз просунул ногу вниз и нащупал другого краба. Он был поменьше, чем первый, и достать его оказалось нетрудно. На тот день крабовых приманок мне хватило.

Король тем временем пропал из виду, но в том месте, где мы искали крабов, чуть дальше, немного выше прилива, был большой и чистый родник пресной воды, в котором обычно стирали. Когда я добрался до родника, на берегу меня поджидал Король. Вот они мы — двое долговязых длинноногих голых парней. Но стоило нам обернуться, как мы увидали по другую сторону аж трех дородных молодых девиц, которые повернулись к нам лицом и жадно на нас уставились!

Короля стыд пробрал куда раньше меня. Он повернулся лицом к морю, спиной к девушкам и постарался от них прикрыться. Я же остался стоять в том виде, в каком пришел в этот мир, и у меня промелькнуло вот какое рассуждение: с какой это стати я должен стесняться их, а не они меня?

Я закрыл ладонями некую часть своего тела и остался стоять как вкопанный, не отворачиваясь и не отступая ни на шаг, им назло. Две поспешили прочь, но три других[37], видно, отличались поистине солдатской храбростью, а потому остались. Никто из них всяко прежде не видал столь нахально торчащего перед ними голого парня. Мы с Королем совсем недолго простояли напротив тех девиц, как вдруг одна из них, ишь ты поди ж ты, заговорила. И сказала вот что:

— Ты уж небось давно обсох.

Поскольку я весь изошел на злобу к ней, то сказал, что покамест обсох лишь с одной стороны и мне надо еще немного постоять задом к солнышку.

— А раз уж тебя вовсе не коробит такая странная картинка с этой стороны, так ты не стесняйся, погоди, я тебе зад покажу.

— Как по мне, то тебе уж с любой стороны давно пора обсохнуть.

— Ну, если б у меня кожа была, как у тебя, — жирная да скользкая, — может, я бы и впрямь высох в два раза быстрее.

В этот раз она тоже потупилась и отвернулась, как и прочие. Король воротился ко мне, он уже накинул на себя одежду.

— Это что же, на тебе еще ничего нет?

— Нет. Куда мне торопиться? — ответил я. — У меня тут и солнышко, и тепло.

— У тебя что, совсем перед бабами стыда нет, раз ты тут такой догола раздетый?

— А что им вообще здесь делать? У самих у них никакого стыда нет, хотя и надо бы. А ты перед ними, как я погляжу, вовсе не солдат. Странно даже, как это они тебя голым по холмам не погнали, — сказал я ему.

А той бойкой, что стала со мной пререкаться, интересней было гулять, чем замуж, что поведение ее как раз ясно показывало.

— Пойдем отсюда, — сказал Король. — Приманок на сегодня у нас уже достаточно. У меня два хороших краба, и у тебя два. Вот и хватит с нас.

Палец у меня разболелся не на шутку, так просто не перетерпишь. Томас Лысый бывал у нас каждый вечер, пока не наступало время сна. В компании с ним было славно, и я почти не чувствовал, как болит палец, пока он рассказывал о превратностях жизни, какие ему пришлось выстоять. Хотя отец был с ним почти что одного возраста, он и вполовину не умел так же хорошо рассказывать истории и припоминать все на свете.

— Интересно, — однажды вечером спросил его мой отец, — а что за разлад случился между приходом Дун-Хын и приходом Балиферитер, который еще длился так долго?

— О, — сказал Томас Лысый, — а ты никогда не слыхал про лодку с Черных Полей[39]?

— Слыхал порядочно, — сказал мой отец, — только сейчас плохо помню.

— Разбился корабль к северу от Бегниша[40], а к нему подошла лодка из Дун-Хына. Люди поднялись на борт и перенесли с корабля на свою лодку все, что хотели. Потом туда же направилась другая лодка, с Черных Полей, это такая деревня в приходе Феритера на севере; и было их вместе в этой лодке двадцать и один человек, все — лучшие люди, цвет своего прихода. Они шли без остановки, покуда не достигли затонувшего корабля. Эти тоже стали выносить вещи, какие раньше не забрали люди из Дун-Хына. И в конце концов натаскали столько, что перегрузили свою лодку, и герои потонули, все двадцать один, вот и не осталось никого, чтобы рассказать про них историю. А последние двое, те, которые сбрасывали вещи с корабля, так и остались на нем навсегда.

— Так, может, те двое так на нем до сих пор и живут? — сказал я Томасу Лысому.

— Послушай, олух! Этот корабль разлетелся в щепки еще тем же вечером у Вороньего камня!

— Ну и, — снова обратился мой отец к Томасу, — отчего же северяне после этого так надолго невзлюбили людей из Дун-Хына?

— Э, да вот оттого, милый мой, что те не вытащили никого из моря и отпихивали их веслами, когда бедолаги звали на помощь и молили втянуть их в лодку. И даже втягивали весла, за которые те хватались, пытаясь бороться с течением.

— Но разве не странно, что не спасли хотя бы кого-то? Хотя, конечно, их лодка не могла забрать всех вдобавок к тем, кто в ней и так уже сидел? — спросил отец.

— Они не могли забрать их всех. Больше того, они не собирались этого делать вовсе, потому что поднимали на них руку, пока те были еще живы, забирали из лодки все, что только было нужно или просто приглянулось, и не позволяли им подплывать к кораблю, когда те перевернулись.

— Но ведь наверняка команды двух лодок были друг с другом в родстве, некоторые-то уж точно были.

— Были, — ответил Томас, — и кое-кто даже в очень близком родстве. И это чуть было не нанесло лодке непоправимый вред. Там был один мужик, который попытался втянуть своего родича в лодку, когда тот мертвой хваткой вцепился в весло. Но капитан остановил его и сказал: «Все один за другим станут спасать своих родственников, и тогда лодка не выдержит». Погибли все двадцать один, кто был на лодке с Черных Полей, а лодка из Дун-Хына благополучно пришла домой вместе с командой, и с ними множество вещей с корабля.

— Ох и большая же ненависть была к ним, должно быть, у людей с севера!

— Большая, — ответил Томас. — Когда пропала та лодка, в приходе Феритера осталось шестнадцать вдов.

— И, должно быть, они высматривали тех, кто это сделал, и на мессе, и на ярмарке.

— О, что ты, — кивнул Тома́с. — Еще как. Являлись с севера в ночную пору, вламывались прямо в дом, забирали себе все, что только видели, а хозяев того дома избивали смертным боем. Убили славного юношу, сына моей родственницы с хутора у Мельничного брода, потому как им нечего было у нее взять, женщина она была очень бедная. И в каждый ярмарочный день в Дангян-И-Хуше находилось по шесть-семь человек из Дун-Хына, кому пора было звать священника, когда заканчивались дневные драки.

— И что же их наконец урезонило? — спросил отец.

— А я тебе и это расскажу. Дочь одного из тех бедокуров вышла замуж за парня в Дун-Хыне. Это и было первое примирение между ними. Но еще очень долго пришлось ждать, пока такое случилось, а за то время многие из них почти что перебили друг друга.

— Упокой, Господи, души усопших! — воскликнула мама. — А я-то обо всем этом до сего дня и не слыхала толком.

Приближалось время идти ко сну, и Тома́с засобирался. Другие тоже возвращались из домов, где гостили.

Больной палец беспокоил меня еще месяц и, говорю тебе, не давал ни улыбнуться, ни порадоваться. Но я не чувствовал ни малейшей боли или неудобства, пока Томас рассказывал истории. Он проводил у нас каждый долгий вечер. И каждое воскресенье, когда мой отец читал в семье розарий, Тома́с тоже повторял вместе с нами слова молитвы и мог без запинки прочитать целую декаду.

Тома́с всегда был бедняк. Ему приходилось посылать своего сына в люди в Балиферитер, и тот провел там пять лет, пас стадо — без ботинок и даже без носков. После того как сын ушел в работники, пришло пожертвование из Америки на переезд для дочери Томаса — от дяди, брата ее матери. Она отправилась туда без промедления и провела там пять лет. Тогда им пришлось возвращать сына, но дочка время от времени присылала родителям оттуда денежку, что очень им помогало.

С тех пор как дочь покинула их, старая ведьма из дома напротив поднималась очень рано и часто плакала о судьбе девушки, что неудивительно. У ведьмы никого не было, кроме нее, как и не было тогда никакой надежды, что когда-нибудь она снова ее увидит. И всякий раз, когда я слышал, как она плачет, мне становилось ее очень жаль.

Однажды утром, когда соседка встала пораньше, она увидела у входа в гавань рядом с Белым пляжем самый настоящий пароход на якоре, где было полно черных людей, то есть в черной форме и черных головных уборах[41]. Это ее встревожило, и от такого расстройства она бегом побежала к нам и замолотила в нашу дверь.

— Донал! — закричала она.

— Да, — ответил отец. Он подумал, что случилось что-нибудь с ее сыном или с Томасом Лысым. — Что стряслось?

— Там большое судно, внизу, рядом с твоим домом, стоит на якоре, и на нем полным-полно людей в черных формах и высоких шапках[42].

— О, и правда, — сказал отец. — Рано или поздно что-то такое должно было случиться, и, наверно, от домов на Острове к вечеру мало что останется.

— Боже правый! Ничего нет хуже, чем остаться без всякого крова, — вскричала ведьма.

Минутой позже все мы были уже на ногах и мигом вылетели на причал. Как только я добежал до места, женщины, которые там собрались, сразу наделили меня работой: послали собирать камни — и всякого, кто там был, тоже. Никто не отдыхал, пока мы не нагребли порядочную кучу. Одна женщина сказала, что теперь пороху у жителей Острова обязательно хватит, и когда они решат наконец пустить камни в ход, это будет уже совсем другая история.

— Только, наверно, пули нас убьют раньше, — сказала другая женщина.

— Ой, да ну, что так тебе смерть, что так погибель! Не лучше ли самой помереть, чем кончить дни в канаве, когда тебя вышвырнут из собственного дома!

Тут от корабля отошла большая лодка, наполненная людьми до краев. Когда они подобрались поближе, то изумились, увидев порядочную толпу жителей, которые собрались на берегу в гавани. Хотя полицейские-то думали, что не увидят ни единой живой души, все попрячутся от страха — и это неудивительно, раз у каждого человека в лодке было в руках по ружью наготове. Только женщин вовсе не обуял страх. Мужчины вышли вперед, а женщины собрались вокруг них, и у каждой в руке был острый камень. Команду на лодке охватило вселенское изумление, когда они увидали, что женщины не собираются уступать, и полицейские умерили прыть, приближаясь к ним.

Наконец лодка стукнулась носом о берег, и двое выскочили с оружием наизготовку, — на случай, если им будет что-то угрожать. Едва первый из них спрыгнул с лодки, женщина запустила в него булыжником, который пролетел в самой близости от лица того человека. Он с вызовом посмотрел вверх, на женщин, и наставил ружье прямо на них. Но ни одна островитянка не дрогнула, все встали в ряд над берегом. Вскоре еще одна женщина бросила камень, а за нею еще одна, и еще — и вот уже послышались сплошной свист и звучное эхо пролетавших снарядов. В общем, вместо того, чтобы высадить с лодки побольше людей, полицейским пришлось немедля подобрать тех, что успели сойти на сушу, и в спешке убираться в открытое море.

Две другие большие лодки выплыли пришельцам навстречу и начали с ними советоваться. Затем полицейские вернулись назад к причалу, кипя от злобы и ярости, и особенно злились на эту дуру, из-за которой лодку отогнали от берега, не позволив им высадиться и завершить свое дело. Носы их лодок коснулись берега, люди выбрались на сушу, и едва это случилось, сверху их тут же встретил град камней. Одному из тех людей камень угодил в лоб, и он рухнул к ногам товарищей. Камень бросила маленькая девочка, так что он был очень легкий. И быть бы тому полицейскому мертвее мертвого, брось такой камень зрелая женщина. Капитаны приказали своим отступить в лодки, и те отошли, хоть и замешкались, когда втаскивали едва живого за собой. Три лодки, полные вооруженных людей, какое-то время плавали вокруг и держали совет, а потом, переговорив, все три снова ринулись к берегу — решили, что у женщин вышли все снаряды. Однако за это время мальчишки набрали еще кучу камней, и пускай вооруженные люди были страшны тем, что могли открыть огонь по островитянкам, женщины испугались полицейских ничуть не больше, чем те боялись сами.

В стороне стояло пять женщин. К тому времени камней им уже не хватало, а у одной на руках был славный маленький сыночек. Она пришла в совершенную ярость и отчаяние, что под рукой у нее ничего не оказалось. И когда двое полицейских стали карабкаться снизу по серому склону прямо под ней, а кинуть в них по-прежнему было нечем, она крикнула:

— Дьявол меня побери, я брошу в них своего ребенка!

— Вот ведь дура чертова, — крикнула ей женщина, что была к ней ближе других. — Не сходи с ума и держи своего ребенка при себе!

Та размахнулась, чтобы швырнуть сына, но другая соседка схватила и удержала ее. Тут же еще одна женщина подбежала с другой стороны, метнула вниз обломок скалы, и те двое полицейских покатились вниз по склону. А ребенок, которым собирались в них кидать, до сих пор живет в Америке, здоров и полон сил. Наконец, еще до исхода дня, корабль со всеми людьми убрался восвояси, не получив с жителей Острова и медного пенса.

С тех пор как разошлась новость о том, что на Большой Бласкет заходил пароход с вооруженными людьми на борту и они не смогли собрать никакой ренты и налогов, этому дивилась вся земля ирландская. Так все оставалось еще долгое время, и как бы ни были велики или малы выплаты или налоги, причитавшиеся с жителей этого Острова, после той истории больше с них ничего не требовали.

Несколько следующих лет ничего особого у нас не видали, пока к берегу внизу у домов не пристал другой пароход. На нем было немного деревенских жителей и кое-какие люди с оружием. Островитяне предвидели, что нечто подобное может статься, и посчитали, что лучше будет не обращать на них внимания, а всех коров и овец, которые у них были, отогнать на запад к самой оконечности Острова.

Так оно и вышло. Ребята угнали всех коров и овец как можно дальше. На корабле был Главный сборщик налогов и прочие сопровождавшие его лица. Им не чинили никаких препятствий и дали на Острове всю возможную свободу. Они поднялись на холм, а с ними вместе деревенские мужики, специально выбранные отовсюду для такого случая. Главный сборщик прошел на запад до самой Старой башни, но, сколько ни смотрел во все глаза, ничего ему в глаза эти не бросилось. Он послал остальных на запад еще дальше, почти до середины Острова, но и там была все та же история. Они отыскали лишь двух дряхлых мулов, от которых живого почти ничего не осталось, одна кожа да кости. Спросили Главного сборщика, будет ли он забирать мулов.

— Вот тогда над нами уж точно смеяться будут, — ответил тот.

Так они и отправились восвояси туда, откуда приехали, без единой коровы, лошади или овцы.

Был у нас на этом Острове и еще один веселый день, которого я не могу упустить в своем рассказе. Мало того, если уж события этого дня заставили меня посмеяться раз пять-шесть, я не успокоюсь, пока и ты из-за них не улыбнешься столько же, а может, даже больше.

Поздним утром в воскресенье, когда почти все нэвоги ушли на мессу[43], около часу дня появилась лодка. Любой бы сказал, что лодка эта не с Острова, а потому обязательно надо быть готовыми ко всему. Все следили за ней очень внимательно, поскольку ходили слухи, что скоро будут собирать налоги на собак[44]. Нэвог подошел к причалу, а в нем были чужаки.

Все выбежали из домов, стали звать своих собак, и малые ребята удирали вместе с ними в холмы. В то время собак можно было увидеть, только когда трубил охотничий рожок. Неудивительно, что из каждого дома вывели примерно по четыре собаки — это значит восемьдесят с лишним собак по всему Острову.

Когда люди из лодки вышли на берег, оказалось, что это пенсионный чиновник, а с ним два банковских конторщика. Редкое было зрелище, когда все, кто рассчитывал на пенсию по слепоте, бросались обратно бегом к своим кроватям, вытягивались на них, и к тому времени, как чиновники заходили на них посмотреть, были уже просто на последнем издыхании! У причала стояло несколько крепких здоровых мужиков, так они едва успели добежать до дому, и у них едва осталось времени скинуть ботинки и одежду.

В первом доме, куда явились чиновники, им показали тяжелобольного. Войдя со свету, не осмотревшись, они не увидали ничего, кроме двух дюймов его носа, такой бедняга был хворый и несчастный. Чиновник взглянул на него и увидал, что у того торчат два копыта. Подозвал еще одного клерка:

— See[45], — говорит, — у этого копыта!

— By dad, he is a devil[46], — говорит тот, и тут все в доме завопили от ужаса.

— The people here can put every shape on themselves[47], — сказал пенсионный чиновник.

Но человек с копытами так ничего, кроме носа, больше и не высунул из-под одеяла.

В другом доме, куда они зашли, была пожилая пара, которую они искали. Эти двое лежали в одной кровати. Чиновник подошел поближе, чтобы взглянуть на них, но лиц их совсем не было видно, и самих их было никак не рассмотреть, потому что они укрылись и дрожали от холода. Это были хозяин и хозяйка. У хозяина тоже виднелись копыта — ботинки, которые почернели от работы за весь предыдущий день.

Один клерк позвал другого:

— There is two of them here. By dad, they have the bed of honour here too[48], — сказал он.

После их отбытия прошло, наверно, полчаса, прежде чем все, кто был в доме, перестали прыскать со смеху. С той минуты, к кому бы они ни зашли, у всех видели копыта.

— Faith, they might have the horns too, under the clothes[49], — сказал тот, что был у них за шутника.

Неудивительно, что дела у нас в стране идут так, как идут, если люди здесь такие мастера пошутить над правительством.

Однажды холодной зимней ночью Тома́с Лысый зашел, по своему обыкновению, к нам на кухню. В очаге ярко горел торф, из трубы вылетали искры, и, поскольку дом был не слишком большой, внутри стояла жара, хотя снаружи и держался холод. Лысый вошел прежде, чем я успел улизнуть из дома. Остальные ушли примерно полчаса назад и отправились шумной гурьбой по гостям. Это был добрый старый обычай, да и среди новых он есть до сих пор.

— Будь у тебя капелька ума, — сказала мама, — оставался бы ты дома, вместо того чтоб ходить в гости по нетопленным домам, где ни тепла, ни очага. И сидел бы ты тогда в отличной компании — с папой и дядей Томасом.

Не то чтобы на меня так сильно подействовал совет матери, но я очень любил рассказы Томаса и выбрал лучше посидеть и послушать, а не куролесить на улице.

Да, и первое, с чего начали, был «сияющий» корабль.

— А что, Тома́с, — сказал мой отец, — много пота мы с тобой пролили в тот день, когда явился сияющий корабль.

— Немало. Двое из нашей лодки чуть было не погибли, когда остановились.

— А корабль не остановился, — уточнил отец. — Похоже было, будто его что-то толкает. На корабле не было ни огня, ни паруса — и ни ветра вокруг, чтобы тащить его вперед. И все-таки мы не могли его нагнать.

— Ты гляди, — сказал Лысый. — А ведь местные не верили тому викарию, что был здесь пару месяцев назад, когда тот сказал, будто очень скоро мы увидим корабли, которые будут ходить на огне. Корабли без парусов и вёсел.

— Должно быть, тогда его и прозвали Тома́с Заливай, — сказал мой отец.

— Ну да, так и есть. А команда на сияющем корабле, когда наши подошли к нему совсем близко, сказала, будто на борту полно народу.

— И это был самый первый пароход, груженный желтой индейской крупой[50], который направлялся в Лимерик, а затем в Рушелах, — сказал мой отец.

— Перед ним шли лодки из Дун-Хына и из прихода Феритера тоже, когда он плыл на север, — вспомнил Томас. — А было это точно за неделю до Дня святого Патрика.

— Вскоре после того, как привезли жирных бычков? — спросил Тома́са отец.

— Это ровно через год, следующей весной, за неделю до Дня святого Патрика, — сказал сосед.

— И разве не удивительно, сколько всякого доставили на берег, и всё в целости и сохранности? — сказал отец.

— А никто и не знает, сколько всего смогли вытащить, — уточнил Тома́с. — В Фаране, в приходе Феритера, набралось двенадцать бочек соли.

— Пожалуй, местным здесь досталось меньше всех, — сказал мой отец.

— Ну да, — ответил Томас. — Думаю, это все потому, что погода была слишком ветреная и они не могли выйти на поиски соли. Но пускай все и было так плохо, даже те, кто нашел меньше всех, мяса себе засолили на год.

— Да мне и самому хватило больше чем на год, хоть я запас чуть ли не меньше всех, у меня и мысли-то не было собирать соль, — согласился отец.

— Я бы сказал, ты свою ренту окупил сполна, Донал, — улыбнулся Тома́с Лысый отцу.

— У нас получилось четыре бочки еды, полных до краев, — солений и заготовок. На целых два года хватило и картошки, и рыбы тоже, вспомнил отец.

— А на нашей лодке каждый человек заработал на этом по тридцать фунтов, — сказал Тома́с.

— Кажется, это случилось примерно в тот год, когда появилась «Мудрая Нора»[51], — сказал мой отец.

— Годом позже, — поправил Тома́с. — В тот год никто не заработал ни фунта, потому что эти проходимцы бежали на старой калоше со всей рыбой, которую наловили тогда на Острове. Но думается мне, что не иначе как проклятие бедняка пало на их головы, когда это их корыто, полное рыбы, перевернулось кверху дном у Рубежной скалы, по пути в Дангян-И-Хуше.

— О! Уж точно на них пало проклятие каждого, кто только жил на Острове, — согласился отец.

— Так оно и было. А вслед за тем еще и проклятие Господа Бога, — добавил Томас. — Вот оно их и настигло.

— Как же так? Мы же знаем, что никто из них не утонул, когда их старая лодка перевернулась вверх дном, так что же их тогда спасло? — возразил отец.

— Рядом с ней шла большая красивая лодка, и когда их стало заливать водой, они просто перебрались в нее.

— Так, значит, кара Божья настигла их как-то иначе? — спросил отец.

— Настигла. Сорок человек этих пройдох бежали на Остров во время больших раздоров. И из тех, кто тогда спасся, никто не умер потом в собственном доме, кроме одного человека, это Патрик ‘ак Гяралть[52], что жил впоследствии в Каум-Динюль[53], — сказал Тома́с. — И все они окончили свои дни в доме бедных, настолько сами стали бедны. И поделом им. Потому что мало было у них жалости к беднякам, когда они могли им помочь. Но, слава Богу, все они в могиле, а мы живы, — заключил Тома́с Лысый.

— Джон Хуссй[54] был первый справедливый человек, который стал собирать аренду после бейлифов[55], — сказал отец.

— Да, и очень правильный был человек, — добавил Тома́с Лысый. — Не взял ни с кого ни пенса лишнего сверх того, что положено, с первого же дня, как только получил титул.

— Это верно. Но зато он часто житья не давал тем, кто на него работал. Полные лодки рыбаков должны были собирать для него водоросли и моллюсков на удобрения. Другие команды должны были стричь для него овец, без оплаты и даже не за еду — кроме как за очень скверную. А давали им кусок желтого хлеба трехдневной давности и кружку простокваши, с которой два дня уже как сняли сливки. А те, кто пережил его смерть, до конца своих дней были благодарны, что никто из них из-за него не утонул.

— О да падет на него проклятие двадцати четырех, — продолжил Тома́с Лысый. — Он едва не погубил лодку, в которой я был, когда мы шли на север вместе с приливом. Она была доверху нагружена черными водорослями, и мы держали путь в Узкую гавань. Прилив был слишком высокий, а лодка сидела слишком низко, но два славных парня выбросили за борт пять или шесть охапок водорослей.

— Он отправил команды двух наших лодок стричь для него овец на острове Иниш-Вик-Ивлин. Целых три дня у нас ушло, чтобы их остричь. А потом тот, кто был главным на Камне[56], подобрал груз с разбитого корабля, и нам пришлось перевозить его на восток в Красное устье.

Я так и не заметил, как прошла ночь, пока оба они болтали и вспоминали прошлое.

Прекрасным воскресным днем с Большой земли пришел нэвог, а в нем чужаки. Никто не знал, кто они на самом деле такие, пока лодка не достигла причала. Пассажир был подвижный, высокий, крупный мужчина, вида нездорового и к тому же потрепанного. Он был женат, его жена и двое детей приехали вместе с ним. У жены этой было три ноги: здоровая нога, короткая нога и деревянная нога в виде палки. Люди то тут, то там посмеивались, а другие говорили:

— Хоть они и увечные, конечно, но зато какие у них хорошие дети!

— Такая вот Божья воля, милый мой, — замечал кто-нибудь, кто больше других понимал в вопросах веры.

Оба родились неподалеку отсюда: муж был из прихода Феритера, а семья жены родом из Дун-Хына.

Они добрались до здания школы, в доме отвели отдельное место, где можно было разместить учителей. Там они нашли себе приют. Люди принесли им достаточно топлива для очага, и вот новые жильцы устроились прямо в школе, где и занялись своими делами.

Он был старый солдат, получил несколько пулевых ранений за время службы в армии. Ему полагалась пенсия по шесть пенсов на день. Новому учителю сил не хватало, чтобы зашнуровать себе башмаки, да и просто нагнуться из-за раны в боку. Оба они были увечные, но в вину им это не поставишь.

Трехногой женщине жилось гораздо лучше ее мужа. В городе она легко могла резвым шагом обогнать любую двуногую женщину, в чем и помогала ей третья нога.

Школа стояла закрытой почти что год, но теперь ее должны были открыть в понедельник утром. Само собой, в этот день в школе отсутствующих не было: новый учитель, ясное дело. Да почти что все пожилые люди тоже чуть было не пришли посмотреть, как новый мастер покажет себя!

Школьных наставников в те времена не хватало, и священнику приходилось искать хоть кого-нибудь. И вот, поскольку школа была закрыта уже так долго, он просто поставил туда такого вот солдата, на какое-то время. Тот в жизни не учился ни в каком колледже, да и в начальной школе наверняка тоже был не слишком хорош. Но, так или иначе, учение начиналось с утра в понедельник.

Точно в назначенное время Король был на своем обычном месте даже раньше меня. Он кивнул, чтобы я подошел и сел рядом с ним. Так я и сделал. Король прошептал:

— Ну какая же рябая кожа у этого умника!

— Рябинок у него там хватает, — ответил я. От отца я знал, что отметины эти были следами оспы, но в то время Король еще не понимал, что это за штука такая — оспа.

Почти вся наша школьная братия в этот день не сильно бралась за науку, потому что ребята глядели не в книжки и тетрадки, а следили за трехногой женщиной, которая появлялась время от времени. Учитель оказался и вправду человеком порядочным, и никто не дрожал перед ним от страха, как боялись бы человека вредного. В конце концов ученики стали относиться к нему хорошо.

Раз в три месяца он уезжал в город и привозил коробку конфет и яблоки для ребятишек из школы. Если какой-нибудь ребенок оставался дома, наставник всегда приходил навестить его с конфетой или яблоком, а сам при этом смешно ковылял и жевал яблоко, будто лошадь. Поскольку мастер был такой мягкий и добрый, его занятия редко когда пропускали.

То был последний учитель и у меня, и у Короля, и у многих из нас. Он провел с нами порядочно времени. Плохое здоровье — вот что свело его в могилу. Мастер отправился в Корк, но скончался в пути, где-то недалеко от Трали.

К тому времени как уехал он от нас, в голове у него не осталось ничего такого, чего и я, или Король, да и многие другие не успели уже хорошенько усвоить. Вскоре наставник решил, что я буду понемногу обучать остальных, а он уедет куда-то и сам продолжит учиться, потому что меня он уже ничему научить не мог. За какое-то время я многое у него перенял, но с тех пор как учение стало затягиваться, я им немного пресытился.

Однажды учитель объяснил мне, что делать, повернулся и вышел на свежий воздух. Но к тому сроку, когда он решил вернуться, задание еще не было выполнено. Это раздражило наставника, и тут он вроде как впал в ярость. По правде сказать, это был первый раз, когда мастер при нас себя так вел. Затем он принялся за работу, не говоря лишних слов, потому что быстро взял себя в руки — из страха, что ему самому станет хуже, если он продолжит сердиться.

Хотя наставник отличался желтоватым, землистым цветом лица, можно было бы подумать, что, когда приходил инспектор, это был уже совсем другой человек. Лицо у него приобретало некоторую живость, как у того, кто слегка повредился умом. Только я хочу сказать, что мастер становился таким именно в эти минуты, а не всегда, что бы о нем ни говорили. Сам я не держал на учителя зла за то, что поведение его менялось, когда этот докучливый тип заходил в класс. Просто потому, что перед ним дрожь со страху начиналась у всех. У него было четыре глаза, и потому он все видел насквозь — безо всякой лампы или дневного света. И не было в классе такого человека, у кого инспектор вызывал бы интереса больше, чем у Короля, хотя со временем и с ним случилась та же беда: у Короля у самого тоже появились четыре глаза — и у него, чтоб их носить, была на плечах пригожая голова.

По желтоватой гладкой коже инспектора можно было рассудить, что с колыбели он рос где-нибудь в Китае, а из-за диких глаз его можно было подумать, будто он всегда служил в армии — и до сих пор там. Ничего удивительного, что школяры, оказавшись в его власти, дрожали от страха, именно так оно и было.

Все мы — и старшие, и младшие — говорили в такие минуты очень мало, и любое занимавшее нас задание старались делать очень тихо. Совсем скоро учитель подошел ко мне с цифрами на грифельной доске и велел сложить их как можно быстрее. Для меня сосчитать их было сущим пустяком, что я и сделал незамедлительно. А это все инспектор: подкинул цифры мастеру, а тот не умел их сложить.

Поскольку наставник был не слишком здоров, дрожь, в которую его поверг инспектор, вызвала у него тогда тяжелый приступ дурноты, — притом что школа по-прежнему работала каждый день. Учитель сказал, что будет мне безмерно благодарен, если я стану учить всю ораву, а Король станет моим помощником. Трехногая женщина умела еще и портняжить. Она пришла к моей маме и сказала ей загнать меня поскорее в школу, покуда мастер болен:

— А если понадобится лоскутное одеяло, или что-нибудь еще будет нужно, я вам сделаю.

Причина этой просьбы была проста: она боялась, что я устрою забастовку.

Мы с Королем пробыли в учителях, но (только не говори никому) обоих нас хвалить было особенно не за что. То ли невезение наше, то ли проказы учеников помешали нам сделать все так, как мы умели и могли. В то время в школу на Бласкете ходили уже здоровенные взрослые детины, и нас куда больше занимали приемы ухаживания за девочками, чем премудрости науки. Но, как ни крути, в этой роли мы целый месяц провели без печали и забот, хотя сейчас в стране Ирландии редко выпадет месяц, про который можно сказать подобное.

Мастер завел себе обычай заходить в некоторые дома, где был хороший очаг, потому что его все время донимал холод. Когда хозяин, по обыкновению, возвращался с пляжа, он клал перед гостем треть жесткого желтого пирога. Тот опускал его на колено, разламывал пополам и принимался жевать без всякой приправы.

— Хороший соус — голод, — говаривал наставник.

Вскоре умерла трехногая женщина. Их дочь и сын все еще живут в этих краях.

Школа была закрыта еще какой-то срок, так что мы с Королем проводили время на охоте в холмах или на морском побережье.

Если во мне все еще теплилось желание побыть любимчиком, потому что я был самым последним из выводка, то у Короля в точности такое желание имелось потому, что он был самым старшим. И это позволяло нам делать все что душе угодно — ну, почти все.

Однажды утром он пришел ко мне пораньше.

— И подняло же тебя что-то в такую рань, — сказала ему моя мать.

— Иду на охоту, — ответил он. — День уж больно замечательный. Рвану до Кяун-Дув[57] и, может, поймаю с полдюжины кроликов. А где Тома́с? Спит еще?

— Ну да, вот именно, — сказала она.

— Я здесь, старик, — отозвался я, различив его голос среди всех, что раздавались в доме.

— Бегом давай вставай, — заторопился он, — и пошли на охоту.

— Но у нас совсем нет приличного снаряжения для охоты.

— Есть, старик. Я принесу хорька.

— Но, боюсь, тебе его не дадут, — усомнился я.

— Я его стащу у дедушки, — сказал он.

Мама дала мне еды, и я не мешкая ее проглотил. С тем, что проглотить было непросто, отлично справилась моя славная жевательная мельница: кусок пирога из грубой желтой муки, какой насытил бы и лошадь; желтая ставрида и молоко напополам с водой.

Мы оба мигом выбежали вон. Король пристроил за пазухой хорька, еще у нас были две хорошие собаки, а у меня на плече лопата. Мы быстро направились к холмам. В поисках кроликов мы наткнулись на крольчатню (таким словом называют место, где собралось прилично кроликов разом и они там плотно набились. А словом «норка» обозначают такое место, где их всего по две или три штуки).

Король вынул хорька из-за пазухи, приладил к нему поводок и пустил в нору. Он поставил силки перед каждым входом в крольчатню, потому что в некоторых было до семи входов. Вскоре оттуда выскочил кролик. Но он быстро попался в силок и свалился, поскольку на конце силка была петля. Король вытащил кролика из петли и снова наладил силок. Не успел он все устроить, как выскочил новый кролик — из противоположного входа. Хорек не выходил из норы, покуда не выгнал к нам последнего кролика. Выбрался оттуда только тогда, когда больше ему не попалось ни единого.

Всего хорек выгнал из той норы семь больших жирных кроликов, и все они попались в силки. Затем мы перешли к следующему месту. Король запустил хорька в другую нору, и нам пришлось подождать какое-то время, прежде чем что-то показалось на поверхности. Наконец из норы выпрыгнул здоровенный сильный кролик. Петля задержала его, но тот вырвал колышек, на котором она была закреплена, и помчался прочь. Однако собаки его настигли.

Когда поздний день начал клониться к вечеру, а солнце покатилось на запад, Король сказал:

— Справились мы неплохо, только вот не сможем унести всех этих кроликов домой, мы ослабли от голода.

— Да я никогда еще не видел человека выносливей тебя, — заметил я. — Скорее кто другой свалится от голода, только не ты. Да я сам их всех домой унесу, если только мы не будем ловить еще.

— Ой, нет, не будем. Не станем больше запускать хорька в норки, он уже устал. А когда он усталый, оставлять его внутри может оказаться опасным, — пояснил Король.

Всего в тот раз мы поймали дюжину с половиной кроликов, приличную кучу, и решили собираться домой. У меня была длинная куртка, а в ней большие удобные карманы с внутренней стороны, а в них — добрая краюха хлеба. Это не я ее туда положил, а мама. Она сказала, что день впереди долгий, а у молодых зверский аппетит. И в этом она не ошиблась. Я вытащил краюху, разломил ее пополам и протянул кусок Королю. В те дни ему было не так уж трудно угодить — короны-то у него тогда еще не было. Король жевал хлеб так сладко, словно тот и правда был ему сладок на вкус. А все потому, что этого хлеба не хватило, чтобы успокоить голод. Зато когда Король доел весь хлеб, он опять почувствовал себя сильным и снова пустил хорька в нору, и еще в две норы, и еще, покуда у нас не набралось по дюжине кроликов на каждого. И мы пошли домой, а маленькая звездочка светила нам в вышине.

Раз уж мне случилось упомянуть мочу Мор[58], наверно, было бы правильно, чтобы я разъяснил, какой здесь смысл и что я имею в виду. Когда Мор путешествовала по стране с юга на север, пытаясь отыскать Доннаху Ди, она достигла перевала Мушири, и оттуда ей открылся замечательный вид на все четыре стороны. Моча, когда Мор помочилась, оставила там пятно, след от которого вышел в точности будто перекресток четырех дорог. Какая из дорожек, проложенных влагой, будет самой длинной, по той Мор и собиралась идти дальше, потому как в ту пору не знала пути. Но вышло так, что моча растеклась одинаково по всем дорогам. Вот что сказала тогда Мор:

Вот так она и сделала. Мор отправилась назад, к себе домой. И оставалась там, покуда не скончалась, и ее не похоронили ярдах в двадцати от хижины.

Вот так. Ну да не об этом моя история.

Моя сестра Кать вышла замуж и провела всю свою жизнь в маленьком домике в деревне. Муж у нее был хороший охотник. Я часто брал в руку весло и держал парня под водой всякий раз, как нам требовались крабы для наживки. Однажды я продержал его слишком долго, он едва выбрался на поверхность, весь был синего цвета и с тех пор уж мне больше не доверял.

Дом, в который Кать вышла замуж, был похож на тот, из которого она ушла, и точно так же там держали яйца — под крышей в задней части дома. Мужа ее звали Пади Шемас, а отец его был Шемас-старший. Они были родом из семьи Гыхинь. Пади собирался пойти в армию, прежде чем женился, но отец все говорил ему:

— Пади, это ведь тебе, парень, гора на плечи, — давая понять, что сыну надо брать ношу по себе. Всякий раз, когда у деревенских случались ссоры и драки на рынке или ярмарке, Шемас-старший был во главе, кем-то вроде зачинщика. Он приехал на этот Остров из Балиферитера. И муж, и жена — оба были способны ко всякой грубой работе, но умом и сноровкой не отличались. Под крышей дома были куриные гнезда, и для Кать не составляло большого труда залезать туда и присматривать за ними, но это ей нравилось гораздо больше, чем вынимать оттуда яйца.

Сейчас я на время должен буду оставить их спорить и ругаться друг с другом, пока моя история не приведет к ним снова.

Мой брат Пади женился через год после Кать на девушке из Дун-Хына, дочери ткача. У них родилось двое сыновей. Когда она скончалась, младшему было всего три месяца, и пришлось моей бедной матери взяться растить его, после того как она уже подняла на ноги собственных детей. Майре все еще жила в Америке, Нора и Айлинь — дома. Майре не хотела возвращаться, пока две другие сестры не окажутся в Штатах вслед за ней. Так потом и вышло. Совсем скоро Майре переслала им деньги на проезд. Всего через год они уехали. Когда Майре убедилась, что у сестер уже раскрылись глаза и они смогут позаботиться о себе на новом месте, то стала подумывать над тем, чтоб выдвигаться обратно. Здесь у нее все еще жил маленький сын, и ей нужно было прибегнуть к помощи правосудия для него и для себя самой, чтобы привлечь по закону дядю, который оставил их без средств. Майре без промедления отправилась в путь и прибыла на Бласкет в конце осени, взяв с собой в дорогу без малого сто фунтов.

Вскоре после приезда Майре привела в действие судебные законы. К тому времени как она закончила разбираться с дядей, братом ее мужа, ценного у него осталось немного. Сама Майре получила большую компенсацию, а сумму, что причиталась ее сыну, положили в банк. Незадолго до того ей стукнуло в голову выйти замуж еще раз — за здоровенного и крепкого молодого увальня, у которого совсем ничегошеньки не было, кроме одежды, да и та была уже неважнецкая.

Они выстроили себе домик и зажили там, как и все. Здоровяк оказался хорошим охотником; и, конечно, сама Майре жила бережливо и чутко, как кролик, — то есть как всякий, кто повидал Америку и провел там какое-то время.

Когда сын Майре вырос, он и сам отправился в Новый Свет, а вскоре та же муха укусила моего брата Пади. Никто и не знал, где он, пока он уже не переплыл пол-океана на запад. Двое его сорванцов остались с моей матерью. К тому времени отец уже крепко состарился, и в конце концов не осталось никого, кто мог бы содержать дом, кроме всеобщего любимца — меня. Я был любимчиком ровно до тех пор, пока мог сидеть у них у всех на коленях. И погляди, как же скоро пришлось всем нам расстаться друг с другом. Были потехи, шутки, время, которое мы проводили с удовольствием до еды, за едой и после, а теперь ничего не осталось, кроме голоса ведьмы-соседки да бормотания Томаса Лысого. Но хорошо хоть они еще здесь, как говаривал цветущий мужчина дряхлому и скрюченному.

Хотя Томас Лысый был замечательным рассказчиком, я вовсе не так уж много времени провел в его обществе; впрочем, я часто сиживал с ним поздними вечерами, когда повсюду был сильный холод, — как и велела мне мама, а мне всегда было полезнее ей не перечить. Однажды ближе к ночи, когда я сидел дома, Тома́с начал рассказ, а у него всегда находилась какая-нибудь чудна́я история.

— Донал, — сказал он моему отцу, — а у тебя Шивон Рыжая когда-нибудь выудила из кармана хоть пенни?

— Да нет, не выудила, — ответил отец.

— Немного на этом Острове таких, как ты, кто от нее не пострадал.

— А правда, что однажды она и тебя впутала в свои дела?

— Впутала и дважды, и трижды, — сказал Томас. — И конечно, оставила без гроша моего дядю, Пади-старшего. Пока эта женщина занималась своим ремеслом, она успела вытянуть у него из кармана пятнадцать фунтов.

— Юристы из Дангяна были у нее в большой чести, — вспомнил отец. — И их самих это вполне устраивало.

— Она снимала с меня по пятнадцать шиллингов каждый раз в тех трех случаях, когда мне пришлось иметь с ней дело, — сказал Томас.

— Ну, ты ей как следует заплатил!

— Сам Царь Небесный не смог бы с ней расплатиться! Если б она продолжила еще хотя бы год с тем же размахом, сегодня на этом Острове не осталось бы ни единой живой души, — сообщил Тома́с.

— Она была хуже любого пристава! — воскликнул отец.

— Да она была хуже самого дьявола! — сказал Томас Лысый. — Пусть даже Бог и не судил ей долго ходить по земле. Она, словно падший ангел, могла делать все, что ей заблагорассудится, к добру или к худу, — добавил он.

Об этой женщине я уже упоминал. Она разоряла мужчин, привлекая их к суду каждый божий день, постоянно предъявляла им обвинения, вечно взыскивала долги, и мужчины от нее очень страдали.

Она осталась вдовой с тех пор, как ее муж погиб на охоте. У Шивон был надел земли и двое детей, сын и дочь. Как только она перестала горевать по мужу, ее припекло снова связать себя браком. Томас Лысый рассказывал, что подобной женщины не нашлось бы во всем Керри: крепкая, сильная, статная, с ладной фигурой и светлой кожей.

— А еще, — говорил он, — Шивон никогда не брала с собой плаща ни в жару, ни в дождь. Но всякий раз, когда было нужно, она распускала великолепную копну волос, что были собраны у ней на затылке. И в чистом золоте не было такого сияния, как в этих волосах.

— Разве не удивительно, что она так и не подалась снова замуж? — спросил отец.

— Ой, да она много раз порывалась, только вот дурная слава обгоняла ее каждый раз, как Шивон бралась устроить себе замужество. И все мужчины сторонились ее, стоило ей к ним подойти.

— А правда, Тома́с, — сказала моя мать, — как же это она проворачивала такие трюки, что могла привлекать мужчин к суду когда б ни захотела?

— А вот как, добрая женщина, — отвечал Томас Лысый. — Жила в то время на островах благородная дама, которая обладала большой властью. И вот обе эти женщины, она и Шивон, вступили в сговор — так, что могли обстряпывать все, чего им только хотелось.

— А разве трудно было бы какому-нибудь мужчине просто пришибить ее одним ударом? — спросила мать. — Это же проще, чем бегать от нее вот так.

— Да что ты, вот тогда та самая благородная дама велела бы повесить на первом же суку любого, кто посмел бы тронуть Шивон хотя бы кончиком пальца. Разве ты не понимаешь, что никто не мог извернуться так, чтобы совсем не иметь с ней дела? Однажды Пади-старший оказался в тех местах. Острой лопатой он собрался резать торф на болоте, потому что был недоволен тем, сколько уже успел нарезать, и вот этот самый миг перед ним появилась Шивон.

— Уходи с этого места! — сказала она. — По-моему, ты уже достаточно нарезал в счет своей аренды у этого холма.

— Уйду, когда мне захочется, — ответил Пади.

Тут Шивон, ни слова больше не сказав, уселась перед ним прямо в болотце, растопырившись во все стороны.

— Сейчас посмотрим, уйдешь ты или нет!

Пади поднял лопату, чтоб зашибить ее одним ударом и оставить лежать мертвой в болоте; но, верно, Бог его удержал, потому как был он человек очень сильный и вспыльчивый. Хотя часто потом он говорил мне, что простил ее только ради своих маленьких детей, которые от него зависели и не смогли бы одни прокормиться и выжить. «Потому как я хорошо знал, что меня за это сразу бы повесили», — так он говорил.

Когда Шивон расселась перед Пади на болоте, первым же делом она выдала ему такое замечание:

— Сразу видно, что у тебя в костях прыти не хватает, да и для этой твоей штуки, которая ходит туда-сюда, сейчас уже не лучшие времена.

— Удивительно, как это она всех и каждого на Западе[59] не перевешала, — заметила мать, — если уж она была такая женщина.

— Ох, милая моя, — ответил Томас, — Она, конечно, не натворила всего, что могла, там, где жила, но и в других местах тоже без дела не оставалась. Ты слыхала, что она учинила со свиньей, какая была у Михяла Младшего?

— Не слыхала, клянусь своей душой.

— Она тогда изловила свинью, у которой в носу не было кольца[60], взяла лопату и стала молотить по свинье до тех пор, пока не загнала ее прямо к Михялу домой. И все мясо с боков этой свиньи Шивон оттяпала лопатой. А потом заявила хозяину, стоя в дверях его собственного дома, что, ежели в носу у этой свиньи еще хоть один день не будет кольца, тому придется ее съесть.

— Но ведь, — возразил Михял, — вряд ли нам обоим захочется есть ее живой. А ты разве уже не стесала с нее самое лучшее мясо своей лопатой?

