© Jiří Gruša, 1998, 2009

© Společnost pro odbornou literaruru — Barrister & Principal, o.s., 2009

Когда звучит голос Родольфо, оплакивающего под крышами Парижа страдавшую от чахотки Мими, никто не вспоминает о Чехии, хотя La bohème означает и "чешскость", и "богему", и это второе определение как символ свободной и веселой жизни для многих из нас был бы лестным. Потому что мы упорно думаем о себе, что на самом-то деле мы замечательные художники и артисты жизни, одаренные различнейшими талантами, и только остальная часть мира ревниво отказывает нам в своем восхищении.

Уже у праотца чехов — Чеха — тоже должны были быть подобные впечатления. Как гласит легенда, он вступил со своим отрядом в край "молоком и медом изобилующий". И подобным ветхозаветным языком провозглашал это, якобы, сверху. Ослепленный счастьем, что — вот — нашел что-то для себя, словно Моисей или Иисус Навин, он никак не обращал на себя внимания соседей, не спрашивал, а не проживают здесь слишком близко персы или египтяне.

Его земля обетованная, волшебный четырехугольник возвышенностей, который сейчас, из вечера в вечер украшает германскую телевизионную карту погоды, была воистину великолепной. И — в целом — совершенно пустой. Маркоманы, что прибыли в эту страну довольно-таки незадолго перед ним, уже ушли в поисках более теплых земель. Все подсказывало, чтобы в таком вот спокойном месте и остаться. Это же был случай, исторический шанс. Пращур без всяких сомнений протянул за ним руку — и попал в ловушку. Которую поставила коварная история, действующая по принципу: все хорошее плохо кончается. Так что вместо идиллии и образовался европейский транзитный коридор.

Но Чех — праотец чехов — окруженный чешскими горами, чувствовал себя в безопасности и находился в состоянии эйфории. На священной горе своих праначап так оно обычно и бывает. "Видать, что это рай земной" расстилался внизу перед взглядами его лично сотоварищи. "Вода журчит среди лугов, а среди скал боры шумят"[1], - заявил он, якобы, по делу..

Чувствовать он был должен был нечто подобное. Так, похоже, и должно было быть, раз до сих пор это провозглашает наш гимн. Эта торжественная патриотическая песнь принимает еще и оптику взгляда сверху и тут же задает серьезный вопрос: "Где дом мой?". И тут же автор выкладывает пышное описание, как будто бы окончательно желал убедиться, что нет потребности в поисках чего-то лучшего. Текст был рожден в эпоху бидермейера[2] — во времена формирования народов и их сражений за первенство у кормушки.

Точно так же, как и Колумб, который верил, будто бы находится в Индии, хотя доплыл до Америки, так же и наш вождь по имени Чех считал, будто бы находится в Чехии, хотя на самом деле дошел до Богемии. Согласно легенде, где-то около 550 года нашей эры он встал на горе Ржип и считал, что добрался сюда первым. Потому-то страна эта должна была называться Чехией, а мы — чехами. Вот если бы он умел читать, возможно, и нашел где-то упоминание, что Богемия — это отчизна бойев, которые болтались здесь задолго до него самого. Но Чех был классическим патриархом, так что думал исключительно о чехах и их будущности.

Должно было пройти лет сто, прежде чем и мы сами признали нечто предчешское, хотя эти бойи уже в 306 году до нашей эры чуть не захватили Рим и опустошили северную Италию. "Богемия" — это вообще предательское слово, поскольку отсылает нас к германцам. Оно ассоциируется с герулами, квадами (или свебами), лонгобардами и маркоманами, которые называли нашу страну "по-бойски", но исключительно потом, чтобы его "забойевать". Так что нет ничего удивительного, что первый упоминаемый в связи с нами исторический персонаж, это вовсе не наш Праотец, а только какой-то король Марбод, который желал помочь Риму в сражениях с остальными наполовину-германцами. Как из этого следует, поначалу мы были кельтско-германским конгломератом.

Так что с самого начала у нас имеются проблемы с предикатом[3]: никак мы не способны найти себе имени. Уже сам Праотец представляет собой серьезную проблему. В первой хронике нашего первого чехо-европейца Космаса, написанной на lingua franca тогдашней Европы, то есть по-латыни, наш основатель называет себя "Богемом" (Bohemus). А его свита на это: "Раз зовешься ты Богемом, пускай и страна зовется Богемией". Я-то знаю, что Космас имел в виду Чеха и Чехию, а никак не Бойогема в Бойогемии. Но он вынуждает нас к этому, чтобы объяснять данные названия, чтобы на основании этого вот упоминания из нас не получились какие-нибудь бемцы в некоей Бемении.

Богемия (Бойогемия) и Бавария, бойогемцы и баварцы. Тут можно подумать об остатках германцев, которые, перепуганные нашим прибытием, покинули Бойогемию и открыли Баварию — землю, сотворенную с большим размахом чем та, которую впоследствии называли Чехией. Если мы не ищем генезис нашего наименования с чрезмерным патриотизмом, мы не можем избежать кельтского слова "сас/как" или же "сес/кек", которое означало окрашенную в бурый цвет округу болот. Кекен (Kecken) произвел на меня впечатление уже во времена моего пребывания на берегах Рейна, Чекендон (Checkendon) украшает Англию, а Чечина (Cecina) протекает в итальянской Тоскане — все они находятся там, где когда-то осели бойи. Имеется множество чешских, словацких, венгерских и австрийских вариантов топонимов с "сес/кек". Так что, как сами видим, наш земной рай вовсе не был неназванной или незаселенной страной. Самое большее, здесь не было высших слоев общества, князей и племенных властителей. Опять же, когда мы в этой стране появились, она была несколько малонаселенной в результате переселения народов и разбойничьих походов.

Стоя на горе Ржип, наш Праотец наверняка и в самом деле разослал разведчиков, но сказал им, скорее всего, такое: "А расспросите-ка у тех дикарей внизу, откуда берут они молоко и мед. Поскольку страна эта выглядит вовсе даже неплохо!". Те же отправились, куда глаза глядят, и долго искали, чтобы вернуться, наверняка, с лепешками из обычной муки и с информацией, что страна внизу называется, вроде как "Чечча". В названии обязательно должно было иметься какое-то "č/ч", потому что с "Какой" мы никак бы не согласились, чтобы не пришлось самих себя называть "каканами"[4].

Собственно говоря, при всех этих сложностях, удивительным остается то, что наш Праотец не желал, чтобы его находка была подтверждена эксклюзивным договором дарения. У Моисея был Иегова, а Чех имел или мог иметь Перуна — Юпитера древних славян. Но он наверняка считал чем-то очевидным, что Перун приготовил ему такую красивую страну. А если даже и не считал себя самого и своих чехов божьими избранниками, наверняка был уверен, что они — вот — великолепны, а он так вообще выдающийся. И для него было очевидным еще и то, что их бог о них заботится.

Злые языки уже тогда распускали старую сплетню, что Лех — брат Чеха — был более мудр, вместо всяких холмов с возвышенностями выбрал себе просторное поле. Он добрался до самой Балтики и основал Польшу — гораздо большую по размерам и с сильными природными различиями страну. Но реалисты, которых у нас все время большинство, уже тогда выдумали лозунг: "Малое — красиво", и это было первым, но, возможно, и последним идеалистическим резюме нашей истории.

Независимо от того, как оно было, в одном патриарх, похоже, проявил политическую прозорливость. После собственного крупного успеха он не старался добиться большего и умер в кругу своих близких. Те плакали, но потом дрались между собой, чтобы выяснить, а кто из них является истинным чехом. Ведь чем более истинный, тем больший шмат Чехии должен достаться ему в наследство. В конце концов, все признали, что все они чехи, и управлять ними будет князь, чей двор будет рядом с горой Ржип.

Выбор излучины Влтавы в качестве стратегического центра вовсе не был сложным. Болота (braca) и твердыня (dunum) Тын служили уже кельтам из древней страны бойов. Из Браги родилась Прага (Praha). Мы, естественно, объясняем все это себе по-чешски. Либо от слова prahnout (высыхать), либо от práh (порог), хотя "прах" — это еще и пыль, и высохшее дерево. Только ведь здесь ничего не высыхало, а только — как уже было сказано — речь шла о "браге", то есть о подмокших лугах. На основании своего местоположения — семь возвышенностей и река — здесь можно было бы создать хотя бы новый Рим, но наши тогдашние земляки поставили на прозрачность. Эту идиллию можно отметить еще и сегодня. Достаточно забраться на Ржип, чтобы при хорошей видимости увидеть практически всю страну. И вид этот восхищает и поражает.

Мир, словно натюрморт или мертвый пейзаж — страна, созданная для хороших времен. Отсутствие размаха. Возможно, потому уже древние чехи выстроили на Ржипе только маленькую романскую часовню. Это часовня Святого Георгия, укротителя дракона, который здесь и до сих пор давит языческое чудище. Как бы "случайно" наш рыцарь отмечает свой праздник 24 апреля — тем самым днем, когда на весеннем ночном небе Арктур сияет ярче всего. Именно в созвездии Волопаса еще некрещенные чехи и нашли свою мифическую звезду.

Только помни, мой исследователь чехов — дорогой мой чехоразведчик: даже если этот вид с Ржипа ты посчитаешь идиллией или раем, наверняка это не является Бойоемией или Богемией. Для чехов это просто Чехия, и в запасе у нас никакого другого названия нет.

Böhmisch мы же являемся для тех, кто видят нас издали и глядят сверху. Böhmisch — это у нас Spanisch. То, что в Германии называют "чешской деревней" (böhmisches Dörf), для нас является "испанской деревней" (španĕlská ves) — то есть, по-нашему… "чешское кино". В чешской деревушке чехов нет никакой непонятной "черной магии", а только лишь банальные и конкретные понятия. Здесь живут телесным, хотя иногда вылезает и нечто святое. Когда чех приходит домой, у дверей он снимает обувь, как будто вступает в мечеть. Так что перед дверями каждой квартиры высятся горы обувки. Что ни говори, все, что находится внутри дома — это святое.

Наверняка вы спросите, почему я не говорю "Česko", как можно теперь часто слышать на улицах. Ведь в этом "Česko" содержится и "Böhmen"[5]. И мы, благодаря данному наименованию, увеличиваем свою ценность. Но погодите. Между словами "Чехия" и "Česko" лежит целый мир. А если и не целый, то, по крайней мере, Моравия. И это вовсе не страна "чумы, мора", а только воды (mar). Мы уже подзабыли этимологию этого слова, но парочка наводнений совсем недавно нам о ней напомнила.

Моравия — это страна с рекой Моравой и народом моравов. Так что в вопросе наименований царит порядок — хотя как раз именно моравы красивее всего говорят по-чешски. Зато они не желают слышать о праотце Чехе, потому что у них имеются собственные предки и собственное происхождение. И это не персонажи из легенд — тут все записано в истории.

Когда-то здесь образовалась историческая держава, под которую подписываются и чехи, и словаки, и поляки. Скорее всего, потому что не смогли ее удержать в живых. Ее прославляют даже венгры, но это потому, что эту державу разгромили. В то время как чехи гордятся своей горой Ржип, моравы гордятся тем, что они страна святая — первое могучее государство крещенных славян. Раз уж Перун по сравнению с Иеговой — новым богом франков — метал свои молнии с меньшей силой, то моравы пожелали для себя бога, по крайней мере, столь же могущественного. Понятное дело, они не желали принять его от франков, а только от Константинополя. И вот из давнего Константинополя они получили такого, какого хотели. Он был не только христианином, но даже знал славянский язык. Причем даже письменный.

Два хитроумных грека, Мефодий с Кириллом, прибыли с ним в Моравию. Как должно было вскоре оказаться, этот поступок имел различные последствия.

Грамотный бог вел себя довольно странно. За то, что он слушал и понимал своих приверженцев, он требовал от них разума и послушания. Хуже всего было то, что если чего ему обещал — вынь да положь. Все обещания и отговорки, с помощью которых можно было выкрутиться у предыдущих божков, здесь никаких шансов не имели. Так что апостолам их язык не сильно то и пригодился. Кирилл предпочел умереть, а Мефодию пришлось из Моравии удирать. Жаловался он у чехов и немцев, а потом дошел до самого Рима. А кроме того, он ведь был прав и, якобы, очень сильно при этом ругался. Злые языки хроникеров уже тогда выискивали основную причину упадка Великой Моравы в том, что она так плохо отнеслась к своим апостолам. Венгры только облизывались, а чехи — на всякий случай — приняли у себя священническую миссию франков, чтобы потом — уже в качестве истинных христиан — иметь возможность захватить Моравию.

И так вот держава моравов превратилась в королевство из сказки. Чем больше проходило времени и больше нужно было великое Когда-то, тем более прекрасно звучали воспоминания о древних глашатаях веры и о местных родных князьях. И, чем менее приятным было настоящее, неясное и мутное, тем сильнее надувались груди патриотических бардов.

Каждый обязан когда-нибудь пройти через данный этап поисков смысла собственной истории. Совсем еще недавно в Словакии задавали вопрос, а не должна ли Великая Морава (как называли ее в Чехии, Моравии и даже в Польше) правильно называться "Великой Словакией" А в принципе, почему бы и нет? У моравов их красоты это никак не отберет и не сократит их истории хотя бы на день. А у чехов? Для Чехии тоже ничего не убудет, и останется она, какой была — великой или малой.

Понятное дело, я уже слышу возмущенные голос: а на кой ляд все это? Твое "Česko" — это ведь Чехия и Моравия! Признаю, так оно в чем-то и есть. Но, несмотря ни на что, благородный мой чехоразведчик, если желаешь приехать к нам, приезжай в Чехию. Не разыскивай страны из зимних сказок Андерсена или шекспировский остров с Калибаном и Ариэлем, ни каких-то иных сказочных персонажей; не ожидай найти здесь крутые склоны или же берега с морскими приливами. Потому что нигде в них не проживает ни один из тех веселых людей, которых я люблю, и к которым хотел бы тебя провести.

Ясное дело, что я люблю их, всех этих чехов из Чехии. Хотя бы потому, что они сами себя любят. Так оно есть у каждого народа, и чем он крупнее, тем сильнее. Но мои чехи, хотя являются едва лишь средней величины, любят себя значительно выше среднего. Существуют хорошие стереотипы или — говоря по-другому — весьма полезные. Такие, которые, попросту, дают определенные плюсы. Учитывая расположение страны, которое я вам описал, исторические столкновения — это штука будничная. Потому человеку нужна крупная порция доброго юмора, чтобы он об этом забыл или нашел другое объяснение. Уже само слово dĕjiny (история, деяния) в чешском языке обладает собственной философией. Деяния — это означает, что нечто будет происходить, деяться. Комментарий — косвенным, но четким образом — оставляется для кого-то, кто видит это "деяние" как внешнее событие, поскольку у него самого много чего не происходило. С такой точки зрения знаменитое выражение "смысл истории", "смысл деяний" выглядит уже гораздо лучше. Пророческое "должен" — как противоположность "имеет" — так уж сильно нас не занимает. "Деяния" действуют, но не стремятся к ничему более конкретному, а попросту заканчиваются у того, кто их отметил и занялся ними.