— Пожалуй, — заметила Шивон Рыжая, — отправлю-ка я тебя в такое место, где ты немного остынешь, мой милый мальчик.

— Да иди ты к дьяволу! — вскричал Михял. — Покуда я жив, не выйдет у тебя закусить мясом с моих боков, как ты поступила со свиньей.

С того самого дня прошла неделя, и наш бедный Михял оказался из-за нее в суде. Шивон обвиняла парня и в том, и в другом, и в пятом-десятом, и его бы повесили по ее милости, если б не все те люди, что говорили в его защиту.

— Дева Мария! — воскликнула мама. — И долго она вот так продолжала?

— Четыре года или пять, — припомнил Томас.

— И что же потом заставило ее прекратить?

— Потом для нее настали скверные времена, потому что та благородная дама перестала ее слушать, — закончил Тома́с Лысый.

— Воистину, благослови, Боже, души усопших! — сказала моя мать Томасу Лысому. — А знаешь ты историю про здешних охотников, которые отправились в Белфаст?

— Странный вопрос — притом, что мой отец сам был среди них.

— Да что ты!

— Он и вправду был, так-то вот! Отец провел четырнадцать дней вдали от дома, в страшной нужде. Сам я в то время был маленьким, но хорошо помню, что даже не подумал, будто это мой отец, когда он вернулся обратно.

— Странно, что ты не смог его узнать, хоть прошло так немного времени. Ты ведь уже достаточно подрос, — заметил мой отец.

— Клянусь спасением души, мне тогда исполнилось десять лет, но эти страшные лишения так его изменили, что можно было поклясться на Библии, будто это вовсе не тот человек, что прежде.

— Я надеюсь, — сказал отец, — они взяли с собой в Белфаст хорьков?

— Нет, не взяли. У них было всего два хорька, и охотники запустили их в нору у ручья, рядом с тем местом, откуда их забрал корабль.

— Так они, верно, уже околели к тому времени, как охотники вернулись домой, — догадался отец.

— Мертвы, как Генрих Восьмой, — сказал Томас. — Да им давно пора было помереть, все-таки две недели ни крошки съестного в желудке, — добавил он.

— А чьи это были хорьки? — спросила мама, которая по-прежнему внимательно прислушивалась к истории.

— Патрика-младшего и Мориса Лиама хорьки, те недавно привезли их из Трали и отдали за каждого по пятнадцати шиллингов.

— А правда, Томас, — продолжила мать, — что они ушли далеко в холмы, когда увидели корабль?

— Они забрались на Жирный холм, стояло прекрасное безветренное утро, а из одежды у них почти что ничего не было — только рубашки и фланелевые штаны, да на головах вязаные шапки. Корабль, который их забрал, стоял в Лодочной бухте, ни один из них не предполагал, что они проохотятся до раннего вечера. А наткнулся на них не кто иной, как Шемас-старший, он тогда искал овец, а отец его был одним из этих охотников.

— Каким же разбойником оказался капитан корабля! Наставил на них пистолет, как только ему сказали, где корабль находится, — вспомнил мой отец.

— О да, только потом все оказалось еще хуже, — сказал Томас. — Потому что капитан не позволил им покинуть корабль и уйти домой, как только они рассказали ему все, а просто поднял все паруса. И вот когда ветер задул намного сильнее обычного, капитан потерял управление кораблем, и их понесло на север.

— Пресвятая дева! — воскликнула мать. — Это он, что же, так и вез их все время на север Ирландии?

— Он увез их с собой далеко, туда, куда плыл сам, а если б захотел, мог бы завезти и еще дальше, — пояснил Томас.

— А потом он что же с ними сделал? — спросил отец.

— А сделал он вот что: привез на постоялый двор и попросил хозяйку задержать их там, покуда он не вернется или пока она что-нибудь о нем не услышит. Капитан велел ей давать охотникам вдоволь еды и питья, — сказал Томас Лысый.

— Как я понял, один из них ускользнул от прочих, — припомнил отец.

— Отец Шемаса-старшего. Именно так он и поступил. И никто еще не путешествовал через всю Ирландию, терпя бо́льшие лишения, чем он: на ногах у него не было башмаков, а на теле — одежды; и донимали его холод и голод, а временами еще и ужас, что его схватят. А когда капитан покончил с делами, то привлек всех к суду, и их признали виновными, потому что они не говорили по-английски, кроме отца Дунхлй, который знал немного.

— И что же, Тома́с, они так и пошли в тюрьму? — спросила мать.

— Так и пошли бы. Если б не один благородный господин, который за них заступился. Проходя мимо здания суда, он случайно услышал обо всем, что произошло. И вот он стал расспрашивать паренька у дверей, по какому поводу шум. Парень рассказал ему все как есть про этих охотников: и откуда они, и как попали в это место, и что люди говорят, будто их обвиняют без причины.

Услыхав всю эту историю, благородный господин воспылал гневом, потому что сам он был капитаном, служил в армии и был родом из Керри, а у обвиняемых дела складывались не слишком хорошо. Он немедленно ввязался в процесс, и тогда суду пришлось рассматривать все заново, с самого начала. Капитан корабля и армейский капитан принялись спорить, и ни один из них в карман за словом не лез. Пришлось в конце концов капитану корабля выложить на стол сорок фунтов, а вдобавок и за их лодку, которую он потерял, — еще десять фунтов.

— А первому, наверно, пришлось преодолеть пешком весь путь с Севера? — спросила мама.

— Пришлось и ему, и пятерым остальным, что следовали за ним. Но их-то это совсем не страшило, потому что у них тогда уже был готов план. А вот первого очень напугали тяготы путешествия, — сказал Тома́с.

— Ну еще бы. А вот интересно, когда они вернулись, досталось ли ему хоть что-нибудь из тех денег, какие они получили?

— В моей семье люди не такие, — сказал Тома́с. — Они предлагали ему поделиться каждым полученным пенни. Но он ни в какую не соглашался ни от кого принять возмещение. И все-таки мой отец вынудил его подставить карман — тот, что мыкался в одиночку, был бедный человек, обремененный семьей, и с тех пор, как его охватил страх, излечиться от него он так и не смог. Часто я слышал, как мой отец говорил, что каждый из них в одиночку сделал бы все возможное, но они посчитали, что единственная возможность на спасение — держаться вместе. Хотя капитан был бы даже рад, если бы все они постарались сбежать. В присутствии пленников он велел хозяйке трактира удерживать их, но за спиной говорил совсем иное: если они решат бежать, отпустить их. Потому что на самом деле капитан и не думал делать с ними ничего другого, кроме как просто не отдавать той платы, которую он им задолжал, — сказал Томас Лысый.

— Только все остальные с тех пор держали ухо востро, — добавил отец. — Потому что после того случая никто у нас даже не спрашивал, в каком месте на земле он мог бы случайно оказаться, входя в гавань. Все несчастья здесь начались, когда чужаку рассказали, что тот очутился в гавани Бласкета.

— Долгой тебе жизни! — сказала мама.

Неожиданно для всех нас, безо всякого предупреждения, на пороге дома объявился Патрик. Он вернулся из Нового Света, проведя там всего год. При себе у него не нашлось ничего, кроме одежды, да и та была уже не слишком хороша. Похоже, кто-то все-таки протянул брату руку помощи, чтобы тот мог возвратиться домой.

Мы полагали, что он проведет остаток своих дней как баловень судьбы, но в жизни бывает не так, как полагают, и именно так и вышло с Пади. Однажды весной оттуда снова прислали вызов для него и двоих его детей. Они быстро приняли приглашение. Пади взял младшего мальчонку на руки, потому что тот еще не умел ходить, и поехал, да так и держал сына на руках, покуда не добрался до места. Второй мальчик был уже покрепче. Патрик принялся трудиться, чтобы прокормить тех двоих и себя самого. Он тяжело работал каждый день и прожил так десять лет. Но, проведя там столько времени, брат так и не сумел отложить ни единого фунта, хотя ни разу не болел и не пропустил ни одного рабочего дня.

Патрик был высокий и сильный, любил труд и легко мог выполнять работу за двоих. Вот почему у него ни единого дня не было недостатка в работе все те годы, пока он жил в Америке. За такой срок многие часто лишались места, но бригадир старался навалить на лучшего всякую работу, какая только находилась, а как раз таким человеком и был Пади. Когда люди здесь слышали про это, они просто поражались.

Трое из нашего выводка удержались здесь, а трое других перебрались туда. Двое стариков в то время зависели от любимчика, то есть от меня, и в нашем домишке нас оставалось всего трое. Мне в ту пору как раз исполнилось двадцать лет, и мы довольно хорошо ладили. Я постоянно ездил на рынок в Дангян-И-Хуше — бывало, что сухопутным путем из Дун-Хына, а другой раз прямо через широкий и длинный залив Дангян. Время от времени у нас появлялись на продажу свиньи, рыба, овцы и все такое, а иногда и другая скотина или шерсть. Отправляясь туда первые несколько раз, я сильно удивлял остальных, когда по памяти указывал им дома и говорил, кто в них живет.

Однажды со мной поехал муж моей сестры Кать, Пади Шемас, и мы провели вместе целый день. Он был такой человек, что не мог просто взять в руки стаканчик виски или пинту темного пива и не осушить до дна. Причем он никогда не получал удовольствия от выпивки, которую покупал сам, но ему всегда было очень приятно, когда кто-нибудь тыкал его сзади в спину и приглашал выпить вместе.

Вдобавок ко всем чудесам в тот день он наклюкался вдрызг. Развезло его до безобразия. Ума у него от выпивки осталось не больше, чем в тот день, когда он впервые покинул колыбельку и ползал на четвереньках по всему дому. Ну так вот, к большому моему несчастью, он не отстал от меня, прежде чем подвинулся рассудком, так что мне не оставалось иного выбора, кроме как закусить удила и взять его с собой.

В разгар дня мы очутились на Главной улице. Люди толпами ходили туда-сюда, часть из них — те, кто нас знал, — шла нам навстречу, чтобы поприветствовать приехавших с Острова. И вот Пади Шемас заговорил отвратительным тоном:

— Откуда эти черти тут взялись? Что за вид у них такой дикий, а? Будьте вы все прокляты! Только болтать и можете, ничего больше! Никто из вас даже выпить не предложил, а ваши бедные родичи тем временем сохнут тут от жажды!

Ни словом не солгу, говорил он чистую правду, только что в ней было хорошего? Даже истина порой бывает горькой, но Пади Шемаса ничуть не тревожили слова, какие в то время срывались с его губ, потому что он был сильно пьян, а бесстыжему человеку легче делать свое дело, когда он в таком виде.

У меня, без сомнения, тяжесть ложилась на сердце, когда я слышал эти его слова, но даже если и так, что же мне оставалось делать, кроме как молча страдать в одиночестве?

Иногда мимо проходила пара полицейских, и я было радовался, что вот сейчас они схватят его за ухо, заберут от меня и посадят куда-нибудь, где и будут держать, покуда у него не станет все хорошо с мозгами. Но едва только Пади Шемас замечал, что они рядом, любой мог бы поклясться, что это церковный служка, таким он становился тихим и благонравным — ровно до тех пор, пока они не скрывались из виду. Как только люди короля удалялись, шапка Пади взмывала в воздух и он снова оставался единственным артистом на улице. Какой-то человек подошел было дать ему затрещину, но вместо этого просто поцеловал его! В самом деле!

Ну вот, было хорошо, да не было плохо[61], и хотя человеку, как он думает, частенько приходится несладко, на самом деле часто все может быть еще хуже. Поэтому, пусть и чудну мне пришлось весь день с этим разбойником, самое трудное еще только предстояло.

Он сунул руку в карман и вытащил оттуда свою трубку. Глиняную трубку, в которой не было ничего, кроме мела.

— Мария, матерь Божья, у меня больше ни крошки табаку не осталось! Пойдем скорей вон в тот большой дом. Там в магазине наверняка есть хороший табак, — заявил он мне.

— Да ну что ты, там дальше еще будут магазины с табаком, что ты так привязался к этой лавке! — ответил я.

— О, даже если бы я был на Острове, я бы приехал оттуда за этим хорошим табаком.

— А что это за дом, где, ты говоришь, можно взять такой хороший табак? — спросил я.

— Магазин Аткинса, — объявил он. — Он вон там вот, — и показал пальцем через улицу.

Нет на земле такого человека, который признается, что в нем осталась хоть капля спиртного, когда речь идет о том, чтоб покурить табаку. В общем, я знал, что теперь эта птица меня ни из клюва, ни из-под крыла не выпустит, и мы отправились через улицу. Этот магазин был отделением большой иностранной компании, и там продавали все что угодно. Дом был большой, искусно украшенный. Между двумя прилавками на стуле сидела статуя в виде деревенской женщины, обращенная лицом к дверям.

Как только мы вошли в дверь, этот дурень снял шляпу и поприветствовал женщину:

— Доброго вам дня, миссис Аткинс!

Эта шутка вызвала в Дангян-И-Хуше столько веселья, сколько там, должно быть, не бывало со времен Великого голода. В магазине не осталось никого, кто прямо-таки не упал бы замертво в приступе смеха, который сотряс всех — и работников, и управляющих, — как только они услышали, что сказал этот идиот. Если бы они заметили хоть малейший признак того, что он выпил лишнего, то им бы и разницы не было, что́ такой сделает или скажет. Но по нему-то как раз абсолютно ничего такого не было видно.

Приближалась ночь, и все прочие с Острова, кто был в городе, собирались в обратный путь. Но что толку указывать на это моему товарищу: он, скорее, собирался направиться дальше на восток, чем обратно на запад, — и, по правде сказать, на восток ему бы сгодилось лучше, потому что в той стороне как раз находился сумасшедший дом, а в тот день именно там было единственное подходящее для него место.

Когда мы вышли из большого магазина, уже зажигали огни, и не успели мы отойти далеко, как Пади сказал:

— Не могу я дальше, Тома́с.

— Да ну, теперь-то что с тобой такое? — удивился я.

— Я с ног валюсь от голода и от жажды.

— Что-то я никогда не слыхал, чтобы эти две напасти стряслись с кем-нибудь одновременно!

— А со мной вот сейчас стряслись, ну честное слово!

Я взял его с собой, и мы вместе пошли искать харчевню. Я думал, там для него не найдется вдоволь еды, но ему достало: того, что он съел, не хватило бы и крысе. Потом он заснул, и никто не мог разобрать, жив он или мертв, часов до десяти утра следующего дня.

Через три дня после того, как я отсутствовал дома по милости Пади Шемаса — Пади, лукавый ты дьявол, да простит меня Бог за такие слова! — рядом с Бласкетами густо плавали остатки кораблекрушения, множество всяких обломков, деревяшки и разные ящики, полные до краев. Никто не знал, что в них был за товар. Когда один или два из них разбивались, ящики разбирали по домам и всё из них вытряхивали. Потом, если островитяне видели, что в содержимом ящиков для них ничего полезного нет, просто выкидывали их в надежде найти что-нибудь еще. Но даже когда им не попадалось ничего стоящего, они брали домой по два или три ящика.

В то время женщины носили черные пальто, фланелевые. Они красили их в черное (вайдой то есть). А до того — в красновато-коричневый. И вот, представь себе, хозяйка, которая должна была покрасить два пальто в красное, решила для окраски использовать чай из этих ящиков. Коль уж она так решила, эта мысль ей пришла не напрасно, потому что прежде никакой другой красный краситель не пропитывал ткань так основательно. Эта хозяйка показала свою работу одной женщине, потом еще одной, и стыдиться ей было нечего, потому что с делом она справилась замечательно.

— Мой-то, дьявол здоровый, не принес домой ни крупинки, — сказала одна брюзга, увидав одежду, покрашенную в красное. — А у меня два таких пальто ждут покраски уже три месяца, а в красное их красить нечем. Ну ничего, недолго ему ждать, вот я до него доберусь! — сказала она.

— Ради всего святого, — сказала ей другая женщина, — оставь ты его в покое!

Совсем скоро эта зануда сидела у себя дома, как раз когда ее муж вернулся домой с холма с большим мешком торфа.

— Ох и чертова работа, Шивон, у меня от этакой тяжести в спине все жилы полопались, — пожаловался муж.

Он думал, что ей станет его жалко, но вышло не так, а как раз наоборот.

— День впустую прошел, коли у тебя от этакой тяжести бедренная кость из гнезда не выскочила! Ты давно уже ничего ценнее такого мешка мне в кухню не приносил, — пробурчала Шивон, сверкая глазами.

— Даже и не знаю, когда это я бросил какой-нибудь мешок, который стоило отнести домой, — удивился он.

— Да ну тебя, дьявол! А чай ты разве не бросил? Тот чай, без которого мои пальто дожидаются покраски уже три месяца?

— Ох и злобы же в тебе, а ведь такая маленькая женщина, — сказал он.

— А что удивительного, что я такая, когда в соседнем доме три полных ящика чаю, а у меня его и щепотки нет, чтобы курице бросить!

— Да тебе уже все равно, что у тебя есть, чего нет и чего тебе надобно, потому как ты чисто с ума сошла, — сказал ей муж.

— Да чтоб тебе пусто было! Вот же вещь, которая и у всех прочих есть, и у тебя должна быть! — завопила хозяйка. — Да пусть мне ухо отрежут, если тот, кто принес себе те ящики, сделал это без пользы для себя. И вообще: не бывает бесполезных товаров в таком изукрашенном ящике, законопаченном по шву изнутри, чистом и ярком, как шиллинг, и еще отделанным свинцом вокруг, — добавила она.

Шон-старший был покладистым, добродушным человеком, но когда жена выместила на нем всю свою злобу, он всерьез этой брюзге всыпал.

В один из дней на следующей неделе эта приставучая баба снова отправилась к соседке, у которой были пальто, безупречно крашенные чаем. Но у той для нее в этот раз была очередная история про чай и про новую пользу, которую она от него получила. У соседки водились две свиньи, которые едва не померли от голода, но с тех пор, как она принялась заваривать им чай и добавлять туда щепотку муки, они стали возиться в навозной куче брюхом кверху и «скоро будут жирными и здоровыми».

— Ну, стыд и позор моему мужу, который мне-то в дом ни чаинки не принес, — заявила брюзга. — И это притом, что у нашего очага две свинки, которые вынуждены поедать собственных поросят от голода, а сами они сплошь кожа да кости, и им всего год от роду!

— Ой, ну теперь-то уж время упущено, хорошие мысли всегда приходят поздно, чего и жалеть-то? — заметила соседка.

Склочница-баба явилась домой и просто не могла дождаться, пока вернется Шон, чтобы снова с ним сцепиться. Она устроила мужу настоящий разнос.

— Ну надо же, — сказал Шон, — а мало других, кто выбросил такой ящик?

— Если и нашелся еще один такой дьявол, он такой же дурак, как и ты!

В этот раз она наконец допекла Шона по-настоящему — так, что пришлось соседям прийти разнимать их.

На следующий день Шон взялся за дело. Он притворился, что едет в Дангян купить муки на корм свиньям. Попросил немного платья у одного, немного у другого, а затем пустился в путь и не останавливался, покуда не добрался до города. Один родственник оплатил Шону расходы на дорогу, и с тех пор он никогда больше не возвращался домой.

Однажды поздно вечером неожиданно задул очень сильный северо-западный ветер. Выглянул я на улицу, чтобы пройтись немного по гостям на ночь глядя, да поморщился от такого холода, вздрогнул и отпрянул обратно в дом.

— Не мог бы ты сделать мне одолжение, — попросила меня мать, — откажись сегодня от своих гулянок: ночь холодная, дикая. А в компании старого Томаса тебе будет веселее некуда.

— Так и сделаю, мама, — сказал я ей, подвигаясь поближе к очагу.

Томас Лысый отродясь не держал во рту трубки. Но клубы дыма из трубки моего отца в этот раз уступали только дыму от очага.

— А ты правда потратил на табак больше, чем двое остальных вместе взятых? — спросил я его.

Двое остальных — это старый Томас и моя мать, у которых никогда не бывало трубок.

— Потратил, и еще как, — согласился отец. — Эта трубочка обходится мне в пятьдесят пять шиллингов каждый год.

— Ладно, это долгая история, довольно о ней. А вот ты можешь мне рассказать, кто бил пристава с севера прутом в тот день, когда на берегу собирали овец?

— Как раз мне об этом стоило бы рассказать, — вмешался Томас. — Ведь прут, который свершил это дело, был в моей собственной руке.

— Благослови тебя Бог! — воскликнула мать, прерывая меня. — Мне много раз доводилось слышать про этот день, но я никогда не слыхала, ни кто это сделал, ни как.

— Да неужели? — сказал Томас. — Ровно за месяц до этого он собирал ренту, и я ее отдал. Разумеется, потому что сумел ее заработать, и он еще был мне премного благодарен за то, что ее получил. Но когда в этот самый день всех овец и баранов вывели на пляж, был у меня среди них один на примете — превосходный валух[62] размером с корову. И этот разбойник тоже высмотрел его среди всех прочих. Большинство овец уже согнали, когда какой-то человек подошел ко мне и сказал шепотом:

— Твой большой валух привязан среди овец бейлифа.

— Ты ошибся, — сказал я ему. — Я свою ренту выплатил в последний день, когда он был в деревне, а следующий месяц еще не прошел.

— А не пошел бы ты к дьяволу, я-то сам вчера ее выплатил. Твой баран привязан среди овец бейлифа.

— Но, Тома́с, не хочу забегать вперед и прерывать твой рассказ, — сказал я ему, — однако, должно быть, это сильно тебя рассердило.

— Да я просто себя не помнил от ярости! И на того, кто мне это прошептал, я обозлился больше всех: решил, что он просто надо мной издевается, — ответил Тома́с.

— Ну и, — снова оживился я, — что же ты тогда сделал?

— Я направился туда, где были привязаны овцы, и взял с собой большой прут с толстым концом. И как подошел к этому месту, так сразу увидал этого барана.

— Значит, тот, кто шептал, тебе не соврал! — сказал я.

— Ну конечно нет! — ответил Томас.

— И что же ты сделал потом? — спросил мой отец.

— Я наклонился, чтоб отвязать его поскорее, но, клянусь, это чудище бейлиф оказался рядом со мной раньше, чем я успел распутать барана хотя бы наполовину, и решительно велел мне держаться от него подальше. А я заявил, что это мой и я не хочу, чтоб его привязывали вместе с прочими овцами, потому как для этого нет никаких оснований; и если б я знал, кто его привязал, ему бы это просто так с рук не сошло. «Это я его привязал, — сказал пристав, — но не твое это дело, и не трогать этого барана я тебя тоже заставлю». И тут пристав вцепился в меня обеими руками, чтобы оттащить от барана.

— Небось опрокинул тебя вверх тормашками, — сказал я Тома́су.

— Клянусь, нет, — ответил тот. — Хоть он и был сильный, рослый детина.

— Ты тогда, должно быть, сильно разозлился, — сказал я.

— Никогда еще не бывал я в таком бешенстве, — подтвердил он. — И когда мне удалось снова схватиться за прут, то, думаю, первым ударом, какой я нанес бейлифу, я бы мог свалить с ног три команды гребцов, даже если бы в каждой лодке было по восемь человек. Потому что от первого же удара он рухнул навзничь и раскинул руки-ноги, да так, что все, кто там был, решили, будто он убился.

— Так ему и надо! — сказала моя мама.

Это был первый раз, когда я слышал, чтобы она пожелала кому-то плохого, но, конечно, только дурной поступок пристава по отношению к Томасу вынудил ее так сказать.

Когда пристав пришел в себя, он снова попытался привязать барана, но второй удар, что нанес ему Тома́с, едва не свалил его замертво.

— Немного овец они забрали в этот день, — сказал Тома́с, — потому что их предводитель совсем обессилел.

Потом все стали читать розарий, а когда закончили, Томас от души рассмеялся.

От шумной болтовни Томаса и чтения семейного розария у меня в эту ночь кружилась голова. Первый сон, который я увидел сразу же, как закрыл глаза, был кошмар. Я закричал так, что матери пришлось встать с кровати и подойти ко мне. Я доставил ей немало тревог, прежде чем рассудок у меня успокоился. Наконец удалось ненадолго заснуть, и это было уже глубокой ночью. Но хоть я и заснул, выспаться по-настоящему не вышло, потому что мне приснился другой нехороший и странный сон.

Вот какой это был сон. Я на пляже, и в высокой воде утром мне повстречалась великолепная самка тюленя. Но, поскольку мне нечем было ее убить, она от меня ушла. Наутро мать сказала мне, что ночью я кричал еще трижды. И если я и впрямь кричал, точно знаю, когда именно: думаю, в тот раз, когда упустил тюленя.

Утром следующего дня я отправился на пляж. Тогда настало время собирать удобрения, и потому я оказался там спозаранку. Про тот сон я не забыл, но не думал, что увижу тюленя, пока там буду. Я нес с собой отличные новые вилы, чтобы собрать побольше водорослей, все, какие попадутся. Итак, я оставил дом позади и направился на пляж.

Добравшись до водорослей, какие нанесло на верхнюю часть пляжа, я оперся грудью о небольшую насыпь, но было еще недостаточно светло, чтобы хоть что-нибудь разглядеть сверху, — и потому я двинулся вниз, пока не дошел до само́й гальки.

Там вдоль всего уреза высокой воды осталось немного сухих водорослей, которые я своими отличными новыми вилами перекидал и собрал. Даже немного гордился тем, как здорово управился с полезной работой, пока другие еще спят. Но, думаю, такая гордость у человека задерживается ненадолго, вот и у меня самого тоже.

Вскоре я услыхал, как кто-то ужасно чихнул за моей спиной. Это был какой-то жуткий чих, от которого я со страху едва не взлетел над всей Ирландией.

Рядом никого не было, в мою сторону тоже никто не шел, утро все еще было не слишком ясное. Я подумал: отчего бы мне не пойти в ту сторону, откуда доносился чих, и не посмотреть, что там, иначе никудышный из меня мужчина; к тому же у меня в руке такое великолепное оружие. Не успел я себя в этом убедить, как снова услышал: кто-то чихнул, а потом еще раз. Я быстро повернулся в сторону, откуда доносилось чихание, и, представь себе, увидел не что иное, как большого матерого пятнистого тюленя. Голова поднята, а тело вытянуто на гальке. Сердце у меня подпрыгнуло и заколотилось, но не от страха перед тюленем, потому что ты всегда в безопасности, стоит тебе только держаться от тюленя подальше и не трогать его. Но я испугался того, что у меня не выйдет его убить. В те времена люди предпочитали тюленя любой свинье, как бы она ни была хороша.

Он снова растянулся поспать. В этот раз я заметил, что это самка. Такое наблюдение прибавило мне мужества, потому что легче было убить семь таких самок, чем одного быка, то есть матерого самца. Она лежала в полосе высокой воды, а прилив был низкий.

Пока самка спала, я приготовил вилы. Я держал их железкой к себе, а рукоять выставил вперед. Потом стал понемногу приближаться к ней, чтобы огреть ее изо всех сил. Но как только тюлениха учуяла мой запах, она подняла голову, потом громко и страшно чихнула и стала просыпаться, а затем оставила гнездо, которое устроила себе в песке, и в глазах ее был страх.

Пока она отступала к морю, я наносил ей оглушительные удары, семь раз один за другим. Однако от всех этих ударов черенком вил толку было не больше, чем от битья вот этой ручкой, которую я сейчас сжимаю в кулаке. И в результате, стараясь ударить посильнее, я лишь сломал пополам вилы. Я хватил зверюгу по морде ближе к носу тем куском, что был у меня в руке, но она зажала его в пасти и раскусила в мелкие щепки. При мне остались только стебли водорослей. Я стегал ими тюлениху изо всех сил, но не мог причинить ей никакого серьезного вреда. Мне удавалось только замедлить ее продвижение к воде, но в ту минуту до воды ей было не слишком далеко.

Наконец, когда я уже выдохся и она утомилась не меньше, мне удалось стукнуть самку по макушке круглым булыжником. Этот удар опрокинул тюлениху кверху брюхом, но вскоре она вновь пришла в себя. В конце концов, когда я подумал, что она уже мертва, а при мне ничего, одни водоросли, я стал без остановки пинать ее ногами — и, представь себе, оказался слишком близко. Внезапно она попыталась меня укусить — и вот уж точно укусила: цапнула меня за икру ноги так крепко, как только позволили ей четыре передних зуба, и отхватила кусок мяса начисто. Я не сдавался, хотя кровь лилась из меня не меньше, чем из самой тюленихи.

Ну, она, в конечном счете, сдалась, да и сам я чуть было не отдал Богу душу. Едва не распрощался с жизнью, особенно когда внимательно осмотрел ногу и увидел кусок мяса, выдранный из нее, и ручей крови. Еще немного — и у меня, казалось, вытечет вся кровь из сердца.

Пришлось снять с себя короткую жилетку, обмотать ее вокруг ноги и сверху обвязать веревкой, что была у меня с собой. Вода прибывала, начинался прилив, и скоро уже весь тюлень должен был оказаться в воде. Я сказал себе, что в довершение всех моих бед море опять заберет у меня тюленя, а никто по-прежнему не идет мне на помощь. Утро уже в разгаре, и я все думал о своей ноге и о вытекавших из нее ручейках крови.

Наконец, когда мои силы уже были на исходе, я увидал где-то наверху человека, он быстро спускался ко мне. Это был мой дядя, Диармад Пчельник — такое было у него прозвище. Он изумился и сказал, что никогда еще не видал такого большого мертвого тюленя, как эта самка.

— Тюлень-то у меня есть, дядя, — сказал я ему, — только вот сам я без ноги.

Мне пришлось показать ему ногу, и он едва не упал без чувств, когда увидал страшные раны от укуса.

Довольно скоро к нам подошел человек, за ним еще один, мы перенесли тюленя выше полосы прилива, а потом отправились домой. Но пока добрались к домам, я был уже почти что одноногим. Моя мать потеряла рассудок, да и отец тоже, когда увидели, какой кусок мяса вырван у меня из ноги. И большой тюлень их не слишком-то обрадовал, раз тот, кто его добыл, не смог уберечь свои ноги.

Многие пошли разделывать тюленя, возглавил их Диармад Пчельник, поскольку был братом моей матери. Отец с ними не пошел, он был сам не свой из-за моей ноги, но дал дяде осла, чтоб привезти тушу домой. Велел оставить по кусочку каждому, кто поможет свежевать тюленя.

Приходили и уходили старухи, справлялись, как там моя нога, у каждой нашелся свой способ лечения. Ведьма из дома напротив тоже поспешила явиться и, увидав рану, сказала:

— Ой, да нога-то всего самую малость не в порядке.

Томас Лысый разделывал тюленя, и старая ведьма слегка хвасталась этим: она знала, что мужу перепадет принести домой хороший кусок. Когда она сказала, что нога совсем чуть-чуть не в порядке, клянусь, ее доброе слово значило для меня много. Я был ей очень благодарен за все сказанное, потому что намного отраднее слышать такие слова, чем речи всех прочих, кто говорил, будто я останусь одноногим. Старуха рассказала, что видела рану в два раза больше моей, когда тюлень откусил кусок ноги у человека с Иниш-Вик-Ивлина, но залечить ту рану заняло всего неделю. Мама быстро спросила, чем же лечили ногу.

— Ох, Дева Мария, я хорошо помню, — сказала она. — Разве не была я сама в тех местах, когда это случилось? Того юношу звали Шон Морис Лиам, и тогда тюлень выдрал ему большущий кусок мяса. Морис Лиам, его отец, убил еще одного тюленя, отсек свежий кусок мяса и приладил его к ране на ноге Шона. Крепко приложил, как вставляешь пробку в бутылку. Потом обмотал рану тряпкой и туго завязал. И после оставил так на семь дней.

— А потом, когда ее сняли, — забеспокоилась мать, — как это было?

— Дыра заросла настоящим мясом, а кусок мяса тюленя сполз в сторону, — ответила старуха.

— А скоро после этого появилась кожа?

— В тот день, когда сняли тряпку, он поехал на остров. А нога не была ничем прикрыта, она, напротив, была на солнце весь день. И к концу того дня на ней уже образовалась кожа.

До чего же обрадовался я, слушая, как ведьма все это рассказывает. И надо отдать ей должное, она никогда не относилась ко мне плохо, кроме тех случаев, когда подначивала меня, а я еще был маленьким любимчиком в серых штанишках. Пожалуй, в то время я был не слишком взрослым. И вряд ли моя мать думала, что все, о чем она когда-то говорила, я буду записывать, сидя у окна, и смогу поведать об этом людям в дальних странах.

Мама выглянула наружу и увидала Тома́са Лысого, тот подходил с большим куском тюленя на спине. Верхняя часть куска закрывала ему всю спину; сосед держал свою долю обеими руками, обхватив сзади, а нижняя часть свисала с зада до самых ямочек на коленях.

— Тома́с идет, Айлинь, — сказала моя мать ведьме, потому что имя ее было Айлинь.

Та вскочила и опрометью кинулась наружу, а увидав солидную ношу на спине Тома́сa, громко рассмеялась. В этом смехе была издевка, потому что теперь у нее в доме были и рыба[63], и масло, а раньше никакого соуса, кроме грубой соли. Не они одни жили так на этом Острове — в те времена так жило большинство.

Когда Айлинь убежала, отец сказал:

— Что же, старуха советует поступить с больной ногой точно так, как сделали на Иниш-Вик-Ивлине?

— Наверняка. Когда у Шона болела нога, старуха была там как раз в то самое время.

Не успела мама это произнести, к дверям подошел Диармад, а при нем осел. Никто из местных с тех пор не видывал осла, на котором было навьючено больше, чем на этом. Из-под тяжелых кусков тюленьего мяса совсем не было видно его тела, только два уха и хвост, да и самого́ доброго малого не видать было — пара глаз разве что, и у него тоже не было видно ничего, кроме пары глаз.

В то время как раз варилась картошка, к ней на обед были молоко и рыба. Тогда отец сказал:

— Думаю, Диармад поест немного тюленьего мяса, когда будет готово?

— Ой, нет, оно еще слишком свежее, — ответила какая-то другая женщина.

— А к этому найдется кусочек соленой рыбы? — спросил Диармад.

— Тебе хватит, парень! — заверила она.

Потом, когда мы сели есть, мама сказала:

— Боюсь, мальчик теперь останется без ноги из-за этого тюленя!

— Ну уж точно не останется, — сказал Диармад, — раз он сумел убить тюленя. Вот кабы тюлень сумел уйти от парня живым, тогда плохо его дело. И даже сомневаться не надо: что покалечило ногу, то ее и излечит, стоит только съесть достаточно тюленьего мяса.

Неплохое он выразил мнение.

Потом мама пересказала историю Айлинь.

— Ну, вот и там дело было в том же самом, честное слово, — воскликнул Диармад. — Интересно, что за лекарство давали этому приятелю? — добавил он.

— Положили ему на рану кусок тюленьего мяса, — напомнила мама.

— Такое может случиться, это верно, — сказал он. — Дьявол побери мою душу! Если только на «Черном вепре» (это было название лодки) стоит мачта, завтра к этому же самому часу будет тебе, молодец, кусок мяса другого тюленя для твоей берцовой кости! — пообещал Диармад Пчельник.

На рассвете, в самом начале дня, Диармад был уже у дверей. Его впустили.

— Как день? — спросил отец.

— Неплох, но и не слишком хорош. Совсем здорово будет, когда все наладится, и мы тогда подадимся на Камень, к западу. Может, нам там попадется много всякого, — сказал Диармад.

Все из команды лодки уже изготовились, и все толковали, что пора собираться к отплытию. Вскоре Диармад, перекусив, вернулся.

— Давай, выходи! — сказал он отцу. — Начало дня — самое лучшее время!

Отец высунул голову из двери:

— Боюсь, что этот день не выйдет уж больно хорошим. Небо на западе выглядит не очень.

— Раз такое дело, — заметила мать, — то и не надо вам туда ходить. Может, завтра день будет получше.

Тут в дверях появился сам Диармад:

— Верти твою душу лукавый дьявол! — крикнул он моему отцу. — Ну и что еще там тебя держит? Лодка уже придет на Камень, пока ты будешь тут канителиться!

— Он опасается, что день перестанет быть погожим, — сказала мама.

— Чтоб дьявол все это побрал, если «Черный вепрь» не рванет к западу на всех парусах! Покажи мне свою ногу, парнишка, пока я еще не ушел из дому.

Я развязал повязку и убрал кашу из льняного семени, которую приложили к ране для припарки.

— По мне, так лучше бы к ней кусок тюленьего мяса, — проворчал Диармад.

«Черный вепрь» вышел из гавани Бласкета с командой из восьми человек: четыре весла, два паруса, две мачты, две остроги. Дул резкий, сильный северо-восточный ветер. Это была отличная большая новая лодка, а все, кто состоял в команде, обучены своему делу и по морю ходили не первый день.

Быстро подняли два паруса, и лодка успела выйти в море еще до шторма. Один человек наблюдал за нею, стоя на холме с зажженной трубкой во рту, и «Черный вепрь» прибыл на Иниш-Вик-Ивлин прежде, чем трубка у него успела потухнуть. Человек на острове подумал сперва, что это останки корабля, потерпевшего крушение, которые сносит вниз течением. Потом у него мелькнула другая мысль: должно быть, половина людей на лодке мертвы, если только эта лодка из здешних мест. Он свесился по пояс с причала, потому что шел большой прилив, и сразу же задал им вопрос, что привело их сюда в такой день.

Диармад был на этой лодке переговорщиком и оказался человеком, подходящим для таких дел, потому что обычно заручался поддержкой своих маленьких друзей, какие у мужчины внизу сторожат ценное, чтобы добавили мощи его голосу. По-моему, на море стоит хвалить голос только тех переговорщиков, которые не пренебрегают подобной поддержкой.

— Вот что нас привело, — сказал Диармад человеку с острова, когда поведал ему всю историю. — И мы не покинем Камень, пока не заберем с собой то, зачем явились, — живым или мертвым!

— Клянусь своей душой, — сказал человек с Камня, — думаю, что работа тебе предстоит большая — больше любой, что ты переделал до сих пор.

Поднялся сильный ветер, а я тем временем ходил то в дом, то на двор. Нога у меня не болела, но в ней по-прежнему не хватало здоровенного куска мяса, такого, словно лошадь откусила от репы. Мама тоже бегала взад-вперед, как курица с яйцом, прислушиваясь к реву ветра, а через какое-то время сказала мне:

— Боюсь, моряки дорого заплатят за этот день из-за твоей ноги.

— Но ведь пока все не слишком плохо.

— Даже если так, все равно может быть опасно.

Как ни тревожился я за свою ногу, как ни боялся того, что мне придется ходить на деревянной, судьба «Черного вепря» и всех, кто был на нем, беспокоила меня гораздо сильнее — тем более что тогда был уже канун ноября.

Житель Камня пригласил команду с лодки в свой дом, и с его стороны это было доброе дело. Он предложил им еды, это само собой; выставил всю снедь, какая только нашлась в доме, и, когда с обедом было покончено, позвал нескольких наших пойти вместе с ним искать тюленя. Отправились четверо, и, хотя они осмотрели каждую дыру на острове, им не удалось найти ни единого тюленя.

Пришлось вернуться домой. Диармад поднял крик, что мальчик с больной ногой мог уже умереть. Пастух сказал, что осталась еще одна пещера, только, чтобы туда спуститься, нужна веревка длиною в двадцать саженей[64].

— А в доме есть какая-нибудь веревка? — спросил Диармад.

— Да, сынок, — ответил тот, — и в ней шестьдесят саженей. Такая всегда должна быть здесь, чтобы вынимать овец из трещин в скалах.

— Где веревка? — спросил Диармад. — Мы попробуем, и если у нас ничего не выйдет, тогда придется оставить это дело.

Он забросил веревку на спину и быстро вышел из дома, а вместе с ним все остальные. Капитана спустили вниз на веревке. Под мышкой у него была зажата палка, чтобы убить тюленя, а в зубах — нож. Спускали, пока капитан не оказался у входа в пещеру. Теперь веревку пришлось вытаскивать и спускать вниз еще одного человека ему в помощь. А тот, кто пришел ему на помощь, и был сам житель Камня.

Оба они отнеслись ко мне очень хорошо, и я оставался обязан им всем, что у меня есть, и всем, что когда-либо будет, покуда они были живы до самого дня, пока не оказались в Царствии Небесном среди святых. Они добыли тюленя и забрали его с собой. Добыв его, мужчины сказали, что ни одна открытая лодка не пройдет сейчас домой, в такой шторм. Диармад ответил, что если они поставят паруса, то лодка проскочит на восток так же, как и пришла с востока. «Черный вепрь» выбрался в открытое море и с первого захода в шторм капитан Диармад повернул его на Кяун-Шле, а со второго — направил в родную гавань. капитан не знал отдыха, пока не приладил кусок тюленьего мяса к ране у меня на ноге, и через неделю я был здоров, как ни в чем не бывало.

Однажды в воскресенье пришла лодка из Дун-Хына. В ней была благородная дама. Никто не узнал, кто это, пока она не поднялась прямо к людям на берегу. И что бы вы думали, то была дочка нашей ведьмы, вся напомаженная!

Руки ей не прекратили пожимать до тех пор, пока они у нее едва не отвалились. На ней была богато украшенная шляпа, из которой торчало несколько перьев, золотая цепочка висела снаружи, поверх одежды, так, чтобы все видели. В руке зонтик от солнца, а говорила она с акцентом — что по-ирландски, что по-английски.

С собой она привезла несколько сундуков, набитых самыми разными вещами и, что всего лучше, кошелек золота из Штатов: проведя там больше семи лет, она оказалась достаточно хитроумной, чтобы это все накопить.

Никто, разумеется, не знал, кто этот чистопородный жеребенок. Несмотря на все шикарные тряпки, под ними по-прежнему не скрывалось ничего, кроме скелета. Особенной фигуры у нее и раньше не видали, а после семи лет в стране пота и крови выглядела она еще отвратительней прежнего. Многие пошли проводить приезжую в ее старую хибарку, но у той было с собой множество бутылок виски, и поскольку провожали ее по большей части пожилые женщины, то совсем скоро понеслись старые песни ирландского Юга и здравицы в честь той, что приехала к ним с подарками. Так провели они целый день без крошки съестного, потому что, закончив петь, каждая женщина пробовала немного пива[65], и все начиналось сызнова.

Так оно продолжалось, пока не подошел Инид[66], и едва только праздник закончился, история про янки появилась в газетах. Это, разумеется, была работа Томаса Лысого, говоруна, который знал все о звездах и о наших родных местах. Поскольку старая ведьма старалась свести меня со своей дочкой, еще когда мы были маленькими, теперь мне пришло в голову, что, возможно, она опять начнет ту же песню, а сейчас в этом не было бы ничего удивительного. Редкое дело: богатая женщина и все прочее — таких женщин было очень немного в те времена.

Вскоре наша седая соседка, ее мать, принялась нашептывать моей матери, чтоб дать ей понять, сколько золота у ее дочери Майре и что ей бы, конечно, лучше переехать на Большую землю и купить там надел:

— Но я бы хотела, чтоб она была рядом, и ее отец тоже этого хотел бы. И если вы сами не против, никто ее от вашей семьи не отваживает, — сказала она.

— Ох, тут ведь дело вот в чем, — сказала ей мама. — Наш-то мальчик очень молод, и, пожалуй, без толку советовать ему такие вещи. И вот еще что, — добавила она. — По-моему, он-то как раз не особо привязан к этим местам. Оно, должно быть, от того, что почти никого из его братьев-сестер тут и не осталось, только он сам и одна его сестра. Наверно, если бы не ради нас, его бы давно уже тут не было.

— Ну, клянусь своей душой, — сказала соседка, — он ошибается; очень может быть, что ему придется прожить там порядочно времени, прежде чем ему встретится такая хорошая девушка.

С началом Инида Тома́с Лысый уехал на большой остров и приобрел там плоский надел бросовой земли: травы на нем было всего на пару коров, ни тени, ни укрытия. Такой уж он был непрактичный, дурачок, без всякой сметки. Он отдал за эту полоску немного денег, потому что за нее и просили мало.

Когда Тома́с наконец все обустроил — вернулся домой и передал приглашение на свадьбу дочери каждому дому в деревне. Соседей из дома напротив седая ведьма тоже не забыла, так что я поехал туда, как и все остальные.

В те времена на каждой свадьбе был великий праздник и веселье, не так, как сейчас. Там было все, что только можно представить из еды и закусок, и огромная толпа, чтобы все это съесть. Восемь бочек темного пива выставили, и к утру даже на донышке ни в одной из них не осталось ни капли. Когда гулянье наконец закончилось, все мы поехали домой.

Но когда мы прибыли в гавань Дун-Хына, даже черные[67] не могли ее покинуть: приливная волна затопила все до зеленой травы, каждый грот и пролив. Пришлось нам оставаться там и в этот день, и на следующий, и послезавтра, и послепослезавтра; а всего провести там двадцать один день — будьте любезны, — так что даже самый последний день похвалить было нечем. Вряд ли кто из гостей вспомнит ту свадьбу добрым словом: уж так все намучились. Дочь старой ведьмы осела там надолго. У нее было четверо детей. Все они до сих пор живы, и ее избранник тоже.

Когда мы приехали домой, на Острове набралось полно обломков кораблекрушений. Белый пляж был завален красными бревнами, белыми бревнами, широкими белыми досками, обломками кораблей и всем понемногу, что только может принести с кораблей, потерпевших крушение: стул, табурет, яблоки — все что угодно. Лодка, в которой был мой отец, выловила двенадцать бревен. У остальных вышло где побольше, где поменьше. Лодка, в которой был я сам, по пути с Большой земли наткнулась в проливе на превосходное бревно. Чтобы его тащить, нам пришлось задействовать канат для крепления паруса, потому что больше на лодке веревок не нашлось. После того как его притащили на пляж, мы снова вышли в море и наткнулись еще на два бревна, очень близко друг от друга. Одно из них было восьмидесяти футов в длину и соответствующей ширины. Люди сказали, что это лучшее бревно из всех, какие кто-либо в силах припомнить.