Нынешний чех — это человек придирчивый, но, более-менее, и оптимист. Ситуация паршивая (хотя так оно, в сумме, идет еще со времен Ржипа), зато сам он в порядке — или, по крайней мере, чувствует себя гораздо лучше, чем ситуация. Он не желает назвать это отсутствием умеренности, скорее, верхом самосохранения. Ход истории — это кипение и наваливание, ход истории вздымает горы и скалы из морских глубин. Желая их счастливо избежать, мы нуждаемся не только в Одиссее, но и в хорошей команде и во множестве ваты в ушах. И это вовсе не плохая привычка. Не все всегда обязаны все слышать… Вот кто там может знать, что пели сирены мореплавателю? Наверняка то была убийственна лесть.

В Чехии мы тоже производим мудрые головы, а на случай критических времен — головы очень даже критичные. Взять хотя бы Масарика или Гавела. Но такими мы признаем их только тогда, когда пройдем стремнину. Вот тогда придира превращается в энтузиаста — прежде чем не вернется к состоянию святого покоя, и сам не начнет рассказывать всю одиссею:

Если стереотипно резюмировать: чех видит в немце мыслителя на тему абсолюта, который спотыкается и падает на проблемах релятивных; немец же в чехе: релятивиста, у которого дело протекает сквозь пальцы. Швейк против Фауста? В сумме, каждая из сторон считает, что вторая сторона вызвала какой-то сбой. Потому, не забывая о собственных советах, поначалу я займусь нами и — другим пражанином.

Что случилось? Так вы не знаете, что тот увлеченный доктор, который желал все знать, поначалу звался Штястны (Št'astny)? И что на латынь это имя можно перевести как Фаустус. Что проживал он в Праге — здесь у него имелся и до нынешнего времени существующий, так называемый "Дом Фауста" — и что в мир он отправился именно от нас?

Некоторые наши усердные патриоты желали его национализировать, тем более, после того, как Гёте обеспечил ему мировую славу. У легенды имелись и чешские варианты. Это были самые различные тексты для кукольных театров, подобные немецким, и ярмарочные песни, которые до сих пор восхищают своим народным чешским языком. Но наверняка, какой-нибудь чешский Фауст, если он существовал на самом деле, должен был являться художником и артистом жизни — то есть, попросту, прототипом Швейка.

Наверняка был он немножко мошенником, плутом и родившимся в рубашке. Когда эта легенда зарождалась, в Праге подобных типов было огромное количество. У меня сложилось впечатление, что он вовсе не желал заключать договора с дьяволом, а только лишь — по здешнему обычаю — слишком легко рассматривал вездесущесть Господа Бога. И это могло воистину сделать его чешским характером. Вот только разве этого достаточно для конфискации? В конце концов, сегодня никто ничего подобного не пробует. У нас достаточно хлопот со Швейком.

Этот par excellence (преимущественно — фр.) чешский персонаж, некий Дон Кихот чешскости, иногда нас развлекает, но потом раздражает. Фамилия, которая частенько используется в качестве синонима для наименования нашего рода, вне всяких сомнений, не чешская. Швейк — это попросту Швайг (Schwaig) искаженное название местности где-нибудь в Нижней Баварии. Schwaig, Schweik или Швейк наверняка был бродячим ремесленником, который осел где-то в наших краях. Почему, вот этого никто не знает. Но до сей поры я как-то не слышал, чтобы баварцы желали его забрать к себе назад — в рамках права на наличие родины. Так что он наш, и мы его не отдадим! Хотя у нас с ним масса хлопот. В конце концов, мелочи не хватило, мы его чуть не застрелили:

Итак, дорогой мой чехоразведчик, наверняка не доставишь ты радости потомкам праотца Чеха, если будешь требовать, чтобы те признались, будто бы они — Швейки. Но они же поглядят на тебя с признанием, когда в Швейке, написанном по-чешски (Švejk) ты угадаешь своего Швейка и сможешь это произнести. Ибо то, что в наших надписях походит на тучу ласточек, хаотически сидящих на электрических проводах и готовящихся улететь в теплые края, обладает собственной логикой и обаянием. Мы их называем háčky (галочки, крючочки), и это вовсе не иероглифы, хотя и производят экзотическое впечатление — ну прямо тебе как китайский язык. А к ним следует еще прибавить čárky — чарки (палочки, черточки), чтобы наша речь буквально расплывалась на языке.

Так что — отваги! Точно так же, как и в китайском ресторане, их кухня становится для нас вкусной, когда с помощью палочек первый кусочек очутится в твоем рту. Подобно китайцам, мы — чехи, тоже едим прямо со сковороды, небольшими кусочками. А čárky очаровывают. Это наши чудесные палочки. Они набирают, смешивают и определяют, а соответствующая ли порция. Ибо все, чего они коснутся, тут же прибавляет в длине. А что пропустят — тут же съеживается и твердеет. Чего коснутся, тут же становится мягче, словно котлета из фарша. Ко всему этому следует найти соответствующий ключик, а то сразу же большой ключ. Гачек и чарка — это маршалы, которые отдают чехам два основных приказа в их не одной только языковой жизни: сделайся мягче ил держись!

И они же обеспечивают чудо нашей языковой экономии. Немецкий Kotschinchinahuhn, вкуснейший цыпленок из нынешнего Вьетнама, по-чешски будет зваться всего лишь kočinčínahun. Рассматривая проблему оптически и орфографически, для немцев цыпленок еще не покинул своей родимой Кохинхины[8], а мы, чехи, уже имеем его в кастрюльке. И разделяем его на порционные куски, туши, поедаем, причмокивая при этом языком… А ты, чехоразведчик, слышишь чешские празвуки в чмокании и пережевыванием.

И ты очень верно замечаешь, что они несколько иные. Короче говоря, мы любим то, что соответствует нашему нёбу, что его вдохновляет, что легонько пощекочет. Ну да, именно здесь находится штаб-квартира чешской звуковой живописи. В ротовой полости, в ее верхней части, и свивается гнездо наших ласточек. Отсюда они вылетают, стремясь в небо. Но она же превратится для тебя в истинную преисподнюю, если этой частью рта ты только пробуешь наслаждения блюд. Потому что наши люди именно в этом месте наслаждаются разговорным языком. Здесь рождается чешская идентичность, наше отличие, это радостное ожидание слова как деликатеса, как будто бы мы постоянно хотели жаркого или вина. И вот уже слюнка течет, поскольку заказанное нами как раз несут. У нас попросту фонетическая лавка, наполненная dž (д˄ж), št' (ш + смягченное т), ž (нетвердое ж). По особому заказу можно получить d' (смягченное д), t' (смягченное т), ň (нь) и fň (фнь). Сплошные оригиналы, никакой имитации. Ňam (мням) — хау, я сказал. Это вот ňam — вершина физического наслаждения.

Чех не в состоянии понять, что в других языках — емц известно, что таковые существуют, хоть иногда и удивляется, что с их помощью можно как-то общаться — совершенно нет такого выражения в словаре гурманов. И он с трудом может согласиться, что, к примеру, немец, вместо замечательного звука ňam имеет банальное hm, которое у нас является выражением сомнения.

Но до сих пор я пропускал, дорогой мой чехоразведчик, звук звуков. Изумительный ř, который прозвучал уже в названии горы Ржип — нашего Синая. Наверняка, ты произнес это название плохо — наверняка, как Рип или, самое большее — Ршип, или как-то похоже. Это слабый результат! Хочешь исправить, чтобы прозвучало более по-чешски? Тогда выставь язык, словно для "р", но зубы держи с такой маленькой щелочкой, чтобы через нее не протиснулось даже бритвенное лезвие, и вот тут начинай языком вибрировать — переходи к смягченному "ж", но пускай кончик языка так долго вибрирует, пока не будет в состоянии достичь эту Вершину Чешскости. Но, поскольку ты не слишком умеешь выговаривать самое настоящее чешское "ż" — хотя с французского языка знаешь жаргон, жеме или жужу (jargon, jamais, joujou) — то не слишком верю в твой успех и заранее тебя прощаю.

Нет, ничего плохого я в виду не имею. Теперь, по крайней мере, ты можешь понять, какое это усилие для молодого человека, который еще в детстве как можно скорее стать полнокровным чехом. Но при этом даже у нас этот драгоценный камень не всеми произносится надлежащим образом. Многие из нас так никогда выговаривать ř не научатся и ужасно по этой причине страдает. Вот попросту не в состоянии, и это высокое "до" чешского языка навечно остается для них недоступным. Они стараются избегать таких слов как Ржип, но имеются такие выражения, которых пропустить. И мы притворяемся, что этого не слышим, но так только кажется.

Ведь этот суперзвук содержит даже слово řeč (разговорный и письменный язык). Ну а řiká (говорит) само за себя. Когда недавно один лингвист доказал, что родовой возглас нашего Я способно издавать какое-то индейское племя в Южной Америке — к тому же в звучном и беззвучном вариантах — многие из нас опечалились. В тропических джунглях чех обнаружить нечто подобное никак не ожидает. Но в настоящее время мы уже так же горды, как перед тем.

Но вот у не-чеха нет обязанности выговаривать звук ř. Ему мы можем простить. Ибо, как известно, в сумме мы весьма великодушны. Иногда мы даже способны показать, как можно приблизиться к идеалу. Дорога на чешский Парнас длинна и терниста, так что лишь немногие способны достичь божественной вершины. Но мы способны согласиться даже с каким-нибудь "рш", "ржь" или с чем-то похожим. Столь же великодушно относимся мы к чудакам, которые пытаются понять другие наши фонетические национальные блюда — которые добровольцам кажутся более легкими и понятными, но очень скоро и здесь они попадают в ловушку.

Взять хотя бы r или l, которые, как правило, считаются безвредными. На первый взгляд, каждый их знает, но только до поры до времени, когда появится какой-нибудь vlk или vrh. Vlk — это вам никакая не военная аббревиатура, а только лишь волк, самый настоящий lupus с оскаленными клыками. Ну а vrh (бросок) — это наш козырный туз, главный выигрыш как выброшенная на игральном кубике шестерка. Они доводят до сумасшествия не только народы средней величины, но даже крупнейший в мире народ — китайцев. Потому что они не знают разницы между этими согласными, не говоря уже о том, чтобы все их вместе выговорить Так что у них не остается ничего другого, как только склонить голову перед данным достижением чехов, тихонечко завидовать и разрешать пользоваться своими палочками без выплаты авторских гонораров.

Недавно нам удалось даже покорить Америку — и тут уже наше счастье было полным. Одна телевизионная станция провела конкурс на американскую фамилию, которую труднее всего выговорить. И кто выиграл? Ну, пожалуйста? Конечно же мистер Влк — на все сто чехоамериканец. Тут же за ним были мистер Крк (шея), Прст (палец), Млс (деликатес) и Клк (прядка) и множество других. И не думай себе, чехоразведчик, будто бы нас можно ввести в заблуждение каким-то там Вильком, Керкем, Перстем или Милсом! Такие господа здесь не проживают! И всякое наше чехо-ухо тут же чует разницу!

А все потому, что наши перекатывающиеся r и щебетливые l — собственно говоря, гласные. Они поют, звучат и образуют слоги! В том числе и у нашего гудящего h имеются собственные права — несмотря на расположение в средине слова, ты не можешь отобрать его порции воздуха. Говоря просто, как только тебе удастся спеть еще и согласные и красиво передвинуть их вперед, в сторону зубов, тогда храм чешского языка откроется перед тобой, тогда-то тебе удастся врх (vrh — бросок), ты покоришь врх (vrch — гора, вершина) и обрадуешь наше срдце (srdce — сердце).

Но обрадует нас даже сама попытка решения чешской головоломки. Мы, чехи, осознаем свою языковую акробатику и считаем чешский язык умением и искусством. И вовсе не будем тебя обвинять, когда ты, будто храбрый аргонавт, разобьешься на скалах.

Ты не выведешь нас из равновесия экспериментами с гласными, которые тебе известны, и о которых ты думаешь, будто бы те и наши. Открывай новые качества высказывания, желай нам надражи (nádraží — вокзал) вместо на здрави (na zdraví — на здоровье)[9] и делай из чешского языка еще больший ребус, чем тот на самом деле таким является. Хотя нас ты итальянизируешь или испанизируешь, но, тем не менее, древние бойи когда-то вышли из пред-Чехии (то есть, отсюда), чтобы оставить свои следы в Италии и Испании, а так же, хотя именно их мы должны благодарить за само название "чех", наша буква "с" суверенна и независима! Мы не позволим ее отобрать ни за какие коврижки, и не позволим сделать из нее ни каркающую "к", не допустим каких-либо фокус-покусов с "ч" или "тш".

Не забывай золотого принципа, что наше "с" никогда (а у нас это и на самом деле кое-чего значит) не является "к". Она никогда не теряет своей цицероновского волшебства. Всегда это Цецилия, и, несмотря на всяческие рационализаторские идеи, она не превратится в Кецилию. Вацлав Гавел — это вам никакой не Ваклафф или Ватшлафф. Ко всему этому необходимо приложит цит (cit — чувство)! И такой вот цит — это вам никакой ни "кит", не говоря уже — о ужас! — про "тшит"! Ты можешь приблизиться к нам по-итальянски, когда воспользуешься южными гласными звуками. Быть может, бойи и привезли их в качестве военных трофеев, когда их таки прогнали из Рима. Вместо того, чтобы забрать саженцы винограда — к примеру, Кьянти — для них у нас не было соответствующего климата, они забрали "а", "е", "и", а еще "о" в качестве вокального вина. Потому мы радуемся, что там, на юге, под нечешским солнцем между деревушками Чеччи и Леччи (не напоминает это тебе Чеха и Леха) зреет чудное красное вино, которое до настоящего времени зовется "Чеччи", река же с названием Чечина все так доползает до Средиземного моря, у нас же, помимо плков, влков и крков, тоже имеется контрабанда гласных звуков родом с Апеннин. Потому что чешскую музыку, которая сама по себе является замечательным понятием и достижением, было бы невозможно составлять исключительно из согласных.

Ясный звук наших гласных — это врата к чешской радости. Мрачные тона у нас исключения. Мы не любим драм и бесповоротно утраченных вещей, либо-либо. Наверное, именно потому мы презрели грамматический род, поскольку, похоже, нам мешала его страсть к упорядочиванию. Когда у нас какое-нибудь летучее явление сделается постоянным понятием, оно еще никак не может справиться с окончаниями. Они же у нас бывают живые и неживые, регулярные и особенные. Значительно чаще, чем в других языках, нужно еще выбрать себе и пол. И все это экономит время и место. Предложения становятся короче, как написанные, так и проговоренные. Вместе с переводом чешский автор обретает значительность. На немецком языке его текст автоматически становится на четверть длиннее. Все это радует сердце (srdce) и пополняет кошелек.

Понятное дело, расширенность нам полностью не чужда, только мы достигаем ее с помощью других средств/ Болтовня — это мы любим. Вполне возможно, что английское "chatter" свое "ч" взяло как раз из чешского языка. А наш прародитель Чех звался Chat, то есть, простите, "Чет"!

То есть, если говорить в общем, то речь идет о приятном занятии, и наша болтовня не может избежать какого-то содержания. Наш человек в Нью-Йорке, когда слышит: "Nice to see you", сразу же делает вывод, что его рады видеть, следовательно — и слышать. Ну а вопрос: "How do you do?", для него прекрасный повод начать длинный рассказ о том, как у него по-настоящему идут дела. Семейные перипетии для нас штука весьма интересующая, так что о них рассказывают с истинным наслаждением. Нет, конечно же случаются провалы, неудобства и неуспехи. На вопрос: "А вот ты слыхал / а вы слыхали…?", мистер Плк автоматически отвечает мистеру Чету: "Конечно, ясен же перец". Просто он всегда прекрасно информирован и с радостью подкинет свои три копейки к любой сплетне, тем более, когда, вопреки собственному заявлению, услышит ее впервые. Так рождается правда слуха, и в сумме что-то там всегда совпадет. Ну а уж в самом худшем случае, правдивой останется эта вот фальшь.

Но зло здесь не является намерением или основным принципом. "Коварство и любовь" — это ведь не чешское произведение. У нас интрига или коварные замыслы — всегда как-то бесчестно. Она должна быть — как минимум — забавной, в противном случае, интрига пробуждает жалость, сочувствие — а сочувствие всегда объединяет.

Этого нашего тотального всеведения ты спокойно можешь не любить, но всегда его учитывай, дорогой наш чехоразведчик! Либо сам к нему чего-нибудь прибавь, либо смени тему. Но, внимание — только не на погоду! В противном случае ты оказался бы невежей. В запасе всегда хорошо иметь чего-нибудь интимного. Понятное дело, свеженького и современного. Ведь если во время нашего щебетания случится нечто такое, что случиться не должно, самое важное, что ты при этом присутствуешь. Такое вот наличие — это святая вещь. Мы ее обожаем и стараемся, чтобы оно продолжалось как можно дольше. Наша жизнь сама по себе — это месса для Бога Присутствия. Мы ставим на такие понятия, которые рождаются в ходе беседы. И довольно парадоксально признаем за пустословие все то, о чем нельзя таким вот образом болтать. Разговор, беседа — это чистой воды актуальность. Ты можешь его прервать, но пока имеется надежда, что нынешнего собеседника еще встретишь, еще не все потеряно. Мы не игнорируем ни прошлого, ни будущего. Никто из нас не отрицает, что эти понятия оба существуют. Тем не менее, как бы заранее известно, что они оба гораздо слабее актуальной действительности. Эта же наша привязанность к тому, что делается сейчас, находит свое отражение в грамматических временах. Нашему человеку практически вполне достаточна одна форма для прошлого и одна для будущего. Между Было и Будет, столь просто понимаемыми, лежит пространство практически безграничное, страна великого Есть. Наши глагольные отношения.

Чет-болтун желает знать все. Он желает знать, происходит какая-то вещь полностью или по кусочкам, она повторяется или нет, имеется ли там шанс на успех или никакого, развивается ли она в некоем тотальном Сейчас или только лишь в растянутом по времени Здесь. И в обязательном порядке он желает это знать незамедлительно, в ходе разговора. Очень часто — в одном-единственном слове. Попросту, он желает посходить с ума прямо тут, и прямо сейчас, сразу же. И беда, если бы себя nenavydováděl (не нарезвился), это совершенно не означало бы просто и коротко: er hat sich nicht ausgetobt (он не успокоился — нем.), равно как и: er hat stückweise und wiederholt getobt, bis er letzendlich doch nicht genus davon hatte (он бушевал, фрагмент за фрагментом, и многократно, пока он, наконец, не насладился этим — нем.). Чувствуете плотность нашего словотворчества?

В немецком языке реальность — это проблема действия — Tatsache (факт). Но имеется еще и реальность сама в себе — действительность минус активность. Только наш мистер Чет не очень-то в нее верит. Реальность он желает спутать, пленить. Он ведь дотошный — это генеральный контекстуалист. Если такого термина до сих пор не было, давайте зарезервируем его для мистера Чета! Это стремление к прикосновению и к настоящему в нас настолько сильно, что составные (composita) выражения — в особенности, профессиональные понятия — у нас легкой жизни не имеют, хотя грамматически и возможны, и очень многое упростили бы. Только мы априори им не верим и желаем обладать контролем над ними, прежде чем запустить в нормальный язык и словари. Абстракция у нас должна быть необходимой, должно быть очевидно, что ее невозможно игнорировать.

Немецкий язык мог создать слово Hochhaus (высотка, дословно: высокий дом), сразу же, как только появилось первое отвратное сооружение такого типа. В Чехии должны были пройти годы, и нужно было выстроить тысячи "башенных домов, домов-башен" (věžový dům), прежде чем распространенное выражение věžak превратилось в официальный термин.

Чешское слово bůh (бог) — это не то слово buh, посредством которого наши немецкие соседи высвистывают бездарных актеров. Миниатюрное колечко над гласным звуком "u" — это еще одно чудо чешского языка. Оно дает понять, что вот тут мы, собственно, должны сказать "ú" (то есть "у" удлиненное), только это было бы слишком просто, и по нему невозможно было бы узнать, что во втором падеже этого существительного в этом месте мы говорим "о". А вообще нам известны четырнадцать падежей. Семь для единственного числа и семь для множественного! То есть, наша экономность в данном случае выкуплена очень даже задорого. Можно сказать, это просто расточительство. Но одновременно с этим мы сообщаем, что это "о" когда-то здесь было. Когда-то, в самых началах чешского языка, был bůh, boh или bog, а возможно, еще bag и bac, как в слове "бакшиш". То есть, великий господин, который иногда бросит чего-нибудь, пригодного для еды, кусочек какой-то. Но не хлеб наш насущный, который печет Великий Пекарь, хотя это вот bac (baker — англ.) и наше peku (пеку — чеш.) могли бы на это указывать. Старый чешский бог наверняка имел в виду еще и мясо. Благосостояние, богатство. Но такое вот его непосредственное соединение нас раздражает. Ибо, в конце концов, богатства желает каждый, в том числе и бедняки. А он раздает бакшиш по собственному признанию. Чехи частенько попрекали его этим — поэтому в наказание получали меньше, чем он хотел дать. В Моравии к нему относились по-другому, вот они и получали больше. То есть, они были попросту более вежливыми.

По этой причине я не утверждаю, будто бы у нас два бога, но, возможно, просто у нас различные стили набожности: моравский и чешский. Чешская набожность дерзкая, моравская — милая. Чешская — упрямая, моравская — умеренная. Чешская — требует, моравская — помогает. Для чеха из Чехии, история это смесь всего. То, что с нами сталось, хотя стать не только не должно было, но буквально не могло. Для моравов — это сумма, результат. Возможно здешний Господь Бог сидит себе на Палаве[10] с кружечкой винца и с удовольствием иногда слушает местные песни. Возможно, ему нравится их несколько лидийский[11] характер. В Чехии Господь Бог — это hospodin. Он ходит в господу (hospoda — пивная, трактир), где пьет пиво. Господа — это наша цитадель.

Только не Festung Böhmen (крепость Чехия — нем.), как когда-то польстил нам Бисмарк. "Кто владеет Böhmen, тот владеет Европой!". Понятное дело, на нас тогда это произвело впечатление: достаточно того, что мы находимся у себя дома, а Европа уже и наша. Ради этого вот бисмарковского сравнения мы, возможно, даже были бы склонны принять название Böhmen. Но вы заметили? Если только кто желал завоевать Böhmen, попадал в Чехию, а потом снова убегал.

А так мы вообще-то очень легко доступны. К нам ведут красивые дороги! Горные гряды манят. Речные долины ну просто как из-под иголочки. Взять хотя бы Лабу (Эльбу), которая течет и через Саксонию, а у нас — через Ловосице илиТерезин. Проедешь Карконоше[12] через Наход, и через минуту ты уже в Храдцу Кралове или под Садовой. Или же через Пржимду из Баварии на Пильзно. Чешский Рай[13] — звучит практически божественно! Манят и наши приграничные курорты, к примеру, Марианьске Лазне или Карловы Вары. Из Австрии к нам можно добраться по особо красивой дороге — похоже, именно поэтому Австрия так долго нас и удерживала. Возьмем, хотя бы, моравский вариант — через Зноймо. Из Польши, с севера — на Остраву, а там и на Оломунец. А еще к нам можно въехать через Словакию — и мы по этому поводу никак не перестаем удивляться. После стольких лет в одном спальном мешке со словаками трудно считать их чужими. Но мы закаляемся. При случае, хотя и с опозданием, мы пытаемся вчувствоваться в то, а как могла бы чувствовать себя Австрия, с которой мы когда-то поступили так же, как словаки с нами.

Так или иначе, но в Чехию можно вторгнуться откуда угодно. Мы не представляем собой особого географического сопротивления. Даже если когда-то мы и были твердыней, то захватить ее, и даже завоевать, было весьма легко. Большинство названий, которые я здесь привел, это еще и названия полей битв, перечень наших поражений. "Рай земной…" — ну, возможно, на первый взгляд, а в действительности? Совершенно иначе. Подобные строфы порождаются романтическими сердцами, и язык патриотов просто пухнет от них. Тем не менее, страну чехов очень легко просмотреть назквозь и… так же легко не заметить. Преодоление наших гор, это детские игры, никакой стеной они не являются. Если подсчитать, не придираясь, то каждые полвека к нам забирается непрошеный гость с какой-то собственной мрачной правдой, которую он собирается нам объяснить. Ничего удивительного, что нас эта правда всегда довольно-таки пугает, раз уж мы вытерпели столько ее версий!

Но так с нами было не всегда. Когда-то правда нравилась нам как таковая, сама по себе. Мы были не только правдивыми, но верящими в правду. В Божью Правду. Какое упоение, головокружение, шум небесных сфер. Здесь, на Шумаве, такая правда обращалась к тебе особо пьянящим образом. Шумава — это место, где шумит и в природе, и в голове[14]. Здесь легко быть гордецом, чувствовать себя равным Господу Богу. Ведь именно отсюда родом еще и Ян Гус с Яном Непомуценом — наши вздорные святые, слава которых пересекла чешские краницы.

Первый до нынешнего дня — по крайней мере, на бумаге — обеспечивает нам титул божьих воинов. Хотя, в основном, только в наших учебниках, поскольку Европа относится к нам не столь серьезно. Помимо имени, о своем святом мы знаем крайне мало. Фамилия, якобы, Нана, то есть не уменьшенная, а местная форма библейской Анны, до настоящего времени в чешском языке применяется для определения наивной девицы. Такая вот родовая фамилия существовала в Гусинце еще в 1653 году. О молодости Наны сведений нет. Одно лишь кажется стопроцентно надежным: мать желала из молодого человека сделать господина. Господина — священника, поскольку дорога выдвижения для талантливого бедняка вела исключительно через духовное сословие. А мать Яна Гуса наверняка была особой серьезной. То была набожная душа, что весьма долго было типичным для Шумавы.

Сам Нана говорил о себе, что он родом из Гуси, что, скорее всего, было проявлением тщеславия, чем информацией о месте происхождения. Потому что поначалу он писал, что родом из Гусинца, но потом данный атрибут упростил или улучшил, вдохновленный замком Хус (Hus — гусь), который когда-то, вроде как, был гнездом рыцарей-разбойников и располагался неподалеку от места его рождения. Новая фамилия впоследствии сделалась предлогом для шуток не только для врагов, но и для самого Гуса. Еще долго после сожжения на костре его противники обменивались шуточками о гусиной печенке. Но это была всего лишь народная этимология. Здешний регион очень старый, еще пред-чешский, причем, во многих слоях. Придание себе фамилии на основе местности означало проникновение в эти слои — следовательно, фамилия "еретика" в чем-то дает отсылку к археологии названий. В названии Гусинец (Husinec) слышны призвуки hus — gus, то есть обозначения болот, как в немецком Hüsede (в прошлом — Husidi) или в голландском Heusden (Husdun). Славянская колонизация наткнулась здесь на субстраты предыдущих языков и поглотила их. Об этом же свидетельствует и здешний человеческий тип, которому приписывается "галльский характер".

Целая плеяда религиозных энтузиастов, рожденных в этом скоромном уголке, изменила чешскую историю. Наряду с Яном Гусом и Яном Непомуценом, это еще известный из битвы под Грюнвальдом Ян Жижка, пробуждающий ужас защитник Правды и гетман из Троцнова, по-немецки Trotzenau, то есть, из Спржецивова. А еще — Петр Хелчицкий с истиной неприменения насилия, вдохновленный провансальским Пьером Вальдо (Waldes), который, в конце концов, стал патриархом умеренных, но крепких верой чешских прото-протестантов. Говорят даже, что сам Вальдо (Waldes), которого заставили покинуть южную Францию, когда ему не удалось убедить ее жить в правде и бедности, сбежал на наш юг. И, вроде как, лежит здесь, втайне захороненный, вслушиваясь в шум чешских (бойских) лесов.

Все эти трое — Жижка, Хелчицкий и Гус — отличаются типичной для данного региона серьезностью и энтузиазмом, а лучше: энтузиазмом, пропитанным серьезностью. Здесь, уж если кто примет какое-нибудь решение — толи на холодную голову, то ли импульсивно — то стремится к тому, что постановил, со всей силой и энергией, пока этого не достигнет или же пока его самого не победят.

Гус тоже был вылеплен из такого теста. Из приходской школы в Прахатицах в Прагу пробились только самые прилежные. В грешный город словно Вавилонская башня, центр вселенной с его universitas — прекрасным учебным заведением, которое вот уже полвека своей магией притягивало молодых людей, жаждущих знаний и успехов. Университет был гордостью страны, созданный великим отцом малого народа для людей из-за гор: баварцев, чехов, поляков и саксонцев — понимаемых так в географических категориях, а не per lingua (по языку — лат.). Четыре nationes обладали собственным голосом. Император желал иметь в Праге Сорбонну. Nationes имели одинаковые права, но не разговаривали на тех же языках. Преобладал немецкий — по очевидным и практическим причинам. Ведь даже среди людей из Чехии не каждый знал чешский язык. Официальным языком не только лишь школы, но и всей тогдашней Европы — а так же лекционным языком — была латынь. На латыни беседовали о совместных проблемах и делах, а мы — чехи — переживали не только novum университета, но так же novum или буквально даже чудо универсализма. Потому поначалу нам не мешало, что этот чешских (и отчасти böhmisch) голос был одним-единственным, поскольку просто соответствовал пропорции и уровню.