Мы всё еще оставались без еды — с тех самых пор, как съели несколько мелких картошечек в Дун-Хыне этим утром. К тому времени как опустилась ночная тьма, всего мы спасли из моря восемь бревен. Но это было неприбыльное занятие. Всего тридцать шиллингов мы получили даже за самое большое. Во время Великой войны[68] то же самое бревно ушло бы за двадцать фунтов.

В тот год на Остров приехал господин, который устраивал самые разные развлечения. У него были всевозможные напитки и еда: холодная, горячая, вареная. Было восемь галлонов спирта и любые прочие напитки.

Я не знаю, кто тогда запел первую песню, потому что все стыдились, пока не увидали здоровый стакан спирта, который дали одной женщине, и она сразу начала петь. С этой минуты уже никого не надо было понукать, даже того, кто семь лет до этого не пел ни одной песни, или того, кто просто не умел петь.

В то время был специальный налог на лодки, которые ходили на Бегниш за водорослями: шиллинг с человека — неважно, много или мало они привозили обратно. Большие лодки с командой по восемь человек в сезон лова платили по восемь шиллингов. Это распространялось на перевозку одного груза так же, как и на двадцать.

Следующей весной водорослей, как и любых других удобрений, не хватало. Лодкам из Дун-Хына воли по закону не давали точно так же, как и жителям этого Острова. В один прекрасный день две или три команды из Дун-Хына зашли в гавань. Они до краев заполнили лодки водорослями. Прилив стоял небывало сильный, волна очень высокая, и ветер такой же крепкий, но дул против прилива. Одна лодка задержалась, а волна в это время стала прибывать. Вода хлынула в лодку и опрокинула ее.

Трое выжили, а двое погибли; сама лодка и водоросли пошли на дно. И с тех пор, сколько после этого времени ни прошло, не думаю, чтоб хотя бы одна лодка ходила на Бегниш за водорослями, и никакого налога с тех пор тоже не платили. Вот какие несчастья случались с нами время от времени, включая подати и прочие невзгоды, которые сваливаются беднякам на голову.

Какое-то время к нам приходил учитель танцев и целый месяц давал уроки, по восемь шиллингов с человека. Место, где он обустроился, находилось в старом монастыре, — там, где прежде, во время Великого голода, размещалась школа. Там был пол из досок, от которого исходили страшный шум и треск, в чем и состояла лучшая часть урока — по крайней мере поначалу.

В первый день те, кому по карману заплатить за урок, должны были записать свои имена. Вскоре же в школу стали захаживать и случайные люди, которые вовсе не были учениками. Но мастер стал учить всех, кто являлся, потому что он был человек очень добрый и не хотел никого выгонять с вечеринки, хотя дела у него шли не очень.

Мои четыре шиллинга уже были у него в кармане, и немного погодя я скумекал, что эти деньги того стоили. Это все потому, что дом, где он остановился, был рядом с тем, где я жил, и он давал мне кое-какие уроки всякий раз, как я к нему заходил. Совсем скоро я стал чудесным танцором.

Впрочем, очень быстро толпа заплативших за уроки стала не пускать всех остальных учиться, и школа распалась. Это все та же зависть, что по-прежнему раздирает нашу страну и, думаю, еще долго будет ей угрожать.

После того как на следующий Инид благородный господин покинул Остров, из Дун-Хына пришли вести о сватовстве Короля. У него еще не было титула Короля в то время.

Надули его не очень сильно: он получил несколько коров и в придачу тощую девицу, фигура у ней не очень-то, хотя сам он в то время уже был красавец.

На свадьбе, разумеется, получились праздник и веселье, и люди из Дун-Хына сумели уничтожить порядочно и еды, и напитков. Когда собрались домой, в гавани Бласкета у них перевернулась лодка. В ней было двое. Когда их вытащили, они были едва живы. Женщины, которые их выхаживали, сцеживали грудное молоко и кормили их с ложечки, так что примерно через час оба уже были в полном порядке.

В Дун-Хыне играли четыре других свадьбы в тот же вечер, когда у Короля была свадьба на Бласкете, и народ из Прихода[71] едва не поубивал друг друга. Ничего удивительного, если учесть все пиво, какое они там выпили, и все оскорбления, которые годами наносили друг другу до этого; теперь пришло время что-нибудь доказать на деле. После ссоры, длившейся целую ночь, шестерых из них пришлось отправить в больницу, и не так-то легко им было оттуда выйти, а кое-кто с тех пор так и не поправился: одного ударили бутылкой, другого камнем; еще один — в точности как Оун Рыжий[72] — получил каминными щипцами от хозяйки дома, но Оун-то умер, а этот выжил.

В тот день мне захотелось нарезать торфа, потому что день выдался прекрасный, а сухого старого торфа у нас осталось как раз немного.

Я выскочил на улицу с ладной новенькой, остро отточенной лопатой. И хотя я, конечно, не был похож ни на кого из легендарных ирландских фениев, у меня имелись свои достоинства, на которые грех жаловаться: я был быстрый, расторопный и умелый.

Отправился по дороге в сторону холма. Дыхание у меня не сбивалось, не было ни судорог в ногах, ни дрожи в руках, ни боли в сердце, а потому я быстро достиг полянки, на которой, как мне думалось, хорошие запасы торфа и еще столько же вокруг. Незачем было идти искать новые кочки, и удалось бы сделать гораздо больше работы.

Поскольку у нас в доме не было никого из молодых, кто мог бы принести мне обед, а остались только двое стариков, я захватил приличный ломоть желтого хлеба из кукурузы грубого помола, который снаружи был весь белый от муки, словно наш дом от известки, пинту молока в бутылке прямо из-под коровы и добрый кусок масла размером с небольшую картошку. И пускай сегодня никто не сочтет такие вещи какой-то особой едой, тогда я был ими очень доволен, потому что рот у меня, полный зубов, был отличной мельницей, способной все это перемолоть, — не то что сегодня, когда многих из них не хватает и мельница закрылась.

Но хотя в тот день я собирался заняться торфом, закончилось все совсем иначе. Часто случается не так, как намечается. (Здесь я как раз имею в виду историю про бурую овцу, но, как говорится, одна беседа влечет за собой другую, и тут, без сомнения, так и есть.)

Вскоре я принялся за работу и был еще полон сил, когда передо мной внезапно возник поэт Шон О’Дунхле с лопатой подмышкой — он собирался нарезать себе немного торфу. Подтянулось и порядочно других, чтобы поработать на болотце, потому как день стоял замечательный, а старого сухого торфа оставалось немного, его уже почти весь сожгли.

Не думаю, чтобы хоть один поэт прославился каким-нибудь трудом, кроме написания стихов. Вот и с Шоном было то же самое. Я знаю, о чем говорю, потому что всякий раз, когда я пытался сочинять стихи — что, в общем, делал довольно часто, — на болоте или в поле становился совершенно бесполезен.

— Ну, — сказал мне поэт, — это ведь и вправду отличная работа — резать торф в такой жаркий день.

И сам сел на кочку.

— Посиди немного, — сказал он. — День долгий, и к вечеру будет прохладно.

Такая речь мне не очень понравилась, но я постыдился не сесть в его обществе. И вот еще что: я подумал, что, если поэт будет мной недоволен, он запросто может высмеять меня в стихах. Это, конечно, было бы не очень здорово, особенно в то время — тогда я был молод и только начинал жизнь. Сел рядом с ним, и у него явно было ко мне какое-то дело.

— Ну вот, — сказал поэт. — Первая поэма, какую я написал, — ты ее, наверно, не знаешь — называлась «Бурая овца». Самая первая, что я вообще написал, — добавил он. — И у меня на это была веская причина: несправедливый поступок по отношению ко мне.

И, представь себе, он начал цитировать ту поэму дословно, растянувшись на спине, положив голову на поросшую вереском мягкую кочку. Жар яркого солнца бил с чистого голубого неба над нами, согревая поэта с головы до пят.

Я расхвалил поэму до самых небес, хотя она меня кое-чем смущала, а именно — тем, что я наметил себе на то утро важное дело, которое, казалось, должен был сделать, но вместо этого слушал бормотание поэта.

— Песня будет утеряна, — сказал он, — если ты ее не запишешь. У тебя в кармане найдется карандаш или клочок бумаги?

Правду говорят, что тот, кому не повезло с самого утра, — сжалься над ним, Господи! — не сможет, грешный, совершить многого и за целый день. То же самое можно сказать и про бедного Томаса, который не загрузил старого осла двумя корзинами торфа и не доделал ничего из большой работы, какую задумал на весь день, когда за нее брался. И день этот был для меня одним из первых, когда я почувствовал, как жизнь поворачивается против меня, а с тех пор на каждый день, что складывался в мою пользу, выпадало пять дней против меня.

Так вот, конечно, не ради поэта я достал карандаш и бумагу, что были у меня в кармане, а из страха, что он направит на меня свой острый язык. И вот я принялся записывать все, что слетало с его уст. Записывал я не на этом — ирландском — языке, поскольку писать на нем тогда был недостаточно обучен, а по-английски чуть-чуть мог. Такая работа не доставляла мне ни малейшего удовольствия — что неудивительно, если человек запланировал на утро основательно поработать, а теперь должен отложить эту работу в сторону ради какого-то бессмысленного занятия.

Когда поэт говорил, его рот кривился, с трудом выпуская слова, и можно было поклясться, что он был как Мурхад Седой, когда тот явился перед Кормаком О’Конналлом[73]. Я записал, как смог, все, что сумел запомнить из песни, и вот что скажу: если от меня ускользало какое-то слово, то главный советчик был под боком и рвался разъяснить все, сколько бы ни понадобилось мне времени, пусть даже целая ватага пахарей околачивалась бы без дела, ожидаючи его.

К тому времени как мы оба закончили, солнце скрылось за холмом, а я, бедняга Томас, уже почти лишился рассудка. После того как поэт простился со мной, первое, что я сделал, — пошел к той кочке, за которой был спрятан мой обед, но обед этот уже никуда не годился. Зачерствевший кусок желтого хлеба не смогла бы прожевать и лошадь, а молоко в бутылке затвердело как камень.

Несмотря ни на что, мне было очень жаль поэта, когда он рассказал мне, при каких обстоятельствах он нашел овцу и сколько неприятностей пережил, пытаясь ее отыскать. Он трудился поденщиком, очень далеко, в графстве Лимерик, и заработок у него был очень скудный — считай, подаяние. Однажды в те годы по дороге домой он забрел на ярмарку в Дангян-И-Хуше. Среди всего прочего там продавали овцу. Наш бедняга купил эту прекрасную овцу, и все, что он за нее отдал, было заработано потом и кровью. Он забрал ее домой, и в кармане у него после этого осталось уже совсем немного. Никакой другой овцы, кроме этой, у него не было, и он к ней очень привязался.

У поэта овца жила совсем недолго — вскорости ее увели. И хотя до него дошли вести, что от нее остались рожки да ножки, он сперва не поверил этой истории и написал в своей песне: «Я был в недоуменье, не мог поверить я…» Поскольку за ней присматривали его родичи, он был уверен, что ни друг, ни враг не осмелится вот так вот взять и забить его овцу, но как раз это он и обнаружил.

Пожалуй, я черкну здесь две или три строфы из тех, что сочинил поэт. Прошло очень много времени с тех пор, как я их записал, и думаю, свежо будет перечитать их снова. Сколько бы тревог ни доставила овца поэту, меня все равно сильно взволновала эта история, хотя в то время меня еще не было на свете.

Это первые строфы, которые поэт сочинил в своей жизни, и для того была веская причина. Потом он придумал и создал множество других, но ни одно стихотворение не впечатлило меня так, как это. Я готов был отдать весь торф, нарезанный за три месяца, за один день, когда поэт вложил мне в уши эту песню.

Раз поэт не позволил мне доделать огромную работу, какую я замыслил, и мне не удалось нарезать ни единого пласта торфа, я решил заняться этим в другой день. В этот раз не взял с собой никакого обеда, потому что мама сказала, что пришлет мне какую-нибудь девчонку, та принесет немного горячей еды.

Так и вышло. Я вприпрыжку побежал вверх по холму и наткнулся еще на двоих, которым приспела охота заняться тем же. Пока мы шли на гору, один из них случайно оглянулся и увидел косяк рыбы внизу, под нами, прямо около берега.

— Вот черт, — сказал он. — Посмотрите, сколько там кишит рыбы.

Мы бегом ринулись домой, спустили лодку на воду, забросили в нее сети и не знали отдыха, покуда не доплыли до места, где был косяк. А рыба по-прежнему была у поверхности воды, как и раньше, когда мы ее приметили. Забросили мы невод и некоторое время окружали косяк. Лодку наполнили рыбой до краев, а в сетях по-прежнему оставалось достаточно, чтобы заполнить еще одну. Нам надо было послать человека обратно на Остров, чтобы привести еще одну лодку и переправить наш улов на берег. Именно меня выбрали, чтобы я быстро сбегал домой и позвал команду еще с одной лодкой. И когда это говорю, я не просто так хвалю себя, потому что в то время нелегко было найти кого-либо, кто сравнился бы со мной в беге вверх по холму.

Когда я добежал до дома, мужчин там почти что не нашлось: всяк был занят своим делом.

На Бласкете в этот год, кроме одной большой лодки с неводом, все остальные были маленькие. Мне пришлось привести одну из них в порядок, и двое стариков вместе со мной сели в лодку — за команду. Ну, мы справились с этим делом, потому что погода стояла очень хорошая. Доплыв до лодки с сетью, мы нагрузили в маленькую лодку столько рыбы, сколько она смогла забрать. Но все равно сеть не пустела, а вторая лодка была уже полна рыбы. Становилось довольно трудно, потому что у нас уже не хватало людей, чтобы привести еще одну лодку.

Мы придумали такой план: каждый раз отводить заполненную рыбой маленькую лодку домой, выгружать из нее улов, а потом опять возвращаться обратно. Так и сделали. В нее закинули четыре весла, а один человек сел на руль. Вскоре она уже вернулась. Ее снова подвели под невод и заполнили до краев. Потом уже обе лодки отплыли домой, загруженные по планширь. Это была весенняя скумбрия, каждая длиной с твою руку. Старики говорили, что до сих пор еще никогда не видали такой кучи рыбы в одном неводе.

Следом началась настоящая морока: нужно было перемыть и засолить все это, потому что никакого торга свежей рыбы в это время не было, соли имелось совсем немного, а скумбрии в проливе выловили восемь тысяч, и вся рыба необработанная. Мы были порядком измотаны после целого дня подобной ловли и, уж не извольте беспокоиться, спали всю ночь очень хорошо.

С утра пораньше кто-то замолотил в дверь. Моя мать, открыв, очень удивилась. На пороге стоял ведьмин сын, который звал людей привести священника для его матери: она была очень плоха с прошлой полуночи. Мама разбудила меня, когда я еще крепко спал. Я вскочил. В моем случае о том, чтобы не искать ей священника, не могло быть и речи. Я быстро оделся, пока мама грела миску молока, залпом выпил его, заел большим куском хлеба и выбежал из дверей.

До причала я сумел добежать одним из первых, но мужчины постепенно подходили один за другим, пока наконец мы все не собрались. Стояло прекрасное прохладное утро, было еще темно. Мы сразу отправились в путь и без всяких остановок достигли Дун-Хына, сын захворавшей отправился в Балиферитер за священником, а с ним еще один малец.

День уже клонился к закату, а от них по-прежнему не было ни слуху ни духу. Наконец совсем поздно появился священник, но он и слыхом не слыхивал о тех двоих, что искали его все это время. Мы спустили лодку на воду, забрали священника и вышли в море на Бласкет.

Мы находились совсем недалеко от суши, когда вдруг опустился такой туман, что стало трудно даже попасть пальцем себе в глаз. Хотя гребли мы уже довольно долго, по-прежнему не было видно ни земли, ни домов. Мы так долго работали веслами, что начали уставать. Тут уже поняли, что заблудились и нет никакого толку надрываться впустую. Остановились совсем. Священник спросил нас, почему мы бросили грести. Мы сказали ему, что должны были, потому что давно доплыли бы до земли, кабы не сбились с пути. Священник принялся читать из церковной книги, и в эту самую минуту один мужик из команды разглядел скалу или утес, и мы поплыли в ту сторону, но, увы, отклонились от курса на три мили.

В общем, появился какой-то просвет, так что мы сумели достичь гавани, хотя уже вечерело.

Вскоре священник снова присоединился к нам, и когда мы продолжили путь, час был уже поздний. Кто-то из команды глянул вверх — и, представь себе, увидел у пристани двоих парней. У них лилась кровь — пьяные, они то и дело падали и расшибались. Но что было самое важное, один из них как раз и был тот, чья мать лежала при смерти, — сын ведьмы. Так мы добрались до дома и отдыхали в тот день ничуть не больше, чем когда выловили кучу рыбы.

Вот как тает понемногу человеческая жизнь, и большая часть ее проходит без малейшей пользы. Я провел целую неделю, совсем не нарезав торфа, хотя с самого начала решил этим заняться; но, по крайней мере, наловил изрядно рыбы.

Старая ведьма прожила после этого еще несколько дней. А потому появилась другая работа: поехать в город и привезти оттуда все необходимое — для поминок. Обычно члены семьи зовут священника и сами все нужное для поминок привозят. Но с той поры ничто не обходилось без моего участия, потому что сын ее все время торчал у нас в дверях и просил помощи. Ему это было несложно, двери-то наши были рядом, и разделяло их лишь несколько ярдов, а я, разумеется, не отказывал ему ни в чем. Таков был конец седой женщины из дома напротив, и могу заверить: пока она была жива, я никогда не чувствовал себя бедняком, а если и чувствовал, то уж точно не из-за нее.

Мы отправились в путь в большой лодке с неводом, нас было восемь человек, четыре весла — по двое на каждое из трех весел, один человек еще на одном весле, и один на руле. Мы приплыли в Дун-Хын, взяли там лошадь и отправились в дорогу. Трое в повозке — двое с Острова, хозяин лошади, а с ними еще женщина: есть такой старый обычай, чтобы на каждых поминках была женщина. Всю дорогу я не разговаривал — из уважения к сыну покойной — и думал, что лошадь никогда не доберется куда нам надо, но нет, дотянула.

По ведьме справили хорошие поминки — не хуже любых других. Каждому полагалось по пинте темного пива и по рюмке спиртного. День, когда ее хоронили, выдался очень погожим, но их семейное место упокоения было довольно далеко отсюда, у церкви в Фюнтра. В этом приходе имелась таверна, и в обычае у тех, кто хоронил, было выпить за упокой души. Большинство из нас в тот день отправились туда тоже. Те, кто не пошел, собрались домой. Когда мы вернулись, было уже довольно поздно. Прочие остались в Приходе до следующего дня и воротились домой около полудня.

В общем, все, что следовало, мы сделали, но, как говорится, мертвый живого не кормит, и всем нам приходилось решать, чем необходимо заняться срочно. Приближалось время резать торф, а потому всякий, как только был готов, отправлялся в холмы. Моя собственная лопата из болота не вылезала вообще. Мне все равно было, что происходит вокруг, лишь бы нарезать торфа, пока сухая погода не наступила. Вот я и не успокаивался, если черенок лопаты в кулаке не сжимал.

Мне прекрасно работалось бо́льшую часть дня, и я переделал уже изрядно, когда мимо меня прошли молодые женщины с Острова, гнавшие домой коров.

Подойдя ко мне, одна из них взялась дергать меня за ухо, вторая — вырывать лопату из рук, а две другие ждали случая опрокинуть меня спиной в болото, чтобы надо мной посмеяться. Если одна не собиралась надо мной потешаться, так другая уж наверняка замышляла. Да и пусть бы — я понимал, что в этот день уже нарезал сколько надо торфа, когда увидал копну волос первой из тех девиц. Как и большинство молодых женщин в те времена, они были порядком диковаты в обхождении. Я немного встревожился из-за них, и они уж точно заставили меня прекратить работу. Ничего удивительного: шесть молодых девок, готовых показать себя, пышущих жаром и силой, что бы они ни ели и ни пили. Но ведь печь хорошо, когда мука есть, вот и с ними было так же. Дородные, крепкие, здоровые и ловкие, как рыба в море, которой все равно, что там на обед, — вот и этим было все равно. Хотя они меня порядком подзадержали, я ничуть не разозлился и не обиделся. Правда. Было бы даже странно, если б оно было иначе. Их захватила страсть молодости, и, разумеется, я тоже был вправе ее ощутить. Уж точно много было молодых людей вроде меня, которые предпочли бы резвиться с такими девицами, чем собрать весь торф в горах. Больше всего я опасался, как бы эти шестеро не собрались вместе, чтобы снять с меня штаны, но никому из них не пришло на ум такое сделать.

Через несколько дней после этого, то есть в день, когда я намеревался закончить работу перед Новым годом, мне, представь себе, попалась на пути та же самая стайка молодых женщин. Они гнали домой коров и опять замышляли свои обычные проделки. И, разумеется, обнаружили меня. Побежали ко мне, швыряя в меня чем попало и отпуская самые разные шутки. Раз я уже закончил резать торф, то сказал себе, что проведу остаток дня, веселясь с ними. Среди этих шестерых не было ни одной, кто не пошел бы со мной с удовольствием, если бы я только подмигнул. Но если я кого и примечал в это время, то среди этих ее точно не было. Я решил не упустить ни одной возможности хорошенько потешиться с ними, чем, собственно, и занялся.

В конце концов нарядные женские тряпки истрепались так, что вряд ли уже хоть чего-нибудь стоили, и, как ни устал, я теперь совершенно взбодрился, потому что эти шестеро бросались друг на друга, опрокидывались задом кверху и сразу же вскакивали, и очень часто при этом становились видны такие части их тела, которые солнце никогда еще не освещало прежде.

Долго я помнил тот вечер — и помню его до сих пор. Мудрец сказал: «Женщины — это такая материя, рядом с которой мужчине лучше не находиться». Со мной все было именно так, потому что с тех самых пор они отвлекали меня от любых моих занятий.

Когда я вернулся домой, Томас Лысый был уже на последнем издыхании и ему понадобился священник. К исходу ночи раздался стук в дверь. Мама позвала меня и сказала, что Падинь зовет меня пойти поискать священника для его отца, который уже едва дышал. Не дело было теперь оставаться безучастным, раз уж я привел священника для его матери. И к тому же я понял, что есть на земле люди, которым вечно любой ветер навстречу. Конечно, были люди, более близкие Томасу Лысому, чем я, чтобы пойти и разбудить их среди ночи, но его сын пришел к нам.

Я немного перекусил и выскочил за дверь. Пади и священник обернулись быстро, и их путешествие было недолгим. На следующий день Томас умер. Теперь предстояло другое путешествие — на поминки и еще одно — хоронить его.

Вот так я провел целый месяц — с того дня, как мы перевозили свиней с западного острова, и до того, как похоронили Томаса Лысого у храма в Фюнтра.

Пади собирался переселиться в другой маленький домик, вверх по холму, и так и сделал. Напротив нашего дома теперь стояла брошенная развалюха. Пади женился на ладной крепкой женщине. Жена у него была такая, что можно было подумать, будто она с колыбели росла где-то в восточных краях.

Потом наступило начало декабря. К тому времени всякая ловля закончилась, и островитяне принялись удобрять землю. С раннего утра до позднего вечера, от темна до темна, мы собирали вилами водоросли. Этим мы все вместе занимались каждый год до первого февраля, Дня святой Бригиты[84].

В те времена у островитян в обычае было отправляться на Рождество в город пораньше. Я сгреб большую кучу водорослей на краю пляжа и хотел перетащить ее на своем добром ослике, поскольку день был сухой и ветреный. Оглянувшись, я увидел мальчонку, который шел в мою сторону. Я догадался, что у него ко мне какое-то дело, и в самом деле так оно и было.

— Ты чего здесь бродишь, малец? — сказал я ему.

— Твоя мать послала тебя найти и узнать, не поедешь ли ты в Дангян, потому как вся округа туда собралась.

Я поблагодарил его и сказал, что тоже поеду.

— Передай, пожалуйста, матери, чтоб приготовила мне одежду, и я тебе дам конфет.

Мальчишка со всех ног бросился туда, откуда прибежал. Я собрался в путь следом за ним без особой спешки, потому что разные мысли роились у меня в голове. С одной стороны, удобрений по полю я так и не разбросал. С другой стороны, раз уж весь Остров собирался на праздник пополнять запасы, я подумал, что мне было бы проще отправиться в путь сейчас, вместе со всеми, чем после ехать в одиночестве, на свой страх и риск.

Придя домой, я очень обрадовался, увидев, что старик запряг осла.

— А водоросли где? — спросил он.

— В Большой лощине, — ответил я.

Собравшись, я отправился в путь. Все мужчины, что только были на Острове, столпились на причале в кобеднишней одежде. У кого с собой была пара овец, у кого несколько корзин рыбы, у кого тюк шерсти. Все рассаживались по лодкам, и лодки эти отправлялись в сторону гавани в заливе Дангян.

На лодке в Дангян плыли трое моих дядьев и Пади Шемас, муж моей сестры Кать. Хотя все они были моими давними друзьями, мне не очень хотелось ехать в их компании. Пади с меня один раз уже хватило, а с дядей Диармадом мы вместе перевозили свиней совсем недавно. Я стоял на причале, когда ко мне подошел Диармад, который нес к воде корзинку с рыбой.

— Ты в Дангян едешь? — спросил он меня.

— Да вот подумываю, — сказал я.

— Почему бы тебе тогда не собраться, — заметил он. — Повезешь с собой рыбу или еще что-нибудь?

— Я могу взять с собой штук пятьдесят сайды, но подбирать ее сейчас времени нет. Вы меня, что ли, все ждете?

— Вали-ка ты отсюда по-быстрому, мой хороший, и собери рыбу. А лодка тебя подождет.

Как я уже сказал, Диармад был лучше всех прочих, остальные для меня были ни богу свечка ни черту кочерга, хотя многие из тех, кто ехал, тоже приходились мне родственниками. Я быстро слетал домой и подготовил рыбу. У меня было две веревки, один парень добавил мне еще веревку, и я собрал связки за полчаса. Как только я приготовился, лодка собралась отплывать.

— Мария, матерь Божья, — сказал Диармад, — а ты и правда не задержался.

Рыбу погрузили в лодку, и мы отбыли к Дангян-И-Хуше.

В те времена на берегу всегда находились женщины, которых называли лоточницами. Работа их состояла в том, чтобы покупать и продавать рыбу, с этого ремесла они и жили. Когда рыбу выгрузили из лодки и вытащили на берег, женщины подбежали ко мне и вскоре договорились скупить у меня всё по пятьдесят шиллингов за связку.

— Дева Мария! — воскликнул Диармад. — Еще немного, и ты должен будешь проставиться этим женщинам.

— Да, парень, — сказала бойкая женщина, которая была с нами, — и тебе тоже выставят. Так что я с тобой иду.

Поскольку Диармад любил пропустить стаканчик, он отправился со мной в тот же дом, что и раньше. Женщины выплатили мне всё до пенни, и, пересчитав деньги, я спросил их, что они будут.

— А сначала мы вам нальем, — снова сказала та же женщина.

Так оно и случилось. Она заказала выпивку и сразу же за нее расплатилась. Второй раз, конечно же, выпивка причиталась с меня — как с человека, который только что заработал деньги, а третий был с Диармада, потому что они купили рыбу еще и у него.

Я выпил уже три порции, и Диармад тоже. Поведение у него всегда было немного чудное, так что можно было подумать, будто он пьет уже три месяца.

Потом мы пошли к пирсу, потому что лодка у нас была еще не привязана. Едва мы успели туда дойти, как меня позвал мой дядя Томас — сходить с ним за компанию, потому что ему еще надо было продать двух овец.

— Я пойду, — сказал я.

— Дева Мария, — сказал Диармад, — вы бы лучше лодку привязали. День уже заканчивается, а пока вы опять будете скакать туда-сюда, лодку может уже унести в море.

— Душа твоя грешная, прости, Господи, — сказал Томас. — Уж ты-то все свои дела поделал и только потом за лодку взялся тревожиться. Хочешь — держи ее, хочешь — отпускай! Мерзавец ты! — добавил Томас.

Я уже писал раньше, что с тех самых пор, как поэт своими песнями помешал мне резать торф и на меня внезапно набросились молодые девицы, любой ветер дул против меня. Я был прав. Как только один дядя обозвал при мне другого мерзавцем, я уже хорошо знал, что этот день для меня праздником не станет, и времени на себя у меня не будет тоже, тем более если тот, кто никогда не отличался благоразумием и кого обозвали мерзавцем, успел уже принять немножечко пива. Да, я был прав, поскольку Томас немедленно получил коварный удар кулаком по уху.

Этот удар сбил славного героя Томаса с ног, заставил его перелететь через овцу и поверг наземь, на обе лопатки. Но не успел он вскочить на ноги, как сразу кинулся на Диармада, и если бы не торговки рыбой, которые в то время были вокруг нас, Диармад очутился бы на том свете, а я, без сомнения, вслед за ним.

Я рисковал своей жизнью ради Диармада, чтобы спасти его, как и тогда, в тюленьей пещере; однако, как и в тот раз, я выжил.

Когда битва прекратилась, я первым делом созвал женщин, чтобы налить им еще капельку. Потому что, по-моему, они существовали исключительно на пиве, обходясь без крошки съестного. Диармад пока что отбежал кое-куда — вот и славно. Женщины дергали меня за одежду, предлагая выпить с ними. Но мне не хотелось больше пить за их счет в тот день. Было у меня и еще одно основание: я знал, что вся эта заварушка с моими родственниками так просто не кончится. А у нас не было никакого права ходить на голове, как безумцы, особенно во время священного праздника, в честь которого и отправились мы в путешествие.

С такими мыслями я покинул паб и, представь себе, присмотревшись, увидел в глубине улицы Томаса с двумя долговязыми молодыми мясниками, которые пытались отобрать у него овцу, всучив за нее столько, сколько им самим было нужно. Я ускорил шаг и, поравнявшись с дядей, заметил, что он уже всех цветов радуги. Выходки мясников меня порядком задели. Оба разбойника вообще не были со мной знакомы и даже не знали, из этих ли я краев. На овце была свежая веревка, которая врезалась дяде в руку, когда он пытался не позволить тем двоим ее увести.

Мясники не знали, что такое неудача, покуда не встретились со мной. Они подумали, что я какой-то деревенский олух и, пожалуй, буду на их стороне.

— Отпусти веревку и дай мне, — сказал я дяде. Тот сразу подчинился.

— Заступись за меня и моих овец! Если ты в самом деле такой же здоровый, как с виду, то эти два чертовых заморыша тебе нипочем!

Кажется, никогда еще в этой жизни я не был так зол, как в ту минуту.

Томас со всей силы ударил ногой, а малый отпрыгнул в сторону. Удар угодил по одной из овец и вышиб из нее дух.

У меня в кармане был нож. Я подскочил и пустил ей кровь. Дядя был не слишком доволен, ни теперь, ни в целом: одну овцу он так и не продал, а другая погибла. Мало того, шиллинг для моего дяди значил столько же, сколько для этих двух ребят — фунт. Но когда их отец узнал, что они натворили, он щедро заплатил ему за мертвую овцу столько же, сколько за живую.

Я оставил дядю и покупателя овец и отправился вдоль по Большой улице, где встретил двоих, которые шли по своим делам. С делами им надо было управиться очень быстро, поскольку они торопились попасть домой, пока погода хорошая.

Я еще не видался ни с Лиамом, ни с Пади Шемасом, мужем моей сестры Кать. Лиам встретился мне в пивной, в пабе Мориса Белого. Он был нашим закадычным другом. Лиам продал свои два тюка шерсти и основательно напился.

— Заходи, попробуй капельку вот этого вот, — сказал он мне.

Он хлебал темное пиво, как корова пьет воду.

— Дайте стакан этого крепкого вот ему. Похоже, ему не нравится это чертово темное.

Хозяин паба исполнил все в точности. Вокруг Лиама сидели еще пятеро, они пили и беседовали. Я услышал, как кто-то еще говорит снаружи, и подошел поближе к двери посмотреть, что там такое. Представь себе, я увидел двух полицейских и с ними человека, которого они вели в каталажку. Присмотревшись получше, я увидел, что это Пади Шемас собственной персоной. Я вернулся внутрь и рассказал всю историю нашему другу, владельцу лавки.

— Его не выпустят ни в какую до десяти часов вечера, — сказал он.

Шутки в сторону, честное слово, я едва не спятил, когда услышал такие речи: команда нашей лодки к тому времени была пьяна в стельку и неизвестно где; команда другой лодки была готова отплывать домой, и вечер для путешествия стоял замечательный.

Я благодарен Богу и сегодня, как и в тот день, за то, что не вытворил того, что собрался, а именно: сесть и напиться. Мне подумалось, что, поступи я сам подобным образом, непременно стал бы относиться к жизни так же безалаберно, как и остальные. Лодка, что была с нами, ушла домой, а команда моей лодки разбрелась во все стороны. Трое братьев затерялись в пабе. Один человек под арестом. Еще двоих, что были в лодке, я до сих пор не видел за этот день ни разу. Это были муж моей тетки, прозвище его было Керри, а крещеное имя — Патрик О’Карни, и еще один малый из той же семьи, который пошел вместе с ним.

Я отправился на набережную в гавань, как раз когда другая лодка отчаливала, желая городу Дангян-И-Хуше всего доброго. Выпили они крепко, потому что это был канун Рождества, а в такой день спиртное можно было найти в любой лавке. Они простились со мной, и я тоже попрощался с ними. Вечер стоял изумительный, хотя небо на вид было не очень. Когда я ушел с набережной, передо мной возник сам Керри, который нес на спине большой тюк чесаной шерсти.

— Откуда ты взял эту шерсть? — спросил я.

— С мельницы О’Туаргина к востоку отсюда, — сказал он.

— А другая лодка ушла домой, — сообщил я ему.

— Ушла, значит, да? Ну, раз ушла, то домой они не доберутся по такой погоде, — сказал Керри. — Ты, наверное, уже собрал все вещи.

— Ничего я не собрал. Я даже на шесть пенсов ничего не купил.

— Так еще достаточно времени, — сказал он. — Еще уйма времени до десяти часов.

— По правде сказать, нет у тебя никакой совести, да и у всех остальных тоже. Вторая-то лодка ушла домой, а мы здесь, и, наверно, еще неделя пройдет, прежде чем мы сможем отсюда уехать.

— Мы будем дома не позже остальных. Зайдем-ка сюда, выпьем по капельке. Соберем всех вместе, и они у нас будут готовы к отплытию завтра после первой же мессы, — сказал Керри.

Услыхав такие речи, я внезапно изменил свои намерения. Причина была такая: все, что я услышал от этого человека, звучало разумно, а остальные члены команды несли совершенную чушь безо всякой пользы и сами в это время были как полоумные.

Мы вошли в лавку, он быстро выпил одну порцию. Рядом с ним оказался еще какой-то парень, мы купили там кое-что все трое, и когда покончили с этим, хозяин налил нам за счет заведения. Затем мы собрались идти дальше, но тут перед нами возник не кто иной, как наш сиделец, Пади Шемас.

— Доброго дня, — сказал он.

Керри ответил на его приветствие. Речь у Пади по-прежнему была невнятная. Это Морис Белый освободил его из-под ареста.

Троих других бродяг я еще так и не видел. Поэтому оставил этих троих на месте и, не теряя времени, добрался до дома нашего доброго друга, то есть до паба Мориса Белого, где наши любили сидеть. Все трое были прямо передо мной и шумели так, что каждый звук, вылетавший из их глоток, мог бы расколоть медный котел. Напились они настолько, что с трудом сумели меня узнать, пока я не заговорил.

— Это ты, что ли? — спросил Диармад Чокнутый.

— Это я, — сказал я ему. — Не полегчало ли тебе, с тех пор как я тебя оставил?

— О да, парень! — сказал он. — Полегчало — это очень важно, когда у тебя полный bladder[85]. А ты днем видел Керри и этого второго малого?

— Видел. И состояние у него не то, что у тебя.

— Господи, дьявол побери его душу, да у него отродясь не бывало такого состояния, как у меня, у этого лодыря! — сказал он.

— А что, команда с другой лодки уже собралась? — спросил Томас.

— Собралась? Да они уже скоро будут на полпути к дому, — ответил я.

Услышав эти слова, Диармад высунул голову в дверь, посмотрел наверх с минуту — на небо, на звезды — и снова вернулся.

— Мария, матерь Божья! Послушай, юноша, — сказал он мне, — эта лодка никогда не доберется до гавани, потому что там, наверху, в небе, творится Бог знает что.

Услыхав одно и то же мнение от двух разных людей, которых считал знатоками моря, то есть от Керри и Диармада, я вышел из дома, где они сидели, и направился в сторону лавок, где хотел потратить крону или полкроны[86]. Во время праздников владельцы магазинов всегда надеются, что кто-нибудь оставит у них шиллинг-другой. Я ходил по всем лавкам, пока не нашел то, что искал.

Да простит меня Бог, но ведь ради этого я и отправился в путешествие. И поскольку утро впереди нас ожидало отменное, я просто пошел гулять и оставил товарищей в компании друг друга. Кроме того, я хорошо знал, что нелегко будет уговорить их хоть на что-нибудь разумное, пока в карманах у них оставались какие бы то ни было деньги.

Покончив с покупками, я зашел в паб, потому что во рту у меня не было ни крошки с тех пор, как я покинул родной дом, — точно так же, как и у всех остальных. Когда приготовили еду, я немного поел, и к тому времени уже почти наступила ночь. Я снова вышел на улицу, когда зажигали огни, и отправился в паб нашего приятеля, где все прочие друзья уже сидели вместе: все трое моих дядьев, Пади Шемас, Керри и еще один парень. При каждом был маленький белый мешочек. Морис Белый, владелец лавки, раздевшись по пояс, взвешивал чай, сахар и все прочее, чего им хотелось. Мешки наполнили: стоун муки или полтора и два стоуна — для главного. В те дни запасы было делать непросто, поэтому они уверились, что запаслись всем, чем нужно, пока были в городе. Потом хозяин магазина сказал, что скоро будет Новый год, и спросил, чего бы они пожелали. Каждый выбрал себе напиток по вкусу, и, поскольку это было последнее жилище, которое они посещали в ту ночь, каждый из них огласил тост за дом, а потом все разошлись на ночлег.

Один из нас немного перекусил, двое других есть не стали. Керри и еще один парень разместились в одной кровати со мной, но не успели мы лечь отдохнуть, как внезапно ночью обрушился проливной дождь и ветер.

— Ты слышишь это, мой славный мальчик? — сказал мне Керри. — Как ты думаешь, далеко ли сейчас лодка? — спросил он.

— Возле гавани Фюнтра, — ответил я.

— Ну, если только они добрались до нее, тогда им жаловаться не на что.

Ночной шторм все крепчал, и хотя я никому из них не показывал виду, меня охватил ужас при мысли о судьбе ушедшей лодки. Чему удивляться, ведь у меня в ней были еще родичи. Да что там, даже если бы у меня там не было родственников, разве не часто тревожимся мы за судьбу добрых соседей?

Прошло совсем немного времени, и дом начал сотрясаться от шума и грохота бури, так что никому из нас троих не удалось вздремнуть, пока на востоке не рассвело. И вместе со светом ясного дня наступила передышка, ветер задул в сторону островов, то есть в правильном направлении по курсу, и он мог бы нести нас от набережной Дангяна до гавани на Бласкете. Я вскочил с кровати и выбежал на улицу. Посмотрел на все четыре стороны — небо прояснело и успокоилось после прошедшего шторма. Между тем пьяницы на постоялом дворе даже не заметили штормовой ночи — точно так же, как до сих пор не поняли, что приходит день.

Я снова забежал внутрь и прыгнул в кровать, где еще оставалась половина моей одежды. В спешке я даже забыл встать на колени и возблагодарить Бога за то, что он пронес мимо меня эту грозовую ночь и даровал нам свет благословенного дня.

— Отличный день, — сказал я Керри.

Семья хозяина тем временем просыпалась. Кое-кто собирался на первую мессу. Керри и второй парень спустились первыми, а затем Керри велел мне разбудить остальных, поскольку, раз день такой хороший, надо собираться и готовиться в дорогу домой. Я сказал ему, что, если кто и пойдет их будить, уж точно не я. С меня хватило всего, что я видел вчера, и не хотелось мне провести вдобавок подобным образом и сегодняшний день. И еще — пусть они сами просыпаются когда захотят.

Пока мы с ним так вот беседовали, с лестницы спустился Пади Шемас собственной персоной.

— Здравствуйте, ребята, — сказал он.

— Здравствуй и ты, — сказал хозяин.

Так он ответил.

— Ну как день? — спросил Пади.

— Хороший день, чтобы ехать домой, — сказал хозяин.

Пади снова поднялся наверх, чтоб позвать остальных, и вскоре мы все собрались. Диармад спросил хозяйку, сможет ли она приготовить поесть, пока мы будем на мессе, чтобы «Черный вепрь» поднял паруса, как только мы поедим.

Все отправились на мессу, и едва ее отчитали, мы покончили с едой и вышли из дома. По дороге заглянули к нашему другу. Он снарядил лошадь, чтобы отвезти все, что нужно, в гавань. Мы спустили лодку и погрузили вещи на борт. Как только все было в порядке, лодка развернулась кормой к земле, а носом к морю, паруса взвились вверх, и мы отплыли с попутным ветром. У «Черного вепря» заняло совсем немного времени достичь гавани Фюнтра. Когда мы проходили гавань, один моряк посмотрел в сторону земли.

— Впереди нас еще одна лодка, — сказал он.

— Куда она идет? — спросил Диармад, который был у руля.

Я присмотрелся и быстро узнал паруса.

— Это лодка, которая вчера вечером вышла из Дангяна, — сказал я.

— В самом деле, похоже, так и есть, — сказал Керри.

Это он ответил мне.

«Черный вепрь» шел с попутным ветром, пока не поравнялся с лодкой — и действительно, это была именно она. Моряки рассказали нам, что с ними случилось и как немного уцелело из их товаров — бульшую часть смыло в море. Если б они не успели достичь гавани до шторма, ни одного из них на этом свете больше никогда бы не видели.

Мы пустили обе лодки вместе под четырьмя парусами. Всю дорогу до Бласкета ветер был благоприятный. В гавани нас ждали все женщины, ребята и малые дети. Подарки и гостинцы разобрали по домам, а историй из большого города у нас хватило на несколько дней.

У меня было пять бутылок крепкого спиртного. Четыре мне надарили. Одну купил я сам. В тот раз мне это вышло не накладно, всего полкроны за бутылку. Еще изюм, свечи и множество сластей, которые команды двух лодок набрали в Дангяне. В этом году — еще и множество топлива, картошки и всякой вкусной рыбы.

Я хорошо помню, когда на этом Острове была всего одна печь для готовки — у школьного учителя, чтобы готовить суп. Но в тот особенный год затопили три или четыре печи, и коль уж так случилось, они не стояли без дела. На следующий день очередь топить печь была у моей матери, и та топила не переставая, потому что тогда оставалась всего неделя до Рождества, а работы у всех было полно: четыре каравая было нужно в каждый дом.

Едва мы испекли свой хлеб, вбежал чокнутый дядя Диармад. Он совсем недавно побывал на пляже.

— Дьявол побери мою душу, с меня штаны спадают! У меня в желудке ни куска, ни глотка с тех самых пор, как я уехал из Дангяна!

Мне стало жаль его, и я заглянул в свой сундук. Вытащил оттуда бутылку и чашку, наполнил ее до краев и протянул ему. Он осушил чашку залпом, не переводя дыхания.

— Бог свидетель, я тебя когда-нибудь отблагодарю.

— Поставь немного воды, — сказал я матери, — и сделай ему чаю. А еще дай ему кусок хлеба, а то он совсем уже окосел от пьянки в городе.

— Ой, оставьте вы меня в покое, Христа ради. Я и так буду на седьмом небе, вот только допью эту чашку.

Пресвятая Дева! Воистину, в тот день чашка чаю, которую я выпил, стала для меня настоящим сокровищем — как и та, что я дал этому бродяге. И хотя я часто с удовольствием мог выпить с друзьями капельку чего-нибудь покрепче, именно эта чашка доставила мне столько радости, как прежде никакая другая. Живительная капля быстро прошла по каждой его жилке, потому что за все эти дни косточки у него стали тонкие, как у вареного угря в горшке. Конечно, мне бы не за что было себя хвалить, налей я ему эту чашку в начале дня, потому что тогда, без сомнения, весь день у меня пошел бы прахом. И не только у меня, но и у всякого, кому довелось бы все это видеть и слышать. Вот тогда не было бы ничего удивительного, если бы кто-нибудь сказал, что дядю нужно связать или отправить в сумасшедший дом.

Высунув голову из двери, я заметил снаружи маленького мальчика, который искал Диармада и жалобно всхлипывал.

— Шон, малыш, тебе чего? — спросил я его.

— Мне нужен мой папа, — сказал он.

— О, заходи, детка. Он как раз здесь, бодр и весел, как мартовский ветер, и, кажется, собирается снова жениться. Он, наверно, думает, что твоя мама решила его бросить, уйти от такого опасного человека — что очень мудро с ее стороны и, боюсь, не без причины.