Гусу вскоре должно было исполниться двадцать лет, когда он отправился в метрополию — в те времена, одной из трех-четырех таких во всей Европе. И наверняка та его очаровала. Замечательный перекресток, магнит множеств. Именно так, как желал и планировал Карл IV, когда выдвигал Прагу в качестве центра собственной империи, mater urbium. В качестве второго Люксембуржца на градчанском троне он достиг того, о чем ранее чешские короли только мечтали — страна сделалась политической осью всего континента.

Вот только Карл пересолил с силой страны. Когда он лежал на смертном ложе, страна уже тряслась в своих основаниях. Зато сын и наследник короля валялся пьяным под столом в корчме, которая сейчас называется "У брабантского короля". Ты, дорогой мой чехоразведчик, обнаружишь ее сразу же под Замковой Лестницей при улице Труновской под пятнадцатым номером. Как раз под тамошним готическим сводом восемнадцатилетний ососок узнал о своем счастье-несчастье. Этот вот Вацлав (номер четыре) в банальные времена наверняка был бы банальным королем. Но в погруженной в хаос империи о означал исключительно плохой выбор. В году его коронации произошла церковная схизма, появилась пара или даже троица римских пап, к моменту же его ухода — конфликты достигли апогея. Конец Гуса представлял собой предсказание конца Вацлава, а этих двоих судьба связала особым узлом. Без Аморального Вацлава наш Порицающий Проступки Ян — наш громогласный и суровый проповедник, наверняка бы закончил жизнь одним из нудных doktores.

На свет он выплыл, когда фундаменты державы начали сильно скрипеть. На город уже пала первая крупная тень. Коррупционный режим короля Вацлава привел к серьезному финансовому кризису, а пражская чернь, подстрекаемая шовинистическим проповедником Ешком, пошла на евреев. Топорами, мотыгами и просто голыми руками в гетто было убито более трех тысяч человек. Более одной десятой части горожан. Случилось это на Пасху, во имя Господне. Пощадили только нескольких детей, сирот — потому что кто-то их окрестил, так что теперь они считались своими. Размер этого варварства превышал все, что до сей поры наши люди знали или что совершили. Еврейский город был обращен в пепел, в пасхальный вторник горели огромные кучи трупов. Над Прагой вздымался густой, удушливый дым и ни за что не желал расходиться.

Но Вацлав посчитал это наступлением на собственное величие. Отреагировал он слишком поздно и крайне слабо. В принципе, погром весьма соответствовал его стилю жизни императора и короля, он соответствовал его эксцессам и финансовым махинациям его фаворитов. Все эти королевские дружки были чистокровными чехами, помещиками на полную катушку, баронами, специализирующимися в пьянках и скандалах. Помещик (zeman) — это наш такой landlord, дорогой мой чехоразведчик, не какой-то там Seemann, не моряк[15]. То был человек крутой, который сначала бил, а только потом расспрашивал; мелкий такой чешский дворянин, несколько грубоватый. Помещик из Радчи, некий Радечский, был основателем рода, который сделал карьеру в армии. Тот знаменитый Радецкий связан с нами родством. Помещик по фамилии Жижка во времена Вацлава начал свою боевую карьеру. Помещик, попросту Junker. Если у нас кто-нибудь желает карабкаться наверх, он должен ступать по земле, а не по морю.

В компании своих дружков Вацлав чувствовал себя превосходно. Они были его ровесниками, а прежде всего — любили хорошенько выпить, так что наливали ему, а потом уже тиранили мир своими грубыми шутками. Они любили молодых, сильных молодцов и борзых псов, громадных, что твой теленок. Зато они ненавидели монахов, тех ловкачей, которые так размножились во времена вацлавового отца. Это как раз те самые бароны и разъяснили королю, что огромным наследием отца можно управлять из маленьких чешских замков, в перерывах между охотами и пьянками. И они, наверняка, даже верили в это — в конце концов, они же были людьми, ходящими по земле, детьми провинции. И, в соответствии с представлениями тех времен о мире, даже могли чувствовать так, словно находятся в самом его центре.

Америку открыл настоящий Seemann только лишь через сотню лет, и вновь оттеснил чешских "земанов" на периферию. В ту самую провинцию, откуда был уже только шаг к политическому упадку. И чешский упадок вскоре пришел. Возможно, он и не был столь глубоким и жестоким, если бы наш эгоцентризм видел еще и морскую, а не одну только пивную пену. Изменение карты мира не затронуло нас столь жестоко. Но мудрость предвидения в политике — это растение крайне редкое, что уж говорить про те времена. Ведь между Крживоклатом и Карлштейном[16], а так же другими маленькими замками короля Вацлава расстилались чудные долины стабильного мира. И легко было поверить, что все так стабильно и будет.

Если бы ты, чехоразведчик, пожелал посетить нас на поезде, то за Беруном, над рекой слева обрати внимание на силуэт замка Карлштейн. Он появится всего на мгновение, но строение это более чем возвышенное и многим объясняет наше тогдашнее высокомерие. Или же приезжай на автомобиле и устрой объезд вокруг Праги, через Карлштейн и Крживоклат. Тогда ты поймешь, что Вацлав мог чувствовать себя здесь превосходно. Мало кому в истории удалось отправить псу под хвост столь замечательную позицию, что была у этого чешского неудачника с командой своих красавцев-провинциалов.

Но в Праге все начало закипать. Гус тоже это знал, хотя поначалу молча. Не ропща, ломал он хлеб бедных студиозов, но, наверняка, тот не очень был ему по вкусу. Зато тем более прилежно карабкался он по ступеням учения, чтобы, в конце концов, стать магистром. Это титул открывал доступ к пражской, наднациональной элите духа. Но новое положение не лишила Яна связи с Чехией. Наоборот, как будто бы суровая дисциплина, которую он к себе до сих пор применял и которую должен был благодарить за собственную карьеру, теперь должна была избрать надличностную цель. Гус столь долго и основательно тренировался в аскезе, что порок сделался для него личным соперником. Из равновесия его выводили не только явные вины Церкви, но, прежде всего, нарушение шестой заповеди — прелюбодеяние, секс; эта скрытая деструктивная сила теперь провоцировала Яна к резким атакам. Его нападки на прелюбодеев были столь частыми и настолько маниакальными, что трудно избежать впечатления, что из собственной неспособности к достижению телесного счастья кто-то желает сделать счастье для своих ближних.

Тем не менее, он был красноречив, и это морализаторство на трех языках быстро перенесло его в центр чешских ученых, который одновременно представлял собой центр споров. Иные народы из пражского университета — баварцы, поляки и саксонцы — видели мир гораздо менее драматично. Дискурс они вели как номиналисты, утверждая, что великие понятия в своей общности — это только nomina, то есть, относящиеся к наименованию плоды человеческой мысли. Чехи зато были реалистами. Вера в реальность и буквально осязаемость не только предметов, но и ценностей, вводила их чуть ли не в состояние экстаза. Вот не могли они поверить в то, будто бы нечто по-настоящему великое было всего лишь общим понятием. Сердцам молодой интеллигенции льстила непоколебимая уверенность. Это подходило и Гусу, вступало в резонанс с его собственной конструкцией. Его увлекала идея, будто бы к Правде, пускай и невидимой, можно прикоснуться. Он хотел того, чтобы она еще была и не обсуждаемой. Вот попросту такой, которая самой силой своего существования исключала бы какие-либо сомнения… а в особенности же, те польские, баварские или саксонские. Он хотел, чтобы правда была неделимой; ему хотелось правды, которая не говорит двузначным языком! Он видел ее перед собой живую. Словно красивая, мяукающая по-чешски кошечка на коленях Господа Бога, которая разглядывается по чешским землям, высматривая своих искателей. К примеру, кого-то такого, как он, кто бы ее погладил, если бы она к нему спрыгнула. Ну вот, пожалуйста, гоп, и она уже внизу, трется о ноги Гуса.

Но не является эта кошечка ересью? Да откуда! В мире трех римских пап, которые отлучают один другого, достаточно чуточку подождать, чтобы это обвинение коснулось каждого. Во времена кровавых папских споров воззвание Гуса к Церкви, чтобы та возвратилась к своей начальной чистоте, казалось не только верным, но и соответственным. Ибо христовой отаре пристоит скромность, а не политика. Ибо пастырем ее стоит сам Иисус. А среди земных стражей лишь те, просвещенные в правде, которые ориентируются в Библии — тот первом и единственном источнике всяческой уверенности.

Теперь уже Гус знал, почему добрый Господь Бог одарил его даром красноречия. Потому очень быстро к шляпе доктора он присоединил сутану проповедника и к словам Господа решил прибавить еще и собственные.

Он попал на амвон пражской Вифлеемской часовни, которая вплоть до его прихода была самым обычным адресом; Гус же превратил его в центр деяния и деяний. Ежедневно он демонстрировал здесь, как слово становится телом. К нему толпами приходили и бедные, и богатые пражане. В том числе и женщины, усердные обожательницы, во главе с прекрасной Софией из Нюрнберга, супругой короля!

София Баварская была второй женой Вацлава. Вполне возможно, во время всех тех эскапад Гуса против прелюбодеяния и упадку нравов она размышляла о своей предшественнице, королеве Иоганне (Иоанне), которой бойцовский пес ее супруга перегрыз горло. Случилось это в новогоднюю ночь Anno Domini 1368 во время чудовищной и дикой пьянки в замке Карлштейн. Ходили слухи, будто бы бестию натравили на несчастную Иоганнку королевские фавориты, вот просто так, для забавы. Официальная версия звучала просто как фарс. В соответствии с ней, королева во время ночной тиши (!) отправилась в туалет и случайно разозлила верного стража Вацлава. Но народ шептался, что за всем эти стоял сам Вацлав, который Иоганну не любил. Та раза два или три резко обрезала его, когда король резко нападал на архиепископа или священников… а вдобавок, она даже и не была особо красивой. Слишком длинная, излишне худая. Короче, жердь. Так что муж даже не появился на похоронах и сразу же взял себе другую жену.

Софии к тому времени было всего тринадцать лет, но она уже слыла своей красотой. Чем более импотентным становился данный потомок Люксембургов в контактах с женщинами, тем более ревниво и непредвиденно реагировал на свое окружение. София и вправду должна была опасаться за свою жизнь. Ведь Вацлав не поколебался собственноручно прижигать щепками генерального викария пражского архиепископа, чтобы тот выдал тайну исповеди королевы. А разве Ян Гус не был столь же начитанным и усердным священником? Неподдающимся и верным? Так что Софье хотелось его защищать. Вскоре тот стал бакалавром[17], ректором университета, а еще — королевским капелланом. Следовательно, в том числе и ее. Наверняка она считала — ну да, была обязана в это верить — что суровая критика Гуса тех времен и нравов как-то повлияет на ее мужа, что его успокоит и сделает лучшим. Потому и стояла она среди других поклонниц и аплодировала, не щадя ладоней. Вместе с ними повторяла она в ритм его сентенции, которые вскоре электризовали весь город. Мощное, ритуальное скандирование проникало через стены часовни и завоевывало пространство.

Впрочем, даже сам король в минуты трезвости не был против того, чтобы отдать попам того, чего те желали. "Его" римский папа оказался неблагодарным и принял решение в пользу Зигмунда, сводного брата Вацлава. А речь тогда шла об императорской короне, и был выдан вердикт, что чешский король дальше ее уже носить не станет. Земляки, правда, видели в оскорбленном повелителе жертву заграничных интриг, а его политическую вялость посчитали службой Отчизне. Сам же он их за это в своем громадном воодушевлении щедро вознаградил. Он посчитал, что голоса nationes пражского университета — той самой alma mater, которая поставляла всей Европе аргументы в боях за веру и власть — с нынешнего дня будут считаться иначе. Поскольку чехи находятся у себя в стране, к тому же настолько любят правду, что теперь, до сих пор учитывающийся за один, их голос станет иметь в три раза больший вес. Ведь они стояли не только ближе к правде, но ближе и к Вацлаву, который все сильнее запутывался в безнадежные стычки м папой и с массой германских князей.

И что за необычайный успех: изменить ход голосования таким вот образом! Одни махом исчезла уникальность школы — ее международный характер. В Кракове, Вене, Гейдельберге и Эрфурте тем временем были учреждены хорошо дотируемые учебные заведения, наш же спал до уровня провинциальной школы. Хотя, понятное дело, здесь было полно всеведающих профессоров, уверенных в том, что это они расшифровали механизмы неба и всего мира. Большая группа более трезвых голов — немецкоязычных профессоров и студентов — попрощалась с Прагой. Перебравшись в Лейпциг и другие города. И нас они оставили один на один — с Правдой. Гус, сыгравший во всех тех событиях большую роль, теперь мечтал о еще большей. Его интересовал грех сам по себе. София прикрасно это почувствовала.

Магистру наверняка хватало куража. Понятное дело, наряду с мудростью и чувством справедливости. Он страдал лишь недостатком четвертой добродетели образованного христианина. Ее еще называют "temperamentia". Чувство сдержанности, способность относиться к вещам с благожелательной умеренностью. Добродетель, которая, в отличие от ее остальных сестер, не может ни к чему помимо человека. Гус же проповедовал све учение нетерпеливо, потому и свобода, которую он весьма современно разместил в совести человека, была летучей и пристрастной. Свое требование гласить слово Божие независимо от клира, Гус объединил со странным условием: поскольку, якобы, лишь безгрешный человек по-настоящему свободен, тогда только лишь морально чистые люди имеют право на то, чтобы что-то там иметь и чем-то там пользоваться, и только им может принадлежать еще и светская власть.

Для его короля этого было уж слишком много. Он, Вацлав номер четыре на чешском троне, архигрешник и неудачник, предпочитал — встать перед судьей небесным, а не только перед людским, который бы считал, что равен королю и осмеливался бы здесь, на земле — на основе всеведающей правды — объявить вековечный приговор. Король перестал охранять Учителя, а папа римский — банальный профан, которого Гус правомерно обвинял в множестве грехов — тут же объявил проповеднику анафему.

Подвергшийся анафеме Учитель отреагировал неслыханным шагом. На стенах башни Карлова моста он приказал прибить текст большой апелляции. А в качестве судебной инстанции он сразу же избрал Христа!

И не по причине наивности или глупости — он всего лишь был скрупулезным. Гус вовсе не ждал, что на следующий день, утречком Иисус собственноручно напишет для него послание на противоположной стене (известный своей благосклонностью Сын Божий наверняка бы припомнил Гусу: "Учитель, разве тебе не ведомо, что я умер так же и для грешников?"). Тем не менее, наш Ян из Гуси знал, что способен вынести божественный приговор.

Он говорил сам себе: я поеду в Констанцу, и пускай собор научит меня. Или — что более вероятно — ему самому хотелось дать урок собору. Но там он встал и против собственных коллег, противников из Чехии и остальных коллег, которые покинули Прагу. А в конце выбрал границу, о которой его чешский сторонник сказал с некоторым изумлением: все аутодафе (от приговора до костра) длилось не дольше, чем три молитвы "Отче Наш". Так вот поспешно и неожиданно исчез этот (якобы) еретик в шуме сфер, откуда вот уже целые столетия он спорит со своей Церковью — и со своими чехами. Его смерть поначалу их перепугала, а потом рассердились и начали войну. Но, возможно, об этом вам известно, что, в качестве гуситов сражались они храбро, причем, за дело, которое было не только их. Речь здесь шла еще и о позиции собственной совести в конфликте с королями и папами, с властью самой по себе.

Вацлав тоже бесился, еще больше обычного. У чешского короля не сжигают капелланов, не спросив перед тем у него лично согласия. Со злостью он следил за тем, что император Зигмунт — его возненавиденный сводный брат — правит мудрее, и так, как ему нравится. Но даже теперь он не подумал о том, чтобы хоть чуточку исправить собственный стиль правления. Даже чехам он постепенно начал надоедать. Когда он назначил в Праге новых городских советников, их выбросили из ратуши Нового Города прямиком на пики собравшегося народа. Вот это короля добило: когда до него дошло сообщение об этом событии, от ярости Вацлав скончался. В водоворотах ширящейся революции у королевы Софии были проблемы, чтобы найти для него места для могилы. Окончательно упокоился Вацлав в монастыре под Прагой — называется он Збраслав, и до настоящего времени это живописный адрес. Истинный чехоразведчик никак не может там не побывать.

Здесь хоронили Пржемышлидов, а еще хранили пиво и вино, поскиу толпа повстанцев добралась и сюда. Точно так же, как французы в Сен-Дени несколькими веками позднее, они не пощадили могил собственных королей. Вацлав пока что не сгнил, потому его вытащили из гроба, уложили на алтаре, украсили сеном и травой, а потом отливали ему прямо в рот, крича: "При жизни ты же любил выпивать с нами!". В конце концов, покойником занялся рыбак по фамилии Муха и похоронил в собственном винограднике. Наш король все эти годы лежал под корнями своего любимого растения, прежде чем ситуация окончательно не успокоилась, и Муха не мог открыть, где находятся ценные кости. И только лишь потом у Вацлава, прозванного Четвертым, состоялись нормальные похороны — из Збраслава его перевезли в собор Святого Вита, где и до нынешнего дня он покоится в мире рядом со своим суперотцом.

Чешское обозначение неба — Nebe (Nebel) — вскрывает его очень древний смысл. А еще обязательное до нынешнего дня объяснение: что-то вроде тумана где-то над нами[18]. Мы посылаем туда своих святых, чтобы им не нужно было все время на нас глядеть, да чтобы и мы тоже не чувствовали, будто бы они за нами следят.

Просто у нас, у чехов, святые весьма любящие полемизировать. Следующий из признанных в международном плане мучеников тоже вел с нами споры, а родом он был из южной части страны. Если бы вы пожелали поехать из Гусинца в Непомук — это хорошая дорога, за пределами туристических трасс — Шумава сменится краем рыбных прудов, а Ян, Порицающий Проступки — в Яна Исповедника. Ибо правду можно ведь и умолчать. От околиц Вимперка, из Бубинской Пущи до Прахатиц и Гусинца просто рукой подать. Вы увидите живописные городки и встретите böhmiscge Dörfer (чешские деревни) в самой их чистой форме. Все названия заканчиваются на — ice или — vice, а в своей немецкой версии съеживаются до — itz или же — witz. Так что немец слышит во всем этом Witz, то есть "шутку" — и восхищается нашему чувству юмора. Но уж такими остроумными, как это могло бы казаться на основе местных названий, мы вовсе не являемся.

Тем не менее: в Гусинце вы увидите первый памятник Гусу, а на тамошнем мосту… первого Непомуцена. Эта парочка как раз таким вот образом себя дополняет. Памятники Гусу специально стоят возле католических храмов, чтобы не забывали, кто с кем дрался. Соборы — это часто красивейший барокко, а памятники Яну Гусу — кич национального возрождения.

Даже обычные деревенские костёльчики обладают своей прелестью и своим местом в пейзаже. Они не спорят, а только смягчают. Барокко всегда желало что-то прибавить окружению, не забирать. А поскольку в этой части Чехии не дали проявиться беспорядку индустриализации, как правило, здесь можно увидеть осмысленное вмешательство человека в Божье творение: деревеньки, местечки, пруды…

Чехия, это как бы, несколько, СЧД — Соединенные Чешские Деревни… Vereinigte Böhmische Dörfer, никакие не США европейского Центра, но, тем не менее, определенная, хотя и незаметная сила. Между Гусинцем и Непомуком расстилается наша terra sacra. Через наших святых здесь просто не пробиться. Понятное дело, святых, имеющих значение для чехов: Гус, Непомуцен, Хилчицкий, Войцех[19] и Иоанн Непомук Нойманн[20] — у вех у них есть нечто общее с этим уголком края. В нашем чешском небе существует святость, которой coelum (небо — лат.) Церкви часто даже и не знает.

Чешское небо вовсе даже не находится на расстоянии вытянутой руки, зато оно уютное и неортодоксальное. Мы за наших ожидающих святости представителей держим кулаки в кармане и ставим на них, словно на лошадей на гонках. В конце концов, когда-то ведь до цели они доберутся! Чешское небо, наверняка, похоже на какую-нибудь из чешских деревень. И наверняка это должны быть какие-нибудь Небешице или Небешаны. Здешний святой Петр это Петр с ворчащим "ррр" и развевающейся бородой, он сидит у окна небещанской хаты. Он покуривает трубочку и глядит, как снова некий ЧЧ (то есть Чистый Чех) со скоростью улитки направляется в Небо. Но по дороге имеются наши Небещаны.

Никто ведь из нас небесного Неба не отрицает! Но перед ним мы выставили маленький такой таможенный пост. Отсюда-то и это усталое сопение чешских кандидатов на вечность, которое раздается словно драматический рев машин Формулы І. "Давай!" — с энтузиазмом кричим мы в его сторону, когда, наконец-то, кто-нибудь да появится. "Не отступай! Давай дальше!". Возьмем, хотя бы, Агнешку. Агнешка из Праги, прозванная еще Чешской. Шестьсот лет ожидала она своей канонизации! Я сам поехал в Рим, чтобы быть при том, когда небесное Небо, когда coelum наконец-то разрешит. И действительно, в году от Рождества Христова 1989 нашу королевскую дочь оно приняло в ряды своих обитателей с такой помпезностью, что и в Небешанах, и там, внизу, в самой Чехии все затряслось, и исчез режим, конец которого для чехов казался несбыточной мечтой.

Я даже представить не могу, что произойдет, когда, когда-нибудь, то же самое удастся Гусу! Вот то, похоже, будет самым настоящим европейским неботрясением. И, может быть, от такой радости наш континент объединится? Подождем. Почтенному Непомуцену на это понадобилось всего четверть тысячелетия (побольше об этом, когда мы до него дойдем). Ян Непомук Нойманн, его тезка и земляк из Прахатиц, справился как-то быстрее. Хотя родился он в XIX веке, в тех наших, совершенно не святых временах, канонизировали его сразу же с наступлением века ХХ-го. В Небешанах поговаривают, что у него, вроде как, имелась волосатая рука. Что его, вроде как, полюбили баварцы! Но, прежде всего, то был умный человек. В самое подходящее время он взял и выбрал для себя Америку. Во времена Священных Наций, когда он появился на свет, у нас ему не оставалось бы ничего другого, как только выбирать между здешними возможностями. Что — sub specie aeternitatis (с точки зрения вечности — лат.) — было неразумно. Так что в Филадельфии сделался из него… биполярный епископ и баста. Если бы он пошел другим путем, то до сей поры мучился бы черепашьим темпом нашей священности. Потому что в небещанских хатах Последний суд всегда является предпоследним. И его главным принципом является доброжелательность. То есть, это принцип совместного ущерба. "Каждому, что его!" здесь переводят как "Каждому то, что наше!".

Небешаны — промежуточная станция сложная. В чешское небо следует идти через чешскую преисподнюю. В соответствии с нашими обычаями, крюк нужно дать изрядный. Недоброжелательность в качестве добродетели; безукоризненность — как пробуждающий подозрения недостаток. И — конечно же — божья кара за это. Потому что все, которые по данным правилам играют, проживают как раз в Пеклицах, словно малюсенькие дьяволята или самые банальные гномы. Это наша специальность. Выглядят они совершенно безвредно, словно самые обычные гражданские лица, но берегись, дорогой мой чехоразведчик! Те анемичные и скисшие рожи, которые у нас ты так часто встречаешь, и бегающий взгляд выдают их безошибочно. Как-то так, еле слышно или мимоходом шепнут они тебе, очень даже буднично, какую-нибудь совсем не радостную новость, чтобы впрыснуть немножечко яду. "Какангелиум", вовсе не "евангелиум" — вот как следовало бы назвать это по-гречески[21]. Это как раз и есть какангелисты наших будней. Всегда у них за пазухой имеется какая-нибудь "кака". Пот без слез. Килограммы кислот и тучи горечи. Страх перед тем, что мы, наверное, должны сопротивляться преисподней, превращает нашу жизнь в ад. Святость же, пускай самая малая, для нашего человека — это ужасный азарт.

Наверное, именно потому все святые у нас приходят поздно. Обходные пути и сложности, блуждания и бесплодные хождения — это наш хлеб насущный. Только лишь в самом конце долгой, ужасно долгой дороги встанут они на чешской горбатенькой горке, чтобы перед глазами у них оказалась чешская деревушка, в которой каким-то чудом никто не снес церковь.

Гус, как уже было сказано, сейчас может находиться на какой-то умеренной возвышенности.

Или же Хельчицкий, что идет за два-три шага перед ним — в качестве чуточку более умеренного еретика. Свои проповеди он провозглашал исключительно о мире. Потому что склоны Шумавы спокойны и не круты. Наверное, именно потому братья Хельчицкого были не только трудолюбивыми, но и спокойными, мягкими людьми. Это и вправду ценная комбинация в нашем уголке мира. Потому-то, весьма скоро им пришлось брать ноги в руки. Через Моравию и Гермгут — до самой Америки[22]. Может быть, это стало примером для Нойманна? В случае Хельчицкого тоже прошло несколько столетий, прежде чем мы догадались поставить ему хотя бы маленький памятничек.

Но, прежде чем покинете Гусинец — и всю Шумаву — еще раз гляньте на долину с родным городком Гуса.

Домики, хотя, в основном, одноэтажные, пыжатся чуть ли не заносчиво: поглядите только, как мы выглядим! Входы в них, в течение столетий неизменные, стоят достойно, будто замковые врата, со сводами, возведенными в соответствии с образцами старинных каменщиков. Родительский дом Гуса, если это и вправду тот самый, излучает мещанскую гордость. А вот окружающая его застройка — в основном готическая. Так что Ян Божий, Воюющий мог бы точно так же родиться по соседству или на следующем углу улицы. Формы и фасады почти что не изменились. Они остались такими же самыми, только сильно осевшими в земле.

Вот здесь человек видит, что "правда победит". Только отсюда тот bon mot Гуса мог попасть в чешский герб и на президентский штандарт, который ежедневно трепещет на Градчанах. Свою непоколебимость и стойкость цитата эта наверняка черпает из здешней застройки. Это уже не хаты, хотя не слишком от них отличаются. Опять же, размер вовсе не означает величия.

А помимо того, правде у нас вовсе даже не легко. Что в хатах, что на Градчанах. Это правда, что иногда она побеждает, но уж слишком редко. Из латинского Veritas Dei vincit мы удалили божественный атрибут и… вновь возвращаемся к лингвистике: у нас, ново-чехов, для определения прошлого и будущего имеется, собственно, лишь одно грамматическое время. Для одного случая одно, для другого случая — другое. Мы настолько сократили давние времена — послепрошлое и предварительное будущее — что могло бы показаться, будто бы мы все желаем иметь уже за собой. А перед собой — как можно меньше непонятных и непрозрачных вещей. Зато настоящее для нас — это истинное эльдорадо. Многослойность и расчленение. То есть, мы различаем состояния: только что начатое, почти что завершенное, возможное для завершения и практически окончательное. Благодаря нашим языковым аспектам, мы видим мир, как нечто, данное лишь частично: мир — это неготовая, переменная форма, и, чтобы стать реальностью, она требует от нас речи. Ибо реальность — это вещь рассказанная, выкованная из слов. Взять хотя бы вот это: правда победит. Означает это только лишь: veritas пока что к этому лишь готовится, потому что, возможно, когда-то уже победила. Но сам акт требует времени и более тщательного анализа. Процесс достижение победы победой не является, он победу не решает, следовательно — и не предопределяет.

А как мы притеснили немцев с их Vertreibung! Мы перевели это слово как "изгнание", а не "изгонение". То есть, именно с помощью вида — образуя подвижную реальность. Относительную реальность. А так им и надо, следовало разработать себе в грамматике виды[23]. Veni, vidi, vici. Вот же удивлялись! На протяжении веков они превратились в реалистов релятивизма. Парадоксально, но именно таким же образом закончилась наша старая борьба с номинализмом и во имя Правды.

Но это еще не все: поскольку мы не знаем артиклей, наш человек никогда не знает, либо — что, похоже, еще более важно — никогда и не должен иметь уверенность, идет ли речь о Wahrheit (правда — нем.) вообще, о eine Wahrheit (некоей правде — нем.) или, возможно, о die Wahrheit (Правде одной и единственной). Гус наверняка имел в виду как раз последнюю. Зато мы без всякого смущения можем думать о любой другой. Жизнь без артиклей, это немножечко типа жизни без обязательств. Кто знает, а нет ли, случаем, какой-нибудь — скажем себе так — еще более победной правды, чем та, которая сегодня здесь вот побеждает… В подобной ситуации жизнь в правде — это как раз забава.

Со всей уверенностью мы можем предлагать ее миру, ведь наверняка это никак не монашеская жизнь. В конце концов, побеждали мы довольно нерегулярно, а по поводу правды с артиклем, хотя всего лишь предположительным (Гус, гуситы), "пострадали" настолько ужасную победу, что с того времени щепотка неконкретности нам казалась чем-то более здоровым. Из правды без артикля мы создавали новый грамматический род. Ну прямо тебе божественный товар! Понятное дело, мы ведь не утверждаем, будто бы правды вообще нет, не говорим мы и того, что правда не умела побеждать, вот только нам хотелось бы знать: в каких обстоятельствах и когда.