Я сказал все это мальчику, чтоб его развеселить, потому что из всех, кто мне в жизни встречался, этого мальчика мне всегда было жальче других, и в тот день тоже. Я взял ребенка за руку и привел его прямо к отцу.

— Это твой мальчик? — спросил я Бродягу.

Тот посмотрел на него.

— Мой — и не мой, — сказал он.

— Что-то мы по-прежнему блуждаем в темноте.

— Слушай, мужик, ты что же, не видишь — он совсем на меня не похож? Будь он в меня, он бы не получился таким толстым и в желтизну. А он все это взял от этой желтой неуклюжей дуры, своей матери.

— А я вот думаю, что на тебя вообще никто из них не похож, а все они в мать, — сказала моя мама.

— Да ни черта на меня никто не похож из тех, кто в моем доме родился, — заявил этот артист.

Когда мы наконец закончили веселиться, я встал, отрезал мальчику кусок хлеба и велел ему идти домой — сказать, что папа задержится здесь еще немного, до самого вечера.

Не успел я выставить мальчика, как в дверь ворвалась женщина. И кто же это был? Моя сестра Кать, собственной персоной. Это очень переполошило мою мать, потому что она подумала, будто что-нибудь стряслось с кем-то из детей или к ней есть какой-то срочный вопрос. Редкое всегда удивительно, а сестра обычно к нам не заходила, разве что по случаю.

— Что тебя к нам привело так поздно? — спросил я ее.

— Пади Шемас себя неважно чувствует — с того времени, как приехал из Дангяна. Он до сих пор так и не съел ни крошки. Я пришла попросить для него капельку спиртного.

— А когда он домой приехал, он что же, ни капли ничего такого с собой не привез? — спросила мама.

— Да вот нет. И ни такого не привез, и ничего вообще.

— Да что ему еще с собой привозить, — отозвался веселый Диармад. — Ему в Дангян-И-Хуше и вовсе равных не было — с того момента как вышел из дому и пока не вернулся обратно.

— Лучше пословицы не скажешь, — заметил я Диармаду. — Как говорится, «мнит себе безумный, что он такой разумный». Что про тебя, что про Пади Шемаса.

Кать очень торопилась, ну я и пошел за бутылкой. Она принесла кружечку размером с яичную скорлупку — должно быть, боясь, что пустит меня по миру, если попросит больше. Но я взял кружку в четверть пинты и наполнил ее до краев. Она взяла ее и, благодаря на ходу, выскочила за дверь. Бутылка у меня в руках была Диармада, то есть та самая, из которой я налил ему чашку чуть раньше, и мне не оставалось ничего другого, как протянуть ему бутылку вместе со всем, что там еще плескалось.

— Ой, у меня сейчас лосось обратно по кусочкам выскочит, если я еще хоть чуть-чуть попробую.

Я передал чашку отцу и попросил мне оставить. Он оставил примерно полстакана. Мама только слегка пригубила, и больше ей было не надо. Я налил себе еще один стакан, и это был первый раз, когда я попробовал спиртное с тех пор, как вернулся из Дангяна. Потом я наполнил стакан снова и протянул его Диармаду Красавчику.

— Ох, — сказал он, — ну я же зарекся.

— Ну да, конечно. С чего бы лососю из тебя выскакивать? Это ведь только так говорится.

Диармад пристально посмотрел на меня.

— Ну, возможно, ты и прав, помоги мне Пресвятая Дева. — И осушил стакан.

Диармад задержался у нас, пока не настало время идти спать, и хотя все это время он болтал без остановки, мы так и не дождались, пока он охрипнет. До тех пор пока дядя не выпил последний стакан, моя мама и не знала, какой опасности я подвергал себя из-за Диармада в тюленьей пещере. После этого она первым делом встала на колени и вознесла хвалу Господу, что он спас нас обоих. Мой отец не проявил никакого интереса к этой истории, поскольку прежде и сам часто совершал такие поступки и всегда был хорошим пловцом, только в моем случае опасность была больше, потому что у меня не было простора для маневра.

Когда мы доели ужин, я вышел прогуляться и отправился навестить Пади Шемаса. Я пообещал себе, что обязательно немного над ним позабавлюсь, потому как не испытывал ни малейшего сострадания к его вредной привычке. Он сидел недалеко от огня, куртка спущена с плеч, а во рту торчала трубка, в которой не осталось уже ничего, кроме пепла. Я спросил, не приходит ли он понемногу в себя.

— Да. Но мне бы точно никогда уже не стало лучше, если бы не та капелька виски.

— Сдается, у тебя в трубке ничего нет.

— Нет. И набить ее тоже нечем, мой добрый Томас Крихинь. Думаю, во всем виноват стакан того пойла, которое я выпил сразу, когда мы приехали в Дангян.

— Ты с тех пор, наверно, выпил вдобавок еще пару стаканов того же самого.

— Ой, да к тому времени, как меня забрали, я уже выпил пять стаканов.

Тогда я оставил Пади, этого немощного дьявола (лучшего слова у меня для него не находится). Он, вернувшись домой из Дангян-И-Хуше, не привез своим детям ничего, кроме нужды, и вдобавок к этому загубил себе здоровье. Да и непохоже было, что он исправится — ни завтра, ни вообще когда-нибудь.

Вернулся я к себе домой, а Диармад Клокотун все еще сидел там, и не заметно было у него ни хрипотцы в голосе, ни напряжения в речи, и ни какого бы то ни было намека на усталость. Язык у него не заплетался, аппетит по-прежнему отменный — наверно, потому, что после той живительной капли он и впрямь почувствовал себя на высоте, как и говорил. Моя мать по-прежнему хлопотала вокруг, обустраивая огонь в очаге, перед тем как отправиться спать.

— Клянусь Божьей матерью, — сказал ей Диармад, — тебе бы лучше найти для своего сына дюжую молодую девку, чем скакать вокруг него туда-сюда, как ты делаешь.

— А я его от них и не гоняю, — сказала она. — Мне только лучше будет, появись у него такая хоть завтра. Да видно, не так просто их найти, — добавила она.

— Да ну тебя к дьяволу! Разве в семье Дали, там, на западном острове, по нему не сохнут пятеро? И все только и ждут, кого же из них он выберет. Пять лучших девушек в одной семье из всех, что я в жизни видел, храни их Бог и Дева Мария, — сказал Диармад, и, после того как он всю ночь болтал и курил трубку, голос у него звучал так же чисто и звонко, как у человека на сцене, который едва только начал речь. Не знаю, пересыхало или болело у него горло когда-нибудь вообще.

Увидав Бродягу на следующий день, сразу после обеда, я не сомневался, что он не уйдет, покуда снова не примется обсуждать что-то такое, потому что целый год до этого он сплетничал про всю деревню, кто там женится, кто не женится. К тому же я кое-что знал — с тех пор как мы возили свиней, он сам и пожилая женщина с западного острова затевают что-то насчет сватовства; и, без сомнения, он обещал ей, что скоро начнет как-то продвигаться в эту сторону. Именно этим он и занялся.

Меня как раз не сильно заботила его болтовня, поскольку я ожидал, что и дальше пойдут такие разговоры, а по правде говоря, и моему сердцу они тоже были близки в то время.

— Но только, — сказала мама, возобновляя разговор, — он все еще довольно молод, да и будет таким еще некоторое время.

— А сколько ему сейчас полных лет? — осведомился Бродяга.

— Двадцать два года ему исполнится за три дня до Рождества, — сказала она.

— Так вот, тетушка, мне было всего двадцать, когда я окрутился с этим желтым яблочком. Но супруга из нее оказалась никудышная, — добавил он.

— По-моему, — сказал я ему в ответ, — она гораздо лучше тебя. А ты все болтаешься без дела вдали от дома и уже давно не приносил домой ничего стоящего для бедной женщины, а сам истрепался уже хуже некуда.

— Ох и жалко же мне тебя, дурака! Насколько я потрепан — это еще надо поглядеть, а вот опасен я могу быть гораздо больше, — сказал Диармад Ненормальный.

— Отвяжись ты от меня, во имя Бога и Богоматери, — сказал я ему. — Тебе что, совсем не надо идти сегодня домой, выспаться в своей постели? Ты не боишься, что кто-нибудь уведет у тебя твою бабу? Ведь и в этой деревне полно молодых ребят, так что, если ты сам ее терпеть не можешь, возможно, кому-нибудь из них она нравится больше всех на свете.

— О, — сказал он с ухмылкой. — Невелика беда, если такое случится, — хоть в этой жизни, хоть в какой другой.

Я ушел за ящиком, в котором было немного картошки для осла и овса для коровы с теленком. Меня попросил заняться этим отец, еще когда я выходил из дому. Обычно это было его дело, но прошлым вечером отца сильно отвлекла болтовня чокнутого Диармада.

Когда я пришел обратно, Диармад стоял посреди дома и убеждал обоих стариков, что им бы очень пригодилась помощь молодой женщины по дому. И насколько ему было известно, у той дочери из семьи Дали не было никаких изъянов, и именно такая девушка подошла бы им больше всего.

Хотя дядя казался прямодушным и искренним, мне кажется, все эти советы были на руку и ему самому. Во-первых, семья Дали была бы вечно признательна ему за свадьбу дочери. Во-вторых, если бы мы брали ее себе, то впоследствии весь их дом, разумеется, достался бы ему. Пожилая хозяйка приходилась ему сестрой, и я догадывался, что та девушка, которую он нам сватал, наверняка не против этого.

Часто и до того, и после кто-нибудь притворялся открытым и искренним, действуя при этом в своих интересах, вроде Диармада.

Мне пришлось взять его за плечо и выставить за дверь. Он вошел обратно и сказал:

— В ночь на Рождество я собираюсь резать большого валуха. Ты получишь от меня половину, — объявил он и наконец ушел.

Самое время было ложиться спать.

С утра, выглянув наружу, я увидел человека с пустой корзиной на спине, недвижимо застывшего посреди дороги. Я снова ушел в дом и провел там какое-то время, но когда выглянул опять, человек с корзиной все еще стоял неподвижно.

Он был на некотором расстоянии от меня, но я понял, что знаю точно, кто это. Это был мой дядя Лиам, и вид у него был совершенно дурацкий. Поглядев вокруг, я заметил двух бойцовых петухов, которые уже были едва живы.

— Чувствую, что на этих двух петухов ты и смотришь.

— Я наблюдаю за ними уже очень долго, и из-за них плакали сегодня мои водоросли.

— Должно быть, водоросли для тебя не такое важное занятие, — сказал я ему, — если два петуха могут тебя от него оторвать.

— Да я вообще не смогу вернуться к работе, пока не узнаю, кто победит.

Тем временем один из них упал замертво, и Лиам отправился назад, а сам я пошел домой. Спал я, однако, недолго, все время пытаясь посмотреть, насколько задержится Лиам, и вскоре действительно увидал, как он возвращается на то же самое место.

— Вот дьявол! Ни единого стебелька мне не осталось, — вздохнул он.

Утром накануне Рождества у меня было четыре запечатанных бутылки спиртного. С большой вероятностью, четыре других таких бутылки нельзя было найти на всем Острове.

— Наверно, — сказал я матери, — лучше мне будет пойти поискать барана — не знаю, сколько уж их там осталось.

— Не ходи, — сказала она. — Оставь это нашему Диармаду Ветрогону. Тут-то мы и узнаем, может ли он делом подтвердить свою болтовню. Если он забьет того большого барана, его хватит на две семьи. Только, боюсь, он больше наболтает.

Она верила ему гораздо меньше моего. Я же надеялся, что дядя сумеет забить большого барана и сдержит слово. Весь день из уст в уста ходила история про то, как Диармад Пчельник убил замечательного барана и что потребовалось несколько человек, чтоб донести его до дома. Услышав эту историю, я, уверяю тебя, не сомневался, что смогу полакомиться половиной барана или в любом случае близко к тому. Диармад был умелым мясником, потому что набрался опыта: ему то и дело приходилось забивать то одну, то другую овцу для своих братьев, когда они жили с ним в одном доме. У них водилось порядочное стадо овец, и этому артисту нередко выпадал случай всаживать нож в доброго барашка, даже если никто его об этом не просил.

Поздно вечером, когда я высматривал, не идут ли домой коровы, увидел бродягу Диармада собственной персоной, который подходил к дому, неся на спине половину большой бараньей туши. Дядя разделил ее точно пополам, так что половина головы была вместе с половиной туловища. Он зашел в дом и снял с себя ношу.

— Вот тебе доля, милая моя. Как раз на новогоднюю ночь. Счастливого и удачного тебе года, прямо с сегодняшнего дня.

— И всем нам, — сказала она. — Я уж думала, ты не сдержишь слова.

Я вошел, как раз когда она это сказала. Взглянув на подаренную тушу, я понял, что над таким подарком смеяться не пристало.

— Ух, какой же ты молодец, дядя, — сказал я. — Ты и в самом деле человек слова, кто бы что ни говорил.

— Ну а разве я не обещал, что это сделаю? Конечно, если бы не ты и Божья помощь, меня уже в живых бы не было, чтоб его для вас зарезать. Сегодня я забил этого барана в честь Господа Бога и чтобы с тобой поделиться. Ты же знаешь, я никогда не забуду, что случилось в тюленьей пещере. И как ты ловко подцепил веревку ногой, — вспомнил он, — и как потом плыл с веревкой в зубах.

Ну вот. Я отвернулся от него и подошел к своему сундуку, достал оттуда бутылку и вернулся к дяде.

— Да, сегодня ты заслужил выпить как никогда, Диармад.

— Мария, матерь Божья, откуда ты все это берешь?

— Конечно, ты, наверно, столько еще не видел. Что, родные не передали тебе бутылочку? — спросил я его.

— Ни черта они не передали, кроме той, единственной, от Мориса Белого, моего старого друга, — сказал он.

И тогда я налил ему полтора стакана, потому что столько и оставалось сейчас у меня в руках.

— О Царь ангелов! — вскричал он. — Разве ты не знаешь, что моя старая калитка не сможет пропустить столько выпивки за раз после всех дневных забот? — сказал он.

— Здесь тебе капелька к Рождеству и еще немного — за того барана, который заставил тебя сегодня так попотеть.

— Пресвятая Дева! — воскликнул он, хватаясь за стакан.

И очень скоро все его содержимое исчезло.

— Уповаю на Бога, чтоб у всех вас было славное Рождество, а вслед за ним и Масленица! — возопил он, но вдруг вскочил и бросился к двери. Я прыгнул следом и втащил его обратно.

— Ну куда же ты так заторопился?

— О, — сказал он, — ни одна ночь в году не сравнится с сегодняшней. Не имею я права забывать о своих малышах в рождественский вечер.

Я никогда не думал, что он может быть таким благочестивым, как в ту минуту: обыкновенно он разговаривал резким громким голосом и очень часто, когда его охватывала ярость, не стеснялся грязных грубых выражений. Но то, что дядя сказал в тот вечер, заставило меня уважать его еще больше, потому что его слова прозвучали так выстраданно и верно, как только нищий и мог их сказать.

Вместо того чтобы отпустить, я усадил его обратно и налил еще стаканчик-другой. Потом взял его за руку и вывел из дома.

Тогда настало время зажечь огни «благословенной ночи Господней». Пройди ты по всей деревне, в каждом доме увидал бы той ночью освещенные лица, глядящие из дверей и окон. Потому что именно в эту ночь зажигались самые разные огни, и можно было подумать, будто целая деревня стала частью какого-то благословенного края — весь этот поросший травой клочок земли посреди Великого Моря.

Из каждого дома слышны были отзвуки веселья, и до тех пор, пока оставалось хоть немного выпивки, продолжали пить. И, пожалуй, можно было услышать, как поет старик, чей голос не пробуждался до этого целый год, а что до старух — те нередко читали стихи.

Мне не хотелось торчать всю эту ночь дома, и я ненадолго вышел на улицу. Отправился навестить Пади Шемаса, потому что ему все еще нездоровилось. Я знал, что в доме у него не осталось ни капли, и взял с собой полпинты. До его жилища дошел быстро, и встретили меня сердечно, как родного.

Пади был человеком, с которым можно отлично провести время, но сейчас он выглядел недовольным, потому что у него не осталось ни единой бутылки. Правда, раньше их у него хранилось две, но поскольку в этот раз он был не в себе, то не заметил, как давно их вылакал. Я сунул руку в карман и протянул ему полпинты.

— Ну, — сказал я ему, — давай, до дна. А еще ты должен спеть песню.

— Обойдешься без песен, — сказала Кать, отвечая за него. — Если только он выпьет полпинты.

— Я от нее только половину отопью, а песню тоже спою!

Он выпил четвертинку, зато спел не одну песню, а семь.

В день Рождества люди, по моему мнению, воспринимали мессу с гораздо большим интересом, чем в любой другой. Однако на это Рождество день выдался слишком пасмурным и ветреным. Когда случалась такая погода, всей общиной устраивали игру и вся деревня принимала участие в этом матче.

Выбирали двоих с каждой стороны — так сказать, капитанами. Потом капитаны набирали людей себе в команду — до тех пор пока все мужчины не расходились по разным сторонам пляжа.

В то время мы играли клюшками и большими мячами[87]. Встреча проходила на Белом пляже, все игроки — без носков и ботинок. Если мяч улетал в море, кому-нибудь приходилось залезать за ним по шею в воду. За двенадцать дней рождественских праздников ни один мужчина на Острове не мог выгнать корову в холмы — так у него болела спина и ломило кости. У двоих от такой игры почернели ноги, в синяках все, а еще один хромал целый месяц.

В этот день Диармад и Томас, двое моих дядей, играли друг против друга, каждый в своей команде. На стороне Диармада играл я сам, и мне там очень нравилось. Потому что, если б мне выпало играть против него, я никогда бы не смог показать и половину из того, на что был способен, даже близко. В тот раз мы выиграли три игры, одну за другой. Обе команды из кожи вон лезли, стараясь выиграть хотя бы еще одну игру до конца дня. Но нашим противникам не удалось победить — ни разу. Когда мы отправились домой, Диармад сказал:

— Стыдно мне за вас. Мы же не дали вам выиграть ни разу с самого утра.

Когда Диармад произнес эту фразу, его брат Томас шел по дороге прямо впереди него. Он развернулся, взмахнул ладонью — и огрел Диармада по уху. От этого удара дядя кубарем скатился вниз, на песок, где едва не остался лежать хладным трупом.

— Конечно, старый черт, ты-то для этого ничего не сделал, — сказал Томас.

Я сам находился рядом с дядей, когда он упал, но высота падения была небольшой, всего в рост нескольких мужчин. Удар вышел не слишком крепким, вот только место, куда он упал, было очень неудачное. От этого удара Диармад лишился дара речи и прошел примерно час, прежде чем он смог сказать хоть слово. Все, кто был в ту минуту на пляже, собрались вокруг него. Все — кроме его обидчика, и он-то как раз уже успел уйти домой, не оставив после себя ничего доброго, одни только последствия своего дурного поведения.

Нападение на Диармада очень меня расстроило, потому что я больше ценил пыль с его ног, чем голову того, кто с ним так поступил. Вскоре голос Диармада окреп, но даже если и так, дядя еще не совсем оправился. Первое, что он сказал, было:

— Клянусь своей душой и телом, моему брату понадобится священник, потому что я его прикончу.

Диармада поставили на ноги, и вскоре он пришел в себя, если не считать нескольких хороших царапин на лбу. Мы отправились домой, но еле сумели дойти.

За все двенадцать рождественских дней никто на Бласкете так и не занялся никакой работой или делом. Все отдыхали после игр, которые провели за это время.

После больших игр накануне Рождества никто не занимался никакими делами. Каждый порядочно хромал из-за боли в ногах и костях. Но у нас была целая неделя, чтобы спокойно отдохнуть, как раз до первого дня нового года. За это время любой, кто разбил свою клюшку, старался сделать себе новую. Клюшки, которыми мы играли на пляже, в основном прибыли к нам из прихода Фюнтра. Славные клюшки из дрока, с загнутым концом — утесник был податливый, такими удобно играть на песке. Мяч делали из тряпок и прошивали пеньковым шпагатом. Если такой мяч попадал игроку по лодыжке, ударом его могло отбросить на приличное расстояние и опрокинуть на спину, и, скорее всего, до конца дня человек уже не мог той ногой ступать.

Хотя я был хорошим игроком, но с клюшкой обращался довольно неловко. В этот раз я играл на фланге. Приложился к мячу со всей силы — и на пути у него встал не кто иной, как дядя Томас. И надо же было мячу ударить его как раз в коленную чашечку — и выбить ее!

— Отлично, молодец! — закричал Диармад — вот что я услыхал первым делом. Но прозвучали его слова так громко, что, казалось, долетели аж до самого дома.

Все, кто был на пляже, собрались вокруг «покойника» — потому что от того, кто настолько охромел, пользы было как от мертвеца. Его брат подумал, что с Томасом все не так уж плохо, но он и вправду был серьезно ранен. И когда Диармад увидел, что дело гораздо хуже, чем казалось поначалу, все его шутки и прибаутки прекратились. Пришлось просить людей помочь отвести Томаса домой, и Диармад прекрасно понимал, что́ происходит.

Доставив Томаса домой, мы снова поспешили на пляж. Это был первый день нового года, но мне он показался вообще одним из худших дней. Звезды едва появились в вышине, когда мы возвращались домой, измученные, побитые, усталые.

Когда я шел к себе, на тропинке за мной оказался сам Диармад, и после всего, что случилось в этот день, на него вряд ли кто-нибудь поставил бы и два пенса. Я подождал, пока он меня нагонит.

— У меня тут к тебе еще небольшое дело, — сказал я ему.

Дяде, казалось, было совершенно все равно, что это за дело, и он молча зашагал рядом со мной. Моя мама все припоминала Диармаду больную ногу Томаса: что удар был ужасный, что в этом году он уже ходить не сможет, что коленная чашечка — это очень скверное дело, много кто после подобного удара так и не оправился.

— Но хромать он будет знатно! — сказал Диармад.

— Это ты его так жалеешь? — спросил я.

— Нет, всего неделю назад он чуть было не вышиб из меня дух на пляже, вообще ни за что, — сказал он. — Но мне жаль его детей, — добавил он.

Когда закончили все это обсуждать, я пробрался к ящику, где у меня в запасе лежало спиртное, и принес «волынщика»[88], которого пока еще не успели откупорить. Увидав полную бутылку, Диармад решил, что она, должно быть, упала ему прямиком из рая небесного. К тому же на огне в то время готовился кусок огромного валуха, которого он сам для нас добыл.

Не в моей натуре было отказывать хоть кому-то, кто протягивал ко мне руку за помощью и нуждался в гостеприимстве, а Диармад как раз был из таких. Да и подарок его стоил для меня гораздо больше, чем весь виски, что был в тех бутылках.

Я взял большой стакан и наполнил его до краев. Диармад не отказался от выпивки, потому что иначе его бы неправильно поняли, и когда виски оказался у него внутри — в том самом месте, где больше всего было нужно, — он сказал:

— Дьявол побери мою душу! Меня бы уж давно похоронили, если б не все то, что ты привез с собой. Наверно, это Божий дар.

— Да бульшую часть этого я получил в подарок от разных людей.

— Шли бы они все к дьяволу! Разве я не приносил всякого многим людям, еще до того, как ты родился? А в ответ мне мало что досталось, — сказал он.

— Думается, они как раз чувствовали, что этой выпивкой ты приближаешь свой конец. А потому не было никакого смысла подкупать тебя такими подарками, особенно если они хотели добыть у тебя что-нибудь в будущем.

— Пусть Бог им ничего не даст, этаким разбойникам, а все, что мне надо, я от них уже взял.

Теперь я мог хоть веревки из него вить. После капельки виски у Диармада проснулся голос, и он опять разговорился, так что я решил пойти в гости к Пади Шемасу. Тот был человек наивный и дурашливый, но все еще не мог побороть свой недуг — с тех самых пор, как вернулся из Дангяна. Однако он по-прежнему каждый день отправлялся играть в хёрлинг, хотя получалось у него не очень. То ли дело времена, когда он действительно ходил среди лучших игроков! Но вот после возвращения из города у него выходило плохо.

Я подумал, что совсем недавно принес Пату выпить маленькую кружечку, и мне было очень весело, когда он напился. Взял я бутылочку и вышел из дома. Мне бы очень хотелось разделить ее с Пади — точно так же, как и он, без сомнения, поделился бы со мной, если б у него что-то водилось.

Посидел у него некоторое время и наконец заметил:

— Что-то в этом доме сегодня не рассказывают историй и не читают стихов. Не похоже, что здесь отмечают Новый год.

— Хозяин дома нынче не в праздничном настроении, — сказала Кать. Она снова ответила мне за него.

— Наверно, он просто своего еще не выпил, — сказал я. — Кабы он выпил еще бутылочку спиртного, уж точно рассказал бы что-нибудь.

— Черт, ну и шутки у тебя, Томас О’Крихинь, — сказал Пади. — Кости-то все еще так и ноют, — добавил он.

Я подумал, что давненько не слышал от него таких слов, так что, похоже, подходит время подкрепиться. Я потянулся за чашкой, которая висела в буфете. Наполнив, я передал ее Пади. Он с удовольствием выпил — и, не заставив себя долго ждать, запел «Дитя ветвей»[89]. Песни пошли одна за другой. Тут я услышал стук башмаков и подумал, что это, должно быть, мой отец зовет меня есть, но когда в дверь просунулась голова, оказалось, что это Диармад.

— Там твоя еда готова, — сказал он мне.

Вместе с ним явился мальчик, который тоже пришел звать домой Диармада. Но что бы мальчонка ни говорил, Диармаду было не слишком охота идти к семье. Он просто взял и сел на трехногую табуретку.

— Ты небось, — сказал он Пади, — из «Белого покрывала»[90] ни куплета не знаешь. Я и сам его очень давно не слышал.

— Ну вот что, давай, хватит уже, — сказал я ему (в этот раз я ответил за Томаса). — Тебе, как я погляжу, обязательно дождаться этой песенки, а парнишка тебя уже час зовет картошку есть, пока ты в чужом доме песен дожидаешься.

— Бог свидетель: если он начнет петь, я останусь. И следующей дождусь. И буду сидеть хоть до завтрашнего рассвета. Тебе-то что? Иди-ка ты сам поешь, — сказал он.

Раз Диармад не согласился пойти со мной есть, я согласился с ним — и ушел, оставив их вдвоем. Песни полились у Пади одна за другой, не переставая. Он не давал себе ни отдыху, ни продыху, ни сроку, но к тому времени уже окончательно развеселился.

Когда я вернулся домой, картошка моя уже совсем остыла.

— Что-то долго ты шел домой, — сказала мама. — Разве этот бродяга тебя не позвал?

— Да он правда позвал, только собака быстрей гонца, — сказал я. — Потому что он все еще там, а я уже прибежал.

— Дева Мария! Какой же он бестолковый, — сказала она.

Хотя картошка была уже совсем холодная, зато мясо — большой кусок баранины — горячее и хорошее. Наевшись досыта, я решил пойти обратно, туда, где продолжалось представление: подумал, что такого случая до следующего года может и не представиться. Рассудив так, я объяснил все матери, сказав, что собираюсь снова пойти в дом Пади Шемаса, и если буду возвращаться поздно, пусть она не обращает на это внимания. Потому что Диармад, наверно, все еще не выходил оттуда на свежий воздух, и если застрянет там, то, боюсь, останется до утра. А коли останется, так и я останусь с ним.

— Закрой дверь на крюк, но не запирай ее.

Короче, я пошел к сундуку с выпивкой и взял оттуда бутылку. Это была уже третья, и все равно там оставалось еще больше половины. Настал один из самых восхитительных вечеров в моей жизни. Я налил стаканчик виски отцу, хотя тот не особенно его уважал, а мама просто пригубила немного из моего стакана.

— Не знаю, — обратился я к старикам, — нести ли мне домой к Кать все, что осталось в этой бутылке.

Я просто проверял их, потому что, если бы они запретили мне брать с собой бутылку, я бы понес ее все равно, по-тихому, но они не запретили. Мой отец всегда отвечал так, как надо, потому что никогда не ворчал на людей, разве что если кто-то будет совсем уж не в себе. И он сказал вот что:

— Многим нередко приходится пить даже с врагами, а уж в доме твоей сестры, конечно, никто тебе не враг. А если там еще и твой дядя, тебе лучше не пить это в одиночку, а отдать им.

Я сунул бутылку в карман и выбежал за дверь. Мне бы все-таки не хотелось нести ее с собой, если бы старики были против. Еще не доходя до дома Пади, я издалека услышал громкий голос моего дяди-артиста. Когда я вошел в дом, Диармад вырос передо мной, как скала, и приветствовал звучным голосом без капли усталости:

— Эгей, добро пожаловать! — сказал он.

— А домой ты еще не ходил? — спросил я.

— Да какой там, к черту, домой! — ответил он. — У меня же полно родственников, храни нас Бог, — по всей деревне. И у многих я и так чувствую себя как дома. Вот я тут и поел, парень, и выпил заодно с тобой за компанию.

— Ну а что вы с тех пор, пели что-нибудь?

— Пять песен спели, а теперь, раз ты вернулся, споем еще столько же. Вечер-то какой замечательный! Неизвестно, когда в следующий раз снова так соберемся.

— А Пади тебе спел что-нибудь?

— Ну, знаешь, дружище, за Пади не заржавеет, надо только ему чуть-чуть помочь.

— А что за помощь ему требуется?

— Ну, капелька лекарства, из тех, что в каждого вдыхают жизнь. Не слыхал ты раньше такой стишок?

— Нет. Если знаешь — расскажи, — ответил я.

До сих пор все в доме сидели как неродные. Но стоило Диармаду спеть эту забавную песню, все сразу расслабились. Я вытащил бутылку и показал Диармаду; он решил, что это райское сокровище. Остальные сначала подумали, будто я издеваюсь и что в бутылке ничего нет, до тех пор пока я не взял кружку и не налил дяде капельку. Он поднес кружку под самый нос и, не успел выпить, как показалось, что видно, как сердце и печень у него расплылись в улыбке.

— А теперь тебе придется спеть, Диармад, — сказал я ему.

Потом я предложил немного Пади, и он не стал отказываться. Я решил отдать им все, что было в бутылке, — пусть веселят меня целую ночь.

— Должно быть, — сказал Диармад, — сам Господь Бог надоумил его принести нам все эти бутылки. Клянусь душой и телом, я бы давно уже стал горсткой праха в сырой земле, если б не употребил все эти замечательные напитки!

— Спой песню, Пади, — сказал я.

Тот немедленно спел «Эмон Скиталец»[91], и мне очень понравилось, потому что Пади вообще был хорошим певцом, особенно если горло у него оказывалось чисто и слегка смочено выпивкой. Потом бродяга Диармад спел «Высокие золотые ворота»[92]. После он вскочил и сказал:

— Боже, благослови души усопших! А теперь ты спой мне «Лоскутное одеяло»![93] Я еще не слышал, чтобы кто-нибудь пел эту песню до конца, с тех пор как ее пропел когда-то поэт О’Дунхле.

Я не заставил себя долго упрашивать, хотя «Лоскутное одеяло» мне далось тяжеловато: все-таки восемнадцать куплетов. Столько я и спел. А больше мне было не нужно, потому что на востоке уже начало светать.

— О Царь Славы! Хвала Ему во веки веков! Как же поэт их все собрал-то? — сказал Диармад.

День уже разгорался, когда мы разошлись.

— Да сохранит вас Бог от всяческого вреда и потерь весь следующий год, — сказал Диармад и отправился к себе домой. Он — на восток, а я — на запад. Дома я сразу заснул и проснулся только к обеду. После обеда я снова выглянул во двор и увидел, что к дому приближается наш осел. Отец велел мне отвести его до конца дня на юг, где можно укрыться от холодного ветра с севера. Я не поленился сделать, как мне сказал отец; к тому же у меня как раз было в той стороне, рядом с домами, с десяток овец, и мне хотелось присмотреть и за ними тоже.

Я вышел со двора и, пока поднимался по насыпи прямо напротив домов, услышал ругань и вопли. Немного подстегнув осла, я направился в сторону голоса — вернее, того, кто там вопил и ругался. Сперва я увидел сварливую бабу с копной рыжих волос, которая, как безумная, бесилась от злости.

На узкой полоске земли примыкали друг к другу два дома, и рыжая голосила как раз перед ними. Из того, что она кричала, я понял, что весь шум — из-за куриных яиц.

— Ах ты, старая чертовка! — закричала она. — Мало тебе собирать яйца с крыши собственного дома, так еще обязательно надо таскать яйца, что лежат и на моей крыше!

Я поразился, что человек, с которым она говорит, ей не отвечает. Но так продолжалось недолго, потому что к двери подошла другая хозяйка и не сводила с противницы глаз, пока не сумела зайти ей за спину. Затем одним прыжком она вцепилась в рыжие космы и немедля свалила соседку наземь. Ну, я, конечно, ничего не имел против того, что с этой рыжей так поступили и немного сбили с нее спесь, но противница не успокоилась даже после того, как выдрала несколько пучков ее рыжих волос, разбросала их по навозу и прыгнула соседке коленями на живот. И это было хуже всего, потому что рыжая в то время была беременна.

И вот что же, ты скажешь, мне было делать? Вокруг не видно ни единой крещеной души — кроме двух визжавших и вопивших молодых женщин. Будь у меня свидетель, который мог выступить на моей стороне, я бы не замедлил вмешаться, даже если бы одна к тому времени прикончила другую. Но если бы прибежали их мужья, они бы шустро объединили усилия против меня и отправили в узилище под арест, туда, где меня бы еще немного продержали — а разве не так оно и бывает сплошь да рядом?

Так вот, когда я все это осознал, все равно не смог смотреть, как один человек убивает другого. Если б я себе такое позволил, мне бы за это потом было стыднее всего в жизни, а страх Божий был и того больше.

Я бросился к ним и отодрал руки нападавшей от волос соседки, и злобы у этой темноволосой было столько, сколько вряд ли найдется хоть у одного живого существа. И разве не удивительно, какие коварные бывают люди? Ведь если бы она не изловчилась напасть на рыжую, та просто разорвала бы темную на клочки.

Я отвел рыжеволосую к ней в дом, дал ей напиться воды, но речь к ней пока так и не вернулась, а когда вернулась, я все равно ничего не понял, хотя говорить она умела исключительно и только по-ирландски.

Не успел я покинуть дом этой рыжей женщины, как туда вошла моя мать собственной персоной.

— Мария, матерь Божья! Вот ты где, а осел-то уже дома!

— А он жив? — спросил я.

— Да разумеется! — сказала она. — Что, ты думал, ему сделается?

Рыжеволосая улыбнулась.

— Ох, ну и представление мы тебе устроили, — сказала она. — Но даже если так, должно быть, Бог тебя к нам послал.

И голос у нее стал довольно слаб, хотя только это она и проговорила.

Перед тем как пойти домой, я решил посмотреть, что с темноволосой женщиной — и, клянусь, она сама шла ко мне.

— Сейчас я тебя вот этим отметелю за милую душу, — сказала она, сжимая в руках лопату. — Что же ты не дал мне ее проучить, когда я ее уже крепко прижала? Уж если бы она была сверху, она бы меня прикончила недолго думая, — сказала темноволосая женщина. — Она же рыжая[94], парень!

— И все-таки, я думаю, видала она дни и получше. А так волос у нее на голове поубавилось, сама она едва говорит и, думаю, еще долго нормально говорить не сможет, — заметил я ей.

— Да и пусть бы ей, — ответила темноволосая.

В тот день мужчины из деревни отправились в холмы и взяли с собой коров. Большинство собиралось копать торф. Я рассудил, что лучше всего мне пойти домой, потому что гнусностей в этот день с меня и так уже было довольно, а я еще не был уверен, как повернется история, когда эти мужчины придут назад.

Я отправился обратно, держа ухо востро — на случай, если услышу какую-нибудь ругань между мужчинами, когда до них дойдет все, что скажут женщины. Пока что не было слышно ни писка, потому что характер у мужчин и женщин все-таки не одинаковый, хоть эти две были такие сварливицы, хуже которых не рождалось еще в Ирландии.

Наступил сырой ветреный вечер, и отец сказал мне:

— Лучше бы тебе пойти и приглядеть за коровами, раз уж другой скотины у тебя нет.

— Так и сделаю, — ответил я.

Накинул на плечи пиджак и отправился на холм. Когда я достиг пастбища, где были коровы, там уже собрались люди. Среди прочих — и поэт с палкой в руках, потому что у него тогда имелась корова — и подобных ей на ярмарке не найти: черная как смоль, холеная, она могла давать, когда была в порядке, в год три бочонка молока[95]. Туша у нее была тоже превосходная.

«Ну что ж, — сказал я сам себе, — сегодня поэт не отвлечет меня понапрасну от работы, как это случилось, когда он мне повстречался в тот день, как я резал торф». С тех пор на холме мы с ним не сталкивались.

— А ты знаешь кусочек из «Песни осла»[96]? — спросил он меня.

— Немножко знаю, но хотелось бы узнать еще.

— А у тебя в кармане есть бумага? Если да, тогда вынимай, и перо тоже. Сейчас самое время, потому что скоро все стихи и песни, что я когда-либо написал, уйдут вместе со мной в могилу, — если, конечно, ты их не запишешь.

Тон его мне не очень понравился, потому что мне совсем не хотелось сидеть на кочке сырым холодным вечером. Но у поэта не заняло бы много времени сложить про меня стих, от которого твоему покорному слуге сделалось бы не очень хорошо. Все мы, кто был там, присели у канавы, и наш поэт затянул свою песню. Здесь я приведу одну строфу для примера. Она не хуже любой другой из тех, что ты можешь найти в книге или просто на бумаге. Читал он так:

Уверяю тебя, дорогой друг, что к тому времени, как я записал с десяток куплетов и весь вечер у меня опять пропал даром, я очень хотел, чтоб никакого поэта на этом свете больше не было и чтоб с его стихами пришлось потом иметь дело кому угодно, только не мне.

Прежде чем вся писанина оказалась на бумаге, была уже темная ночь. Все мы пошли по своим домам, а коровы вернулись в деревню задолго до нас.

— Ничего себе, — сказала мама, — что же тебя задержало в такую холодную ветреную ночь, когда уж и коровы вернулись домой?

Я рассказал ей всю правду.

— Ох, у поэта у самого, должно быть, совсем немного ума — проторчать на вершине холма столько времени! А у тебя теперь вся еда остыла, — заметила она мне.

Я заглотил с десяток совершенно холодных картошек — правда, к ним было немного горячего молока и рыбы — и после опять вышел на улицу. Тогда в деревне был один дом, где собиралась вся молодежь, и парни, и девушки, вместе просиживали там всю ночь. Чтобы отдать должное и этому дому, и молодым людям, которые там встречались, я с гордостью могу заявить, что никаких безобразий там не случалось за все мои шестьдесят семь лет.

Там мы провели друг с другом вечер в отличном настроении, до тех пор пока не оказалось уже порядком за полночь. Я пришел домой и лег спать. Уже спал или, может, только прикорнул, когда услышал, как в дверь довольно грубо застучали. Поскольку уже проснулся, я быстро вскочил и открыл дверь. Человек просунул голову внутрь, но поскольку было очень темно, я не понял, кто это, пока он не заговорил.

— Одевайся! День замечательный, — сказал голос.

Тогда я понял, кто это был: Диармад Ветрогон.

— Поешь, и поедем на Иниш-Вик-Ивлин. Поживем там несколько дней, будут нам кролики, тюлени — и, наверно, кто-нибудь из тамошних женщин тоже составит нам компанию, — сказал он. — Ну давай, не тяни.

Я слышал немало голосов, которые предлагали мне и более странные вещи. Не так уж непривычно для меня было проводить время в компании молодых женщин, особенно если в их числе та, что в то время была мне дороже всех женщин Ирландии. Я быстро собрался и приготовился; когда подошел к причалу, все меня уже ждали. День был чудесный, и мы плыли без приключений, пока не достигли острова на западе. Там жила большая семья — дети уже выросли, и все обитавшие на Камне выбрались на берег гавани. В тот день можно было подумать, будто этот остров — Тир на нОг[97].

Когда мы добрались до дома, для нас там все уже приготовили, что только можно, поскольку хозяева давно заметили лодку на подходе. Диармад в ту минуту так повеселел, что сорвал с себя шляпу и кинулся за стол в таком настроении, будто достиг рая. Поев, мы отправились на охоту, и вся молодежь, что жила на Камне, пошла за компанию с нами — и парни, и девушки. День выдался чудный. Кролики бежали впереди нас, собаки — за ними; псам удалось схватить только одного, а двое других унесли ноги. Правду сказать, я провел почти все время после обеда в обществе девушек, и это сказалось: охота у меня не задалась.

В лодке нас было шестеро. Четверо сидели друг напротив друга. Со мной вместе на охоте из наших не оказалось никого, только парни и девушки с острова; и когда они добыли для меня дюжину кроликов, сказали:

— Пойдем домой, хватит с тебя на сегодня. Завтра мы тебе еще полные силки наловим.

Так я и сделал. В общем, мне было все равно, поскольку я почти не сомневался, что Диармад не станет сильно на меня сердиться. Мы едва покончили с едой, когда в дом вошли трое остальных — с богатой добычей. Их пригласили к столу, и аппетит у них был отменный, потому что охота и рыбалка очень хорошо его пробуждают. В доме на полу лежали охапки папоротника, и когда мы набили животы, растянулись навзничь прямо на них.

Только мы легли, как вошли Диармад и Керри — напарник дяди на охоте в этот день, и от Керри вообще ничего не было видно, кроме глаз, — столько на нем висело убитых кроликов. Но с трудом верилось, что с ним все тот же Диармад Солнце — такой он оказался чумазый, запачканный, оттого что сам лазил туда-сюда по всем норам, извлекая оттуда кроликов, в то время как Керри охотился с хорьком.

— Молодчина, дядюшка! — сказал я. — Честное слово, вот ты настоящий охотник, не то что я! У меня с самого утра всего дюжина кроликов.

Пока я все это говорил, он повернулся ко мне.

— Мария, матерь Божья! Да я прекрасно понял, что тебе попадется немного кроликов, — с той самой минуты, как увидел тебя в это утро в обществе юных девушек.

— Он добыл всего дюжину, — сказал один из парней, который хотел повеселиться за мой счет.

— Да, в самом деле мало, но ему еще повезло, — сказал Диармад. — Хорошо бы он сумел поймать вдобавок к ним еще хоть одного — для твоих славных сестер, — сказал Диармад, все еще смывая с себя грязь, прежде чем подойти к столу с едой.

Что там кролики — в тот день мне бы хотелось иметь такие прекрасные зубы, как были у Диармада, когда он принимался за еду. Даже через дверь был слышен хруст, с которым он разгрызал бараньи и кроличьи кости.

— Спой мне песню или еще что-нибудь, — сказал он, — пока я буду есть.

— Может, мне еще станцевать, пока ты доедаешь? — ответил я.

— Иди ты к дьяволу с такими шутками, — сказал он. — Спой лучше «День святого Патрика»[98].

Конечно, я не мог ему отказать. Кроме того, я хорошо знал, что кое-кто может начать отпускать шутки и, наверно, вся ночь пройдет, прежде чем любой певец в этом доме сможет хоть что-нибудь исполнить, а их было кроме меня еще двое: один — Керри, а другой — мой дядя Томас.

Я начал свою песню спокойно, мягко, нежно, и мне было так удобно петь, вытянувшись на спине и зарывшись в сухой теплый папоротник, откуда видно только мою голову, что я завершил песню, как раз когда дядя покончил со своей едой.

— Ну и порадовал ты меня, — сказал Диармад, вставая из-за стола, изо всех сил тряся мою руку.

Он отправился в другую комнату, где сидела хозяйка дома вместе с пятью дочерями. Как я уже упоминал в этой рукописи, ни в одном доме Ирландии не нашлось бы матери и пяти дочерей, что превзошли бы их красотой.

Юность прекрасна. Нет ничего столь же упоительного. В те мгновения я был уверен, что не было на всей земле ирландской ни лорда, ни графа счастливее меня. Не существовало для меня ни бед, ни тревог, ни печалей; я просто лежал, вытянувшись на ложе вроде того, какое было, наверно, у Диармайда О’Дывне, когда он бежал от преследования вместе с Грайне[99], — из зеленого камыша и тростника. Я был в чу́дной компании на морском острове; напротив меня, в другой части дома, собралась стайка юных девушек, и я не понимал, с небес, из другого мира или из этого доносятся их прекрасные голоса, и не знал, какой из них лучше.

Хозяйка дома тем временем стала курить табак. Набила свою трубку и протянула ее Диармаду. (Он изо всех сил затягивался из чужих трубок, но никто никогда не выпустил ни облачка из его собственной, потому что у Диармада ее просто не было.) Он не сидел на полу без дела, а принялся организовывать певцов. Когда каждый спел по песне, Диармад устроил танцы.

— Что-то ты уже давно молча валяешься, — обратился он ко мне. — Поднимайся да спляши мне разок. Выводи кого-то вон из тех замечательных девушек. Пусть кто-нибудь для них сыграет.

Отказывать ему с моей стороны было не дело, ведь он мог взбеситься, и тогда бы у всего дома испортилось настроение. Хозяйка начала напевать ритм, а лучше ее в этом деле женщины не было. Я, конечно же, выскочил вперед и позвал старшего сына хозяев, который к тому времени уже вырос. Мы сплясали рил[100].

— Молодцы, ребятки! Ну и ноги у вас! — похвалил Бродяга.