Потому-то родилась правда людей, имеющих дачу, и "жизнь в правде" на даче. Не какая-то там особенно безумная и изысканная, но и не нищенская. Облученные светом истории — читай: взрывами и короткими замыканиями наших несчастий — мы весьма неохотно покидаем духоту и жару наших летних домиков, чтобы — будучи похожи на гипсовых гномов в садах — через ограду посмеиваться над подозрительными новинками, которые появляются вокруг, поскольку мы заранее уверены, что те не примутся.

Наши Небешаны опираются на столпах, крепко посаженных в чешской почве. Если бы Маркс был чехом, а марксизм — чешским учением, то "базис" и "надстройка" по-нашему звучали бы: "дача" и "не дача". Вот разве не звучит это несколько по-кафкиански? Ну конечно же. Потому что если из Гусинца вы не направляетесь прямиком в Непомук, а выбираете замечательную окружную дорогу через Писек и Отаву (кельтскую Атву), то совсем неподалеку попадаете в Осек — деревушку с рыбным прудом и хижиной, в которой родился некий Герман Кафка. Его сын Франц превратил чешскую тесноту и депрессию в мировую тему. Потому что чешские евреи, которым Герман наверняка был, жили среди нас в подобных условиях, в этой вот депрессивной и тесной магии близости. Самое большее, два десятка размахов во время сева и баста. То, что кто-нибудь из этого сумел собрать, должно было хватить на жизнь — а могло и не хватить. У кого была халупа, тот был халупником (кустарем — чеш.). Он рос среди побеленных известью стен, спал под балочным потолком на печи и пел про липу на дворе. Он знал все и всех, помнил всяческую чушь и всякую, даже мельчайшую проблему — навечно. В основном: все неудачные шаги, все ситуации, закончившиеся крахом и мелкие случаи. История у нас — это защита всяческих поражений, дань обстоятельствам, анекдот; действия часто без каких-либо причин.

Когда кто-то возвращался с войны — из сражений за Господина Императора и его Семейство — его не приветствовали как героя. Гордецов мы никогда не любим, дальние края для нас странны, а героизм — это игра. Медаль, такая или сякая… Главную роль играло то, а сколько они стоили: в случае инвалидов и ветеранов, которые жили с нами в наших деревушках — в особенности, когда раньше чем-то выделялись. Даже дорогой Радецкий, наш маршал из Радчи, которого судьба забросила непонятно куда — нас, впрочем, тоже (кормил нами пушки) — потерял свой памятник и площадь своего имени. Та, что в Праге, сейчас называется всего лишь Малостранской, хотя и до настоящего времени сердце у нас подходит к горлу, когда звучит "Марш Радецкого". Но уж лучше слишком много осторожности, чем слишком мало. Просто напросто, выиграла другая здешняя правда.

Маршал хижинам никак не соответствовал. В их окружении нравятся неприятности, чем бравада. Тот, что раз позволил пригореть супу (по-чешски polívka), пускай и не известно, в каком поколении, будет Поливкой, и все уже. Смеется над ним сосед Вомачка (vomačka — соус, подливка), у которого, в свою очередь, что-то там не удалось с мясом. Сметана (естественно, "сметана") не разговаривает с Каливодой (мутивода), который где-то и когда-то должен был мутить воду. Зато его дочке нельзя водиться с Пржигодой (přihoda — случайность, приключение, промах), потому что когда-то случилось с ним какое-то неподходящее событие. А ведь имеется еще и Пржикрыл (Přikryl), который чего-то прикрыл.

Только более всего я люблю фамилии, сгущенные, словно девизы. К примеру, Неповим (nepovím = не скажу) или Осолсобе (Osolsobĕ = посоли себе). В том числе Скочдополе (skočdopole = а мотанись-ка в поле) обладает громадным обаянием. До сих пор ломаю я себе голову, ну вот что тот несчастный мог такого сделать. Или то был ужасный трус, который при первой же угрозе убежал в поля? А может его куда-то послали, он должен был чего-то принести и не понял? Говорят же и у нас: "А сбегай-ка в подскоках за чем-то там!". Вот он и скакнул… в хлеба. У этой истории открыт конец, и она заслуживает следующих версий. В атмосфере, в которой Новак или же Новотный представляют собой свежие примеры общественной мобильности, а Свобода, Прохазка (Proházka = прогулка, а еще прозвище императора Франца-Иосифа I) и Поспишил (Pospíšil = поспешил) — не селянин, не рабочий, бродячий подмастерье и обычный бездомный бродяга — все это символы динамики жителей и общин. Хюттлер (от нем. Hütte — хижина, лачуга) так легко в Гитлера не превратился бы. Вождь по фамилии Халупа? От такого и лопнуть от смеха можно.

У нас ему наверняка бы не простили тех лет нищеты в Вене. Разве не проживал он у фрау Закрейс? У Мани Закрейсовой из Полички? А собственно, чего она искала в той Вене? Вместе с братом, в качестве швеи, наверняка ей хотелось "дойти до чего-то лучшего". И достигла того, что уже могла сдать великому вождю маленькую комнатушку. Пану Халупке — Хюттлеру — та наверняка бы нравилась. А раз уже у нее был "Халупка", то почему бы еще и не Кубичека[24]? Ведь они были такими близкими друзьями? Впрочем, кто знает, а насколько близкими? "Халупка" из Шумавы, только из Бемервальда, с ее австрийской стороны, такой себе сиротка, что бы он мог нам сказать… Только у нас ведь слоновая память. А не звался ли он раньше, случаем, Шикльгрубер? Вполне себе приличная фамилия, а он от нее отказывается[25]! К тому же, ему не достаточно Хюттлера, он желает только Гитлера! У нас какой-нибудь Гейдлар, Хейтлар или даже Хейдла может хоть тысячу раз менять фамилию. Мы все время за ним присматриваем. Так что даже гении от своих фамилий не сбегут.

Когда как-то некто Ебавы, талантливый молодой человек, современник Рильке (а в поэзии — его акустический брат), пожелал избавиться от своего проклятия и сделался Бржезиной (Březina = березняк), ничего не помогло. До сегодняшнего дня школьная молодежь хихикает, беря в руки достойные уважения творения поэта, потому что представляет, а что он мог делать там, в березовой роще!

Фюрера у нас вычеркнули бы его чешские связи. Фрау Закрейс, герр Кубичек — для карьеры это прямо мельничные камни. Кубичек, приятель вождя времен молодости, сразу бы нас предупредил. Куба по-чешски — это не только остров Фиделя Кастро, но еще и Якуба с Кубой — то есть, растяпа, увалень, неуклюжий человек. И вот Кубичек, такой себе мини-растяпа, должен был для Вождя Провидения быть юным Гермесом?!

Нет, дорогой мой чехоразведчик, Халупка в качестве чешского тирана — в нашем Heimat (Отечестве — нем.) не привел бы никуда. Только лишь из языковых отношений. Нет, нельзя сказать, будто бы мы полностью устойчивы перед чудищами, только они должны соответственно зваться.

Например, Готвальд! Вот это фамилия, вот это звучит! А к тому же еще и Господь Бог. То самое слово, которое нам известно из наших будничных ругательств: himlherrgott krucinmarjájózef! Мы же хитроумно предпочитаем ругаться по-немецки, чтобы не упоминать имя Господа нашего на родном языке всуе. Мы — народ осторожный. А вдруг Господь когда-нибудь возьмет и появится? Потому мы предпочитаем устроить себе приличную оговорку, и с ним поступаем точно так же, как с Правдой.

В Готвальде звучало нечто высшее! Нечто властное. Вот мы и решили попробовать и выбрали его в свободных выборах, точно так же, как немцы своего Халупку. В конце концов, этот когда-то тоже шатался по Вене, как и его старший коллега. Вроде как существует нечто такое, как Hassliebe: любовь-ненависть. И Готвальд сотворил чешскую тиранию таким образом, что даже Швейка отучил швейковать.

Тогда мы сбежали в частную жизнь — в хаты, халупы, домики. Когда-то мы были горды тем, что могли их покинуть как люди, знающие добродетели цивилизации, теперь же с охотой в них возвращались. Избранный нами диктатор придал нашей жизни решительность и на весьма длительное время старо-новое измерение. С того времени мы и сбегаем в хаты-халупы-домики… Даже нет, мы сбегаем в Священную Халупу, как когда-то на воскресную мессу. Спокойная, деревенская жизнь спасает нас от серости наших не всегда наполненных активностью дней. Вот там есть место героизму чешских самоделкиных! Бунту доморощенных художников и ремесленников. Даже коммунисты не были в состоянии сломить наше новое, "халупное" Я.

В договоренности и пате тех времен было нечто библейское: Quod caesaris, caesari, quod chalupae, chalupam (Цезарю — цезарево, халупе — халупное — лат.). С понедельника до пятницы мы делали вид, будто бы работаем, а с пятницы до понедельника — будто бы отдыхаем. Но при этом все прилежно чего-то мастерили. Мы изображали лучшую жизнь. Здесь даже товарищ Свобода из секретариата партии говорил обычное "добрый день" и позволял обратиться к себе "пан". Но иногда позволял себе вести себя словно Пан, бог стад в идиллической, чешской Аркадии.

Здесь до сих пор мы — Йозефы, Карелы и Ярославы, превращаемся в Пеп, Кай и Ярд, в Йиреков, Ваш и Гонз в том кажущемся чешском эгалитаризме, который лишь на ком-то снаружи способен производить впечатление, будто бы мы и вправду равны друг другу. Только распознать эту тончайшую разницу весьма нелегко, и для этого следует иметь неплохую чешскую голову. Ведь известно, что Ярда Ярде — не ровня, точно так же, как Йирка — Йирке, это только посвященные ничего не попутают и безошибочно попадут на предназначенное место.

Гонза и Вашек — это не только чаще всего выступающие представители нашего вида, но и вообще чуть ли не атланты чешскости. "Глупым Гонзой", который в чешском языке родился на основе южногерманского выговора имени Ганс, я займусь позднее — в главе о чешских сказках, где он играет главную роль. Сейчас же возьмусь за "умного Вашека". Это праобразчик нашей смекалки. Он даже добыл свою позицию символа чешскости в карикатуре, в особенности — наших австрийских соседей. В этом он конкурирует с Михелем — образцом немецкости. В этих карикатурах Вашек носит круглую шапку с узкими полями, а Михель — ночной колпак с кисточкой. Два прототипа истинного братства.

Только Вашек — это нечто больше, чем данный комический персонаж. Это завоеватель, клоун и король. В ранних периодах нашей истории такое имя носили амбициозные и экспансивные князья, правящие старой Чехией между Ржипом и Прагой. Им хотелось побольше славы, то есть всю остальную Чехию, и не важно, чего бы это не стоило.

А ведь за это необходимо было ой как дорого заплатить — либо латифундиями, отданными конкуренции, либо собственными головами. А потом случилось чудо — именно так наши простодушные предки называли передряги, благодаря которым и творится история (то есть, история как катастрофа). Один из таких неотесанных парней огляделся по дальнейшей округе и заметил, что прямо за горами нравы помягче и поприятственней. Так что возжелал он Европы, имея в виду немцев со всей их страной. Немцы — то есть немые люди, в стране немых! Неслыханно! Это что же, они теперь должны были обрести голос?! Этот молодой человек сделался нашим самым быстрее всего оформленным святым. Еще в юном возрасте его собственный брат приказал прибить его к двери церкви. Канонизация в те времена еще не была столь бюрократическим занятием — к тому же наши вообще не имели на нее какого-либо влияния. Просто Европа отметила это убийство, и оно возбудило в ней сочувствие. Она отнеслась к происшедшему как к своеобразной просьбе о приеме в Союз. Ведь если человек становится жертвой желания расширения собственных горизонтов, то в те времена это считалось чем-то вроде испытания зрелости и отваги.

Вацлав превратился в нашего rex perpetuus, вечного короля и покровителя страны[26]. Мы же сделались более мягкими — и более приемлемыми со стороны более широкой и лучшей компании. Очень даже неплохое достижение!

Понятное дело, гораздо более славным сделалось и само это имя. У него имеется сто сорок три различных варианта, побивая рекорды даже в нашем языке, который — в случае уменьшительных имен — действительно не щадит ответвлений, версий и вариантов: Вена, Венуш, Ваша, Вашек, Вашичек — это всего лишь несколько примеров из данной коллекции. И длинная династия наших Вацлавов тянется вплоть до настоящего времени.

Вацлав Гавел и Вацлав Клаус — побратавшиеся типично по-чешски — тому самый лучший пример. Между братоубийством и канонизацией находится напряженный извечный канат чешской политики. Обоим вышеупаомянутым принадлежает еще халупы или же дачи. Вацлаву Гавелу — на севере страны, в царстве Рыбрцула, духа Карконошей и сказок. А Вацлаву Клаусу — наоборот, на юге, неподалеку от Табора, цитадели наших гуситов тех времен, когда Правда еще у нас побеждала, и наши предки создали новый Иерусалим.

Да, кстати: история летнего домика Гавела — это вершина нашей истории подобного рода святынь. Место это называется Градечек. Между этим Градечком и Градом[27] разыгралась великая пьеса драматурга, осужденного и президента. "Из Градечка в Град и обратно" — именно так могла бы она называться. Здесь в Градечке агенты из президентской охраны заменили агентов безопасности, которые раньше следили за Гавелом как за диссидентом. Эту "халупу" проклинали и возводили в ранг святыни; здесь словно "инь" и "янь" переплелись оба сгущения чешского "дао" в форме символа нашей неуничтожимости.

Потому только теперь, мой храбрый чехоразведчик, я позволяю себе дать тебе урок того, как правильно выговаривать священное имя Вацлава. Ибо наши уши вянут, когда его калечат. Оно никак не "Ваклаф", как тебе может казаться. И ни в коей мере это ни Вачлаф, ни Вашлаф. Не думай сейчас о немецком языке, а вспомни про lingua franca наших времен и прояви хоть чуточку love. Это акустическое сердцевина, буквально столп Вацлава. А перед love прибавь известное сокращение известной тебе[28] газеты WAZ ("Westdeutsche Allgemeine Zeitung"). Таким вот образом ты обрадуешься своим усилиям и порадуешь сердца здешних WAZ-LOVЕ-ов. И не только сердца.

Речь, понятное дело, идет о желудке… Мы еще не находимся в Непомуке, всего лишь кусочек пути перед Страконицами, зато из Шумавы уже выехали.

Округа все больше округляется, женщины тоже. Небо вздымается над нами как-то тяжеловато. Можно сказать, это страна меланхоликов, но, в основном, здесь рождались горячие головы. Между архаической Габретой (именно так называли Шумаву до нашего прихода) и Страгоной (что, в свою очередь, были кельтскими Стракон-ицами) здесь рождались различные барды с весьма галльским темпераментом. Наша натура берется именно отсюда. Маленькое — зато наше. Именно так желал бард из Воднян по фамилии Холечек, то есть "голобородый", хотя растительность на лице у него была, что у твоих друидов, написавший роман "Наши" (Naši) — практически бесконечный кельтский эпос о южной Чехии, в которой малое — было великим. Он рассказывал о том, как старались мы избежать ловушек, которые ставили испорченные чужаки. Blut und Boden — так это называлось в соседней стране, твоей стране, дорогой чехоразведчик, к которой у автора имелись совершенно нулевые симпатии. Но вот "Кровь и Земля" по-чешски звучит вполне себе невинно! Правда, происхождение приводит к тому, что человек — это господин, и потому для Холечека это было святым делом. У него крестьянин, мужик — понятное дело, чешский — был укоренен словно нависшая над волнами скала в океане времени. Ну а Шварценберги, Фюрстенберги и вся аристократическая стая с их латифундиями… фу! Это всего лишь жаждущие прибыли и жадные приблуды-чужаки. Ну и эти отвратительные евреи, а более точно — жидки — взять хотя бы Гержмана Кафка из Осека и многие другие — перекупщики и ростовщики… Эти автору тоже не нравились. Или же иезуиты — воплощение измены и коварства. Ну и, естественно, пруссаки, немцы из Берлина — сплошная подлость. Зато мы абсолютно чистосердечные и неподдельные. Труд, пот, земля. Народ чистоты!

А всяческих жадных метисов и отщепенцев — что дома, что где-либо еще — людей, не имеющих корней, следовало бы поставить к позорному столбу — хотя бы боснийцев, турецких лакеев. Долой их! At' žije (да здравствует — чех.) — уже тогда, прошу вас — героизм сербов. А чехи, которые эмигрируют, заслуживают порицания и насмешки.

Патриотические писатели рождаются в каждом поколении. Баар, Врба, Клостерманн[29] — выбор огромен. Все играли похожую ноту: зеркала рыбных прудов, здоровый народ в народных костюмах, верность земле и народу. Вот только Адальберт Штиффер ко всему этому не слишком подходит — мало того, что те же самые окрестности описывал прекрасным немецким языком, так еще был умеренным и печальным.

Только вся здешняя серьезность, это не одно лишь бремя. Еще это облегчение или даже прихоть. Воспитанные на Библии наши добродушные южные чехи не живут исключительно неустанными боями за землю и честь, не признают они никакой аскезы и ни в чем себе не отказывают. Ибо в Писании написано: "телесные наслаждения", но никак не "хруст костей". Здесь всегда жилось довольно интенсивно. А то, что в данном регионе вылупливается и лениво смешивается в природе и людях, это никак не меланхолия с депрессией, а всего лишь кумуляция аппетита, тихое и неустанное предвосхищение кулинарных наслаждений. Человек живет здесь гурмэ[30], а никак не обжорой. Очень прошу тебя: не заглатывай ничего в спешке, перед тем хорошенько его не прожевав. В особенности же: делай это тактично и незаметно. Ибо глаза соседа всегда настороже, они неустанно в состоянии охоты. Он, твой сосед, постоянно желает заметить какую-нибудь историю, которую потом можно рассказать. Какой-нибудь анекдотец, придающий смысл вещам малым и смысла лишенным. Он увеличивает их, прибавляя к хронике. Этот вот ненаписанный роман "Наши" творит здешнее, коллективное "Я".

И не позвольте себя обмануть поэтам! Здешние болота, это такие места, которые способны обмануть даже сейчас. Утренние испарения иногда производят впечатление, будто бы ты в прачечной, но — в полдень и на правильной дороге — вы сразу же сориентируетесь, что это водные резервуары, а не какие-то там "глаза земли", равно как и ванны лесных русалок, а всего лишь дома карпов, то есть, лишенные всяческой романтики рыбные пруды. Мы же, чехи, убиваем всех этих карпов перед Рождеством. Без всякого пардона и публично.

Чистой воды чешский человек, ЧЧ, такой вот действительно настоящий, рыбы почти что не ест. Но вот под елочкой делает исключение и, чтобы вознаградить себе или же наконец покончить со всем этим, потребляет водяных чудищ с чешского юга.

Впечатлительные души, вегетарианцы или почитатели животных во время Рождества должны нас, скорее всего, избегать. Запах рыбных блюд и немое рыбье пение à la Моргенштерн разносится из кадок по всем улицам. Рыбные рты драматично раскрываются и издают из себя напрасное S.O.S., в то время как окружающая их толпа урчит, бормочет, переговаривается и поднимает палец вверх, обрекая рыбу на смерть. "Хотите эту? Или, может, вот эту? Очень хороший экземпляр, пан Вомачка! Из этой порция даже для тещи останется!". Палец поднимается вверх, выпрямляется, древесина большой палки бухает, а нож распаривает белый живот. Кровь впитывается в щели стола для экзекуций, капает на снег и окрашивает его алым. Из уст людей раз за разом вырывается пар, сконденсированное дыхание мерзнущей в тишине толпы. День катится к закату, но своя сила в нем имелась.

Здесь на поверхность поднимается нечто языческое. Под конец года мы попросту обжираемся. Страстно наслаждаемся деликатесами, совершенно не думая о спасении. Не случайно наши предки december — десятый месяц римского календаря называли prasinec (от prase — поросенок), потому что, по языческому обычаю ели, в основном, свинину. Только лишь под нажимом и, естественно, после крещения, пришлось искать новое название. Prosinec (от prosit — просить) — звучало уже гораздо более набожно. Вот вроде бы, всего одно "о" вместо "а", а какие чудеса творит! Но обычаи очень даже долго защищались от столь простого метода. Даже в третьем тысячелетия после рождества нашего Господа мы все так же организуем масштабные побоища свиней, приглашая знакомых и приятелей на пир и обжираловку или, по крайней мере, отсылаем им посылочку с кровянкой и колбасами, чтобы все обрастали жиром. А иногда даже горшочек супчика с поэтическим названием prdelačka (от слова prdel — попка, задница), в который от свинки забрасывается все то, чего не забрасывают в колбасы. "Пускай у тебя все будет хорошо, — говорит такой подарок, — не размышляй много, а только подливай себе!".

В том числе и карп, который раньше для добрых христиан был наградой за соблюдение поста, теперь является элементом ритуального обжорства. Врачи скорой помощи ожидают, когда можно будет начать вынимать кости из пищеводов дедушек и внучат. Brambory (картофелины), название которого добралась до венцев как bramburi, а в Чехию раньше, из самого Бранденбурга (по-чешски Braniborsko), на иностранцев производят впечатление попурри, мы же — чтобы их не разочаровывать — из картошки готовим действительно разнородную смесь. То есть, картофельный салат, благодаря которому чехи и создают для себя очарование Рождества. Порезанная чешская картошечка с огромным количеством жирного майонеза окружает жареного карпа, словно бы желая заменить ему водную стихию. Но я тоже люблю эту густую кашу.

Панировочные сухари, которыми необходимо обсыпать карпа, довольно часто производятся еще вручную (из засохших булок, рогаликов и т. д.), потому что чешская бабуля — до нынешнего времени глава чешских кланов — не очень-то доверяет всяческим экзотическим Биллам и Лидлам, которые не столь давно вторглись к нам, чтобы предлагать готовую панировку. Семейные рецепты рыбной похлебки передаются из поколения в поколение. Сам же продукт бродит по соседям в качестве поощрения к тому, чтобы взамен — или же в знак мести — те дали испробовать чего-нибудь из своих изделий. В похлебке же, по ближе непонятным причинам — или же это воспоминание про экономных предков — плавают те части рыбины, которые в других странах попадают в отбросы: головы и внутренности. Все это хозяйство мы торжественно сервируем и столь же торжественно едим. Предлагаем добавку. А потом — оставшиеся куски карпа, сильно пропитавшиеся жиром. Многие утверждают, будто бы в таком виде они намного лучше, более сочные. Ну просто тебе словно хорошо вылежавшийся сыр.

И все это мы успеваем съесть практически за один день. Все затем, чтобы чудище из глубин не преследовало нас в течение остального года. Попытайтесь пригласить нашего земляка на хорошую рыбу не в рождественские дни. Две трети чехов тут же начнут интересоваться: frutti di mare, креветки, маленькие такие каракатицы? Нет? Слегка прищурив глаза, они смерят вас как отважного чудака, поедающего одни только странные вещи. И каким-то макаром от вашего предложения увильнет.

Рыба, наш ненавистный соперник, вечно не дает себя победить вечным же чешским кнедликам. Существует только одно-единственное блюдо, в которое мы рыбу протащили силой… Наверняка потому мы называем его "карп по-черному" — здесь водное существо навечно застряло на мучных мелях. Но это и все, дальше уже наши "клецки" пути себе не пробили… Зато наш чешский карп не осмеливается иметь вкус рыбы.

И при всем при этом слово "кнедлик" проявляет свое заграничное происхождение. Чуждый посев из Баварии (прости, Холечек), внебрачное дитя нашей haute cousine (высокой кухни — фр.). Когда-то, в самом начале сожительства чехов с немцами мы должны были друг друга так любить, что хоть в рот положи. Потому что за это слово мы должны благодарить какого-то южного немца, который замешивал (kneten) более мягкие клецки, кнедли (Knödel), чем те, к которым привыкли мы.

Уже наш бдительный Гус заметил эту кошмарную кальку из Тевтонии, которая начала выпирать наше родимое слово "шишка" (šiška — клецка, галушка, комок, шарик), и он сражался с этим словом, провозглашая, будто бы "шишка" побеждает! Но вот не победила. Победил кнедель, кнедлик… cnoedelicus magnus, во имя языка и супротив Языка.

Но, чтобы не раздражать здешние озлобленные и злорадные языки, при этом перевод в чешскую культуру мы поставили на старочешскую муку, то есть, крупчатку, и победили! Да и форму мы оставили старинную: наш кнедлик — это šiška. У нас мы не варим никаких продолговатых брусков или шаров, что твои пушечные ядра — как это в обычае в Баварии и других странах. Мы никогда не отказывались от шишковатости, ибо она, в конце концов, наша. Наш кнедлик комковат.

И пускай судьба свирепствует, кружит и безумствует! Пускай кипит она, словно подсоленная вода, в которую чех забрасывает свои кнедлики. Они не размякнут, ничто их не раздробит на части, хаос пара не справится с ними. Они всего лишь округлятся, набухнут, надуются, всего лишь начнут скользить — эластично и умиленно — поднимаясь наверх в своей кипящей купели.

Округлость и эластичность наших кнедликов — это доказательство чешского таланта. Каждый из нас когда-нибудь пытался ухватить эту амебу, каждый из нас тренировался в ее вылавливании. И охотился за ней на гладком линолеуме, когда та ускользала из рук, и ее приходилось усмирять. И то еще приключение — порезать кнедлик на разделочной доске, а он дымил и парил. Голем из крупчатки, которого удается победить только лишь после тяжкого сражения.

У Его Величества имеются и свои слуги: мешалки и взбивалки. А еще у него имеется специальная кнедликовая миска. Одни весьма долго в ней утряхивают, другие — приправляют. Щепоточку соли, немножко кислоты. Традиционалисты утверждают, что настоящие ложки-мешалки делают исключительно из лещины. Это волшебная палочка самых лучших творцов кнедликов. Никакие роботы, никакая машина тут не справятся. Только традиционным путем можно пережить великое одушевление, кнедлик обретает душу, мы вдыхаем ее в него, словно Господь. Неожиданно начинают появляться деликатные пузырьки, кожица — словно у персика — слегка полопается, а нос вдохнет ароматы дрожжей и молока. В знак почтения мы отставляем миску, лучше всего на подоконник, и лелеем надежду.

Теперь займемся начинкой. У нас появляется пауза, добрая четверть часа, но не для отдыха. Необходимо завершить блюда, которым милостиво позволено присоединиться к Его Величеству. Они буквально перегоняют друг друга, стремясь к чести быть съеденными вместе с ним. Три соуса: красный, белый и желтовато-коричневатый, фигурирующие под различными наименованиями, но имеющие практически идентичный вкус, готовы смочить Его Величество. К ним присоединятся кусочки хорошо сваренного или жаренного, как у нас в обычае, мяса. Один из соусов наверняка выиграет, и Пан Кнедлик уже радуется встрече с ним. Это очень добродушный и деликатный Господин.

Подобно церковному потиру, все еще под тряпочкой в миске на окне, теперь он готов принять порезанную булочку.

Он отдыхал, набухал, рос, и вот теперь — полностью сформированный — вскальзывает в плодовые воды. А выйдя из нее, с полной силой склоняет шею перед режущей струной, поскольку крайне плохо сносит разрезание ножом. Зато поддается нитке или, как раз, струне, которая сотворена не только для арфы. Это наша лира, и на ней даже можно чего-то бзынькать. Кнедликовая лира, инструмент насыщения.

Ах, Непомук, Непомук, никак я к тебе не приближусь. Передо мной лежат Страконице, на мне лежит проклятие и благословение Гашека: Писек, Путим, направо Малчин, Враж и Кветова. Именно здесь начал блуждать храбрый Швейк по дороге в Будейовице, в свой девяносто первый полк. Именно здесь устоял он перед искушением дождаться близкого уже, как казалось, конца войны за богато заставленным столом — вместе с дезертиром, которого укрывала там его собственная жена.

И кто знает, какие бы истории рассказывал потом, если бы того послушал. Только в Нáход вместо русских, как гласила молва, вступил Гинденбург и выиграл. Немцы тщательно обыскали стога, и многие спящие там мужчины плохо кончили. Так или иначе, марш в Будейовице, славный южночешский анабазис, мог бы и не дойти до своего завершения. А было бы жалко, поскольку он является одним из лучших фрагментов книги, и здешняя округа — это место его появления или даже местом его рождения истинно чешской прозы и чего-то такого, что впоследствии Грабал назовет pábeni[32].

Так что не помешает, если мы сами включим сюда небольшую историю (Непомук минутку подождет) и выберем себе какую-нибудь из пивных по дороге. Само слово hospoda (пивная, кабачок) по-чешски уже имеет в себе нечто сакральное. Да, в нашем языке оно означает всего лишь Witshaus (корчма, погребок, таверна — нем.), но в чем-то ассоциируется с Hospodin-ом (Господь — чеш.), то есть Повелителем жизни и смерти всякого творения, Властелином Вселенной. Такая языковая близость в какой-то мере предполагает, что чех от своей господы-пивной ожидает чего-то божественного.

Понятное дело, что, прежде всего, здесь он получит кнедлики — в этой части страны еще и картофельные, фаршированные копченым мясом. Для желудка это просто-напросто булыжники, следовательно, их необходимо запить пивом. Но при этом они плавают в луке с капустой, так что не падайте духом, когда они начнут опускаться вниз, и вы почувствуете онемение, словно Сократ после того, как выпил цикуту, потому что слабость эта дойдет, самое большее, до колен, после чего начнет сменяться приятным чувством, вызывающее то, что вы поудобнее развалитесь на стуле, чтобы потихонечку вслушиваться в каденцию чешских рассказов. Вас ожидает нечто вроде "symposion", так что не раздумывайте ни секунды.