Мы продолжали так до тех пор, пока уже почти совсем не наступило утро, и тогда все пошли немного прикорнуть. День забрезжил на востоке, прежде чем кто-нибудь из нас проснулся. Диармад первым заметил рассвет и принялся раздавать пинки туда и сюда, переходя от человека к человеку и стараясь нас разбудить. Никто не хотел никуда идти, пока мы не поели. Было непохоже, что женщины станут помогать Бродяге, а потому он не очень-то радовался. Сам развел огонь и дал мне ведро, чтобы набрать воды. Высунув голову за дверь, я увидел, что голая земля заблестела от инея.

Вернувшись с ведром воды, я сказал, что земля покрылась инеем и что, наверно, никто не захочет высовываться за дверь по такой погоде.

— Да тебя, — ответил он мне, — ни в жизнь никакой холод не тронет, если живот у тебя полный, с каждого боку по молоденькой девушке, и еще одна спереди.

Огонь ревел в трубе, а над ним кипел котел воды, ожидая, пока в него положат кусок съестного, но женщины пока еще не просыпались.

— Что мы оба одним и тем же занимаемся? — спросил я дядю. — Шел бы ты будить женщин.

Диармад едва ли слушал меня вполуха, потому что скорее подошел бы к вратам ада, чем побеспокоил женщин, пока те спали. Бродяга боялся, что они сговорятся против него, и тогда уже весь Камень его возненавидит.

Я опять стал убеждать Диармада пойти туда, где спали женщины, и разбудить их. Ведь если он не пойдет, то охота в этот день у него уже вряд ли сложится. Дядя послушался меня и отправился к ним. Позвал старшую женщину, та очень быстро отозвалась и сказала, что уже одевается. Они вдвоем заложили в котел дюжину жирных кроликов и четверть овцы. Это был самый чудесный котел из всех, какие попадались на острове, и огонь под ним тоже прекрасный. После этого Бродяга почувствовал себя настолько же свободно, как оживленно перед этим суетился. Случись ему оказаться в чертогах рая вместо этого морского острова, он вряд ли чувствовал бы большее удовлетворение.

Мне пришлось еще раз сходить с ведром за водой, а другие мужчины, покуда готовился завтрак, рассказывали друг другу истории. Хозяин дома был на ногах уже довольно давно. Он едва только поздоровался с нами, как сразу ушел пасти коров и пока что не возвращался.

Подали еду, и мы принялись есть. Желтый кукурузный хлеб был немного жестковат, но у всех нас было достаточно зубов, чтоб его прожевать. Ни чая, ни сахара не было: в те времена о таких вещах и слыхом не слыхивали. Но когда все наелись досыта, кто-то зажег трубку, кто-то принялся насвистывать, кто-то напевать в ритм — и уж точно ни у кого не было ни малейшего желания покидать это уютное место.

— Давайте выходите уже, черти полосатые, — сказал Диармад.

Они выбежали так, будто он спустил на них свору собак. Все разбились в том же порядке, как и за день до этого, — на пары и тройки. Я решил пойти вместе с молодежью, как и вчера. Прежде чем я выбрался из дома, вернулся хозяин. Он присматривал за своей скотиной и обошел весь остров. Поймал шесть штук кроликов и, сопровождаемый собаками, нес их домой.

— Черт, — сказал Михял, самый старший из его сыновей. — Оставь этих кроликов Томасу!

Он имел в виду меня.

— Диармад вчера жаловался, что это из-за нас он поймал так мало кроликов. Говорит, что мы весь день друг с другом проплясали, — сказал парнишка.

— О, — ответил хозяин, — ну раз такое дело, будут вам кролики. По крайней мере пусть эти вот послужат вам добрым заделом. Кто знает, может, вы и сами столько же поймаете.

Затем он повернулся к своим детям и спросил:

— И что это заставило Томаса пойти на охоту, если он приехал к вам в гости?

Ему подали тарелку ягнятины, крольчатину, кружку молока — в общем, все, что у нас было, и он принялся радостно жевать. Думаю, не будет преувеличением сказать, что во всем Мунстере не было другого такого компанейского, щедрого, веселого и гостеприимного человека, как Морис О’Дали-старший. Я собрался было выходить, как он сказал:

— Погодите немного, пока я перекушу. Тогда я пойду с вами и добуду вам еще полдюжины кроликов. У меня есть маленькая собачка, чтобы выгонять их из норы.

Мы скоро подались вон из дома, и для меня, что ни говори, это случилось вовремя: я знал, что мой бродяга дядя будет мне не слишком благодарен, если я начну отлынивать от охоты второй день подряд. Морис дал нам собаку побольше, а маленькую придержал для себя. Он сказал нам направляться в одну сторону, а сам он пойдет в другую.

— Тогда я выйду вот здесь, и мы встретимся вон на той лужайке, — сказал он, вытягивая руку в нужном направлении.

У нас дело было так: я, двое мальчишек и две пухленьких миловидных девушки шли вместе; у меня с собой была лопата. Вскоре нас догнал человек, и когда он с нами поравнялся, мы поняли, что это не кто иной, как Керри, который будто наполовину уже лишился рассудка.

— Тебя, наверно, какое-то важное дело сюда привело, — вежливо сказал я ему.

— Привело, — ответил он. — Хорек. Мы его еще с утра запустили в первую нору, и у нас до сих пор ни одного кролика.

— И что ж ты теперь собираешься делать? — спросил я ему.

— Пойти посмотреть, есть ли у Дали железный лом. Позвать его самого сюда, чтоб мы могли расковырять нору, — сказал Керри.

— Но Дали уже нет дома, — сказал я, — так что и не знаю, есть там у него какой-нибудь лом или нет.

— Есть там лом, — сказал один из ребят и быстро пошел за ним домой.

— Матерь Божья! — сказал рассудительный мальчик. — По крайней мере сегодня вечером Диармад не будет нагонять такой ветер насчет охоты, как вчера.

— Он сам сегодня ни одного не поймает, — сказал я ему.

К тому времени как мы с ребятами вышли на условленное место и встретились с О’Дали, у нас была дюжина кроликов, а у него полдюжины. Мы опутали их всех одной веревкой и получилась солидная связка. Пока мы этим занимались, из дома подоспел Керри. На плече у него был лом, и он сразу направился к норе, где остался хорек.

— Лучше бы тебе пойти со мной. Пожалуй, у тебя скорее получится его вынуть, ты больше понимаешь в таких делах, — сказал Керри.

— Ну, я схожу, — ответил хозяин.

И оба ушли.

Как только Керри скрылся из виду, я позвал девушек, которые были от меня на некотором расстоянии и играли друг с другом, и они быстро подбежали ко мне. Девушки схватили связку, взвалили ее мне на спину, и мы все вместе пошли к дому. Хозяйка поздоровалась со мной, сказала, что я правильно поступил, вернувшись пораньше, и что я сегодня сделал вполне достаточно для одного, тем более что у тех двоих застрял хорек.

Я добавил к общей связке полдюжины кроликов, которых мне утром дал хозяин, и груз получился впечатляющий. Подвесил связку и принялся танцевать с одной из толстушек. Мы двое танцевали одиночный рил, а хозяйка подпевала нам. Не знаю, танцевал ли с тех пор кто-нибудь лучше, чем люди в этом доме. Не думаю, чтобы другие так умели — и вряд ли когда-нибудь сумеют. Вот это и был дух юности на Бласкете в то время, друзья, а сейчас такого уже нет.

После этого мы вышли на улицу: я, двое ребят и пять девушек отправились на берег к причалу. Это было самое радостное место из всех, где только мог оказаться человек. Место, где все, кто прибывал на остров, собирались, чтобы перекусить. Вскоре одна из девушек отметила, что это отличное место, чтобы станцевать рил на четверых. Немного погодя рассудительный мальчик сказал:

— Давайте так и сделаем.

И попросил свою сестру Шивон подпеть нам мелодию. Хорошего про Шивон можно сказать то, что ее не надо было просить дважды, и еще, конечно, хорошо было то, что вряд ли кто-то пел прекраснее, чем она.

Мы вчетвером принялись танцевать, и отлично исполнили танец на маленьком клочке земли, который называли Плечо желтой пяди. Потом еще один молодой парень встал и начал другой танец. Следом поднялся его брат, который стал танцевать вместе с ним, и они тоже выдали превосходный танец. После этого все начали петь песни — до тех пор пока день не подошел к концу и мы не собрались обратно. Я думал, что охотники к этому времени уже давно будут дома, но ошибался, потому что не было не только их самих, но и никаких вестей о них. Хозяйка сказала, что она только-только послала к ним двух мальчишек с едой.

Когда мы закончили танцевать, еда была уже готова, и мы налопались досыта. На столе была откормленная жирная курица — и, честно сказать, таких я с тех пор больше не видел.

— Ну вот, ешьте сколько влезет, — сказала хозяйка, — пока не придут остальные.

И подала танцорам курицу на тарелке.

— Но четверть я оставлю для себя, потому что я пела для вас изо всех сил, — добавила она.

Вот такая она была веселая и сердечная женщина.

Когда все наелись до отвала, я спросил ребят, знакома ли им та крольчатня, где застрял хорек.

— Господи, да конечно! — сказали они.

— А пойдет туда кто-нибудь со мной?

— Думаю, пойдут. Даже двое, — сказала их мать. — Куда ж они денутся.

Я вскочил и схватил свою охотничью лопату, и мы направились прямо к той полянке, где были мужчины. Работу они проделали большую. Одежда у них вся перепачкалась в грязи и в глине, и никого их уже нельзя было узнать, кроме О’Дали, который не пачкал рук грязью, а только раздавал всем указания.

Диармад залез в самую нору, оттуда были видны только его ноги.

Как раз в это время Бродяга вылез из норы, перевел дух и поздоровался со мной. И хотя, глядя на него, часто можно было сказать, что он наполовину спятил, в этот раз это была бы просто грубая лесть.

— Ну, так и есть. Быть нам сегодня без добычи, парень, — обратился он ко мне, — раз уж хорек нас подвел.

— Просто ты своей болтовней иногда нагоняешь слишком сильный ветер, — сказал я.

Я остановился ненадолго, чтобы оценить, сколько труда они приложили, и принялся размышлять, есть ли еще какой-нибудь способ попасть в нору, кроме того, каким пробовали они. Минуту спустя я увидел маленькую собачку Дали, которая скребла лапой и к чему-то принюхивалась. В руке у меня все еще была лопата, и я подошел поближе к собачке. Принялся копать в том месте, где возилась собака, и продолжал, покуда не наткнулся на камень. И как только я его сдвинул, под ним оказалась дыра.

Я просунул руку, насколько уж она доставала, и мне попался кролик. Сунул руку еще раз, и мне подвернулся еще один. С третьего раза я нашел хорька. Ребята подняли радостный крик:

— Вот черт, а хорек-то здесь! — закричали оба в один голос.

Керри думал, что мальчики шутят, пока те не передали ему хорька.

Я тем временем продолжал вытаскивать кроликов из норы, пока их не набралась дюжина. Диармад подошел и встал надо мной.

— Ну, знаешь… Я тебе навеки обязан. Дьявол побери мою душу, Керри бы остался без хорька до конца своих дней, если бы не ты, что бы тебя сюда ни привело, — сказал он. — Пойдем уже домой, ради Бога.

Все послушались его совета, а когда мы пришли в дом, двое других с нашей лодки были уже там, и оба увешаны кроликами. Мы весело провели вечер, следующие два дня еще немного поохотились, а затем отправились к себе домой.

На следующий день, пока готовилась еда, мы ненадолго сплавали в гости на Иниш-Вик-Ивлин. Потом вернулись домой, и, когда поели, все собрались у лодки. Поскольку погода портилась и день клонился к закату, мы сильно торопились, потому как у нас было слишком много кроликов. Женщина с Камня и две ее дочери решили поехать к нам на Остров и остаться там до конца Инида. Она не знала, выйдет ли замуж одна ее дочь или кто-нибудь посватается к другим, но жениху всяко было бы труднее ехать за ними на Иниш-Вик-Ивлин. Хозяйка с острова оставалась на Большом Бласкете неделю. Если кто-нибудь собирался в город, она тоже ехала туда вместе с двумя дочерями, чтобы они могли бывать на людях. Много находилось таких, кому нужна была хорошая жена и кто при этом не ожидал получить с ней большое приданое: в те времена даже довольно состоятельные люди не особенно беспокоились о приданом.

В тот год Инид случился рано, и, конечно же, на островах начали работы раньше, чем на Большой земле. Потому и пары сватались быстро. Думаю, приданое их все равно не слишком заботило, потому как его попросту ни у кого не было.

Как-то раз, когда люди пришли к дому священника, чтобы женить молодую пару, оказалось, что невесту не могут найти ни живой, ни мертвой, хотя ее разыскивали многие, пусть бы и просто для смеху. Человек из Дун-Хына, который ехал на север на другую свадьбу, рассказал им, что встретил невесту, и она направлялась на запад. За ней в погоню послали лошадь и всадника, но когда они прибыли в Дун-Хын, то обнаружили, что девушка отчалила на Бласкет вместе с лодкой, которая вышла на лов.

Скоро она снова уплыла с другим человеком, который нравился ей гораздо больше первого. Никто не беспокоился о том, чтобы их преследовать, потому что к тому времени весь запал уже прошел. Так что за невестой не поехали, а самой ей было уже все равно — главное, что никто не собирался ее убить. Но девушку никто не преследовал: ее отпустили. И хотя можно было подумать, что между этими двумя мужчинами не было ну совсем никакой разницы, представь себе, до чего во все тяжкие пустилась девушка ради человека, которого сама выбрала.

Парень, которого она отвергла, не стал, как говориться, сушить весла, и ты даже не представляешь себе, читатель, как далеко он забрался, чтобы найти ей замену. Но не волнуйся, мой добрый друг, покуда у меня в руке вот эта ручка и раз я все знаю, то обязательно буду рассказывать: в большой город Трали, самую столицу графства Керри.

Этот малый осел в Дун-Хыне, а в том же поселке живал и я, потому что у меня там было двое-трое родственников. Мы с ним встретились случайно после той самой шуточной свадьбы, как ее называли. К тому же я был в довольно близком родстве с той девушкой. И уж я бы не стал упрекать невесту за то, что она сделала, потому что жизнь человека — это его воля, как сказал кто-то давным-давно, и правды в этом изрядно.

Прежде чем мы собрались домой, в Дун-Хын прибыла та красотка из Трали. На следующее утро юноша постучал в дверь дома, где я был.

— Наверно, — сказал он, — ты не захочешь поехать со мной в Доильню?[101]

— А с чего это ты вообще сомневаешься, захочу ли я?

— Да ты уже был там недавно. И потом, я и твоя родственница не смогли поладить друг с другом, — сказал он.

— Ну, тебе уж будет все равно, как только ты сумеешь поладить с той, другой.

— Ну, это точно. Наверно, ты прав. Только ведь и та пока что не моя!

— А когда вы собираетесь ехать на север?[102] — поинтересовался я.

— Примерно через час, — ответил он мне.

— Тогда я поеду с тобой, парень, — решил я.

— Благослови тебя Бог!

— А девица уже доехала до прихода? — спросил я.

— Точно доехала, еще со вчерашнего вечера, — ответил он.

Когда мы приехали в Балиферитер (а это поселок, в котором постоянно жили и живут священники), там собралось множество народу, и так постоянно случалось во время Инида, каждый год: страждущие и жаждущие, фокусники, комедианты и все прочие. К тому времени как пара с Бласкета пошла к венцу, их уже сопровождали друзья, чтобы поздравить новобрачных после венчания.

Вот тогда я и познакомился с молодой, и скажу тебе так: будь она даже из самой столицы Ирландии, и этому городу за нее бы стыдно не было.

После церкви следующая остановка — паб. Там были выпивка, танцы, песни и все, что помогает весело провести время. Около десяти мужчины и женщины стали понемногу расходиться — по одному или парами.

В один прекрасный день сошлись две свадебные вечеринки — и спиртного, и всего другого у них оказалось столько, что хватило бы на целый Остров. Все были в хорошем настроении, на вечеринке этих двух домов гулял и веселился весь поселок. Женщина с Иниш-Вик-Ивлина и две ее дочери на выданье тоже были там — и, конечно, все, чем их угощали, они сполна заслужили своими песнями и танцами. Красавица из Трали была чудесной девушкой. Такую красоту, пожалуй, можно было встретить только на ярмарке. И поскольку с самого начала, принявшись писать эти записки, я постановил говорить все как есть — и о себе, и обо всех прочих, — следует уточнить, что, хотя эта девушка приехала из Трали, на самом деле она не была оттуда родом. Ее мать жила в бедной хижине в приходе Дун-Хына. Она была вдова и работала в услужении в Трали, в чем нет ничего предосудительного.

Не знаю, спели ли еще где-нибудь на свадьбах столько ирландских песен, сколько на тех двух. Голоса в обоих домах не стихали до позднего утра следующего дня, а девушка из Трали спела даже одну или две песни на английском. Ее свекор танцевал на столе, и пришлось натереть ему столешницу мылом[103], потому что прежде на ней станцевало уже порядочно людей. Он был чудесный танцор, но немного выпил. Так что едва он успел сделать пару шагов, как вдруг — поскольку все-таки слегка перебрал — упал на пол, однако поднялся и закончил танец такими же верными и щегольскими шагами, какие все и привыкли видеть.

На Бласкете издавна так сложилось — да и до сих пор есть: что бы кто ни начал делать, все остальные принимаются делать то же самое. Этот год был особенно урожайным на свадьбы, да так, что семь лет после этого никто не женился вообще. Странно, но так оно и вышло. Я рассказываю именно про этот год, потому что после случая с девушкой из Трали — и той, и другой девушкой, что сбежала прямо от дома священника, — люди подумали, что теперь, наверно, совсем свадеб не будет. И, конечно, вышло все иначе: еще до того как закончился Инид, не осталось ни одного парня и ни одной девушки, которых бы не поженили.

Однажды вечером, довольно поздно, когда я уже ложился спать, пришел не кто иной, как Диармад Ветрогон, по обыкновению громогласный. Зычным голосом он начал втолковывать обоим старикам, как плохо им будет остаться еще на целый год без всякой помощи и поддержки по дому.

— А может, даже и на два года! — сказал он. — И я вам советую лучшую девушку из всех, что когда-либо преломляла хлеб, она же — самая прекрасная и лучшая во всех прочих отношениях, — добавил Диармад.

Они продолжали обсуждение, пока я не вошел, и говорили еще долгое время, пока вроде бы не договорились и каждый не высказал, что хотел. Однако даже и тогда окончательного решения не приняли, потому что не было всех, с кем требовалось посоветоваться. Но все равно, когда Бродяга вышел за дверь, он прямо-таки парил над землей от счастья так, что не раздавил бы ногой и яичной скорлупки — ему-то казалось, что дело верное.

Вот уже подобрали и другую пару. День проходил за днем, Инид уже почти закончился, и Диармад думал, что в любую минуту его будет ждать важная весть. Но с тех пор так и не услышал ни слова.

Моя сестра Майре, которая была в Америке, потом вернулась домой и снова вышла замуж, услыхала, что Диармад Бродяга был у нас и устраивает сватовство, поэтому пришла проверить, правда ли это. Ей рассказали все как было, и сестре совсем не понравилась эта история. Она заметила обоим старикам, что на того, кто свяжется с семьей девушки с острова, лягут обязанности по обеспечению ее родственников, а если кто и может отказаться им помогать, то уж, конечно, не их законный зять.

У нее самой была на примете славная образованная девушка, у которой родня жила в городе и могла бы помогать нам всякий раз, когда придет необходимость. И вот она принялась повторять нам это, словно ревностная прихожанка, которая читает литанию, пока мягко, как кошка, не заморочила нам голову окончательно.

Она всегда была очень привязана к родне своего первого мужа, и девушка, которую она имела в виду, была дочерью его брата. Ее все очень хвалили и, конечно, хвалили не зря. Человека, за которым сестра была замужем в первый раз, звали Мартин О’Кахань. Михял О’Кахань был его брат. Эта девушка была его дочерью; она же приходилась сестрой теперешнему Королю Бласкета, хотя тогда у него не было титула «Король», это случилось гораздо позже. (Моя сестра Майре, которая нас сосватала, скончалась и была похоронена вчера, 4 декабря 1923 года, в свои восемьдесят лет, царствие небесное ее душе.)

Через неделю после этого оба мы — Томас О’Крихинь и Майре Ни Кахань — были повенчаны на последней неделе Инида 1878 года. До сих пор не бывало такого чудесного дня в Доильне — поселке, где проживал священник. Там было четыре паба, и мы задержались в каждом из них, пока не начало вечереть. На улице толпилось полно народу, поскольку гуляли и другие свадьбы. Играли четыре скрипача — по одному в каждом пабе, — которые заманивали людей внутрь, и еще один, которому не нашлось места ни в одном из пабов, и он разместился прямо на улице. Заработал он, разумеется, ничуть не меньше прочих, потому что снаружи тоже была большая толпа. Наконец нам пришлось покинуть Балиферитер — прямо в самый разгар веселья, поскольку дело обстояло так, что на море началось волнение, а многим из нас надо было домой, на Остров.

Ночь получилась славная, на улице людно: тогда ходили большие лодки, которые могли вместить много людей. Многие из местных жителей, наши родичи, последовали за нами. Было множество песен, танцев и всяческих развлечений, а к тому же — уйма съестного и выпивки. Все это продолжалось почти до следующего полудня. А затем, когда жители Большой земли отчалили, Инид закончился.

Говорят, что пятнадцать лет прошло с тех пор, как столько свадеб играли в один год. Оставшуюся часть года все занимались делами и работой. Год выдался богатым на рыбу. Пусть не шли скумбрия и омары, зато простую рыбу ловили большими лодками, с широким неводом каждая, а деревенские жители покупали ее у рыбаков от восьми до десяти шиллингов за сотню.

К тому времени в Дун-Хыне было семь лодок с неводом, а на Бласкете две большие новые лодки. Хотя пришлые и местные нередко оказывались друг другу близкими родичами или сватами, между ними вечно возникали свары из-за рыбы.

Как-то раз все лодки, наши и пришлые, ловили рыбу у Северного острова. Рыба там водилась в изобилии, и двум лодкам с Острова было трудно состязаться с семью лодками из Дун-Хына. У них бы совсем ничего не вышло, если бы они не установили между собой такое правило: две лодки всегда должны были соблюдать строгую очередность. Обе лодки обязательно привязывать к неводу каждый раз, когда его забрасывают. С одной лодки бросали невод, а вторая стояла настороже, то есть подстраховывала на случай опасности. Если в сети набивалась рыба, то при сильном приливе тяжелый невод не успели бы втащить в лодку, и ее силой прилива вместе с уловом вынесло бы на камни.

Мы зашли на рыбу, и, хотя вокруг бурлил прилив, обе наши лодки успели отойти очень быстро. Можно было не бояться, что сеть запутается в камнях, и мы взяли столько рыбы, что смогли заполнить ею одну лодку целиком. У команды из Дун-Хына аж дыхание перехватило, а наш капитан предупредил их, что лучше им забрасывать невод в свою очередь или он сам бросит сеть немедля, как только она будет готова. Но прежде чем лодки с Острова сумели зайти второй раз, одна лодка из Дун-Хына бросила собственный невод. Совсем скоро, как только вышла сеть, их силой прилива потащило на камни. Снизу выступала зазубренная гряда, а прилив был сильный и очень высокий.

Скоро лодку, которая была к ним привязана, оторвало, а их самих понесло через пролив, на север. Ни одна из шести лодок из Дун-Хына за ними не пошла, потому что они боялись, что идти через этот пролив будет слишком опасно.

— Клянусь спасением души! — закричал наш капитан. — Лодка из Каума[104] в беде! Готовьте весла, ребята! Пойдем им на помощь.

Сказано — сделано, и обе наши лодки помчались сквозь пролив, к северу. В небе гремело, а вокруг вздымались волны. Не прошло и двух минут, как мы проскочили пролив, и тогда нам стала видна та, другая лодка. Она еще не затонула, но все было почти кончено: внутри полно воды, а команда отчаянно боролась, пытаясь не дать ей уйти на дно.

Невод был все еще в море, поскольку ни одна из прочих лодок его не подобрала. Капитан велел втянуть сеть в нашу лодку, чтобы сберечь, пока ту, другую лодку не спасут. Так и сделали.

Обе наши лодки были полны рыбой; нам пришлось связать их веревкой и тащить обратным путем на юг, через пролив, точно так же, как до этого на север. Наш капитан помог людям из Дун-Хына покинуть затопленную лодку, и для этого заставил команду со второй лодки, которую он спас, выкинуть их невод.

Вот песня, которую я пел на собственной свадьбе, а кроме нее не пел ничего больше. Я хорошо знал, как ее исполнить, и, кроме того, отлично помнил мелодию. Пока песня не закончилась, можно было подумать, что все люди в доме, от мала до велика, лишились дара речи. Всех, кто был там, очаровала и сама песня, и то, как ее исполнили.

Я сказал себе, что запишу ее здесь, раз уж все равно все записываю, а также потому, что нет ничего дурного, если в книге будет полдюжины отличных песен. Будь моя воля, я непременно разместил бы там и сям в этих записках полдюжины хороших песен, но решаю не я. Надо мной есть голос уважаемого редактора[106], который проживает в Ирландии, и коль скоро я согласился признавать этот голос, должен поступать так, как он велит.

Я был женат всего не больше месяца, когда почти все добрые люди с Острова едва не потонули во время похорон Шемаса-старшего, отца Пади Шемаса. Едва лодки пошли по Пути[107], как налетел жестокий шторм, который не оставил ни на ком и нитки сухой, вот им и пришлось пережидать до второй половины следующего дня, когда погода была ненамного лучше.

Каждый раз, когда я принимался за какую-то важную работу, хуже всего мне удавалось резать торф, в особенности когда поэт был жив и все еще мог приходить на холм. Он был уже старый и дряхлый, но все еще следил, как пасется его черная корова.

В тот день я собирался поработать на южной стороне Острова. Было очень тепло, светило солнце, и я решил погреться, совсем немного, как вдруг услышал над собой голос и внезапно узнал его. Я хорошо понимал, что это не голос выходца с того света, но — да простит меня Бог! — с тем, кто был его обладателем, я искал встречи еще меньше. И вовсе не потому, что он был мне противен, а потому, что каждый раз из-за него целый день я ничего не делал.

— Эй, погоди немного, день долог, — сказал поэт.

В этот раз он пришел с северной стороны холма и заметил меня.

— Видишь эти скалы на юге? Это Скеллиге[108]. Мой отец сражался там в битве.

— Но как же это случилось? — спросил я его.

И пусть я совсем не знал ответа на этот вопрос, я совершенно не сомневался, что́ будет после, поскольку понимал, что вряд ли смогу избавиться от поэта, пока он не расскажет мне всю историю в подробностях, лежа на солнышке пузом кверху.

— Корри — так называют птенцов бакланов, когда они уже повзрослеют и поживут достаточно. Бакланы выводят птенцов на самом маленьком из островов Скеллиге, и единственное, что на нем видно, это молодые птицы, они там повсюду. Туда приплывала лодка, и в ней двенадцать гребцов, которые наблюдали за скалами. Их посылал владетель этих земель, и им очень хорошо платили. Однажды ночью пришла большая лодка из Дун-Хына. В ней сидело восемь человек, и они гребли без остановки, покуда не достигли скал — аккурат к рассвету. Они выпрыгнули из лодки и принялись набивать ее птицами. Им не так уж сложно было достигнуть свой цели, а каждый молодой птенец весил как жирный гусь.

Тогда капитан остановил их и сказал, что для такой лодки уже достаточно. Он велел им возвращаться на судно, чтобы все могли пуститься в обратный путь. Так люди и поступили без промедления. Их большая лодка была нагружена ценными трофеями, и им не терпелось отправиться в обратную дорогу.

Когда вышли из-за скалы, чтобы направиться в залив, они увидели перед собой самую настоящую патрульную лодку, которую до сих пор не замечали. Патрульное судно тотчас поравнялось с их лодкой, и им приказали немедленно передать туда всех птиц. Они сказали команде из Дун-Хына, что не отпустят их, потому что и сами они, и их лодка теперь арестованы, а если моряки не пойдут с ними, пусть пеняют на себя, если кончат жизнь с петлей на шее. Но люди из Дун-Хына не стали отдавать птиц, а раз так, один патрульный прыгнул к ним на борт, привязал веревку к носу лодки, и прочие патрульные принялись сильно и упорно тянуть ее — со всеми людьми и птицами, чтобы их захватить. Примерно через четверть мили случилось так, что один гребец с лодки с птицами вскочил, схватил топор и перерубил веревку. Это привело патрульных в бешенство. Они подплыли снова, и несколько человек прыгнуло в лодку. Все стали драться и бить друг друга в кровь веслами, топорами и всяким инструментом, что попадался им под руку на лодке. Лодка, перевозившая птиц, победила в этой битве, хотя они дрались ввосьмером против двенадцати. Моряки из Дун-Хына побили другую команду так, что те неспособны были шевельнуть ни рукой, ни ногой. Победители перепрыгнули в патрульную лодку и пробили дыры в ее обшивке. Затем они оттащили лодку в залив и бросили на произвол судьбы.

На патрульной лодке был сын вдовы, который пальцем никого не тронул в драке, и он сказал им:

— Позор вам всем за то, что вы оставили меня на верную смерть — того, кто не причинил вам никакого вреда.

Тогда капитан сказал ему:

— Если поднять на твоей лодке парус, как по-твоему, сможешь ты под парусом добраться до земли?

Тот сказал, что сможет. Двое моряков прыгнули в лодку, подняли ему парус, а потом подтолкнули ее в сторону земли. После того как всё это проделали, те двое, что ставили парус, передали, что два человека в патрульной лодке едва дышат. Затем лодка из Дун-Хына достигла своей гавани — вся разбитая, изрубленная, изломанная и нагруженная до краев.

— Но, — сказал я поэту, — у тебя есть какие-нибудь сведения о патрульной лодке из Ив-Ра?

— Да. Парень, которому поставили парус, довел лодку до земли. Двое в ней умерли, а всех прочих отправили в лазарет. Охота с тех пор сошла на нет, за скалами больше не наблюдали, да никто уже и не ест этих птиц в наши дни.

Рассказывая все это, поэт говорил легко и спокойно, без труда и спешки, а потом заметил:

— Пожалуй, нам стоит нарезать еще немного торфу. Скоро подойдет время ужинать, — сказал он, вставая и помогая мне подняться. Я поднялся следом за ним и заметил, что солнца почти уже не было видно. Лучшая часть дня пропала зря, а я все еще не нарезал три корзины торфу, чтоб нагрузить осла. Где же работа, которую я должен был сделать, выходя с утра из дому? И еще одна мысль промелькнула у меня в уме: не могло ли быть так, что поэт нарочно выбрал именно меня из всех, кто жил на Острове, чтобы тратить впустую мое время? Потому что я никогда не видел, чтобы он уделял столько внимания кому-нибудь другому, а только мне.

Эти мысли потрясли меня настолько, что я решил: в следующий раз, как поэт попадется мне навстречу, не говорить ему ни слова, и тогда, наверно, ему придется оставить меня в покое. Но это была задумка, которой я так никогда и не воспользовался. И очень этому рад.

В те времена на острове не было ни нэвогов, ни чего похожего на них. Были только большие лодки с командой из восьми человек. На каждой был тяжелый невод, к основанию которого были привязаны камни, чтоб он мог уходить под воду, а наверху — пробки на шнурах, чтобы помогать ему держаться на плаву, то есть чтобы удерживать сети на поверхности, когда их забросят с лодки. Были и маленькие лодки, которые и старые рыбаки, и ребята помоложе использовали для ловли на крючок. Они часто были полны рыбой, которую удавалось поймать только таким способом.

Вскоре после этого кто-то рассказывал, что два рыбака с Острова оказались в Дангян-И-Хуше в ярмарочный день, оба пьяные, и там купили у кого-то нэвог. И это все была правда, потому что совсем скоро нэвог пришел на Бласкет и неслыханно удивил весь Остров. Женщины, мужья которых сидели в этой лодке, принялись тихонько причитать и всхлипывать, потому что увидали этакую утлую скорлупку. Те два молодых парня подошли к ним и сказали:

— Да пораскиньте вы мозгами, разве мы двое не обслужим вас точно так же, если ваши потонут?

Никогда еще эти ребята не слыхали таких проклятий, как от тех двух плакальщиц, которые посчитали, что с ними обошлись, скажем так, без всякого сочувствия.

Я тогда стоял неподалеку от тех женщин, и замечание ребят доставило мне пару веселых минут: ну представь себе, двое парней готовы заняться безутешными женами сразу, как только мужья их покинут! С этими самыми двумя ребятами я потом еще немало повеселился.

Через несколько дней я пошел на холм, чтоб заготовить торф, и увидал внизу, прямо подо мной, самый настоящий нэвог, а в нем кучу каких-то вещей, которые выбрасывали в море. Но я сдержался и поспешил дальше со своим грузом торфа. Придя домой, я рассказал обо всем, что видел, но мне едва ли поверили. Как мог там оказаться нэвог, если их вовсе не было на побережье? Больше того, что они там выбрасывали и какая им польза с того, чтобы выкидывать что-то в море?

Ну так вот. До второй половины дня ничего не происходило, а потом с юга, от Клюва подошел нэвог, и в нем четверо. Они дошли до причала, а после мужчины принялись искать ночлег. Они взяли с собой немного еды и закуски в белом мешке. Эти люди были из Дангяна, и, конечно, их хорошо знали, поэтому они быстро нашли где остановиться. И вот только тогда Томасу О’Крихиню наконец поверили. И продолжают мне верить с того самого часа по сей день, потому что история, которая казалась совсем невероятной, оказалась правдой.

Остановились рыбаки в доме Пади Шемаса. Еда у них была своя, и провели они здесь всего неделю, потому что надо было ехать домой с уловом. Те штуки, которые они выбрасывали в море, когда я их увидел, были ловушки для омаров, а жители Бласкета тогда разбирались в подобных устройствах не лучше, чем банковские конторщики.

Немного погодя четыре нэвога пришли из Дангяна на Бласкет ловить омаров тем же манером. Рыбаки из города успели заработать на ловле омаров вокруг Большого Бласкета сотни фунтов, прежде чем сами островитяне смогли извлечь для себя из такой рыбалки хотя бы шиллинг. Им платили фунт за дюжину, и, что самое замечательное, поймать дюжину совсем не сложно.

Когда люди узнали про омаров, те двое, у кого был первый нэвог, загрузили его ловушками. Они работали вдвоем, а потом взяли с собой еще молодого парнишку. Целый год, пока нэвог был только у них одних, они провели за ловом омаров и подняли на этом много фунтов. На следующий год все команды постарались раздобыть себе нэвоги, и эти лодки оказалось не так легко найти, потому что было их очень немного, а каждый новый нэвог стоил от восьми до десяти фунтов.

Как и все, я тоже поехал добывать себе такой, и Пади Шемас со мной за компанию. Мы взяли с собой еще одного товарища, и нам удачно повстречалась новая лодка, которую сделал мой родственник. Мы взяли ее за восемь фунтов. Теперь нам надо было снова ехать и купить материал, чтобы соорудить ловушки, и пришлось сильно поломать над этим голову, прежде чем мы смогли начать лов. Мы провели сезон вместе с двумя другими рыбаками. Погода стояла хорошая. У каждого из нас осталось еще по десять фунтов, когда мы расплатились за нэвог. В то время люди в Дангяне скупали омаров, а некоторые держали их для собственного удовольствия. Улов был прекрасный, особенно поскольку ловля неводом в ту пору стала сходить на нет.

Омаров вокруг Острова промышляло около дюжины нэвогов, когда новость об этом дошла до Великобритании. Британская компания выслала два судна на разведку в наши места. Они взяли с собой готовое рыболовное снаряжение, чтобы сразу использовать его в море. Для наших рыбаков это было очень удобно: за каждую дюжину омаров платили шиллинг, а снаряжение было бесплатно.

Пади Шемас и я крепко увязли в этом и работали с утра и допоздна. Хотя мы никогда специально не ходили ловить для них ни на какие острова, однако всегда старались поймать столько же, сколько другие нэвоги. Бульшую часть года англичане платили десять шиллингов за дюжину, но когда омар пошел реже, им пришлось платить по шиллингу за штуку.

Так продолжалось два или три года, но тут еще одна английская компания прислала на Бласкет два других судна с цистернами, и там платили дополнительно еще по шиллингу за дюжину. Такие суда приходили одно за одним и платили все больше. Чтобы они приходили и дальше, наши рыбаки делили улов между собой.

Омары в то время водились в изобилии, и скоро уже лодки из Франции стали платить по шиллингу за штуку, круглый год. Так дела продвигались до тех пор, покуда и пятая компания не затрубила в рог у побережья Бласкета, созывая охотников ловить омара. Мы провели так несколько лет. У рыбаков всегда водились один-два шиллинга, корабли подходили прямо к нашему порогу, и на борту у них была звонкая монета, чтобы заплатить за улов, как бы тяжел он ни оказался.

Примерно в то время несколько лодок пришли из Ив-Ра на Иниш-Вик-Ивлин. Они пригласили хозяина дома на Камне и двоих его сыновей, чтобы те помогли им ловить омара, раз у них тоже был нэвог. Так что Морис О’Дали-старший зажил на Камне хорошей жизнью, начиная с этого самого года — и до тех пор, пока не покинул остров.

Именно когда компании посылали к нам свои корабли с цистернами, в Ирландии началось движение, которое называли «домашнее управление», а на другом известном языке — Home Rule[109]. Я сам часто говорил рыбакам, что этот самый Home Rule — без ведома жителей остальной Ирландии — уже пришел к нам и что именно на Большом Бласкете бытовал такой закон. Я был прав, и еще долго потом островитяне говорили мне, что это истинная правда, пока золото из Англии и Франции поступало к нам и наших рыб в панцирях покупали у самого нашего порога.

Никто не знает, сколько серебра и золота осело в то время на побережье Керри благодаря тем кораблям. Оставшуюся часть года другие покупатели присылали суда за скумбрией. Однажды вечером в марте я поймал пять или шесть сотен скумбрии, мы свезли ее в Дангян и выручили четыре фунта за сотню.

Покуда эти корабли ходили у побережья, у всякого бедняка водилась деньга. Нередко я встречал красивый освещенный корабль с важными персонами на борту. Каждый год на протяжении шести лет они забирали у меня полные ловушки всяческой рыбы и платили по шиллингу за каждого омара, большого и малого. В какое-то время каждый год появлялась светящаяся рыба, которую можно было ловить ночью[110]. Для этого у нас были большие лодки и особые снасти. В один год вышла исключительно славная ночная ловля: мы поймали кучу этой рыбы, но в Дангян-И-Хуше на нее спроса не находилось. Дошли вести, что в Кахарь-Сайвине был очень большой рыбный торг, потому как рыба там вообще была редкостью. Тогда наша команда стала подначивать друг друга, дескать, плохие из нас рыбаки, если не сумеем набить лодку рыбой доверху, а после поднять паруса и пойти на юг через залив Дангян, потому что там мы, скорее всего, и продадим всю эту рыбу.

В следующий понедельник мы набили «Черного вепря» желтой макрелью — я имею в виду, уже засоленной, — рыба эта небольшая и не слишком грубая. Мы отправились на юг на всех парусах при благоприятном северном ветре, быстро дошли до маяка в заливе Куан-Дарьвре[111], а оттуда дальше, в Кахарь-Сайвинь, город, где всегда жило немало настоящих мужиков. Мы очень обрадовались, когда нашему взору открылось такое место — остров Бегниш в устье залива. Там жили два фермера, они оба водили лодку. Остров Дарьвре был семь миль длиной; в узкой части гавани на морском берегу была Обитель рыцаря. Она помещалась на маленьком участке земли, который именовали «Гляунн Лэм», и поэтому в прежние века это место всегда называли «Долина рыцаря Лэм». Напротив нее, дальше на мысу, стоял маяк, обращенный в открытое море, указывающий всем, кто заблудился, что за ним — безопасная гавань.

Когда мы приехали в город, множество людей вышло нам навстречу. Они подумали, что наша лодка — с большого корабля, потому что как раз недавно там затонуло судно, и они нам очень удивились. Мы захотели узнать, имеются ли в этих местах какие-нибудь скупщики рыбы. Нам ответили, что, конечно, имеются, и кое-кто из этих скупщиков нашелся совсем неподалеку. Один сразу взялся купить у нас рыбу, но предложение его было по цене гораздо ниже того, на что мы рассчитывали.

Еще один человек спустился к причалу и очень тепло нас поприветствовал. У него были благородные манеры и обхождение; и хотя я оказался младше всех на лодке, мы с ним уже были хорошо знакомы. Он проводил нас от лодки и угостил множеством всякой выпивки. Всю рыбу, которая у нас была, он купил по кроне за сотню и отвел нас в гостиницу своего отца, которую тот держал в центре города.

У отца его был прекрасный дом, где они жили с женой вдвоем. Там мы поели, а потом передали всю рыбу покупателю. Когда мы покончили со всеми делами и продали улов, он предложил нам выпить, а потом и еще по одной, но не взял с нас за это ничего. Вернувшись в гостиницу, мы спросили хозяина, будет ли у нас еще время пройтись по улицам. Он ответил, что, конечно, найдется, даже больше часа — и нам этого как раз было достаточно. Мы отправились втроем, потому что остальные из нашей лодки были люди уже сильно в годах и прогулки не доставляли им удовольствия. Мы не стали их тревожить, пошли гулять и скоро забрели в замечательную таверну, где сели и осмотрелись. Совсем скоро из кухни нас поприветствовал хозяин:

— Добро пожаловать, ребята! — сказал он.

Мы очень удивились, что владелец заведения так тепло к нам обращается, но на самом деле зря. Он-то очень хорошо нас знал, потому что сам частенько наезжал в Дангян-И-Хуше за покупками и там с нами уже знакомился.

Радушный хозяин предлагал нам пить сколько душа пожелает. Через некоторое время мы вышли и отправились бродить по улицам. Потом мы заглянули еще в один паб, где повстречали человека из Дангяна, который тоже предложил нам выпить. Когда настало время расходиться, мы направились обратно в гостиницу и на полпути туда, на углу, повстречали трех женщин. Они были, пожалуй, самые видные, статные, ладные из всех, каких мы видели прежде — и, конечно, они вызвали у нас большой интерес.

У одного из нас голова была совсем седая — и не от возраста. Как раз к нему первому и подошли женщины. Сперва они обратились к нему по-английски, но у этого, седого, английский был совсем ломаный, и беглой английской речи он понять не сумел бы. Я приблизился к ним последним и остановился неподалеку. Второй человек из наших не понимал английского ни в каком виде. Одна, ярко-рыжая, которая как раз говорила больше и громче всех, ростом вышла добрых шесть футов, и волосы у нее были великолепные, такого же цвета, как вот эта красивая модная лампа у меня на столе, какую мне прислал уважаемый господин из семьи Келли.

Довольно скоро я услышал, как рыжая женщина говорит седому:

— You must come along with me[112].

— Ай вонт нот, маам[113], — был его ответ.

Он отшатнулся, резко развернулся, и, как раз когда поворачивался, она вцепилась в спинку его жилета и оторвала ее напрочь. Уходя, мы оставили пиджаки в гостинице, так что все были в жилетах. Три женщины следовали за нами до самых дверей гостиницы, а мы все трое уже запыхались. Оказавшись внутри, мы еще долго смеялись над седым в жилетке без спинки.

Мы отлично выспались в доме у Мак Мурху, доброго и хлебосольного человека. Он намекнул нам, что где-то в городе имеется дом, в котором с радостью примут нескольких мужчин из чужих мест, но больше насчет этого ничего не сказал. Чуть только забрезжил дневной свет, мы покончили с едой и снова вышли на улицу. Седой лишился жилетки, поэтому купил себе новую. Но у него все еще оставалась передняя часть от прежней, тоже совсем новой, жилетки, и ему еще надо было добыть к ней другую спинку. Все мы покупали в городе всякие интересные вещи, и в результате никто из нашей команды не привез на Бласкет даже полкроны из тех денег, что мы выручили за улов мелкой макрели.

Когда мы снова встретились и собрались у лодки, подошел седой с целой охапкой разных товаров. Но ему по-прежнему надо было купить то, чего на лодке ни у кого не было, то есть новую спинку для его порванной жилетки. Он прошел мимо своих товарищей — и, поскольку уже успел принять два или три стакана, громко заявил:

— Вот же дьявол! Эта женщина, что вчера порвала мне жилетку на спине, сегодня стояла в дверях лучшего дома в городе! Вот и Морис то же скажет, — сказал он, указывая на человека рядом с собой, — потому что мы были вдвоем и все время вместе ходили по городу.

— Удивительно, как это она сегодня еще раз в тебя не вцепилась, — сказал я за всех.

— Бог свидетель, если бы вцепилась, я бы в нее вцепился точно так же! — ответил он.

Ну и вот. Лодка пошла обратно домой через залив Дангян. Был попутный ветер с юга, и скажу тебе, читатель: когда мы подошли к причалу, в кошельках у нас почти ничего не осталось, а с собой была куча всякого барахла, ценности в котором было не больше, чем в детских игрушках.

Тогда на Острове жил портной. Он держал двоих подмастерьев, обучая их ремеслу, и не бывало еще на свете портного, который лучше него умел бы шутить и разыгрывать людей. Как только жена седого добралась до мешка, что тот привез из Кахарь-Сайвиня, она сразу же обнаружила переднюю часть новой жилетки — совсем без спинки.

— Дева Мария, — сказала она себе, — это что же он сотворил с прекрасной новой одеждой? Верно, зацепился за мачту, когда поднимал парус.

Она показала жилет старому портному, который был человек довольно ехидный. Тот подумал немного и сказал:

— В том городе издавна есть квартал, и проживают там одни только женщины, да такие, что очень усердно охотятся на чужих мужчин. Должно быть, с ними-то малый и повстречался, и там оставил спинку от жилетки, — сказал старый портной с улыбкой до ушей.

Она была славная, добрая женщина и, должно быть, поверила каждому его слову. Тут ее словно пчела укусила, и она пулей вылетела на улицу. Оглядевшись, она заметила меня у моего дома и пошла ко мне — разузнать, что же такое оторвало у ее мужа спинку новенькой чистой жилетки. Я сказал, что он запутался в парусе и после сам оторвал спинку, потому что не хотел, чтоб она свисала у него лохмотьями у всех на виду в чужом месте.

Был на Острове в то время еще один человек, у кого не находилось других забот, кроме как доставлять другим неприятности — прости, Господи, ему и всем нам, — и он тоже был вместе с нами на лодке, потому что лодка как раз была его. Поскольку он был в городе и видел, что случилось с жилеткой седого, он заварил из этого свою обычную кашу, потому что для нее все было уже готово, а в кривотолках он соображал хорошо: трое из команды в чужом городе, жены у них остались дома, а они не нашли ни повода, ни причины, чтоб удержаться от похода в подобное место. И вот он начал рассказывать об этом, как только мы приехали обратно. По всей деревне разошелся слух, что вроде как «трое наших были в чужом городе и изменили своим женам, и когда собирались покидать тот дом, рыжая женщина вцепилась в седого, и если бы не оторвалась спинка его жилетки, его жена на Острове потеряла бы его навеки, да о такой потере и жалеть не стоит».

После того как эта дурная сплетня облетела всю деревню, жена второго рыбака, что был вместе с седым, взъярилась еще хуже, чем жена самого́ седого. Все зашло так далеко, что люди по всей деревне стали удивляться, как те жены еще не оставили своих мужей. Со временем дело не становилось лучше, потому что сплетники все время распаляли тех женщин. Мало того, что тот, кто распускал эти слухи, сплетничал о том, чего никогда не было; похоже, он даже не видел, с какими лицами мы трое входили в гостиницу. Хотя — как это и бывает со всеми сплетнями, — правду никогда не распространяют так охотно, как слухи. Вот и у него было то же самое.

Кроме того, были тычки и насмешки и надо мной, и над моей женой, но она всегда была женщина серьезная и рассудительная, и ей просто неинтересны были все эти разговоры, не то что всем остальным. В семьях, которых это касалось, не прекращали пересудов, и женщины почти уже начали ненавидеть друг друга. Что касается всей этой истории, то она, конечно, не настолько гнусная, как можно было себе представить. Но, несмотря на это, старухи морочили голову молодым, вместо того чтобы втолковать, какой во всем этом смысл, потому что картина представлялась им слишком уж яркая: муж одной из них, в жилетке с вырванной спинкой, придя в гостиницу, жаждет выпить еще вина; рассказчик, видевший все это собственными глазами, и рядом я вместе еще с одним рыбаком, такие же расстроенные, хотя наша одежда не понесла никакого ущерба.

Пакостник и жена седого состояли в близком родстве, но ему плевать на их огорчения. Ему больше нравилось денек посмеяться над родичами, пусть даже все они вдрызг бы перессорились. Еще долго жизнь не возвращалась в нормальное русло.

Наконец, когда на Острове грешники каялись во время Крестного стояния[114], священник сказал, что те двое мужчин выполнили покаяние добросовестно. Вправду оно так было или нет, но вскоре все пришли в себя. Однако какая бы цена ни была на товары в Кахарь-Сайвине, еще много лет женщины Острова опасались отпускать своих мужей продавать там хоть что-нибудь.

С тех пор прошло немало времени, и настала ночь большого ветра[115]. Первые, кто вышел наружу на следующее утро, обнаружили, что одну большую лодку унесло от причала в море. Это как раз была наша лодка. По всей деревне поднялся переполох: как же она пропала? Ветром ее унесло или залило водой? Единственный ключ к разгадке того, что с ней случилось, — это причальная мачта, к которой она была привязана. Ветер гнул мачту так, что отвязался трос, привязанный к кормовому брусу, и когда трос отвязался, не осталось уже ничего, что бы лодку удержало. Ее подхватило и вынесло в открытое море. Для нас это стало большой потерей, потому что лодка была прекрасная, все еще новая, и каждый год, когда мы на ней выходили, она приносила нам немалый улов.

Много больших чужих лодок заходило к нам в то время в поисках весенней макрели. В один из этих дней я был в отъезде, в Дангян-и-Хуше. Была суббота, и все эти лодки разместились в гавани вокруг с утра субботы до утра понедельника — многие из них в самом Дангяне. Входя в лавку, я услышал, как парень говорит хозяину, что одна из этих лодок нашла сегодня утром большую красивую лодку, потерпевшую крушение неподалеку от Скеллиге. На ней не было ни знака, ни надписи, поэтому ее отвели к Пешему причалу острова Дарьвре.

— Они передали ее священнику на острове, чтоб он отдал ее тем, чья это лодка.

— Возможно, — сказал мне хозяин лавки, когда я появился перед ними, — что это ваша лодка.

— Возможно, и так, — ответил я, и из того, что мы ему объяснили, он решил, что это именно она, поскольку не похожа на другие суда.

— Береговая охрана глаз с нее не спускает, — сказал он.

— Наверно, как раз священник и передал им лодку, чтоб сторожили, пока не найдется кому ее забрать, — сказал паренек.

Когда я услыхал эту историю, мне очень захотелось купить ему лучшую выпивку в лавке, особенно потому, что с ним вместе был лишь один человек. Но даже если бы там оказалась целая команда с большой лодки — не важно. Выпивка — такая мелочь по сравнению с вестями о моей прекрасной новой лодке, а в ту минуту я был уверен, что это именно она. Я попросил хозяина налить им обоим любую выпивку, какую они сами пожелают. Он поговорил с ними и объяснил, что я собираюсь поставить им любой напиток на их выбор. Тогда человек рассмеялся и сказал:

— Должно быть, как раз тот, чью лодочку унесло в море, ставит нам выпивку, — сказал он. — У нас есть собственная лодка и денег достаточно, чтобы пить неделю. Но раз уж такое дело, ты и выпей за здоровье всех и каждого в нашей команде.

Я выпил с ними, а когда вышел, встретил возницу из Дун-Хына с запряженной лошадью, который собирался ехать домой.

— Ты готов ехать? — спросил он.

— Да, — сказал я. — Только у меня вон в том доме кое-какие вещи остались.

— Собирай все и можешь поехать обратно вместе со мной.

Я поблагодарил его и побежал. Собрал все барахло и безделушки, которые накупил в большом городе. Возница ждал меня там же, где я его оставил.

— А ты все еще здесь, — сказал я ему.

— Само собой. Я что, не сказал, что здесь буду?

— Ну да. Теперь, наверно, нам стоит выпить на посошок, прежде чем уезжать из города.

— Ну, если ты сам хочешь, — сказал он.

— Хочу, разумеется, — ответил я, и мы оба пошли в паб.

Он взял бутылку темного пива, а я — стакан виски. В пабе сидели два здоровенных детины с улицы, которые по обыкновению околачивались вокруг и искали деревенских. На всякий случай мы им тоже налили по капельке.

Мы оба запрыгнули в повозку и скоро оставили позади Дангян-И-Хуш. Повозка была не нагружена, так что лошади не видели травы под копытами, пока мы не достигли Дун-Хына.

В обществе возницы я оставался до утра. Следующий день был воскресенье — замечательно; все команды с Острова ушли в море, но, когда услышали о спасении еще одной лодки — где-то там, в заливе, у острова Дарьвре, — все удивились и обрадовались. Часть команды утерянной лодки тоже была в море, и они постановили отправиться на юг в понедельник утром и отыскать ее.

Утро понедельника выдалось очень погожим. Мы собрались вместе и повели другую большую лодку на юг. В ней нас было восемь человек, чтобы по четверо получилось в каждой лодке, когда будем возвращаться. По крайней мере такой мы составили план — на случай, если окажется, что лодка действительно наша. Добравшись на юг, мы вошли в заводь у Пешего причала на острове Дарьвре. Лодка нашлась там, и это действительно была наша лодка, безо всяких знаков и надписей. Мы недолго простояли там, как к нам подошел служивый из береговой охраны и спросил нас, не наша ли это лодка. Мы сказали, что да, а больше он ничего не выпытывал. Тогда мы сами спросили, можно ли нам ее забрать. Если да, то мы хотели бы повести ее на север в тот же день, пока погода хорошая, а то нам уже мало что поможет, если мы поведем две большие лодки, а на море начнется волнение. Надзорный сказал нам на это, что сам он не имеет власти распоряжаться лодкой, но должен за ней только приглядывать, и что приходской священник с этого острова уполномочен передать лодку тем, чья она есть. Раз уж так обстояло дело, нам пришлось остановиться на ночлег в городе Кахарь-Сайвине. Мы расположились в том же доме, что и прежде. Хозяева, пожилая пара, все еще посмеивались над нами из-за того случая с рыжеволосой женщиной. В этот раз пакостник тоже был с нами и мог устроить очередную каверзу. Уж не сомневайся, что в тот вечер, как только зажгли огни, мы пошли гулять по этому славному городу, но больше боялись не королевской стражи[116], а рыжей женщины, добрый мой читатель!

Когда пришло время вернуться и мы перекинулись со сплетником парой слов насчет рыжеволосой, хозяин принялся развлекать нас рассказами о том, сколько прекрасных кораблей потонуло у острова Дарьвре за время его долгой жизни. Самых разных лодок он насчитал дюжину. Три корабля пошли на дно прямо в гавани. Один человек спасся, двое погибли, а еще одного не нашли ни живым, ни мертвым — и тогда, и по сей день. Когда пришло время идти в постель, мы разбрелись и счастливо проспали всю ночь до той поры, пока хозяйка не приготовила утром завтрак. Хозяин дал нам с собой на дорожку немного выпивки — галлон темного пива. Когда ребята собрались уходить, первым делом мы чуть-чуть выпили, чтобы согреть сердце, а потом поели. Обсудили все так легко и спокойно, будто уже возвратились на Бласкет.

— Храни Господь ваши души! А больше вам беспокоиться не о чем? Когда ж вы поведете эти два корыта в гавань Острова? И вы что, не помните, что вам еще надо разыскать священника, а это вас тоже порядочно задержит, — напомнил капитан.

Сплетник, разумеется, поспешил с ответом и сказал:

— А чего нам об этом думать? Сегодня у нас особый день, может, даже последний день в этом городе.

И это была чистая правда, потому что никто из присутствовавших там в этот день никогда больше в тот город не приезжал.

Ну так вот. Мы накупили в городе разных необычных вещиц, собрали все вместе, отправились в путь на большой лодке и достигли пристани на острове. И только мы подумали, что уже слишком поздно искать священника, как раз он-то и встретил нас на берегу в компании солдата, с которым мы разговаривали. Они ждали нас, а мы-то думали, что это нам придется их ждать.

Мы поприветствовали священника, а он нас. Спросил, наша ли это лодка, и мы сказали, что наша. Священник объяснил, что лодку ему передали те, кто ее нашел, чтобы он берег ее, пока не объявятся хозяева.

— А не хотят ли они платы за то, что спасли лодку? — поинтересовался капитан.

— Да что вы, конечно же, не хотят, — ответил священник. — Хотя сами они люди бедные, такие же, как и вы.

— Тогда не знаю даже, что нам теперь делать, — сказал капитан. — Поступим вот как, — решил он. — Вас здесь восемь. Сложитесь по тридцать шиллингов, и я предложу им эти деньги на выпивку. А если они откажутся, я отдам их любому в Дангяне, кого вы сами выберете.

Так и сделали. Мы пошли в ближайший паб, где, кроме нас, никого не было, и разделили между собой счет.

— А не полагается ли нам самим выпить по капельке? — сказал каверзник.

Когда другие уже всё сделали и обо всем договорились, тут он всегда был молодец. Я об этом уже упоминал. Но у кого из нас нет недостатков?

Он быстро схватил свою пинту и принялся за нее. За ним стал пить еще один, а затем другой — и в общем, мы неплохо провели там целый день до самой ночи.

Нам все еще предстояло пересечь залив Дангян, только команда была слишком мала, чтоб управиться с двумя большими лодками, и мы не могли плыть. На каждого, кто был способен к такой работе, приходилось двое таких, кто не мог. Наконец все решили успокоиться до утра, а завтра днем будет видно. Хозяин отвел нам место для сна, и мы очень порадовались.

На следующий день было воскресенье, и мы подумали, что застрянем еще дольше, но хозяин сказал, что месса будет около десяти, а потом нам останется целый день.

Когда завтрак был съеден, мы направились обратно на остров Дарьвре — там как раз и находилась церковь. Мы прибыли туда заранее и по пути смотрели на жизнь вокруг. У некоторых там, конечно, имелось много земли в лучшей части острова, но это в основном у пришлых. У других, наоборот, — убогие наделы в бросовых местах, с которых и не прожить толком.

Так мы дошли до церкви, спросив дорогу у парня из гавани, который составил нам компанию. Церковь старая, выстроенная на манер еще более древней. У нее было четыре придела, и сама она не казалась ни высокой, ни большой. Прямо напротив церкви — два паба, оба их держала семья О’Суллевань.

Когда прихожане собрались, я увидел, что все чисто и опрятно одеты, и хотя это остров, можно было подумать, что все они выросли в самом сердце страны. Что до одежды, то она была свежей и аккуратной, и у всех у них — у молодых и старых — вид чинный и достойный.

Войдя внутрь, мы увидели, что посередине церковь полая до самого верха, а по сторонам приделов шли хоры; с краев они были заполнены стоящими людьми. Не знаю, разрешили им стоять на этих хорах или нет, но ни внутри, ни снаружи не было ни шума, ни безобразия до самого конца мессы. Что ж, быть может, этот дом божий дал мне что-то, чего ни один пришлый человек не ожидает получить от подобного места. Так или иначе, сколько бы молитв я ни прочел, они не удержали меня от наблюдений за прихожанами, и ни в церкви, ни вне ее ни у кого из этих людей я не приметил ни смуглой кожи, ни темноволосой головы. Когда месса завершилась, мы не стали осматривать пабы. Вместо этого поспешили на восток через весь остров, надеясь поскорее добраться домой, хотя бульшая часть дня уже миновала. Зашли в дом фермера, и там нам дали выпить молока. В этой части графства Керри не делают пахты, а смешивают молоко, надоенное в течение недели.

Мы уговорились пойти на север — посмотреть, как сейчас выглядит море и достаточно ли оно безопасно для плавания. Чтобы осуществить этот замысел, нам следовало подняться на вершину небольшого холма. Добравшись туда, мы смогли узреть настоящее чудо, а именно — все то, что было устроено на склоне холма и вырезано умелыми руками работников. Там проходил сланцевый пласт и кипела умопомрачительная работа. Не знаю точно, как они с этим справлялись, углубляясь большими лопатами то тут, то там в подножье и в сам холм.

Ошарашенные увиденным, мы перешли на другую сторону холма, где нас ожидала другая поразительная картина: изумительный вид на великолепные владения благородного рыцаря Керри. Имя его часто звучало как рыцарь долины Лэм, поскольку его двор и имение располагались в долине Лэм. Люди, прибывшие из дальних стран, возможно, видели и бульшие чудеса, чем здесь, и вид этой долины вряд ли был им хоть сколько-нибудь интересен. Но для нас он казался настоящим дивом, потому что никогда еще мы не бывали в местах, более удаленных от наших родных домов.

Внизу нам открылось величественное зрелище: шесть участков леса выстроились в линию, словно шесть беговых лошадей, готовых к скачке. Имение находилось в центре, окруженное этими участками с обеих сторон, по три с каждой; посадки разделяло одно и то же расстояние, не отличавшееся ни на ноготь, ни на единый дюйм. Между каждыми двумя участками на зеленых травяных лужайках были фигуры для украшения, вырезанные из керрийского камня. Одна из них называлась «Восемь засад разбойника», вторая — «Ближний збмок». Названия остальных стерлись у меня из памяти, потому как все они, без сомнения, служили, скорее, для забавы[117].

Был там и прекрасный выгон, засеянный сочной зеленой травой, где паслись двадцать две керрийские коровы. Среди них не нашлось ни одной пестрой или желтой, но все сплошь были чернее смоли. На другом поле, рядом, пасся двадцать один теленок той же масти.

Поле было огромное, частью засеянное, частью под паром, а овец на нем виднелось без счета.

В то время в гавани торчало так много мачт, что столько сразу мы никогда и не встречали, ни до того, ни после. Мачты больших лодок и маленьких суденышек, что пришли из ближних мест и издалёка в гавань Дарьвре ловить макрель и заработать на этом уйму денег, и ни один бедняк не остался без пары фунтов.

Обратив взгляд с холма в другую сторону, мы увидели огромную мощную мачту, к которой крепилось столько снастей, сколько вряд ли найдется на всех судах, что когда-нибудь выходили в море, вместе взятых, а к ним было прилажено так много разных приспособлений, что, глядя на них при свете солнца, ты мог бы лишиться зрения. Именно с этой мачтой был соединен большой кабель, который передавал новости с Рыбной Земли[118] в Ирландию. Не удивлюсь, если с дюжину образованных ученых людей следило за ее состоянием.

Эта история закончилась тем, что, пока добирались до Пешего причала, мы потеряли почти весь день. Две наших лодки все еще ждали нас там, но, чтобы отплыть на Бласкет, в каждую из них мы по-прежнему могли посадить только четверых. Впрочем, такая большая задержка нам ничуть не навредила, а, наоборот, пошла только на пользу, потому что погода становилась все лучше. Пусть утром лило как из ведра, зато не дуло ни ветерочка. Пользуясь возможностью, мы запрыгнули в лодки и спустили их на воду, погрузив в них множество снастей. Как раз в это время подал голос пакостник, который все время отирался возле нас, и заметил, что хорошо бы бедным людям утолить жажду, перед тем как отправиться на север. Кто-то еще ответил ему, что, наверно, у бедных людей еще осталось кое-что в карманах, а раз так, то не будет особого вреда принять по капельке, прежде чем пересекать такой широкий залив. Ведь много еще придется махать веслами, чтобы пройти через залив Дангян, потому как сегодня по-прежнему ни ветерка.

— Плох карман, в котором нет совсем ничего, — снова начал сплетник, — или хотя бы денег двоим-троим на выпивку. Я сам куплю каждому из вас, а дальше уж делайте сами, что хотите.

И поскакал в паб.

Когда мы достигли этого злосчастного места (а по-моему, будет верно называть так и его, и другие ему подобные, потому что многих, кому всего хватало в жизни, именно такие места доводили до того, чтоб просить милостыню), тот тип заказал галлон темного пива, что составило примерно по пинте на человека. Когда разливавший пиво собрался его подавать, он обнаружил, что одного из восьмерых в заведении нет. Послали человека посмотреть, где он. А он был в одной из лодок у причала. Парень уже принял две или три порции — и, поскольку больше у него не осталось ни шиллинга, ему, должно быть, стало страшно пить дальше в компании[119]. Но его все равно притащили. Он напился вволю, и в конце концов, когда мы двинулись обратно, никто из нас уже не жаловался на жажду.

Вернувшись к лодкам, сияющим воскресным днем мы попрощались с гаванью у Пешего причала и всеми, кто стоял на причале. Пускай народу в этот час там было довольно много, ни один не выглядел так, будто жил в нищете или бедности. Хотя я вряд ли смог бы сказать о них так же, побывай я там сейчас. По крайней мере таково мое мнение.

Мы развернули лодки кормой к земле и носом к морю, как поступали могучие герои прошлого, и двинулись в пролив с северной стороны. Когда мы проходили мимо долины Лэм, нам открылась ухоженная дорога, каждый фут которой был обсажен самыми разными деревьями, каких только душа пожелает. По дороге ходили туда-сюда четверо мужчин с тележкой и что-то в ней возили. Но мы не знали, что у них в тележке, хотя нас очень удивляло, что они так и ходят взад-вперед.

В устье гавани мы встретили лодку. Каверзник спросил их, что было в тележке у тех мужчин. Ему ответили, что это сам старый рыцарь, которому уже добрых сто лет. А они возят его, чтобы он дышал свежим воздухом, и должны делать так дважды в день.

— Незачем им было б с этим возиться, — сказал пакостник, — вот взяли бы да выбросили его на пляже в первый же день.

Наши лодки двигались через залив на север. Когда мы выбирались из гавани, на маяке зажегся свет. Обе лодки шли быстро, покуда не достигли причала на Западном острове. Поскольку ночь была короткая и приятная, а нам не нужно было особенно спешить и торопиться, мы добрались до дома только в самом начале дня. Для нас это было второе путешествие на остров Дарьвре, и я не помню, чтобы мы с тех пор еще когда-нибудь туда возвращались.

Теперь в нашей деревне было две больших лодки, и на исходе года они принесли нам хороший улов. В ноябре мы поймали много светящейся рыбы. Такая история продолжалась еще два или три года: в свой сезон шел омар, а в иную пору был не худший улов другой всякой разной рыбы. В те времена всегда подворачивалось что-нибудь, чтобы бедняк прокормил себя как следует.

Примерно через три года после того, как мы пригнали лодки из гавани Куан-Дарьвре, мы переправили их обе в Дангян-И-Хуше, нагруженные всем, что только у нас нашлось, чтобы выручить денег: шерстью, свиньями, овцами, рыбой и так далее. Нагружены они были доверху, вели их шестнадцать человек. При переходе через залив на восток случился благоприятный ветер, и мы легко добрались до городской гавани и причалов. Пришвартовав лодки, мы продали все, что в них было, и могли провести ночь в городе.

Хотя эта ночь у нас выдалась веселой, следующее утро стало для нас печальным. Подойдя к лодкам, мы увидели людей, которые не позволяли нам их отвязать. Это были королевские полицейские, получившие приказ не отдавать нам лодок. Приказ этот исходил от сборщиков ренты, а поскольку наша так и не была выплачена, конечно, не стоило и ожидать, что мы выплатим ее сейчас, особенно если дорога домой для нас закрыта и заниматься своим делом мы не можем.

Ну так вот. Не было в Дангяне лучшего развлечения, чем люди с Бласкета, застрявшие в городе. Много разного народа приезжало из деревни посмотреть на такое чудо, а среди них и наши случайные друзья, которые привезли с собой сколько-то денег, чтобы поддержать островитян и помочь выплатить их долг. Прежде чем кто-либо из нас смог бы забрать лодки, надо было выплатить долг за весь Остров. Те, кто мог бы хорошо заплатить, не имели к лодкам отношения. Двое приехали из деревни, чтобы передать деньги мне лично и помочь выплатить мою долю из общего долга. Я поблагодарил их, но денег не принял, потому что чувствовал, что лодки все равно не выпустят, что бы ни случилось. Мы бродили туда-сюда по улицам, и случайные владельцы лавок предлагали нам денег на выплату, но ни один из нас их не взял. Мы объяснили им, что, когда и если только лодки отпустят, мы сами к ним придем. И так мы остались еще на одну ночь в Дангян-И-Хуше.

Следующее утро было мрачным и грустным, дела наши не двигались ни туда ни сюда, точно так же, как и накануне. Мы проторчали там до полудня, а потом терпению нашему пришел конец, и все шестнадцать человек наших в ярости двинулись из города, заявив, что все управляющие и помещики в этой стране могут катиться ко всем чертям.

Мы дошли до Дун-Хына; то есть некоторые из нас ехали верхом на лошадях, но в основном шли пешком. Однако нам пришлось возвращаться обратно в Дангян, чтобы присмотреть за товарами, на которые мы заработали и которые были нам по-прежнему нужны. Мы не потратили много на обратную дорогу, но даже при этом нам пришлось прошагать еще немало, и мы дальше уж следовали своим путем, пока не добрались до родной земли, которую покинули.

Есть такая пословица: «Хорошо то судно, которое добирается до места». С того времени и посейчас мы остались без единой большой лодки, и было у нас только несколько маленьких, пока они совсем не обветшали. С тех самых пор в гавани Бласкета остались только нэвоги.

Сборщики ренты словно с цепи сорвались. Они пытались продать задержанные лодки, но никто и не думал их покупать, даже по фунту за пару. И сборщикам просто пришлось выкинуть лодки в поле, где их точили черви, а им так и не удалось заработать ни шесть пенсов, ни даже пенни. Это навсегда подорвало решимость бейлифов и сборщиков в их отношениях с островитянами. Хотя один лавочник забрал нэвог у очень бедного человека, украв его ночью от причала, но и эту лодку постигла та же болезнь: за нее не удалось выручить ни шесть пенсов, ни пенни, и она окончила свои дни на окраине поля того, кто ее забрал, перевернутая кверху дном, похожая на морскую свинью, выброшенную морем на берег.

Ну и вот. Из-за того, что в тот раз у сборщиков ничего не получилось выручить за лодки, все шло своим чередом еще очень долго, прежде чем с нас потребовали хоть какую-то ренту. И как все началось, так и кончилось, а потому легко можно сказать, что с тех пор никакой ренты мы больше не платили.

После всего этого нам пришлось положиться на нэвоги и использовать их для лова в море как только можно, и днем, и ночью: омары — днем, с мая по август, а макрель и скумбрия — каждую подходящую ночь, как только придется. Мы провели так несколько лет, и множество чужаков приезжали каждый год в поисках рыбы — до тех пор пока наконец пять компаний не начали искать и набирать людей на лов макрели. Хотя такой лов требует очень изнурительного и большого труда, те, кто занимался этим ремеслом, никогда не знали голода и лишений. Думаю, если бы раньше мы были такими же падкими на фунты, как стали сейчас, смогли бы изжить нищету гораздо скорее.

Совсем немного времени прошло, как жизнь изменилась, и даже не с одной стороны. Настала пора передать землю новому хозяину, и на Бласкет приехал человек от самого графа.

Тогда платили по два фунта с коровы, значит, рента со всего Острова составляла примерно 80 фунтов. Этот новый управляющий собрал островитян, чтобы они сами решили между собой, сколько могли бы теперь платить. Вот и все, больше никаких дел к ним у него не было. Основательно поразмыслив, какой-то бродяга взял наконец слово и сказал:

— Дьявол побери мою душу! Я бы, к примеру, даже лопатой земли не коснулся, пока мне не дали бы по фунту с каждой коровы!

Вряд ли когда-нибудь хохотали всем островом столько, как тогда над тем, что сказал бродяга. Сам благородный господин — и тот посмеялся, когда ему разъяснили, в чем причина. Если бы бедняк платил ренту в один фунт, он смело мог бы считать себя в раю, ведь его отец прежде платил пять. Нередко людям приходилось продавать почти всех своих коров за эти пять фунтов, потому что проходимцы всегда, покупая скот, обводили вокруг пальца любого, кто им попадался. Эти несчастные грешники ни в чем не следовали Божьим законам, а потому все они окончили свою жизнь в доме бедных или в сумасшедшем доме. И поделом.

После этого жить на земле стало гораздо приятнее, потому что с тех пор настал конец беззаконию и произволу бейлифов: всякий раз, как рента твоя была выплачена, больше не возникало никаких требований, пока снова не подходило назначенное время. Так мы зажили неплохо. Островитяне были очень довольны установившимся законом, хотя иногда подначивали пройдоху, который говорил про фунт с коровы, потому что точно так же он мог сказать и про десять шиллингов.

Так или иначе, в то время никто не брал в голову подобные расчеты, пока удавалось получить десять шиллингов за дюжину омаров или фунт за сотню макрели, которой в то время водилось в избытке, и на нее был хороший спрос. Как-то раз в поисках рыбы в панцире пришла цистерна из Англии, и на борту у нее было триста фунтов золотой монетой. В тот день на цистерне предлагали шиллинг за каждую рыбину, и трехсот фунтов не хватило, чтобы заплатить за весь улов. В Британии в то время не было недостатка в золоте!

Раз люди говорят, что колесо жизни вертится вечно, думаю, так оно и есть. В жизни, которую я до сих пор веду, тоже было много поворотов. Жизнь на Бласкете в ту пору немного перевернуло, но, хотя Бог и даровал нам что-то вроде изобилия, думаю, мы не относились к этому как должно. Потому что все, чего легко достигли, мы столь же легко растратили.

Размышляя про этот особенный год, я вспоминаю, как у меня было маленькое поле, клочок необработанной земли на возвышенности. Я решил заняться им, потому что такое, как есть, оно казалось мне слишком истощенным и бесполезным. Когда мне пришла охота его разделить, я решил работать на одной половине в этот год, а на другой — в следующей.

Человеку часто приходят в голову мысли не лучшие, хотя в другое время они кажутся, наоборот, очень достойными. Но в итоге эту мою мысль нельзя назвать удачной, поскольку много я приложил труда, да мало вышло пользы. Сперва я отправился на пляж за удобрениями. У меня был старый черный ослик, и бедняге каждый раз довелось нести груз примерно полторы мили пути, и ни единого шага под гору. Ну так вот. Часто берется человек за какое-то дело, и только немного им займется, как уже пресытится — и с него довольно. Вот у меня именно так и получилось: скоро мне наскучило все это занятие, тем более что старый ослик стал меня подводить.

Наконец я засадил половину поля картошкой. К тому времени как все было посажено, мой отец был еще в отличной форме, хоть и в возрасте семидесяти лет и немного горбился. Как бы то ни было, он ходил на это поле во всякий день, пусть с каждым разом становился все слабее и медлительнее. Возраст брал свое.

Совсем скоро он бросил ходить на поле, хотя поначалу очень хотел. В один из таких дней я подумал, что отец в поле, — и ошибся. Утром, когда я высунул голову на улицу, его совсем нигде не было видно, и это показалось мне странным. Я спросил у мальчика, который проходил мимо, и тот ответил, что отец в доме у Кать (это его дочь). Вот там-то я его и нашел.

— Отец, — сказал я ему, — а я-то думал, что ты на маленьком поле с самого завтрака.

— Нет у меня никакого желания туда идти, — ответил он.

— Ну, сначала-то было — и большое, — сказал я.

— Было. А теперь нет.

Странно, как все мы относимся к делам. В тот же день, позже, он сказал, что так и не увидит, как картошка растет в том поле. Много чего не тревожит человека до тех пор, пока не становится слишком поздно. Когда я похоронил отца, мы пожалели, что так и не спросили его, видел ли он что-нибудь или слышал на этом поле. Наверняка что-то такое там происходило — что-то, наводившее его на мысли о собственной кончине.

Мой отец сошел в могилу еще до того, как в тот год выросла картошка. Это взвалило множество забот на плечи бедного Томаса, и заботам этим не было конца — напротив, это было лишь самое начало, сохрани нас Господи.

В тот год, примерно в мае, было без счету макрели, и мы заработали на ней хорошую денежку. У меня, скажем, осталось чистых пять фунтов за одну неделю, даже если вычесть все, что я заплатил за содержание дома. Ну вот, а коли отец мой как раз скончался, мне пришлось отдать эти сэкономленные пять фунтов ему на гроб. Гробы тогда были не такие дорогие, как сейчас. В то время поминки обходились в десять фунтов, а теперь часто могут быть и в тридцать.

Когда я управился со всей работой, мне пришлось размять себе кости и еще поработать в поле. Но даже после тяжкого труда на маленьком поле я так и не получил с него двух полных мешков картошки. Зато снял с него три урожая овса, и последний был лучший.

В любом случае с нового года я перешел на другую часть маленького поля, и урожай с нее получил гораздо больший. Так я лучше узнал о том, какая там почва, правильно распределил удобрения, и эта часть принесла десять мешков картошки, а овса — на три года; все потому, что за этой половиной поля я смотрел внимательно. Кроме того, своей помощью меня отблагодарили многие мои соседи, поскольку и я часто протягивал им руку помощи, если им не хватало семян.

Вскоре после этого моя мать, которой было восемьдесят, собралась покинуть этот мир. В этом возрасте у нее не было дрожи ни в руках, ни в ногах, и стать она держала так же крепко, как и в дни своей молодости. Болела недолго, и это, пожалуй, к лучшему, потому что я не смог бы уделить ей столько же внимания, сколько требовали все прочие мои обязанности. Однажды ночью, когда ей было очень плохо, я собирался побыть с ней, и тут ко мне забежал дядя Диармад. Он немедленно велел всем идти спать и сказал, что сам присмотрит за больной до утра. Перед рассветом он позвал нас сообщить, что она скончалась, отошла в мир иной. Теперь всем надо позаботиться о ней и сделать все, что положено по закону, пока погода хорошая. Так что я оделся и поехал в Дангян. В те времена это был богатый крупный город, а большинство его жителей — душевные и доброжелательные. Погода оставалась все такой же прекрасной, когда путешествие моей матери завершилось у ее родной церкви в приходе Фюнтра, долгая дорога от Большого Бласкета — и по морю, и по суше. И хотя ей справили хорошие похороны, где было много повозок и лошадей, на церковное кладбище она прибыла на людских плечах.

Так встретили свой конец те двое, что вложили звуки этого языка мне в уши в первый день моей жизни, благослови Боже их души.

Я сильно удивился, когда услышал, что он приехал оттуда во второй раз, потому что оба его сына к тому времени были уже крепкими и сильными. Тогда они провели в Америке уже семь лет, и, по моему мнению, жили там — лучше не придумаешь.

Так вот. Когда я увидел брата после возвращения, в нем не было никакого жизнелюбия. Каждый, повидав его мельком, решил бы, что этот человек провел семь лет в лесу. Одежды у него почти не осталось, выглядел он скверно, и в кармане у него не водилось и ломаного гроша, так что две наши сестры, которые тоже там жили, отправили его обратно за их собственный счет.

Хотя ни единого дня из этих семи лет Пади не сидел без дела, каждый заработанный пенни он тратил на двоих сыновей и не позволял им работать. Появилась у него и еще одна привычка: каждый раз, оплатив стол и кров для троих, откладывать шесть пенсов и идти в паб, а там пропивать все, что осталось. И конечно, я не думаю, что на выпивку у него оставалось слишком много.

Я здесь, в этой рукописи, ничуть не ругаю ни Пади, ни двух его сыновей, а лишь хочу рассказать о них всю правду — и что с ними случилось, и как эти ребята относились к своему отцу, который потратил на них семь лет, проливая пот в Американских Штатах и стараясь вырастить из них мужчин — и вырастив. А кончилось все тем, что никто из этих двоих парней с тех самых пор не прислал ему ни пенни, ни даже письма, чтоб справиться, как у него дела. Куда делся младший — никто не знает, старший сын женился и живет все там же по сей день. Отец их тоже до сей поры жив, и ему платят пенсию — вот он, лучший закон, который вышел для пожилых людей, потому что он заменяет любых сыновей и дочерей.

Ну так вот. Пади странствовал с места на место. Сначала уехал из Дангян-И-Хуше, потом перебрался на Бласкет и нигде не хотел поселяться надолго, пока не добрался до нашего старого дома. Мне были хорошо известны его характер и привычки, поэтому я все знал заранее, но пусть даже и так — что я мог поделать? Не мог же я просто взять и выставить единственного брата, едва тот вернулся из Нового Света. Ему стоило больших усилий сохранять здравый рассудок, но даже если и это вменить ему в вину, он все равно никогда не жил за счет других, потому что был лучший работник из всех, каких только можно найти. Ну и потом, где найдешь мудреца без недостатков?

Да. Все это время вокруг Бласкета шел отличный лов и макрели, и омаров. Спрос на них был очень высокий, и как только я понял, что Пади собирается осесть у меня, подумал, что лучше будет попытаться что-нибудь придумать, чтоб получить от него какую-то пользу. Первым делом я предложил ему вынуть часть моего старого нэвога — так, чтобы нам вдвоем было удобнее носить его туда-сюда. В то время большинство нэвогов, которые использовали для лова омаров, были рассчитаны на двоих. У нас было двадцать ловушек в маленьком нэвоге, и на сердце у тебя, читатель, наверняка бы потеплело, если б ты увидел, как дружно мы в нем сражались с морем. И скажу тебе, что с рыбалкой мы справлялись, хотя и старались не отплывать далеко от дома. Обычно мы уходили только до Бегниша, и этого хватало, чтобы обеспечить себя в достатке утренней, дневной и вечерней пищей — и в море, и на суше (вот так мы называли в то время завтрак, обед и ужин).

Были и другие нэвоги, которые ходили в дальние плавания и добирались до таких отдаленных от дома мест, как Тиарахт, остров Северный, остров Жернов, остров Вик-Ивлин (это всё Малые Бласкеты). Отправляясь в такой дальний путь, приходилось брать с собой еду на день и оставаться в море от темна до темна, так что к концу каждого дня они порядком уставали. На этих островах омар водился в изобилии, и ближе к дому такого было не найти, но конечно, тому, кто рыбачил поблизости, тоже удавалось с ними соревноваться, потому что получалось чаще ставить и проверять ловушки.

Мы выручили много фунтов за все, что продали судам, ходившим по Пути у Большого Бласкета с севера на юг и с юга на север. У них были надутые белые паруса, которые наполнялись без малейшего дуновения ветра. Мы часто ели ужин вмести с их командами, дарили им крабов и прочую рыбу, в благодарность от них получая табак и другие вещи, например, стаканчик виски. И очень часто мне доставались два стакана, потому что Пади больше не пил ни капли с тех пор, как приехал из Америки и к нему вернулся здравый смысл.

В один прекрасный день небольшой, но изящный пароход шел перед нами по проливу с юга. Он тянул за собой другой корабль, где был всего один набор парусов, зато всех цветов радуги. На паруснике было полным-полно народу, а что касается платья и лент, все смотрелись один изысканней другого. Эти небольшие красивые корабли шли неторопливым ходом — и не без причины: люди хотели насладиться видом на Бласкеты, поскольку никогда прежде не проходили через пролив. Случилось так, что в этот самый момент я вытягивал ловушку прямо рядом с ними, и в ней оказались синий омар и морской рак. Когда корабли плыли мимо нас, направляясь на север, я взял рака в одну руку и омара в другую. И только я это сделал, как все на кораблях — и мужчины, и женщины — подняли руки и начали махать нам. Они остановились неподалеку от берега и подождали, пока мы их нагоним.

Еще никогда так не приветствовали старых рыбаков. Но и наша лодочка была не пустая: в ней нашлась дюжина омаров, две дюжины крабов и три дюжины всякой прочей рыбы. Благородным господам было все равно, как выглядим мы сами и наш нэвог, но зато им было очень интересно все, что у нас на борту.

До тех пор пока мы не обнаружили эти великолепные корабли, я думал, что все мои путешествия в этой жизни никогда не заведут меня дальше Лимерика. Что касается Янки, не думаю, что ему было хоть сколько-нибудь интересно, потому что он-то в своей жизни повидал немало разных мест. Хотя потом он часто говорил мне, что никогда, ни на море, ни на суше, ни здесь, ни там, не видывал зрелища красивей. (Ну, довольно с меня, пожалуй, этой болтовни, а то мне придется слишком много писать, чтобы пересказать все, что он там мне про это наговорил).

Один из чужаков спустил ведро, чтобы поднять себе омара. Взглянув на ведро, я подумал, что никогда не положил бы в такое омара, разве что ценою в пять фунтов — настолько оно было гладкое и блестящее. Вскоре он опять спустил вниз то же самое ведро, чтобы взять краба. И еще раз, чтобы набрать какой-то грязной, уже подгнившей рыбы, которая лежала на дне нэвога.

Так вот. Как только он набрал себе всего, что было в нашей маленькой лодчонке, совсем скоро он спустил вниз то же самое ведро — и, клянусь, я подумал, что там был кусок хлеба, потому что просто не видел, что бы еще это могло быть. Но я ошибся, потому что, едва взяв ведро в руку и заглянув внутрь, увидел, что это деньги. Человек, спустивший ведро, заговорил на прекрасном английском языке:

— You have a shilling there for every trout you send up[120], — сказал он.

Наш благородный господин снова дернул ведро наверх, и мне не пришлось долго ждать, как я увидел его снова, наполненным до краев. Теперь ведро спускала женщина, которая выглядела благороднее всех на борту, а черты ее лица и весь облик были прекрасней, чем у людей на обоих кораблях вместе взятых. В этот раз, я бы сказал, от ведра было ничуть не меньше пользы, чем когда там лежали деньги. Оно было полно самой разнообразной снеди и закусок, для многих из которых я даже не подберу названия. Опустошив ведро на корме лодки, я снял с головы шапку и встал на одно колено, выражая ей этим благодарность.

В то время мы были примерно в миле от земли; отлив увлекал лодку за собой, но, в то же время, день был изумительный, и наша лодочка плыла обратно, полная самых разных лакомств. Если мы что и отдали, то все это не стоило и булавочной головки в сравнении с тем, что мы получили взамен. Вскоре с нами заговорил еще один человек, и у него тоже было ведро (пусть не настолько вычурное, но все, что в нем лежало, оказалось великолепным). Оно было наполнено беконом, и тогда я подумал — не погрешу против истины, — что благородные люди, верно, стараются дать нам всего вдоволь, чтобы нам больше никогда в жизни не нужно было выходить в море.

После всего, что они передали, нам не хватало разве что глоточка чего-нибудь крепкого, но его и в помине не было. Минутой позже этот человек отошел подальше на палубу и крикнул нам передать ему пустую бутылку, которая валялась у нас в нэвоге. Я выполнил просьбу, и через миг он вернулся с бутылкой, полной чистой воды, и спросил снова, нет ли у нас в лодке еще бутылки. Но ее не было. Он снова отошел, некоторое время не возвращался, но затем пришел с необычной бутылкой, полной какого-то напитка — это был ром или бренди. Бутылка была непочатой, и в ней помещалось примерно шесть стаканов. Он протянул ее нам сверху и предупредил разбавлять содержимое маленькой бутылки водой из большой, потому как то, что в ней налито, должно быть, очень крепкое.

В конце концов мы попрощались и пожелали друг другу всего хорошего, а в это время наша лодка была уже в полутора милях от берега, что было не так уж и далеко, поскольку день был погожий и совершенно безветренный.

Вскоре после того как мы расстались, мне захотелось попробовать, что у меня в бутылке. С виду оно походило на виски, но Пади посоветовал сначала подойти к земле, прежде чем я возьмусь это пробовать, а потом у меня будет сколько угодно времени. И тут он оказался прав больше, чем когда бы то ни было. Я сказал ему, что в самом деле только попробую немножко, чтобы узнать, на что же оно похоже. Я рассудил, что, если только это не отрава, мне ничего не угрожает. Но, как и во всех других случаях, грешнику не полагается делать то, что нравится.

У нас была маленькая деревянная кружка, которой мы вычерпывали воду из лодки. Это был мой крестильный сосуд. Я налил примерно ложку из маленькой бутылки, около стакана воды из другой и смешал их вместе. Это вовсе не походило на яд. Можно было подумать, что такое не нанесет вреда и годовалому ребенку. Янки все время пытался запретить мне трогать это, пока мы не достигнем земли, а теперь он сказал:

— Раз уж ты начал, что теперь толку сидеть без толку.

— Присмотрись к реке, прежде чем нарвешься на пороги, — ответил я ему.

И это были мои последние слова. Больше — часа два — я не говорил ничего. За это время мы сократили расстояние примерно на милю. И нам оставалось еще полмили, как вдруг, в довершение всего худшего, налетел порыв ветра, свирепый и яростный шквал. Я заметил его, прежде чем отхлебнул это зелье; но, увы, в последний миг мне страшно захотелось сделать глоток побольше, чтобы эликсир придал мне бодрости и помог проскочить через этот лютый ветер, который уже разгулялся не на шутку.

Так или иначе, зелье пролилось в мой желудок. Мгновение спустя, как рассказывал мне потом Пади, я встал — и рухнул на корму нэвога. Бедняга подумал, что я упал замертво, потому что решил, будто в той бутылке была отрава, которую благородные люди мне дали по ошибке — а такое, конечно, тоже нередко случалось. Моему несчастному брату пришлось напрячь остаток своих сил и рвать все жилы в попытках достичь земли. Когда Пади добрался до берега, он сам чуть не испустил дух. Он едва успел найти нам укрытие в небольшой бухте, и только он это сделал, как я очнулся от своего тяжкого забытья целым и невредимым и чувствовал себя молодцом.

— Вот это да, — сказал Янки. — Хорошо же ты уснул, вряд ли у кого-то получалось лучше. Ну, в общем, неважно, главное, что ты заснул не смертным сном. Я-то думал, что ты уже покойник, — сказал он. — Лучше тебе, пожалуй, выпить еще капельку.

Но я понял, что все это он говорит в шутку. Шторм еще бушевал, не стихая; в то же время мы были под защитой земли и, конечно, не остались без еды и питья: того, что имелось в лодке, нам бы хватило на месяц. Хоть мы оказались где-то рядом с Бегнишем, а это не так уж далеко от дома, и хоть между ним и Большим Бласкетом всего миля морского пути, мы и не помышляли о том, чтобы покинуть наше укрытие. Потом ветер вроде бы стал затихать, и Пади сказал:

— Пожалуй, у нас получится вынуть ловушки. Эти камни защитят нас от ветра.

У меня не нашлось никакого желания этим заниматься, но Пади был такой человек, что ему нравилось добиваться результата и все делать по собственной мерке, и если ты встанешь у него на пути, то после этого потом три дня не надо ждать ничего хорошего. Мы принялись за дело именно так, как он задумал, при этом ему же и выпало больше всего трудов, потому что он греб, а я только вытягивал ловушки. Не успели мы доделать и эту работу, как шквал налетел снова. В ловушках у нас была дюжина омаров, а это значило дюжину шиллингов, потому что тогда они шли по шиллингу штука — и большие, и мелкие.

Настал уже ранний вечер, а наш маленький нэвог по-прежнему был далеко от дома. Нас видели другие лодки, что рыбачили вблизи тех кораблей, видели и люди с холмов. И скоро пошли разговоры, что мы пропали неподалеку от тех кораблей. Тогда нас начали искать. Обдумав все это, спустили на воду большой нэвог с четырьмя гребцами, и те поплыли на Бегниш. Им пришлось порядочно поискать, прежде чем они нас нашли, но это могло бы занять еще больше времени, поскольку мы укрылись в расселине, решив, что лучше будет переждать до утра. Мы отозвались, как только услышали голоса, и они нас отыскали. Нас расспросили про корабли, и тут у нас было что показать: мясо, хлеб и все прочее.

Вскоре один из их команды потянулся к черной бутылке, и как только я это увидел, сердце мое похолодело. Потому что я знал: он не сможет устоять и обязательно попробует то, что в бутылке, а кто знает, как бы дальше обстояли дела. Я тут же сказал ему, что там отрава, но это еще больше его раззадорило. Он взял бутылку, вынул оттуда пробку, поднес горлышко к носу и торжествующе провозгласил:

— О Царь Славы! Это бренди!

Это лишило меня дара речи. Потому что я хорошо понял, что за человек держал в руках бутылку и что просто так он с ней не расстанется. В голове у меня промелькнула и такая мысль: пусть это мы вдвоем сперва ее нашли, но теперь нам ни за что не вырвать бутылку из рук этих людей. Когда этот проходимец ее поднял, я всерьез предупредил его не пробовать зелье, разве что на язык; рассказал ему, что случилось со мной и как оно на меня подействовало.

— Да свари его хоть сам дьявол, — сказал он. — Ничего оно мне не сделает, даже если я наберу полный рот.

Правду сказать, я не знаю, сколько именно он выпил, потому что повернулся к нему спиной — от отвращения. Он тут же протянул бутылку тому, кто сидел ближе, и тот тоже сделал большой глоток. Не знаю, много или мало они выпили, только, сколько б ни успели, очень скоро оба лежали трупами на корме нэвога. Мы оба знали, что они не были мертвы, потому что сами уже столкнулись с таким недугом, но двое других с этого нэвога подумали, что дни этих бедняг подошли к концу, и принялись оплакивать их. Однако скоро перестали, когда я рассказал им, в чем тут дело.

Похоже, в большой лодке для нас приехал человек и два весла — так, чтобы по дороге домой нас было по трое на каждом судне, поскольку шторм все еще свирепствовал. Но часто получается не так, как намечается.

Каким же печальным стал для нас конец этой истории! Сначала мы радовались, набрав всякого добра у благородных господ, и, уплывая, никто из нас не жаловался на бедность. А теперь, забившись в расселину, мы пережидаем до утра, хотя до дома нам осталось так немного. На корме нашей лодки все еще лежат двое, от которых пользы все равно что от мертвых, и никто так и не знает, что же на самом деле они выпили из этой бутылки.

Примерно через полчаса проснулся первый упавший, второй — сразу же за ним.

Вскоре после того как они очнулись от забытья, оба в один голос заявили, что собираются домой, и мы покинули укрытие. В то же время кто-то сказал, что ветер понемногу стихает, и так и оказалось.

Большой нэвог выделил нам одного человека, а с ним — два весла, так что в каждом нэвоге было по трое. Мы отправились все вместе, и дойти до Большого Бласкета у нас заняло немного времени, потому что тогда все уже почти стихло. Когда мы пристали к причалу, глазам нашим открылась удивительная картина: все, кто только мог на Большом острове, встречали нас в страхе и в замешательстве, многие со слезами — из-за того, что мы едва не утонули, заблудились, чуть было не пропали без вести и не сумели прийти домой раньше. Хотя у всех был очень мрачный вид, потом было много смеха и радости. Всех развеселила колдовская бутылка с кораблей из другого мира; тот, кто предложил бутылку, и те, кто выпил из нее адское зелье со вкусом спиртного.

— Вот черт, жалко, что они всю бутылку не прикончили! Славно бы тогда зажилось с нами их женам, после них-то!

Эта история не отпускала островитян лет двенадцать, и даже больше. И действительно, что за удивительное содержимое было в бутылке: если наперсток его растворить в кружке воды, то, что получилось, было достаточно крепким для любого мужчины. Очень долго мне в руки не попадалось ничего подобного. Никто в точности не знает, что это были за корабли, но говорили, что они вышли из большого города Лондона, дабы составить карту всей Ирландии. Другие утверждали, что эти корабли возвращались из Бразилии, потому что шли как раз с той стороны, когда мы их встретили. А некоторые считали, что они вообще были не из нашего мира и выглядели не как должно.

В том году был замечательный улов. Всякий раз, стоило вынуть ловушки — и вот у тебя дюжина омаров, а это значит — дюжина шиллингов. Дюжина шиллингов — это полмешка муки, а полмешка крупы — шесть шиллингов. Нетрудно было бедняку прожить в те времена.

После того как корабли ушли, наступил удивительно погожий месяц, когда ни в одной луже не было даже ряби. Такая погода лучше всего подходит для рыбы, которую мы промышляли, а еще лучше то, что был огромный спрос на любую рыбу, какую только можно поймать. Мы с Янки хорошо управлялись с маленьким нэвогом, у нас была большая территория для лова, и никто не мог за нами угнаться. Омары обыкновенно набивались в ловушки ранним вечером. Однажды мы сильно припозднились, и они прямо валом валили в ловушки.

— Разве не грех уходить домой в такой славный тихий вечер, недолгий и не слишком холодный, когда в ловушках чистое золото? — сказал Пади. — Вот если бы здешние побыли немного на моем месте, они бы это лучше понимали. Пока мы доберемся до дома, уже день настанет. Давай лучше задержимся немного у ловушек, и туда набьется еще столько же, сколько сейчас, уж будь спокоен. А коли так, разве не жаль будет бросать их здесь?

Он был такой человек, что если не дашь ему сделать на свой нос, то больше не увидишь его до завтра, даже если он будет тебе очень нужен. Поэтому, хотя вся эта история мне не слишком нравилась, надо было с ним согласиться, иначе мне пришлось бы рыбачить завтра на лодочке в одиночку. Раз уж больше никого не нашлось, чтобы оплачивать мои счета — кроме меня, конечно, — я решил подойти к делу с умом и отвечать по собственному усмотрению за обустройство всего, что только можно, а ему оставить заботу лишь о собственном пропитании, табаке и одежде.

— Пошли, — сказал Пади пару минут спустя. — Времени у них было полно, если им вообще охота соваться в ловушки. Давай посмотрим.

Так мы и сделали. Когда я поднял первую ловушку, там что-то страшно загромыхало.

— Должно быть, там угорь, — сказал Пади.

— Не думаю, чтобы он, — ответил я.

Я сунул руку в ловушку и вытащил оттуда здоровенного омара. А потом еще одного.

— Там два омара? — осведомился мой старшой.

— Да, — сказал я, — два превосходных омара.

— Вот и два шиллинга, — сказал он и продолжил, — Боже милосердный, сколько же слез и пота мне приходилось проливать в Америке за два шиллинга, вместо того чтобы просто поднять на лодку ловушку с глубины в две сажени!

К тому времени мы вытащили последние ловушки, и в них сидело двенадцать прекрасных омаров.

— Спорим, там двенадцать омаров? — спросил Пади.

— Да, и к тому же нешуточных, — ответил я.

— Эта дюжина, пожалуй, лучше тех, что мы поймали в середине дня. И ловить их легче, — сказал он. — Мария, матерь Божья, сколько же шиллингов можно найти в море, легко, по сравнению с прочими местами, где люди проливают пот и кровь, чтобы их заработать! Клянусь спасением души, если бы люди в Америке могли зарабатывать деньги вот так легко, они б ни сна, ни отдыха не знали, а только тягали бы омаров! К тому же на них надо так мало наживки.

Хотя обычно он говорил много чепухи, так что часто я не решался ему верить, этим словам я поверил безоговорочно, потому как сам был уже не такой желторотый, чтоб не знать, что творится в жарких странах за океаном: тяжелая работа, и все время под руку смотрит бригадир, а то и два.

Мы отдыхали примерно час, когда я заметил, что он снова собирается браться за весла.

— Не время нам дремать, — сказал Пади. — Раз уж мы так проводим ночь, давай-ка что-нибудь на этом заработаем, — заявил он, вытягивая веревку с ловушкой, которая была привязана впереди, на носу, и удерживала нэвог, когда мы были в море.

Так вот, как я уже сказал, мне приходилось быть у него мальчиком на побегушках, вместо того чтобы быть хозяином. Иначе мы бы никогда не закончили. Снова взялись за работу, и, когда управились со всеми ловушками, у нас набралась еще дюжина. Мы опять встали на якорь, и я принялся пересчитывать омаров. У меня вышла ровно дюжина.

— Что, много их у тебя? — опять спросил старшой.

— Ровно дюжина, — сказал я ему.

— О, ничего удивительного, что на ирландском побережье должно жить столько бедняков, — сказал он, — да и живет. И поделом им! Хорошо же им дрыхнуть, чертову отродью, в такую чудесную спокойную ночь! А тут тем временем можно заработать серебро и золото без особых усилий.

Думаю, в чем-то он был прав, да только несчастный грешник не в силах бодрствовать день и ночь, даже если деньги посыплются с неба. Мы постояли еще немного; сам не знаю, как я задремал. То есть это Пади сказал, что я задремал и поспал основательно.

— Кажется, заря занимается. Лучше еще разок вытянуть ловушки, а потом уж будем дома, и никто не узнает, как мы провели ночь, — сказал он, бросая веревку и поднимая весла.

Клянусь вам, чувствовал я себя в ту пору не очень здорово: холодным утром с пустым брюхом, с ломотой в костях, с тяжелыми веками, обессиленный до крайности, как бы там себя ни чувствовал этот паршивец на носу лодки. Но я все-таки собрался еще раз, потому что должен был, и, к тому времени как закончил с ловушками, у меня набралась новая дюжина омаров, а к ним еще два.

Когда мы отправились домой, то, представь себе, заметили судно, причаленное там, где ему и надлежит, и сразу видно, судно это нездешнее. Оно повстречалось нам в Проливе и было достаточно близко от нас, чтобы подобраться к нему и поговорить с командой. Проходя сбоку от судна, мы разглядели на нем чужое имя, и имя это было «Шемрок»[121]. На нем виднелся бак, и его послала пятая компания. Оно искало омаров — точно так же, как все прочие. Они спросили, много ли у нас омаров и сколько мы за них хотим. Мы ответили, что на борту у нас совсем ничего нет, но зато есть немного в загашнике неподалеку. И еще мы сказали, что просим с них не больше, чем с любого подобного судна.

— Привезите скорее все, что у вас в загашнике, — велели нам.

Мы быстро сплавали — схрон у нас был недалеко — и привезли им с собой все шесть дюжин, что у нас имелись. Омаров пересчитали всех до одного и выдали нам три золотых соверена — вот сколько мы заработали за день и ночь лова. Я рассказал это капитану и добавил, что хотя мы провели в море целую ночь и порядком устали, но даже если и так, то все равно мы эту ночь провели не зря. Услышав это, капитан велел нам немедленно подняться на борт. Мы извинились и сказали, что нам уже недалеко до дома. Но он не согласился, и нам все-таки пришлось подняться. Сперва он налил мне стакан, но Пади остановил его, покачав головой, когда увидел, что тот собирается налить и ему. Тогда капитан сказал:

— Еда готова, ешьте досыта.

Мы опять попытались отговориться и объяснили, что нам до дома рукой подать, и доплыть туда сейчас совсем несложно. Но голодный человек не может устоять, когда для него готова пища. Пришлось нам принять приглашение хозяина, поскольку его дом и был сейчас в море, на этом роскошном судне. Никогда еще, ни на суше, ни на море, я не видел ничего столь же искусно украшенного; что же до нас двоих, то мы смотрелись как пара хорошо откормленных кроликов на столе. Один из людей капитана посоветовал нам выходить как можно дальше в море, потому что как раз в открытом море клюет лучше всего.

Мы наелись досыта. Мне было немного стыдно за то, что я, такой потрепанный и грязный, сижу в подобном месте, но моего брата не волновало ничего, а только набивать себе живот. Все свои скромность и стыд, присущие ему с детства, он давно растерял в дальних странах и сказал мне, что, если бы я сам провел немного времени на чужбине, мне бы тоже было все равно, от кого и как я получаю еду.

Когда мы поднялись на палубу корабля, капитан, расхаживая взад и вперед, принялся расспрашивать нас об омарах и о том, много ли их в округе. Мы ответили на все вопросы, что он задавал, и вскоре, попрощавшись с ним, отбыли домой.

Когда мы достигли причала, некоторые только выходили из гавани, а другие всё еще спали. Когда лодку вытащили на сухое место, Янки сказал:

— Лучше нам отвезти на это судно бутылку молока и дюжину яиц. Много времени это у нас не займет, а все же будет что предложить этим благородным господам. Такие прекрасные люди мне редко попадались.

Мне нравилось, когда он говорил речи, достойные мужчины, хотя очень часто от него можно было слышать такое, что мне совсем не нравилось. Я поднялся на гряду, а ему пришлось немного подождать в том же месте, пока я не вернулся обратно с бутылкой молока и дюжиной яиц.

Мы снова поплыли к маленькому судну. Вахтенный узнал нас, и я передал наверх бутылку молока и коробку, в которой были яйца. Один матрос взял их и передал дальше наверх. Для них это были необычные вещи, потому что ни яиц, ни молока в море нельзя было достать. Капитан о чем-то поговорил с матросом, который поднял все это на борт, и через некоторое время тот вернулся с коробкой, полной до краев. Там было понемногу всего, что только нашлось у них на судне: галеты, табак, приличный кусок мяса и всяческая прочая снедь. В довершение всего, осмотрев коробку, я, представь себе, нашел там полпинты спиртного. Мы отчалили и скоро оказались дома. Проспали мы до обеда. Это было для нас новым правилом, которое мы сами себе и установили.

После обеда мы вышли и принялись вынимать ловушки и готовить их на следующее раннее утро: именно в эту пору в них попадалось больше всего омаров. Им, омарам, не нравится полуденное время, потому что тогда для них слишком светло. Когда солнце село за море, мы принялись вытаскивать ловушки, и в них оказалось порядочно. Так мы провели на воде еще одну ночь до рассвета и к утру набрали хороший улов. Тогда же мы поняли, что лучше всего они клюют в ночные часы. С тех пор каждой ночью, если погода была подходящая, мы выходили в море — так, чтобы в наши сети попадался добрый улов и никто бы об этом не узнал.

Однажды прекрасной осенней ночью мы вынимали ловушки и услышали, как кто-то прямо посреди ночи поет песню — мягко, плавно и протяжно. Она доносилась с севера, с других скал, которые были примерно в полумиле от нас. Сердце мое подпрыгнуло, и я очень растерялся.

— Ты слышишь? — спросил я брата.

— Отлично слышу, — сказал он.

— Пойдем домой, — сказал я ему.

— Ой, ну и глупый же ты! Это ведь просто тюлени.

— Какие же это тюлени? Разве у них бывают человечьи голоса?

— Вот именно что бывают, — сказал он. — Сразу видно, что ты никогда раньше их не слыхал. Голоса у них бывают совсем как у людей, когда много тюленей собирается вместе на суше. Гляди, сколько их сейчас сбилось вон на тех скалах позади нас. И вот еще что: они все поют, так что совершенно все равно, какие это тюлени.

Я позволил себе поверить ему, поскольку хорошо знал, что люди, которые пожили за морем, не боятся никого, ни живых, ни мертвых. Думая об этом, я решил отбросить свои страхи, и мы провели остаток ночи точно так, как и любую другую ночь, хотя мне по-прежнему было не по себе.

Скоро я вновь услышал протяжное мягкое пение. Мне показалось, что кто-то поет «Эмон Скиталец», прямо как человек, но я не давал этой мысли засесть у себя в мозгу. Что до моего брата, то он даже насвистывал мелодию. Так они и пели: тюлени на западе, а Пади на востоке. Он старался меня подбодрить, наверное.

Ну вот. Мы вытащили ловушки, и там была дюжина прекрасных омаров.

— Ну что, дюжина есть? — спросил Пади.

— Так точно. Ни больше ни меньше.

— Черт! Ты теперь всю дорогу домой как на иголках будешь из-за бормотания этих тюленей! А пожил бы ты немного в чужих краях, тебе бы стало все равно, — сказал он.

Без сомнения, и в этих его словах была правда, хотя иной раз он бывал вовсе не прав. Он не останавливался, пока мы снова не стали на якорь с теми же ловушками. И в довершение всего выбрал такое место, где лучше всего было слышно, как поют тюлени! Пока мы готовились, не доносилось ни звука, но совсем скоро они подняли крик все разом, и их стало одинаково слышно отовсюду.

— Вот интересно, что заставляет их то и дело так сходить с ума, — спросил я у своего напарника, — а в другой раз они совсем затихают?

— Они ведут себя так всякий раз, когда один из них выходит из моря. Он теперь сохнет на скалах, а до этого они все спали, — объяснил Пади.

В ту минуту был такой шум, что никому, пожалуй, не доводилось — ни на ярмарке, ни на празднике — слышать столько песен, перекрывающих друг друга. Я согласился с тем, что брат рассказывал о тюленях, потому что, по сравнению со мной, опыта в жизни у него вообще было больше. Пади объехал много мест — в отличие от меня, никогда не покидавшего родного угла. Он провел долгое время в Новом Свете и обычно нанимался там на сезонную работу вдалеке от тех мест, где проживал. Ну и вдобавок ему было на двенадцать лет больше, чем мне.

— Погоди, пока будет дневной свет, — нам, должно быть, уже недолго ждать, — и вот тогда ты увидишь тюленей, которые сохнут вон там, на скалах, — сказал он.

— Но я часто видал, как тюлень в одиночку сохнет на камнях, — ответил я.

— Но ты уж больше не будешь так бояться, когда привыкнешь ходить по ночам. Ты вообще перестанешь обращать на них внимание, когда услышишь завтра ночью, — сказал Пади.

Я понял, к чему он клонит, как только брат закончил говорить: ну конечно, теперь мне никак не удастся избежать того, чтобы бодро, со всем желанием выйти с ним на рыбалку следующей ночью. Вскоре он сказал, что на востоке занимается новый день и нам больше не нужно ставить ловушки.

— Подожди, пока рассветет получше. Тогда нам меньше придется обшаривать все вокруг.

Вся эта история закончилась тем, что, когда мы решили уходить, уже вполне развиднелось, и в эту самую минуту певцы на скалах окончательно ошалели и завопили все хором.

— Еще немного, и эти ребята уберутся отсюда, — сказал старшой.

Скоро день стал совсем ярким, и на гребне скалы стало можно разглядеть кучу тюленей. Некоторые из них подняли головы, прочие огрызались друг на друга то тут то там, но один — большой, мощный — уже довольно давно лежал наверху, над ними и все еще не двигался. Брат сказал мне, что тот по-прежнему дремлет, и вот когда он проснется, то на скале начнется настоящее светопреставление. Тебе, читатель, могло бы показаться, что Пади до этого всегда жил в компании тюленей — столько у него было знаний о них, в отличие от меня.

Мы оставались на якоре возле ловушек, пока все тюлени, один за одним, не спустились вниз, в расселину. Это дело заняло бульшую часть утра. Наконец большой тюлень пробудился ото сна и, подняв голову вверх, издал ужасный рев, который разнесся повсюду. Конечно, этот крик не остался незамеченным всеми тюленями, что были на скале, потому что это был вожак всех тюленей — и больших, и маленьких. Вскоре он начал спускаться вниз. Это был бык, здоровый, как любой бык на суше. Он подсунул морду под тюленя, который был ближе всех к нему, поднял его над скалой на высоту корабельной мачты и не остановился, пока не сбросил сородича в море.

Вот тогда на ярмарке началось настоящее буйство. Когда остальные тюлени увидели это зрелище, то бросились к воде во весь дух. Каждого из них, кто медлил, вожак поддевал носом, поднимал высоко в небо, а потом вышвыривал в волны, скинув так всех, кто еще сох, и таких было много. Большой хозяин задержался еще немного на скале, переводя дух и глядя, согнал ли он всех подчистую. Затем сам отправился в море, и волна, какая поднялась, когда он нырнул, — как мы оба друг другу сказали — могла бы потопить небольшой корабль. И пока у них творилось все это безобразие, никто из других тюленей даже не пикнул, уж поверь мне.

Мы могли бы спокойно заняться ловушками и подготовить их, пока проходило все это тюленье собрание. Я никогда не думал, что Пади будет ждать столько, сколько он прождал. Должно быть, все эти фокусы, которые вытворяли тюлени, заворожили его точно так же, как и меня.

Ну вот. После этого мы совсем недолго вытягивали ловушки, потому что их было хорошо видно, вода их совсем не скрывала. Улов наутро у нас вышел хороший, три дюжины ровно. Точно тебе говорю: хотя нэвог у нас был маленький, улов получался очень большой.

До самого конца сезона мы проводили так каждую ночь. Важно еще вот что: если море волнуется, то хоть днем, хоть ночью в ловушки заходит немного омаров. Омар любит тихую воду и спокойное море и показывается как раз в такую погоду.

Однажды утром, когда мы уже готовы были отправляться домой и дул небольшой ветер с юга, мы увидели остатки кораблекрушения — плывущие к нам куски дерева. Мы их выловили — и сразу увидели в другом месте еще больше. У нас был уже полный нэвог этих обломков, а приливом несло все больше.

Нам следовало вернуться на Бегниш, опорожнить лодку и направиться туда снова. Обломки шли густо и быстро, подгоняемые приливом. Там были чистые белые свежие доски, которые пользовались неплохим спросом. Нам пришлось отвязать веревку от ловушки, стянуть ею дюжину кусков и тащить их за собой. Затем надо было вернуться обратно, чтобы подобрать все остальное. В этот заход у нас получилось шестнадцать штук, и мы надеялись забрать остальное, потому что прилив еще шел.

Единственное, что нам препятствовало, — это голод. После ночи на ловле собирать доски — тяжкий труд; чтобы согнать их вместе, нужна немалая сноровка. Но мы решили продолжать эту работу, пока прилив гнал плавник, а что до нашего Янки, то он вообще никогда не чувствовал ни голода, ни жажды, ни усталости. Я заявил ему, что становится голодно и нам бы самое время чем-нибудь перекусить. Просто хотел посмотреть, что он скажет, и чувствует ли он вообще что-нибудь.

— Слушай, мужик, ты что, не помнишь одну замечательную пословицу: «Лови рыбу, пока ловится»? — сказал он. — Ты что ж думаешь, обломки тут будут плавать всякий раз, как только тебе захочется?

Такой ответ я и ожидал — и понимал, что брат прав. И впрямь такие вещи попадаются нечасто, и человек, который упускает подобные возможности, нередко уже ничего не может повернуть назад.

Ну так вот. Мы работали без устали, пока шел прилив и пока удавалось собрать побольше досок. Время шло, и голод сам собой начал отступать. От этого человек обычно слабеет, и с нами было точно так же.

Позже мы увидели сначала одну, а потом и другую лодку, которые тоже, как мы, собирали обломки. Некоторые из них были с мыса Клюв на Большом острове, другие шли со стороны Дун-Хына. А мы оба сумели к тому времени набрать с нашей лодочки и отвезти на Бегниш шестьдесят штук белых досок.

Бедный трудяга Янки провернул в этот день огромную работу, чем бы он ни занимался у себя в Америке, когда там жил. Часто до земли приходилось проделывать большой путь, прежде чем вытащить дюжину досок на сушу; и когда мы добирались до Острова, он сам выволакивал их на твердую землю, без всякого содействия с моей стороны.

У нас дела продвигались хорошо. А что же остальные из нашей деревни? Мы выбрались из дома после ужина за день до этого; подошло время ужинать на следующий день, а мы все еще не вернулись. Что ж им было думать, кроме того что нас уже нет в живых? В то время рядом с домами на Острове было всего несколько нэвогов, потому как все прочие возились на Малых островах с ловушками, а те из них, кого там не было, искали обломки кораблекрушения. А потому у причала не было ни лишнего весла, ни лодки, чтобы отправиться нас искать.

Тем временем оба мы порядком устали, прилив сменился, дерево стало попадаться все реже, а потому мы отправились домой. И поверь мне, что если бы навстречу дул крепкий ветер, мы бы просто не доплыли. После этого только и было разговоров, что про кораблекрушение, все обломки от которого перетаскали двое в маленькой лодочке. И действительно, еще несколько дней спустя мы продолжали привозить доски, обломки и куски дерева. Примерно половину мы продали на Бегнише, зато вторую нам пришлось везти домой, потому что уже нельзя было оставить ни щепки, чтобы их не разворовали.

Когда сезон закончился, ни одна лодка на Острове не выловила больше — что омаров, что дерева, — чем наша маленькая лодочка. В то время бедняку было нетрудно заработать себе на башмаки и плитку табаку, не то что сейчас, когда я пишу эти записки. А обломков кораблекрушения не видали больше со времен «Куэбры»[122] и Великой войны.

За несколько лет до этого нам часто случалось задерживаться на Большой земле из-за плохой погоды. В доме, где я обычно останавливался, дети вечно были в школе. В школе Дун-Хына в то время преподавали гэльский язык. Думается, это была одна из самых первых школ в Ирландии, где его изучали.

Каждый раз, как я у них оказывался, дети в этом доме постоянно читали мне разные истории, пока я сам не пристрастился к этому занятию. Они выдали мне книгу, а один ребенок постарался разъяснить мне все трудности чтения: буквы с точкой, буквы с долготой и вспомогательные буквы, такие как t в слове an tsráid[131].

У меня заняло совсем немного времени разобраться во всех этих особенностях, и скоро я сам смог читать истории без посторонней помощи. К тому времени у меня в голове набралось полно знаний, и если попадалась какая-нибудь заковыристая строчка, мне нужно было просто напрячь ум в поисках ответа, и я находил решение, никого больше не беспокоя.

Совсем скоро у меня появилось множество книг, и люди на Острове стали приходить, чтобы послушать, как я читаю им старинные истории. Хотя очень многие из тех историй они и сами знали, они быстро потеряли всякий вкус к тому, чтоб пересказывать эти истории самостоятельно, когда поняли, как ловко они изложены в книгах.

Еще очень долго я читал им, прежде чем мне это наскучило, потому что я сам сильно пристрастился к чтению. С тех самых пор Остров начали навещать необычные люди.

В начале июля, в воскресенье, нэвог из Дун-Хына привез на Бласкет благородного человека. Это был высокий стройный светлокожий мужчина с серыми глазами и — и в любом случае он лишь немного владел разговорным ирландским. Он встретился с разными людьми, завел с ними знакомство и в тот же день спросил некоторых, не подскажут ли они ему место, где остановиться. Ему сказали, что такое место есть, и он расположился в доме Короля. А после, ничего не сказав, уехал обратно.

Совсем скоро, в понедельник, он собрал и перевез свои пожитки и переселился в королевскую резиденцию. Его спросили, по какой причине он не остался в приходе Феритера, где уже провел две недели. Он ответил, что у тамошних людей в ирландском слишком много английского и что ему это не подходит, поскольку ему нужно найти самый правильный и лучший язык, и что именно здесь, по его наблюдениям, ирландский язык как раз лучший.

Он спросил у Короля, какой человек из здешних подошел бы больше всего, чтобы учить его языку. Король сообщил, что лучший — это я, потому что я умел на нем читать, а также потому, что ирландский у меня был хороший и яркий еще до того, как я обучился чтению. Марстрандер без промедления пошел ко мне и обо всем меня расспросил. Он дал мне книгу, «Шенну» — ой, нет, не эту, я ошибся, — «Ниав»[133].

— С ирландским у тебя все хорошо, а говоришь ли ты по-английски?

— Не так чтобы очень, почтенный, — сказал я ему.

— Пойдет, — сказал он. — Но тебе трудно будет выполнять эту работу совсем без английского.

В первый день, что мы провели вместе, он наградил меня титулом «Мастер». Карл был прекрасный человек, благородный и скромный, каких немало среди тех, кто в достаточной мере образован. Этот человек провел на Бласкете пять месяцев. Половину этого срока мы встречались на уроках каждый день по два-три часа, а потом пришло известие, что он не может оставаться столько, сколько вначале задумывал, потому как у него слишком много дел там, откуда он приехал. И нам обоим пришлось поменять наши планы. Благородный человек спросил меня, мог бы я заниматься с ним дважды в день.

— И тогда, — сказал он, — ты получишь за второй урок столько же, сколько за первый.

Обычно я приходил к нему после того, как заканчивал с дневной работой. В то время года ночи были долгие, шел лов рыбы, а поскольку у меня был собственный нэвог, на котором вместе со мной ходил еще один человек, я не мог урывать время от ловли, чтобы встречаться с ним.

Ну вот. Я не мог проводить с ним второй урок, кроме тех случаев, когда рыбалка выпадала на дневные часы. Но как же отказать уважаемому человеку? Я сказал, что постараюсь сделать для него все возможное, но если я несколько раз пропущу встречи, ему придется меня извинить. Мы условились так: возвращаясь на ужин, я шел к нему, и в конечном счете это совсем немного отрывало меня от рыбалки.

Он покинул нас и добрался до дома аккурат на Рождество. Вернувшись домой, Марстрандер прислал мне немного золота. Не знаю, не растет ли над ним уже трава? Мне бы это было неприятно.

Шел примерно 1909 год, когда этот ученый человек, Марстрандер, жил среди нас.

Вскоре после этого появился еще один человек, по имени Тайг О’Келли. Он приехал в отпуск. У него был очень хороший ирландский язык. Каждый день он проводил в школе уроки ирландского — по нескольку часов, до вечера. Я не пропустил ни одного дня и все время старался быть с ним.

Как раз в это самое время мне пришло от скандинава письмо с кучей бумаг, чтобы я записал и переслал ему в Скандинавию названия каждого животного на земле, каждой птицы в небесах, каждой рыбы в море и каждой былинки, что здесь произрастает. При этом мне было велено не прибегать к помощи никаких книг и записывать все названия так, как я говорю их сам.

Вот так-то. В те годы я писать по-ирландски умел не очень хорошо, а мне, мой добрый юноша, было необходимо справиться с задачей как следует и записать все названия правильно по буквам! Я поделился этой историей с Тайгом.

— О, сынок, — сказал Тайг, — мы легко это сделаем, помогая друг другу!

Тайг не ленился ни минуты, выполняя эти задания, потому что он уже проделывал подобную работу с пользой для себя. Но у меня для всех этих предметов было много имен и названий, которых он даже и не слышал никогда. Каждый день они отнимали у нас прилично времени, пока мы наконец не закончили и не отослали их все адресату.

Вскоре пришло известие, что Тайг должен уезжать. Он думал, пробудет у нас три месяца, а пробыл всего месяц.

В тот же год, после того как Тайг покинул нас, в изобилии появилась рыба, которую можно было ловить каждую ночь. Полдюжины нэвогов из Дун-Хына тоже приходили на лов, но тогда они не были такими умелыми в море, как стали потом.

Так вот. Та ночь была приятной, тихой и мокрой, и все нэвоги, что у нас были, вышли в море. Мы провели полночи на лове, а затем вернулись к причалу, не поймав ни единой рыбы. Я сказал двоим рыбакам, которые со мною ходили, что, наверно, остаток ночи удастся получше, когда рыба поднимется к поверхности воды. И еще я сказал, что всем нам хорошо было бы сперва перекусить, прежде чем готовиться к такой работе.

Так мы и сделали. Вытащив лодки на берег, все разошлись по домам. Немного погодя мы снова вышли в море, а другие нэвоги больше на лов не вернулись, потому что их команды отправились спать. Дун-хынские лодки не пошли домой, а остались в гавани Острова на всю ночь.

Как только был готов, я снова вышел из дома, и все рыбаки тоже уже собрались, чтобы опять отправиться в море. Время для лова хорошее, только вот ливень по-прежнему не переставал. Мы отправились на всех нэвогах, какие были в нашем распоряжении; одни отошли довольно далеко от причала, другие не слишком. В любом случае сами мы были не очень далеко от земли. Забросили все сети, что были в нэвогах, и сразу же услышали надвигавшийся на нас шум. Это оказался сильный порыв ветра. Настолько мощный, что опрокинул всех нас на дно нэвога, а саму лодку сильно тряхнуло.

Я кинулся к веревке, которая держала сети на корме нэвога, и принялся тянуть ее к себе, покуда сети не поддались. Двое других крикнули мне посмотреть, есть ли в сетях какая-нибудь рыба, но там оказалось очень немного.

— Отпускай их снова, — сказали они.

Я так и сделал, потому как порывов ветра больше не прилетало. Только веревку отпустили, как снова раздался шум, в семь раз сильнее первого, который взметнул всю морскую воду до капли высоко в небо, а нэвог встряхнуло и стало бросать туда-сюда.

— Давай, живо, — закричали мне двое других, — вытаскивай веревку! Сейчас все сдует!

— По-моему, нам лучше оставить как было, — сказал я им, бросаясь к веревке. Но уже не мог вытащить невод ни на дюйм. Пришлось перебраться на корму, но он по-прежнему поддавался с большим трудом.

Ну так вот. Нам как-то удалось втащить невод благополучно, но такого ненастья, как тогда, прежде не случалось — море устремлялось в небо навстречу дождю и ветру. Мы как раз пытались подойти к причалу. Один греб на веслах, а двое других правили лодкой. Я остался на корме; и хотя у меня были две железных уключины, даже они погнулись — такой страшный был напор. Нас несло к месту стоянки и едва не перебросило через причал, хотя мы делали все возможное, чтобы удержать лодку. Когда мы приблизились к причалу, шла приливная волна — сильная, высокая. У берега перед нами набилось полно нэвогов, потому что там собрались лодки и из Дун-Хына, и с Острова, а место было очень узкое.

Мы бросили конец на землю и услыхали, что один нэвог унесло из гавани через пролив и в нем был всего один человек, а лодка сама — из Дун-Хына. Двое других из той команды остались на суше, а нэвог с единственным гребцом подхватило и утащило через пролив в открытое море. И, что хуже всего, вряд ли кто нашел бы средство тому человеку помочь. Слишком много лодок скопилось у причала.

Жестокий шторм продолжал бушевать всю ночь, и маленький нэвог с единственным человеком гнало ветром через залив Дангян до раннего утра следующего дня. К этому времени одиночка оказался в гавани Ив-Ра, в целости и сохранности вместе со своей маленькой лодочкой. Его там очень тепло приняли, ведь он преодолел шторм совершено один, — и очень сильно удивились, как же этот ужас долгой страшной ночью не прикончил его.

Не успел я вернуться домой, как пришлось снова выйти на улицу. Я хотел посмотреть, все ли мои родичи живы и здоровы. Больше всего я беспокоился о детях, потому что их дяди были в море и дети не знали, не унес ли их шторм.

Дождь все еще хлестал без передышки, и я был вынужден передвигаться от дома к дому прямо-таки на четвереньках. Как раз к тому времени, когда я снова оказался дома, рассвело и стало подсыхать. Я снял с себя одежду, добрался до кровати и тотчас же заснул.

Через два дня после этого происшествия люди на Бласкете собрались оплакивать утонувшего, но он, ко всеобщему изумлению, оказался дома. Пароход доставил его в Дангян вместе с нэвогом и сетями.

По всему королевству[134] разошлась весть о том, что случилось с человеком с Западного острова, и вскоре приехал представитель правительства, чтобы разузнать насчет пролива, по которому лодку унесло, когда она уже была в гавани у причала. Этот представитель сказал, что лишь трагическая случайность заставила рыбака, который был в такой тихой гавани, снова ее покинуть.

— Это, — сказал он, — случилось по неудачному стечению обстоятельств — что этот человек оказался последним, кто вошел в тот день в гавань.

Когда представитель уехал, вскоре взялись готовить все необходимое, и началась неустанная работа, чтобы сделать пролив как можно у́же и выгородить гавань защитной стенкой. С тех пор это место стало безопасным: если ты внутри, наружу тебя уже никак не вынесет, ни живым, ни мертвым. Долгое время там была хорошая занятость. Лично я заработал там пятнадцать фунтов, причем трудился только на поденной оплате и лишь в отдельные дни. Двое других моих соседей вкалывали там часто — каждый раз, когда в них была необходимость.

Ранним утром, выйдя на улицу, местные заметили большую белую будку на берегу гавани в Дун-Хыне. Странное дело, решили мы, хотя землевладелец уже давно стращал нас этим. Кто-то говорил, что там бейлифы, а кто-то — что нет; но, по какой бы причине ни появился на том берегу этот белый дом, ни у кого из нас не возникало особого желания проверить, что это. Пусть даже многие ворчали, что там может оказаться что-то нужное, чего нам не хватает.

В один прекрасный день мужчина средних лет, у которого был не очень большой нэвог, сказал, что сам поплывет туда, если только с ним поедут двое парнишек. Я сказал ему, поскольку он приходился мне родственником, что лучше бы ему остаться дома, потому как ничего путного из этого не выйдет.

Вот так вот. Но ничьих добрых советов он уже не слушал, с тех пор как эта мысль втемяшилась ему в голову. Он собрал ребят и поплыл через пролив по Пути на Большую землю. Это был маленький самодовольный человечек с жидким пучком волос под подбородком, как у козла. Он плыл без остановки и отдыха, пока не добрался прямо в гавань Дун-Хына. Можно было подумать, что он провел свою жизнь на борту военного противолодочного корабля: ничто не могло удержать этого мужика, пока перед ним не показалась эта самая будка, где его сразу же уведомили, что там находятся вооруженные силы, предназначенные для Бласкета. Но он и тут не успокоился, пока не увидел, что за люди в этом белом доме. Он подобрался почти к самой двери и углядел несколько ружей. В будке был седой человек вроде него самого, с такой же козлиной бородой, и он заметил, что тот, снаружи, вроде как присматривается ко всему, что происходит за дверью, и старается все разглядеть. Тут он, недолго думая, схватил ружье и направил его на мужика в дверях.

Когда островитянин увидел такой оборот, он взял ноги в руки и побежал прямиком в гавань, к своей лодочке. Седой человек с ружьем устремился за ним, вроде как в шутку, и выстрелил вдогонку, чтоб того напугать.

Островитянин крикнул ребят в лодку, и они потащили ее с мелководья на высокую воду. Когда лодку спустили, ребята скоро заметили, что вода прибывает и доходит им до колен, и тогда они завопили, что сейчас утонут. Хотя они были недалеко от земли, пожилой рыбак не позволил им повернуть обратно — из страха перед седым человеком с ружьем. Он снял с себя жилет и затолкал его в дырку, куда проходила вода, и один паренек держал его все время, пока они не доплыли до родного причала. Случилось так, что я встретил их первым. Я расспросил пожилого рыбака, что там произошло и что за люди за ними гнались, но ответ от него получил довольно нелюбезный — что, дескать, они там были, а я мог бы, раз мне интересно, и сам туда сплавать.

— А я что же, не говорил тебе перед тем, как ты поехал, не плавать туда, потому как толку от тебя все равно никакого?

Я поднял руку и стукнул его по уху ладонью. И вот, после того как я дал этому паршивому старикашке хороший совет еще утром, когда он уезжал, он, погляди-ка, чуть только вернулся, раскрыл на меня пасть и облаял последними словами. Это был уже не первый раз, когда случались подобные вещи. И смотри, насколько меня это разозлило: я ведь в жизни ни на кого руки не поднял, кроме него. Но седой человек с ружьем, с Большой земли, видно, нагнал на него столько страху, что мужик наш никогда уже не стал прежним.

Услыхав всю эту историю, островитяне пришли в большое замешательство. Тогда многие из тех, кто жил в наших краях, были совсем бедными. У нас не водилось ничего, кроме того, что мог позволить себе почти каждый — всего-то пиджак, полпакета муки и что-нибудь не дороже полпенса.

Приходскому священнику эта новость тоже не понравилась, и он не успокоился, покуда не нашел способ отдать долг островитян. Еще до того начал понемногу работать Комитет неблагополучных территорий. Туда передали запрос: может ли Бласкет пойти под этот комитет, и очень скоро священник получил известие, что они согласны этим заняться.

Священник уведомил всех нас, чтобы мы без промедления встретились с ним, потому что уполномоченный комитета прибудет к нему на Большую землю в назначенный день. Правда, в этот день волнение на море оказалось слишком сильным, и нам пришлось заместо этого просидеть в бухте Благополучия. Человек из комитета и священник встретились с нами, укрывшись от непогоды в месте, которое так и называлось — Скала священника. Кое-кто из островитян довольно часто укрывался возле тамошнего ручья, потому что как только задувает сильный ветер с севера, нигде за пределами Дун-Хына нет спокойной заводи, а этот защищенный ручей в то самое время становится чем-то вроде лагуны.

Едва мы дошли до истока ручья, оба благородных господина появились перед нами. Тебе бы они очень понравились. Оба выглядели прекрасно. Отец О’Гриффин всего неделю как покинул нас, пробыв в этих местах двадцать лет приходским священником. Он оказал нам очень серьезную поддержку в тот день. Где бы он сейчас ни был, пусть у него все будет хорошо.

Мы провели некоторое время, беседуя друг с другом, пока не договорились, что никаких белых будок больше не случится. Они простились с нами, ну и мы пожелали им всего доброго. Погода в этот день на море была не очень хорошая, да и на суше особенно радоваться нечему: северо-западный ветер со снегом бил в лицо людям и лошадям.

Когда мы достигли нашей родной гавани, все на Острове уже собрались узнать, какие мы принесем новости.

А в общем-то новости для них у нас были хорошие, ибо помощь Божья ближе двери. Мы с удовольствием поделились с ними добрыми вестями — не то что человек с козлиной бородой, который тоже уезжал неделю назад, но не привез ни единой стоящей новости.

На следующий день белую будку убрали, и вскоре после этого к нам с расспросами один за другим стали приезжать люди из комитета. Есть такое старое присловье, что помощь Божья ближе двери и часто самое худшее на свете, что только происходит с человеком, на деле оборачивается ему во благо. Так оно и вышло с белой будкой. И как бы ни были велики устремления сильных мира сего, сила Господа Всемогущего смиряет их от времени до времени.

Прошло немного дней, и на Остров направился глава комитета. Он обустроил себе жилище и проводил время, измеряя и распределяя землю. Я сам держал конец его межевой цепи. Он давал мне славный стаканчик спиртного каждое утро и каждый день — и, уверяю тебя, человек он прекрасный во всех отношениях, с которым в жизни было очень легко ладить.

Он записал наши имена, поскольку мы теперь у них в комитете числились арендаторами, и он желал знать, довольны ли мы тем и этим. С ним вместе был бригадир и всяческое снаряжение, их привезли из Дангяна на траулере. Траулер этот выручил немалые деньги на работах в Бласкете.

После того как чиновник объяснил бригадиру, что делать, он оставил его заниматься самой разной работой, но все равно наезжал с визитами время от времени и привозил плату каждые две недели. Короче говоря, хоть мы и думали, будто угодили в отчаянное положение с первого же дня, как за нами стали следить из белой будки, в итоге ангел небесный всех нас защитил, слава Богу.

Комитет полтора года работал на Бласкете, и почти все жители деревни у нас тоже работали каждый день. Плата наша была два шиллинга в день, что вполне хорошо, если сравнить с нашими собственными заработками. Я платил комитету семнадцать шиллингов за все свои земельные владения, столько и плачу до сей поры; а дедушка мой в старые времена платил десять фунтов. Сильно же, однако, изменилась жизнь.

Я давал бригадиру ночлег семь месяцев из того срока, что он проработал на этом Острове. Он всегда был со мною очень дружен, поскольку я умел справляться с такой работой, какую мало кто еще мог делать; к тому же я во всем шел ему навстречу.

На Острове были ложбинки, которые всегда заполнялись водой во время дождя. Мне вместе с еще одним человеком пришлось через все эти овражки наводить мосты, а это во многих случаях очень тяжелая работа: строить мосты — не то же самое, что стены домов.

Возвели и пять новых домов. Мы с бригадиром строили их все понемногу, и работы чаще всего нам на двоих более чем хватало. Все время приходилось сбивать деревянную опалубку, потому что дома строились из раствора и гравия, и нужно было, чтобы стенки получались прямые, как ствол ружья.

Прежде чем та стройка завершилась, бригадира отозвали, и на его место приехал новый человек. У того, кто приехал, не было никакого понятия о том, как строить дома, в особенности из гравия. Плохи были дела — и у нового бригадира, и еще у одного, который тоже не знал своего ремесла как следует. Работа застопорилась, и по этой причине их обоих отправили восвояси.

Первого бригадира эта история тоже беспокоила, и он рассудил, какой составить план, чтобы закончить всю работу. Вот что он придумал: он взял меня — человека, который всегда бок о бок с ним дома строил, — и привел к другому бригадиру. Первый бригадир задал мне вопрос, считаю ли я, что смогу закончить остальные дома своими силами, потому как другой их человек совсем не понимал в этой работе.

Вот что я им ответил:

— Кабы я был молодой и интересовался ремеслом, мне бы понадобился всего месяц рядом с тобой, чтобы научиться всему, что ты умеешь, не хуже тебя самого. А теперь, поскольку я уже в годах, мне интересно не учиться ремеслу, а просто прожить свои дни, и все.

— Тут я тебе охотно верю, — сказал бригадир. — А что ты скажешь насчет закончить дома вот с ним?

— Ну, ради тебя постараюсь, — ответил я.

— Спасибо тебе большое, — сказал он. — Я благодарен тебе с тех самых пор, как приехал на этот Остров.

— Но раз уж так случилось, что больше нет на Острове никого, способного делать такую работу, что я могу за нее получить? — спросил я старого бригадира.

— А что тебе нужно помимо того, что тебе заплатят за каждый день работы?

— А разве когда мы вдвоем закончим стоить дома, этот добрый человек не окажет мне предпочтение перед другими и не захочет дать мне новую работу за то, что я так хорошо понимаю в деле?

Прежний бригадир повернулся к другому и сказал ему:

— Всякий раз, как тебе нужен будет только один человек, отдавай работу ему, и пусть делает ее столько времени, сколько нужно, чтоб закончить.

Он пожал мне руку, потому что его уже ждала лодка. Островитяне говорили, что это был лучший человек из всех, что когда-либо здесь распоряжался.

Ну и вот. Со следующего понедельника пошла та же работа, что тянулась уже больше года. Мы с новым бригадиром действовали вместе. Мне занятий хватало, потому что я был одновременно и рабочий, и старшой, и на плечах моих лежали заботы и бригадира, и обычного работника.

Всего там было пять домов. Ни один из них все еще не был закончен, и каждый отдельный дом требовал нашего времени. Одному нужна была труба, а другому — две, для одного дома надо было два щипца, для другого — один. И работа, если стоять да глазеть, не сделается — приходилось понемногу заниматься всем. Я внимательно следил, чтобы выполнять работу, какая мне доставалась, так, чтоб никто не смог посмеяться над трудом человека с Большого Бласкета, который теперь стал бригадиром на новых домах. А ведь некоторые из них по-прежнему не были достроены.

Ну так вот. Оба мы трудились хорошо и замечательно продвигались вперед. Сам я был как бы первый бригадир, а второй бригадир состоял у меня в подчинении. От него требовалось делать только то, что я скажу, зато, когда он увидел, что закончена постройка первого дома, его словно коровой наградили.

Я не получал никакой дополнительной платы относительно той, что все прочие получали за свой труд, но позднее стал брать дополнительную работу, потому как если находилась работа для одного человека, ее всегда получал я. Как раз это мне и обещал старый бригадир. Наконец настал день, когда мы вдвоем закончили все пять домов. И пусть я чувствовал себя вполне хорошо, второму старшому было даже лучше: он тепло пожал мне руку и сказал, что никогда не видел такого мастера, как я.

— Как ты думаешь, — сказал я ему, — та работа, что мы сделали вместе, как-то отличается от прочей?

— Разве что в лучшую сторону.

Теперь мы оба могли спокойно распевать песни: самую трудную часть дела мы одолели и отложили в сторону.

Конечно, много чего еще осталось не завершено, но осталось уже не такое трудное, как построить сами дома.

Во всех пяти домах по-прежнему нужно было залить полы и послать туда плотников и кровельщиков. Часто работы хватало лишь немногим — то двоим, а то наступал такой день, что требовался всего один человек, и человек этот, конечно же, был я.

Когда пришло время заливать пол, мешать раствор взялись четверо. Бригадир решил дать им указание — смешать такое-то количество цемента с таким-то количеством гравия. Только и работники не говорили по-английски, и бригадир ирландским владел не лучше, — трудно им было услышать друг друга. Старшой поэтому рассердился до крайности. Я сидел наверху, под самой кровлей, штукатурил. Вскоре я увидел, как он приближается ко мне на полной скорости.

— Спускайся-ка сюда, — сказал он. — Эти ребята на растворе тупые, как четыре осла!

Я подтянул большую длинную лестницу и спустился. Бригадир объяснил мне, что нужно сделать, и я рассказал остальным, что с чем смешивать.

— Тупее этих четверых я еще не видывал, — сказал он. — Надо мне их отослать отсюда.

— А эти четверо говорят, что если нужно закончить дома, то это тебя следует отсюда убрать и поставить человека, которого они поймут. Тебе покою не дает, что они тебя не понимают, а им очень странно, что ты не понимаешь их.

С тех пор бригадир уже не бушевал, как раньше, поскольку вполне осознал, что часть вины лежит и на нем самом, и на тех, кто послал его работать на Остров, притом что он не понимал языка островитян. И мы, и он продолжили вместе строить, пока работа не была закончена, хотя я по-прежнему полегоньку ворчал на них, чтобы заставить думать о стройке. С этого времени я взял на себя почти все разговоры и получал дополнительную работу каждый день, до самого конца. Но благодарить надо было не этого бригадира, а того, который от нас уехал.

Нам обещали много такого, чего до сих пор не сделали, даже за эти долгие годы, потому что в те времена люди, которые работали на комитет, были совсем не такие, как после. Так или иначе, план нас спас. Он остановил людей с оружием, которые шпионили за нами и искали любую возможность, чтобы содрать с нас последнюю рубашку. Комитет улучшил нашу жизнь, ведь теперь мы могли сеять наше зерно понемногу, когда нам только захочется. Прежде дела обстояли совсем иначе, потому что, если сосед не собирался сеять что-то рядом с тобой, ты сам должен был прекращать сев. Надел у каждого был слишком мал, и его никак нельзя было защитить. Никто больше нас не преследовал, но я опасаюсь, что это не навсегда. Теперь тут не взыскивают никакой ренты или налога — просто потому, наверно, что все в мире смешалось.

Однажды я нес с холма большой груз торфа и, представь себе, увидал большой траулер из Дангян-и-Хуше, который подходил к Острову с юго-запада. Все паруса у него были подняты, дул сильный северный ветер. Нагрянул мощный шквал со стороны холма. Я услыхал его шум, но не обратил особого внимания, потому как часто слышал такое раньше. Налетев на осла, что стоял передо мной, ветер сорвал с него упряжь. Осла сбило с ног, сбило и меня. Из головы у меня едва не вышибло разум. Когда я вскочил и огляделся вокруг, осел стоял рядом, но упряжи нигде не было видно. Пытаясь ее отыскать, краем глаза я снова заметил траулер. К моему огромному удивлению, на нем не было ни клочка парусины, одни только мачты. Он торчал там как дура, без движения, потому что в то время моторов на судах еще не водилось. Присмотрелся я получше и, представь себе, разглядел свою упряжь в открытом море, ярдах в двадцати от голого судна без парусов. Что же мне было делать? Дома не осталось ни крошки торфу и ничего, в чем можно было что-нибудь носить. Я постоял немного, размышляя, как мне поступить, и мне пришел в голову такой план: взять два мешка, что были в корзине, сложить в них торф и повесить ослу с обоих боков.

У меня было трое дядьев — трое братьев со стороны моей матери. Все трое были женаты и долгое время жили в одном доме. Жена одного из них была с Большой земли, очень хорошая женщина. Ну так вот. Хоть жили они все вместе очень долго, но все-таки оказались не в силах остаться друг с другом навсегда и решили разойтись.

Было еще довольно рано, когда я решил собраться и сбегать на холм. С собой взял серп и веревку и уже успел перекусить. Думал набрать охапку тростника для своего шалаша, где сверху капало, а я собирался положить туда малость картошки.

Я был совсем недалеко от дома, когда услышал весь этот шум позади себя; когда дошел до делянки, откуда этот шум доносился, встретил там всех троих своих дядьев, которые колошматили друг друга и вырывали друг у друга котел. Лица у них уже были разбиты. Каждый одной рукой цеплялся за котел, а другой пытался выгрести оттуда содержимое.

Как бывало у меня обычно всегда, когда я собирался приняться за серьезную работу, весь день уже складывался против меня, и я ничего не успевал сделать. Вот и в этот день вышло точно так же. Ко мне, понимаешь ли, будто что-то притягивало всякое такое. И вот я пошел прямо к ним и посоветовал им перестать и не терять уважения друг к другу из-за какого-то горшка.

Такой совет им, конечно, без надобности. Все трое в то время были рослые и сильные; каждый из них запустил одну руку в котел, а другой то и дело отпихивал остальных, нанося им не слишком губительные удары. Все три их жены вышли из хлева, от души потешаясь и издеваясь над ними — и, разумеется, по заслугам. Одна из них приговаривала:

— Молодец, Лиам! Не выпускай его! — Точно так науськивают собаку в драке.

Поведение женщин меня сильно разозлило, и я вскочил с широкой оградки, на которую присел, и сунул руку в котел. Спросил дядьев, позволят ли они рассудить это дело, раз уж так вцепились друг в друга, что не могут разойтись с самого завтрака, а теперь-то уж близится обед.

Как только я запустил руку в горшок, каждый из них вынул оттуда свою и откинулся на спину, чтобы перевести дух. Теперь котел был у меня, и никто его больше не выдирал.

Я спросил их, согласятся ли они бросить туда три палочки и тянуть жребий, а кому он выпадет, у того и останется котел.

— Идет! — согласились они.

— А что же вы не додумались сразу так и сделать? — спросил я.

— Да вот как-то черт попутал, — сказал Диармад.

Вот такое важное дело удалось мне провернуть в тот день, а я-то думал заняться серьезной работой. Но гляди-ка ты, что бывает, когда ветер дует против тебя. День у меня пропал зря; закончив делить меж дядьями старый котел, я отправился домой.

Мне по-прежнему очень нужно было соорудить крышу для шалаша, и, поскольку погода стояла сухая и теплая, я решил, что на следующее утро, если только буду жив, меня уже ничто не удержит от этого занятия.

Так и случилось. С утра пораньше я перекусил и отправился в путь. Когда от домов меня уже не было видно, я мог спокойно заняться своими делами. Я сказал себе, что больше меня ничто не удержит. Передо мной высился холм, я был свеж и полон сил, чтобы хорошенько поработать весь день. Едва я зашел на участок, который называли Молотило, мне показалось, будто я слышу голос — не знаю, был это голос живого или мертвого, только он не пускал меня дальше. Я упрямо продолжал идти к тому месту, где надеялся оказаться, но не успел продвинуться далеко, как снова услышал ясный голос, что звал меня по имени и фамилии. Я осторожно оглянулся в ту сторону, откуда, как мне казалось, доносился голос, и увидел дальше по склону, на приличном расстоянии от меня, двоих мужчин. Один из них подзывал меня, размахивая шляпой.

Я отправился вниз по склону и подошел прямо к ним. Оказалось, что корова у них потеряла равновесие и упала и им не удается ее поднять. Корова лежала навзничь в таком месте, где было не развернуться, так что даже дюжина человек не сумела бы ее сдвинуть ни туда ни сюда. Корова была очень тяжелая, а вокруг — никакого ровного места, чтобы поставить ее на ноги.

Я нес с собой веревку, чтоб связать и отнести домой нарезанный тростник. Я обвязал ею корову, но мы лишь порвали веревку в клочья, а корову так и не вызволили. И нам пришлось сдаться, потому что мы уже перепробовали все способы и очень устали. Надо было придумать что-нибудь еще, и единственная мысль возникла такая — послать человека домой за подмогой и хорошей веревкой.

Мы никак не могли оставить корову в этой ложбинке — ни живой, ни мертвой. Один человек направился домой, а другой сказал мне:

— Сегодняшний день у тебя пропал без толку и, верно, вчерашний тоже.

— Вчерашний-то уж точно пропал, а вот как нынешний сложится — еще не знаю.

— Иди-ка ты займись своими делами, а я уж управлюсь подержать ей голову, покуда помощь не придет.

Я сделал, как он мне сказал, и снова пошел вверх по склону, как раньше и собирался, и принялся резать тростник, не щадя сил. Набрал себе охапку и отправился домой. Когда я снова их увидал, корову только-только вытащили.

Когда Цветик приехал в Ирландию, его друг встретился с ним в столице и рассказал ему обо мне и как меня найти. Он уже слышал обо мне от Карла Марстрандера, который провел со мной некоторое время.

Доехав до Ирландии, этот добрый человек без промедления отправился прямо на Большой Бласкет. С той поры мы встречались и проводили по нескольку занятий каждый день, хотя они и не были долгими. Месяц он провел на Острове в первый год, а затем по пять недель каждый следующий год, всего на протяжении пяти лет. В 1925 году он приехал снова, чтобы свести воедино и записать каждое слово из наших разговоров, и мы успешно справились с этой работой, всё уладили и подобрали одно к одному.

Эта книга[136] будет описанием всех невзгод и лишений на Бласкете, больших и малых, и тягот, которые выпали на долю кое-кого из тех, кто прожил какое-то время на Малых островах, описанием того, как они там появились и как жили. Она касается кораблекрушений, колдовских голосов и других явлений, которые нередко встречались многим из них, — если, конечно, все это правда.

Когда земля была передана комитету и у каждого появилось свое поле, возделанное и огороженное, ничто не мешало нам сеять столько, сколько мы хотим. Мы посеяли сколько могли и даже больше, чем нужно, так что, если у нас были друзья или родственники на Большой земле, которым не хватало семян, мы охотно и очень часто протягивали им руку помощи.

До комитета мы засеивали только маленькие участки, и нередко на них вырастала хорошая картошка. У нас водились свиньи и ослы, которых не привязывали на ночь, а поскольку маленькие наделы не были должным образом огорожены, суровые дни выпадали нам все равно, невзирая на наш изнурительный труд.

Я прожил долгие годы, прилежно работая весь день напролет, проведя перед тем долгую ноябрьскую ночь за ловлей макрели. Очень часто я неделю за неделей почти не смыкал глаз, покуда у меня в хранилище не появлялась картошка. А потом, когда мы получили огороды, обнесенные изгородями так, что туда не могли пробраться ни зверь, ни птица, и ничто на свете уже не препятствовало нам ни жать, ни сеять.

В нынешнее время у нас завелся умник. Он решил, что еда у него появится сама по себе, а он даже не прольет ни капли пота. Такой все сидел сложа руки, и вскоре, как часто бывает всякий раз, когда дурное дело не хитрое, его примеру начали следовать юнцы, и многие уже и в ус не дули, а этот сын неблагодати говорил, что еда — она все одно еда, а работа в жизни только для лошадей и дураков. Одно поле обратилось в пустошь, потому как на нем ничего не посеяли, и два поля, и три. Тот, кто завел этот дурной обычай, уехал в Америку и, конечно, не нашел там хлеба на деревьях. Потеряли поддержку комитета и тот инвентарь, что они поставляли, и нам пришлось из кожи вон лезть, чтобы все это восстановить. Да только там теперь ничего не растет, один сорняк.

После того как уехал Цветик, многие приезжали на Остров. Большинство проводили здесь по месяцу, и мне приходилось выслушивать каждого. Занимался я, в общем, своими обычными делами, а вместе с тем давал им всем по уроку или по два в день.

Руководитель комитета пробыл у меня семь месяцев. В то время со мной жила одна из моих дочерей — та, что уцелела после борьбы за жизнь на Белом пляже. Родственница ее матери жила в Дун-Море[137] с мужем, Мак И Карха. Они хотели, чтобы моя дочь поселилась у них, потому что желали отдать половину земли Карха его брату. Люди из Дун-Мора носились с этой затеей, покуда не забрали мою дочь у меня из дому, и это, разумеется, раззявило у меня в сердце огромную пустоту. И вот я остался без единой живой души, способной присмотреть за мною. Но ведь так мы и бредем нелепо, таща за собой в одиночку весь наш мир.

Руководителю пришлось покинуть меня, и странная же была история, когда он трижды спрашивал, позволю ли я ему еще задержаться. Он даже сказал, что будет согласен со всеми моими порядками. Однако такую услугу я был не в состоянии ему оказать: в весьма плачевном положении пребывает тот, кто не может найти лекарства от невзгод и вынужден примириться с ними. Я был несчастен, опустошен и мрачен, когда расстался со своей дочерью, и Шон О’Коркорань из графства Мэйо, чиновник комитета, каждой частицей своей души ощущал себя так же плохо, как и я. После этого он часто говорил, что те семь месяцев, что он провел со мной, прошли для него быстрее любых других в его жизни.

Двенадцать лет прожила затем моя дочь в Дун-Море. После ее смерти осталось шестеро маленьких детей, и их бедному отцу стоило тяжкого труда присматривать за ними. Хотя в моей жизни было много страшных событий, те из них, что связаны с могилой, я переживал трудней всего.

Вскоре после этого настала кораблям пора бороздить Большое море, переворачиваться и тонуть. Иностранцы в шлюпках приплывали почти что со всех уголков света. Со мной в доме жил только мой брат, который был на двенадцать лет старше меня; к тому времени у него уже была минимальная пенсия.

Невозможно даже описать то количество товаров, что везли на корабле, который разбился у Бласкета. Он наскочил на камни всего в нескольких милях от нашей гавани.

Имя этого корабля было «Куэбра», и его капитан сказал, что на корабле имелось понемногу всех возможных товаров, какие нужны человеку для жизни, — за исключением спиртного.

То, что сообщил капитан, оказалось правдой. Море было полно всем, что только видели и не видели глаза людей на этом Острове. После кораблекрушения спасли сотни единиц груза, и островитяне заработали на нем уйму денег, хотя, разумеется, не имели на это никаких прав.

Мне оставалось лишь наблюдать за ними, поскольку у меня не было никакого желания плыть туда — ни в лодке, ни на барке, да меня никто и не звал.

Весь берег усеяло кожами с корабля, которые принесли островитянам много денег, да и одежды. Кожу и сегодня можно найти всякий раз, когда налетает большой шторм — он прибивает ее к берегу.

Великая война изгнала Бриана О’Келли из Франции и привела его в ту пору на Бласкет. И островитяне ему не просто благодарны, а очень благодарны. Вскоре он стал являться ко мне на несколько небольших уроков в день. Пускай я не получил никакой выгоды от крушения «Куабры», однако же Бог послал мне благородного человека, чтобы я совсем не обнищал. Воистину, помощь Божья ближе двери.

Я стал гораздо сильнее за те шесть лет, что он среди нас прожил. В тот год, когда Бриан остановился у нас, он также провел на Бласкете Рождество. После того как Бриан уехал, я посылал ему описание пережитых событий — день за днем, на протяжении пяти лет. И он не успокоился, пока я вкратце не описал ему собственное существование и то, как я провел жизнь. Поскольку я не привык никому отказывать, то принялся за дело и продолжал его последние пятнадцать лет, покуда он не перестал интересоваться написанным мною. Мне это было очень удивительно и вместе с тем непонятно, ведь я напрасно вложил столько труда. Но коль случилось так, что еще один хороший человек попросил меня переслать ему последнее из того, что я написал, я сделаю это с великой радостью. Я по-прежнему продолжал жить все той же жизнью, люди приезжали ко мне один за одним. И с каждым из них у меня бывали встречи, даже с теми, кто не вызвал бы особого интереса, и все они приносили некоторые пожертвования. Я рыбачил на скалах, и каждый год у меня было вдоволь картошки. Гэльская лига[139] существовала уже пять лет к тому времени, как я оказался в нее вовлечен. Несмотря на все тяготы, что я принял на себя, я упорно работал год за годом и ныне работаю еще упорней — ради языка нашей страны и во имя предков. Если я написал и изложил на этом языке столько же, сколько любой другой, это уже немало, но в последнее время я получаю вспомоществование от уважаемой Лиги, да сбережет их Бог.

Этот благородный человек приезжал к нам несколько раз. Однажды в воскресенье он был у меня и читал сказ «Финн и Лоркан»[141] с лучшим выговором и произношением, чем у многих других в стране Ирландии. Не обошлось без того, что он пригласил меня приехать к нему на праздники когда-нибудь в будущем. Во время последней встречи он сказал мне, что хотел бы сам обучать ирландскому языку, когда вернется домой.

Из Королевского колледжа в Кембридже, Англия. Он побывал у нас три раза в течение трех лет подряд, и ему все еще мало.

Томас О’Рахилли[143] частенько бывал у нас каждый год на каникулах — тот самый, кто прислал мне большинство моих книг, и мне это очень-очень нравится. Шон О’Кылянь из Дун-Кормака провел со мной три года. Ему не нужны ни должность, ни работа в конторе, зато ему хочется лучше понимать язык своих предков. По моему мнению, нелегко будет найти человека, который превзойдет его в языке. Тайг О’Келли, Патрик О’Брэнань — да я и половины их всех не упомню; Шон О’Кисань и т. д.

Общение с ними не составило мне большого труда. У меня не было особых денежных затруднений с первого же дня, как я увидел Марстрандера, и до сего дня, слава Богу. Пусть никто из них не знает ни нужды, ни болезней.

Этот священник провел со мной три года в первый раз, когда он приехал. Он каждый день читал для нас мессу. Затем он возвратился, и я провел с ним месяц. Мы помогали друг другу вносить исправления в «Золотые звездочки». Просиживали по целых восемь часов каждый день, дважды в день: четыре часа с утра и четыре — после обеда, месяц напролет. Этот месяц больше всего отвлек меня от работы и на земле, и на море. Кроме того, я пришел в особую ярость, когда обнаружил, что тот, вместе с кем я так тяжко и долго трудился, даже не упомянул, что кто-то подобный вообще ему помогал. Возможно, это не показалось бы мне столь скверным, поступи так любой другой ученый — здесь или там, — но только не церковный человек. Однако если бы не было кривых путей, чтоб попасть на небеса, а лишь прямая дорога, нам было бы слишком просто! Нескоро заполнится праведниками рай, и конец света настанет нескоро, что бы там люди ни думали. Да не позволит Бог пресечься роду людскому, будь пути его прямыми или окольными!

Один из моих сыновей пробыл в Америке двенадцать лет. Воротился домой — он сам, его жена и двое детей. Они плыли на пароходе вместе с архиепископом Манногом, когда судно захватили в плен в заливе Корка. Сын провел со мной всего полгода, а затем вновь покинул меня. Когда они приехали, не было ничего — ни охоты, ни рыбалки, и они тратили те небольшие деньги, которые привезли с собой. Сын сказал мне, что, если жизнь пойдет так и дальше, он израсходует все, что привез, до последнего пенса, и тогда ему будет некуда деваться. Я не возражал ему, а сказал, что, наверно, он прав.

Мой брат, старый пенсионер, покинул меня, как раз когда они уехали домой. Его приняли в дом в Дун-Хыне, сейчас он по-прежнему там, и ему восемьдесят лет. Еще один мой сын живет со мной, и ему приходится следить за домом, потому что от меня сейчас толку немного, кроме разговоров. У нас нет ни коровы, ни лошади, ни овцы, ни ягненка, ни маленького нэвога, ни большой лодки. Только немного картошки и очаг.

Двадцать семь лет я занят этим языком, около двадцати, должно быть, пишу на нем, как уже упоминал, — с тех пор, как скандинав приехал ко мне в гости семнадцать лет назад. Кое-что нам то и дело поступает с разными людьми, и мы не испытываем особенной нужды.

Я слышу многих болтунов, которые заявляют, будто в моем родном языке нет ничего хорошего для жизни, но я такого не говорю. А скажу я вот что: если б не мой родной язык, я бы зависел от подаяния.

Последняя моя ученица — благородная девушка из Франции[145], и мы вместе прошли с ней «Золотые звездочки».

Давным-давно сказитель говорил, завершив рассказ: «Вот моя история, и если в ней есть ложь — пусть будет». Так вот вам моя история, и в ней нет ни капли лжи, одна только чистая правда. Я бы хотел, чтобы эта книга была в распоряжении каждого студента в Ирландии и за границей еще при моей жизни, как и моя другая книга, «Сказания Западного острова», которая скоро будет издана в большом городе Лондоне. Две эти книги не связаны друг с другом, хотя в них много сведений, полученных у одного и того же человека. Эта книга — обо мне самом, а в другой содержится упоминание обо всех событиях, больших и маленьких, что произошли на Бласкете, и о каких я когда-либо слышал.

Всякому, кто возьмет эту мою книгу в руки, сколько бы он за нее ни заплатил, да воздаст Бог семикратно здоровьем и благополучием! И да укажет Он всем нам путь в Царствие Небесное!

Конец. Марта 3, 1926

Томас О’Крихинь

Большой Бласкет

Нелишне, быть может, привести здесь краткое описание того, как мы устраивали жизнь во времена моей молодости. В особенности потому, что жизнь, какой она была тогда, ушла безвозвратно, и воспоминаний о ней сейчас не осталось ни у кого, кроме разве что немногих стариков. Что касается домов, в которых мы жили, когда я был молод, и еще долгое время после этого, то они не походили ни на какие другие. Некоторые смотрелись наряднее прочих, но остальные были совсем никудышные. В некоторых было всего десять футов длины и восемь ширины, а в других — и по пятнадцать, и по двадцать. Желая разделить дом, в нем посередине ставили шкаф, который одной стороной прилегал к стене, а с другой с ним соприкасалась перегородка. Возле него — две кровати для людей. Под одну водворяли двух свиней, а под второй хранилась картошка. Между этими двумя кроватями, напротив торцевой стены, размещали большой сундук. По ту сторону перегородки, на половине кухни, весь день или часть дня находились жильцы — наверно, человек десять. Рядом с перегородкой был курятник, в нем куры, а неподалеку от них наседка в старом горшке. По ночам там же располагались: корова или две, один-два теленка, осел и пара собак, которые сидели привязанными к стене или сновали по всему дому.

В доме, где жила большая семья, по углам ставили еще две кровати с деревянной рамой или стелили постель на полу.

На такой вот кровати, рядом с очагом, спали пожилые люди. У них всегда водилась короткая глиняная трубка или даже две, и если живы были оба старика, то оба они и курили. Добрый огонь от горевшего в очаге торфа пылал у них до утра. Каждый раз, просыпаясь, они клали в очаг соломенный жгутик, прикуривали и выпускали дым из трубки. Если рядом с дедом была бабушка, он протягивал жгутик и разжигал ей трубку. После этого дым от двух трубок поднимался к дымоходу, и кровать обоих становилась похожа на пароход, идущий на всех парах.

Случалось, одна-две собаки ложились у ножек кровати. Корова или коровы стояли перед ними головами к стене. Нередко по кухне бродили один или два теленка, протягивая морды к очагу. Осла обыкновенно привязывали по другую сторону дома, напротив коров, а кошка и с нею иногда по нескольку котят располагалась у каминной плиты. Все прочее, что было в доме, на ночь размещали под рамой кровати. Такая кровать возвышалась над землей на несколько футов, и раму ее делали из железа и дерева.

Развалины дома Томаса, 2015.

Восстановленный дом Томаса, 2017

Схема внутреннего устройства нового дома Томаса. Общее жилое пространство: 59 кв. м. Высота потолков: около 2,3 м. Пристройка: около 7 кв. м. Все размеры — внутренние, приводятся не в масштабе.

Некоторые дома совсем не разделяли на комнаты, и тогда кровать с высокой рамой находилась в одном углу, а низкая кровать — в другом. Шкаф ставили вдоль длинной стены или в торце. Свиней, когда они у нас водились, загоняли под высокую кровать. В каждом доме были две-три бочки рыбы, и еще среди прочих животных ты наверняка бы увидел пару ручных ягнят, которые тоже бегали по дому.

Дома обыкновенно строили из камней на глиняном растворе. Многие не отличались красотой, поскольку возводили их в спешке и руку к постройке прикладывал каждый. Крышу крыли тростником или камышом, а под него настилали тонкие твердые пласты торфа. Подобная крыша была вовсе не так уж плоха, если только ее не тревожили куры. Но едва тростник начинал гнить и в нем заводились черви, все оборачивалось совсем иначе. Даже человек с ружьем не мог бы остановить кур, которые принимались копаться на крыше и устраивать там гнезда. Тогда внутрь просачивалась влага, и влага эта была не очень-то чистой, оттого что к ней примешивался помет. Дыры в крыше становились такими широкими, что хозяйки нередко теряли кур, и наседка не откликалась, когда ее звали кормить. Частенько девочки приносили сверху полную шапку или кепку яиц. Цыплята тоже разоряли крышу, потому как вечно искали гнездо. Порою слушать, как пара хозяек из двух соседних домов препирается из-за яиц, — все равно что провести целый день на козлиной ярмарке.

Хороший дом у нас насчитывал от двенадцати футов ширины и от двадцати до двадцати пяти футов длины. Чтобы устроить комнаты, внутри ставили рядом шкаф и буфет, и еще две кровати с рамами по сторонам — две высокие кровати с рамами. Кажется, в этих домах свиньи жили в кухне, а хлева для них не было вовсе. Крышу там настилали такую же, как и на маленьких домах, но курам было сподручней забираться на крыши небольших домов, чем на эти, потому что маленькие домики получались низкими.

Я помню смешную историю, что произошла в одном из больших домов. Ни в одном маленьком домике подобного с курами, конечно, не случалось. Однажды семья собралась в таком доме за вечерней едой. На столе у них было полно картошки, рыбы и молока, все как следует жевали и глотали. Перед хозяином, который восседал во главе стола, стояла полная деревянная кружка молока. Едва он протянул руку к тарелке за куском рыбы, как заметил, что в кружку что-то упало. Заглянув внутрь, он увидел, как нечто барахтается в молоке. Пришлось взять щипцы. Вытащили это из кружки, но никто из сидевших за столом так и не понял, что это такое.

— Да ведь это цыпленок! — сказала хозяйка. — Как же его туда занесло?

— А не все ли тебе равно? — ответил хозяин. — Ты что, ума лишилась? — выпалил он. — И как же, ты думаешь, он там оказался? — добавил человек с деревянной кружкой.

Все за столом словно с ума посходили, и уж не знаю, как бы дальше сложился вечер, не упади сверху еще один цыпленок, на этот раз в картошку.

— Господи спаси, да откуда же они валятся? — закричала хозяйка.

— Ты что же, не видишь? Уж конечно, не прямиком из ада являются, — сказал хозяин. — Вот как раз сверху и сыплются.

Парнишка, что был на другом конце стола, взглянул вверх, на стропила, и увидал сквозную дыру, в которую заглядывало солнце.

— Вот же дьявол! В дому-то дырка! — сказал он своему отцу. — Поди сюда, сам увидишь!

Увидел хозяин дыру и говорит:

— Ого! Да сотрет Вседержитель с лица земли всех твоих кур, и яйца твои, и цыплят твоих тоже, и вышвырнет их всех прямо в море!

— Да не услышит тебя Господь, — сказала женщина.

Подобравшись поближе к дыре, чтобы ее заделать, там нашли еще десять цыплят и наседку.

Моя колыбель стояла в среднем по размеру доме. Дом этот небольшой и довольно узкий, но ухоженный, как и все, что находилось внутри, потому что отец мой был очень умелый, а мать никогда не предавалась лени. У мамы была одна прялка для шерсти, а другая для льна и прочеса[147]. На прялке она сучила нити для шитья. Также она часто пряла и для других крепких молодых женщин, которые и не думали утруждаться этим, а даже если бы собрались, им бы все равно не позволила их собственная лень.

Примерно через десять лет после своей женитьбы я построил новый дом. Пока я этим занимался, мне никто не подал ни камня, ни раствора, и крышу я стелил тоже сам. Дом небольшой, но так или иначе, если б даже сам король Георг[148] приехал туда отдыхать на целый месяц, отвращение к этому жилищу не свело бы его в могилу. У дома была крыша из толя, как и на всех домах и хижинах в деревне к тому времени, пока комитет не построил шесть новых домов, крытых шифером. Когда новый дом был закончен, на него взлетела курица. Дядя Диармад как раз проходил мимо. Он остановился, глядя на курицу и на злоключения, что она претерпевала, пытаясь удержаться наверху, но из-за скользкого толя все время скатывалась вниз.

— Так тебе и надо, наконец-то настал день, когда ты получила по заслугам! — сказал Диармад.

В то время, когда я был маленьким, Патрик О’Кахань, а задолго до него Патрик О’Гыхинь считались двумя самыми главными людьми на этом Острове. Этот самый Патрик О’Кахань был дедушкой Короля — того, который у нас сейчас, — и я сам видел у него четыре или пять молочных коров. Второго из них, Гыхиня, лично я не видал, в мое время вокруг жили только его внуки. У этого, как я часто слышал, водилось от восьми до десяти молочных коров, кобыла и деревянный плуг. Кобыла была рыжая. Эта самая кобыла возила гравий к старой башне, что есть здесь у нас, когда уж там ее построили[149], а Гыхинь в возрасте шестнадцати лет состоял там мальчиком на службе. Шон О’Дунхле, поэт, в те времена еще лежал младенцем в колыбели, а это означает, что дедушка Короля старше поэта на шестнадцать лет. У людей тогда было полдюжины домов, и не самых плохих.

В этих маленьких домиках в качестве стола держали что-то вроде складной доски из двух половинок, вокруг которой крепился бортик, что не позволяло оттуда падать ни картошке, ни чему другому, что на нее клали. Под ней была подставка о трех ногах, которую можно было сложить и вместе с доской повесить на стену, пока они снова не понадобятся.

Однажды дядя Лиам пришел домой с пляжа. Он был голоден, и ему очень хотелось есть. Расставили трехногую подставку, положили на нее складную столешницу, навалили туда полным-полно картошки и к ней всяких прочих закусок. Большой кусок картошки упал со складного столика, и за ним сразу прыгнула собака. Подставка и доска перевернулись, и все, что там было, разлетелось по всему дому. Жена кинулась собирать картошку.

— Мария, матерь Божья! Ну, малышка, вот тебе и настоящий ярмарочный день, — сказал Лиам.

В каждом доме у нас были миски и тарелки, деревянные кружки, пара стульев и табуретов. Стулья эти оплетали травяной веревкой[150] или соломой.

В те времена железная вешалка, которую до сих пор можно встретить в каждом доме над огнем, служила, чтобы вешать на нее разные вещи, а на плите у очага всегда держали щипцы или что-то в этом роде.

Теперь в любом доме можно найти чашки и соусницы и со вкусом обставленные шкафы. Теперь в домах проживают только люди, а снаружи есть загоны для скота и всего прочего.

Светильники и жир. В светильнике фитиль или лучина — вот как выглядел прибор для освещения, который я увидел раньше прочих. Жир получали из ставриды и сайды. «Нырок» — так называли жир из ставриды, а «печень» — мазь из сайды. Вот их мы вытапливали. Масло из тюленьего жира тоже использовали для освещения, но в светильники его лили очень редко, потому что его поглощали помногу, обмакивая в жир желтый кукурузный хлеб. Думаю, людям это действительно было нужно. Даже когда я уже вырос и стал подростком, подобные устройства для освещения все еще использовали.

Светильник — это был небольшой металлический сосуд в форме лодки или нэвога — с одним или двумя носиками, на трех или четырех ножках, а сбоку у него располагалась маленькая ручка или ушко. Такие светильники были восемь-десять дюймов в длину, внутри находился жир или тюленье масло. Брали тростинку или фитиль, погружали в жир, продевали наружу через носик светильника, а потом поджигали. Когда фитиль догорал, его вынимали. В качестве фитиля использовали белую сердцевину тростникового стебля. Часто фитиль делали из мягкого хлопкового или льняного шнура. Нередко вместо светильника для освещения брали большую морскую раковину. Я не помню, когда появился парафин. Слыхал только, что кусочками торфа или лучиной пользовались еще задолго до этого.

Лично я провел часть моей юности, питаясь дважды в день. Каждое утро приходилось делать большую работу — на пляже, в холмах или в поле. Когда коровы приходили на дойку, для меня уже была готова утренняя еда. Вечерняя еда мне доставалась, когда солнце садилось далеко на западе. Тогда эту пищу у нас не называли «завтрак» или «ужин», а только так.

Еда в то время состояла из картошки и рыбы, а если случалось, к ним добавляли немного молока. Когда картошка была на исходе, оставалась желтая кукурузная крупа, по большей части из мякины; и, конечно, нынешние люди не стали бы возиться с тем хлебом, который из нее делали, разве что у них очень хорошие зубы. Вот мне и жаль, что сегодня у меня нет ни такой еды, ни зубов, чтобы ее жевать, ни здоровья.

В те времена, когда я был молод, два стоуна муки обычно шли на Рождество. Я был уже взрослым мужчиной еще до того, как появился чай, и тогда фунт чаю, что причитался на Рождество, откладывали и берегли в надежном месте до этого праздника.

Но сейчас у нас уже совсем другая песня насчет всего, что касается еды: хлеб из белой муки, чай, сахар. Некоторые принимают пищу четыре раза в день. В те дни каждый раз я ел столько же пищи, сколько сейчас едят за четыре. Тогда и на той еде люди могли прожить еще два дня, если было нужно. А теперь человек не пройдет расстояния длиннее вил, как хлопнется на собственный зад, потому что ест обычно не нормальную еду, а все ерунду какую-то.

Я ходил на занятия в школу всякий раз, когда она у нас была открыта, пока мне не исполнилось восемнадцати лет. В это время по дому у меня не было особых дел, потому что мой брат жил в том же доме, а он был женат. Жена его скончалась, и после нее остались двое сыновей. Моя мать занялась ими, пока они не научились передвигаться самостоятельно, и брат уехал в Америку.

Тогда мне пришлось расстаться со школой, поскольку в доме не осталось никого другого, кроме отца. Таким образом, я уже три года не посещал школу к тому времени, как женился. Мне был двадцать один год. До той поры в жизни я знал немного забот, но с этого дня они меня обступили. Тогда изменилось все, что меня окружало. Женитьба — это большое событие в жизни человека. Меняется его нрав и понимание многих вещей, и, в конце концов, женитьба придает ему резкость жизни. Можно сказать, до той поры я думал, что жизнь моя уготована мне раем.

Я с усердием погрузился в дела. Бежал на пляж, чтоб запасти удобрения и посадить больше картошки для свиней. У нас тогда была пара коров. На рассвете я снимал с себя всю одежду, кроме подштанников, брал вилы, чтобы собрать водоросли, и погружался по шею в морскую воду. Втаскивал их на вершину утеса, сгребал их и разбрасывал. Без чая и сахара, поев молока, хлеба и рыбы, я столь же рано выходил на пляж, как и на холм, в другой раз — на море, иной раз — бить тюленей, а иногда на лов в большой лодке с неводом. Всякой работе свое время.

Тюлени были довольно опасны. В определенное время года все охотились на них. Тогда наступил день большого прилива в пещере Окуневой заводи, где места проплыть в расселину хватало только для одного, чтобы добыть больших тюленей и вытащить их наружу через ту же самую узкую щель. Это был опасный для меня день, и тогда мог настать конец моей жизни, ибо, как я уже рассказывал, мой дядя тогда тонул, а веревка на нем оборвалась.

С тех пор как женился, я изо всех сил старался содержать дом и участвовать во всем, что происходило. Отец всегда оказывал мне большую помощь — и в доме, и за его пределами.

У нас родилось десять детей[151], но им не была суждена счастливая доля, сохрани нас, Господи! Моему первому сыну исполнилось семь или восемь лет, когда он сорвался со скалы и убился. С того дня стоило только ребенку явиться на свет, как он покидал нас. Двое умерли от кори, и после не бывало недуга, который, приходя, не уносил бы одного из моих детей. Донал утонул, пытаясь спасти благородную девушку на Белом пляже. У меня родился еще один славный мальчик. Прошло совсем немного времени, и он оставил меня. Все эти переживания повергли мою бедную жену в глубокую печаль, и вот ее тоже у меня отняли. До тех самых пор я всегда пытался справляться и не ослепнуть совсем, да не оставит нас Господь во тьме! После нее мне осталось малое дитя, но к счастью, уже подросла старшая дочь, которая смогла позаботиться о девочке. Как только младшая стала взрослой, ее тоже призвали, как и всех остальных. Девушка, которая ее вырастила, вышла замуж в Дун-Море. Она также скончалась, и после нее осталось шестеро детей. Один сын стал жить дома со мной, а другой уехал в Америку. Вот и все, что случилось с моими детьми. Да пребудет благословенье Божие с теми из них, кто в могиле, и с бедной женщиной, чья стойкость была вследствие этого сломлена.

Раз уж я упомянул поэта, то хотел бы рассказать здесь историю и о нем. Прошло примерно тридцать три года, как скончался Шон О’Дунхле. Он умер на этом Острове, после того как некоторое время болел. Ему не нравилось, что он так долго жил на этом свете. Как сказал он сам:

Поэт отличался сильным характером, когда был молод. Я часто слышал, как мама говорила о нем; оба они выросли в одно время. В нем было много бодрости и задора. По дороге на массу каждое воскресенье поэт перепрыгивал любую изгородь, и всегда был известен среди мужчин, которые водили с ним дружбу, своей прытью и горячностью. Я и сам знал такую натуру лучше всякого другого, хотя в мое время О’Дунхле был уже стар. По-моему, его первое гнездо осталось на хуторе Земляного вала в Дун-Хыне, то есть там стояла его колыбель. Получив в приданое ферму, он приехал на этот Остров к женщине из семьи Манинь, удивительная была женщина. Именно она положила конец бейлифам и сборщикам, которые являлись в эти места среди бела дня, разоряя бедняков, у которых и так ничего не было, кроме голода.

Пристав поднялся на крышу дома, стал ее рушить[152] и уронил сверху доску — прямо на хозяйку и хилых от голода детей. Та схватила новые ножницы, раскрыла их — одно лезвие вверх, другое вниз, — женщина она была сильная и в бешенстве. Бейлиф ничего не успел почувствовать, пока не ощутил лезвие ножниц прямо у себя в верхней части задницы. И на сей раз через дырку в крыше дома вниз полетели не доски, а брызги его собственной крови. И это был последний бейлиф, которого мы видели.

О’Дунхле не испытывал ни капли признательности к тем, кто похитил его овцу, а доход их был значительней, чем у него; вот ему только и оставалось, что написать на них язвительную песню. Поэт провел часть своей жизни в нужде и лишениях, как и многие другие. Он так и не получил ни пенни в награду за свое ремесло, но всегда был шутником, благослови, Боже, их всех.

Что касается вопросов веры, я помню, что с ними всегда были связаны огромные тяготы. Чтобы попасть на мессу, нужно было пройти по Пути через пролив три долгих мили до Дун-Хына. Зимой пролив был редко когда пригоден для плавания, и тогда следовало оставаться дома. Зачастую мы проводили по три месяца безо всякого богослужения. Каждое воскресенье, когда не было возможности выйти в море, мы сами читали розарий в то время, как на Большой земле служили мессу.

В отношении исповеди редко кому на моей памяти удавалось поехать в Дун-Хын, но раз в год священники приезжали к нам. Приходской священник нанимал в Дун-Хыне большую лодку, чтобы доставить их всех на Остров. В уплату ему отдавали те деньги, что собирали во время стояний на Крестном пути. Вот как было дело до тех пор, пока эти большие лодки не исчезли и ни одной не осталось ни на этом Острове, ни в окрестностях. С того времени священников на Остров перевозили нэвоги.

Сейчас священникам и вполовину не выказывают того уважения, что проявляли в годы моей молодости. Хорошо помню, что, когда я был маленьким мальчиком, считалось неправильным приветствовать священника иначе, чем встав на одно колено и заранее сняв шапку с головы. По теперешней жизни, если перед священником соберутся люди, то те, что впереди, может, и стянут шапки, а вот задние, возможно, даже и не станут хлопотать. Если в лодке был священник, то женщине нельзя было туда подниматься, какая бы нужда или забота ее ни привели; и ни одна из них не подходила к причалу. Хотя со временем ничто больше их не удерживало, да и в лодках сейчас полно женщин.

Одно из моих самых давних воспоминаний — это как я видел епископа на Бласкете. Мне кажется, я выделил его потому, что он носил особенный плащ — хотя лет мне в то время было немного. Я всегда готов без промедления показать любому, кто захочет узнать, где на Большом Бласкете находится Стул епископа. Покинув причал, епископ прогуливался, пока ему не попалась зеленая травянистая лужайка. Посереди этого участка лежал валун. Епископ остановился, огляделся вокруг и сел на камень, завернувшись в плащ.

— Вот вполне подходящее место, если день погожий, — сказал он.

Не помню, чтобы еще какой-нибудь епископ приезжал туда с тех пор. Раз в три года молодых людей призывают отправиться в дом приходского священника в Балиферитере, чтобы пойти под руку епископа и принять причастие.

На Острове был особый дом, чтобы читать там молитвы во время стояний на Крестном пути каждый год, когда приезжали священники. Но с тех пор как построили школу, там все и происходило.

Говорят, что женщина, о которой я хочу упомянуть, никогда не ложится в постель, и мне нетрудно в это поверить. Вчера утром она была на улице ни свет ни заря и уже выгоняла корову в поле, а когда возвращалась домой, увидела на Белом пляже четырнадцать самых настоящих моторных лодок, которые без остановки сновали туда-сюда, будто задумали плавать друг с другом наперегонки. Женщина бросилась прочь со всех ног, хотя они у нее подгибались от ужаса, — решила, что все мужчины с этих лодок разом высадятся на берег, прежде чем она успеет добежать до собственного дома и предупредить кого-нибудь в деревне.

Такой испуг охватил эту женщину не по собственной дурости, а по вполне серьезной причине. Ведь все уведомления и требования насчет ренты, налогов и собак приходили от правительства, и ни на одно из них не ответили. Из-за этого она и подумала, что прибыл специальный поисковый отряд, который правительство направило с секретным предписанием забрать за непослушание всех мужчин, ну или всех женщин, это уж кого они там выберут.

— Жалко мне, что не заберут они с собою всех здешних женщин! — сказал мужчина, которому она поведала эту историю.

— Ой, пожалеешь еще! — пригрозила она.

Причина всей этой неразберихи с лодками такая: одна из них уже была в наших краях двумя днями раньше. В первый день они поймали рыбы на тридцать фунтов, а во второй на пятнадцать. И все это первая лодка сделала без ведома остальных.

Потому женщину, что вставала раньше всех, чуть не убили до смерти за то, что она перебудила всю деревню, когда жители еще сладко храпели в кроватях.