Потому что это совершеннейшая неправда, о чем рассказывает рыцарь Фриц из романа, написанного когда-то Фрицем Хержмановским-Орландо, будто бы чешский язык выдумал гном Крживопрд, придворный карлик из Вены, чтобы развеселить меланхоличного герцога из рода Габсбургов. Тут вся штука в том, что некий человек из Хержманова, то есть, тот самый Хержмановский, наверняка прибыл от нас и насмехался над венцами. А под конец написал им, как эффективно можно лечиться чешским языком. Потому мы не имеем ничего против него самого, и пускай земля будет ему пухом! В одном его Фриц был прав: чешский язык удерживает всех нас в одной куче, а в соответственном Ч-миноре, хорошо дозированный, с мягкой модуляцией, он сумел избавить нас от множества болезней. Такая тональность проявляется, в основном, в пивной; она милая и творческая, способная исправлять мир словами. "Лучше уж завтра" — это у нас… только лишь утренняя "халтурка", только чуточку исправленная. Мы не верим в какие-либо вечные вещи. Мы не любим perfectum (совершенное время), так как его нельзя поправлять, следовательно — и рассказывать. Зачем нам такое нужно, и наш человек чует во всем этом какое-то коварство. Вещь реальная все время в движении, потому что к ней все время следует чего-то прибавлять, по сути дела — это не заканчивающийся анекдот, цепочка, четки самых различных приключений — не приключений.

Швейк Гашека, opus primum пивной беседы, продемонстрировал это первым. Правда, на позицию лидера претендует еще и Хержмановский. Да, он может над нами посмеиваться, зато и отказаться от нас тоже никак не может.

Вы можете отнестись к этому как к пустой болтовне, как к разговору за кружкой пива в кабачке или чему-нибудь в этом стиле. Как к сплетням за Stammtisch-ом (столом для постоянных посетителей — нем.). Для этого немецкого определения у нас нет хорошего чешского словечка, поэтому мы его просто выговариваем чуточку иначе (štamtyš). Имеется еще выражение štamgast, хотя и есть в нем что-то отвратительное. Зато его литературный синоним — "постоянный посетитель" — не слишком хорошо звучит. То есть, "штамтыши" у нас здесь имеются, но пивные у нас — никак не birhalle. Ничто здесь не перекачивается с одной ягодицы на другую, не обнимает коллег за плечи и не орет с ними песни. Над чем-то подобным чех, чаще всего, посмеивается.

Чешский Человек — не коллективист. Вместе выпить? Ясен перец, вперед, но, в общем, каждый сам за себя. Общий кувшин не кружит у нас за столом. Петь в унисон? Почему бы и нет, можно, но только под аккомпанемент какого-нибудь приличного инструмента. И вдобавок — а когда будет мое соло?! За столом всегда найдется кто-нибудь с гармошкой или губной гармоникой, с гитарой или со скрипкой — никакой тебе не профессионал или — Боже упаси — заказной музыкант. Поем по очереди: ты исполняешь замечательную песенку и передаешь соло дальше. Но можно и без музыки, передавать рассказ дальше или слушать с тихой улыбкой.

Cogito ergo sum, говаривал когда-то Рене Декарт, который, вроде как, свое пионерское произведение — основы современной философии — обдумывал неподалеку от Праги. К сожалению, как на злость, в католической армии, под командованием Тилли, который дал нам выволочку под Белой Горой. Discours sur la methode — Рассуждение о методе — "мыслю, следовательно существую", заверил он сам себя как первый рационалист, поставивший под сомнение собственное сознание, чтобы с гордостью возвести фундаменты под исследования и вскрытия всяческого рода, которые с того времени и до нынешнего режут на кусочки ранее единый мир.

Но мы, наверняка из мести за собственное поражение, перевели это как "говорю, следовательно, существую". То, что было разъединено на кусочки, мы соединяем с помощью нашего языка. При этом нами не руководит какое-либо ordo, какая-либо Система, а всего лишь огромная доза уважения ко всему живому. Мы будто калейдоскоп. То, что перекатывается и перемешивается внутри, не всегда обязано быть Чистотой и Красотой, тем не менее — это такое чистое и прекрасное удовольствие, что-либо смешивать и запутывать. По правде красиво ухватить путаницу жизни и, иногда, увидеть смысл в бессмыслице.

ЧЧ — Чешский Человек — не является особо великим систематизатором. А если уж появится некто, выделяющийся в данной сфере, его, в свою очередь, называют Паточка — это пивовар, изделия которого походило на выветрившееся слабое пиво (patok). В размышлениях о Боге и окружающем мире мы, скорее, решаемся на импорт. Если имеется нечто готовое, к тому же родом откуда-то — это нам нравится гораздо сильнее. Мы с энтузиазмом внедряем это в жизнь, проявляя просто фантастическую смекалку. Это так же, как в случае наших ругательств! Зато болтовня и рассказы, растворяющие, разрушающие системы — это уже чисто наш продукт, который мы сами выдумали, испытали, и который действует.

Нет, это совсем не какие-то глупости малых людишек, совсем не банальные сплетни — а только напоминание о непостоянстве мира. Если же "мир — это случай", как утверждал Виттгенштейн — равно как и Кафка, Гашек, Готвальд и Гитлер, что родом были из бывшей Австро-Венгрии — то мастер рассказа Грабал тоже желал обозначить этот мир, при этом обращаясь к тезаурусу пражского немецкого языка, и, благодаря этому, стал великим пабителем (pábitel). Pábit происходит от fabeln, baffeln или babbeln и означает "разговаривать", "болтать". Но только не в чешском языке! Pábit это не совсем то же, что baffeln, точно так же, как "кнедлик" — это вовсе не Knödel. Возможно, какой-нибудь насмешник и скажет: вы только поглядите на чехов! Они такие чемпионы несовершенства, что как только у них случится чего-то совершенного, им приходится взять это у немцев — мастеров перфекционизма! Но Грабал не только умно выбрал, но и тем самым уплатил небольшую дань языку своей супруги. Она стояла рядом с ним во время войны и после нее. А может, именно она рассказывала ему, что подобный способ говорить о жизни взялся прямо из жизни, что он прижился в немецких кафе и винных погребках, так что pábeni можно было признать совместным строением обеих культур нашей метрополии.

Гётц Фер описывает золотые времена pábeni-pabbeln в своей книге Fernkursus im Böhmischen (Заочный курс чешского языка — понятное дело, двуязычный). Мой собственный "ускоренный курс" может лишь подтвердить Фера.

И все-таки, pábitel это несколько больше, чем Baffler, точно так же, как hairstylist — это не только парикмахер. В слове pábeni где-то звучит чешское báj (сказка, миф) и bavení (развлечение, попытка развеселить). То есть, сказка, не правда.

То есть, собственно говоря, Правда здесь вовсе не побеждает. И уж наверняка не политическая правда. Здесь не высказывается никакое коллективное "Я", а, возможно, лишь группа персонажей из сказки. Здесь царит лирическое "Я". Но опять же — нет никакого монолога, никакой мономании, только лишь сольные выступления личностей, даже малых или совсем уже ничтожных, как тот же Крживопрд! Хор, составленный из наблюдателей, соглашаясь, урчит и отпивает из своих кружек. Ибо, раз мир — это общность фактов, то мы — всего лишь одни из них.

Понятное дело, головы и сердца тоже очутятся в игре, с мигренью или аритмией.

Ну а pábeni — это не только болтовня, рассказы, но еще и сказка. Ее вечные персонажи: лиса, лев или кот выступают как Лишка, Лёвы, Катц, пан Вопичка (мартышка), пан Кочурек (котик), пани Леви. В наши времена — времена безграничной гордыни человека, его тривиальности и разнузданности — похоже, только лишь pábitel возвращает миру соответствующие измерения.

Так что, думаю, не случайно журнал, учрежденный неким паном Фуксом, имел название "Мир Животных". Юный Гашек плодил там свои первые сказки. Хотя он публиковал их как новаторские трактаты, наука не оставила от них ни единой сухой нитки, признав их самыми банальными фальшивками. Потому-то "новатор" из журнала и вылетел. Поначалу в "Чешское Слово", а потом все дальше и дальше, пока сам не сделался всего лишь чешским словом.

А еще появились "Академические Ведомости". Из Кёнигсберга. Описание слепой блохи Palepsylla kuntiana, которую в балтийском янтаре, якобы, открыл и назвал в свою честь прусский профессор Кунц. Еще лучше была "научная" мелочь Гашека: "Рациональное разведение оборотней". Еще имеются чистокровные щенята! И самое удивительное, объявлялись желающие приобрести. Некий господин "под-учитель" из Воднян (наверняка читавший национальную эпопею "Naši" (Наши) Йозефа Холечека) обязательно желал приобрести первый чешский экземпляр. Очередное открытие — пифийской блохи — было, похоже, уже лишним, потому что для всех уже должно было быть ясно, что этот корреспондент вскоре с работы вылетит. С пользой для литературы в Чехии, до сих пор привыкшей, в основном, к Холечекам. Вот теперь наша литература повернула на правильный путь.

А потом, под Страконицами — окончательно сошла с него. А случилось так, благодаря тому, что Швейк неправильно свернул (существуют правдивые парадоксы) и вместо стога в Малчине избрал анабазис. То ли в этом помогло то, что лоб ему перекрестила бабка-травница, или же помогла картофельная похлебка, сварганенная в кустах за деревней, но Швейк открыл Будейовице, а Гашек — pábeni.

У него, кстати, имеется и свой девиз: "говорю, следовательно, существую!". И девиз этот почти что божественен — в нем тоже скрывается, что "в начале было слово". Зато нет никакого логоса, понятия предопределенности, супер-разума или чего-нибудь в этом роде. Просто: или мое слово, или твое. Которое стало телом на волнах нашей коммуникации. То есть, Dia-logos — слово как тема, слово как разговор. Истинный фундамент мира, его суть. Без него была бы бесконечная скука, и, собственно, без него мир, возможно, и не существовал бы. Потому что без слова мир не может быть миром.

Говорю, ergo sum — ergo не перестаю, самое большее, за исключением пауз, необходимых для того, чтобы отдышаться или найти подходящее слово, или когда партнер вошел тебе в слово, потому что именно он как раз нашел подходящее. Потому-то у нас рассказ редко заканчивается — мы представляем собой профессиональное несовершенство. И это вовсе не неряшливость, а только лишь понимание бесконечности мира. Наша философия видит в этом исключительную, если не истину, то, по меньшей мере, принцип. Мы не любим каких-либо постоянных рамок. Ведь рамка только притворяется, будто бы что-то крепко удерживает, сжимает, в то время как все и так вытекает. Вот воронка — это нечто большее, чем рамка. Так что, когда мы желаем закончить, то просто перестаем говорить. Наверняка, именно потому у нас мало крупных романов, и все они больше похожи на сказки или басни. Попросту, мы прекращаем разговор — и баста. Например, так как Гашек или Кафка.

Мы пишем не рассказы, а истории, потому что любим рассказывать истории… Некоторые из них длинные, как у Грабала. И ничего удивительного, что у нас так принялся сюрреализм. И что pábeni развивалось у нас так же сильно, как и любовь к кубизму. В нем ведь тоже мы релятивизируем, что-то ставим рядом с друг другом или напротив друг друга.

В улыбчивой печали чешских пабителей чудовищная серьезность надутых людских мартышек превращается в шутку. Словно бы мы видим только лишь волосы у них на груди или скачущих блох… и специально обращали на это внимание.

В море слов — мы истинные морские волки, колумбы новых, еще не открытых континентов. Наши приключения — это кильватерные следы за судном. Мы не верим в правильность частей света. Непредвиденные обстоятельства — вот наш континент[33]. Ибо, разве не обмениваемся мы приветствиями словно моряки Ahoj Franto! (Привет, Франтишек!). Разве не изумляет это истинных обитателей приморских побережий? Ahoj при встрече и на прощание, в театре и на берегу. Чешский Синдбад таким образом приветствует global village — мировую деревню он приветствует словно урожденную, океаническую сестру чешской деревни. Несколько удивленный, он считает, будто бы в этом разбирается, будто бы это нечто такое, в чем он, собственно, уже проживал. "Агой, эгегей, люди, — зовет он. — Ну, вот он я, весь тут! Где тут имеется пивная? Где тут можно поболтать?".

Потому что беседа, разговоры — или pábeni — делает нас людьми. Этому у нас имеются доказательства: сцена, разыгравшаяся с участием Ярослава Гашека и генерала Рудольфа Медка в Праге после Первой мировой войны. Правда, они встретились не "У чаши", всего лишь в "Унионке", где, в отличие от старых времен, тогда засиживалась совершенно новая элита. Недавно лишь вернувшись из России, Гашек разглядывается по залу кафе. Он слышит чешское слово, вдыхает морской мир акул: акул новых времен. Ярек замечает Рудека. Рудольф Медек сидит в окружении молодых людей, слушающих его словно пророка.

Ярослав Гашек, как нам известно, дезертировал дважды, а вот Рудольф Медек — многократный герой. Но оба пишут. Чешские литераторы. Гашек еще вчера был красным комиссаром на территории величиной с всю Чехию (по крайней мере, так говорится). Рудольф Медек служил в России в качестве офицера Чехословацкого Легиона, теперь служит в армии независимой Чехословакии. Гашек, как обычно, был без гроша за душой, зато Медек — при деньгах, в кругу почитателей его как наставника и пророка, агиографа чешских достижений. Гашек же — пролетарий пера, оплачиваемый построчно — поставлял Швейка главу за главой. Уже то, что он появился в "Унионке" было необычным делом. Неожиданно Медек заметил его.

— Агой, Ярек, ты откуда здесь взялся? — громко обратился он к нему. — Привет, старик! Это тебе еще так повезло! Если бы наши схватили тебя в России, то, как приятели мы бы вечерком выпили, но утром ты бы болтался в петле!

Гашек на это очень спокойно:

— Агой, Рудек! Я в России был большим, чем ты, господином. Если бы тебя сцапали наши, то вечером, как приятели, мы бы хорошенько выпили, а утром я бы тебя отпустил…

Некий пройдоха или скандалист должен был устроить серьезный скандал, прежде чем — к нашей радости — мог обрести прозвище Крживопрд. И, понятное дело, давным-давно прошли времена, когда наш человек мог публично носить такую фамилию. Просто количество мягко звенящих в ушах Бржезинов увеличивалось изо дня в день. Слава тех замечательных, старых фамилий сегодня сохранилась только лишь в венской телефонной книге, которая с гордостью их и публикует. Все эти Воссерки, Пудельки, Ритки, Питшалы и Гебаки проживают там совершенно невинно, непереведенные и непереводимые[34].

Только наше отвращение к длинным составным выражениям берется не из лени или же из скупости. Хотя немец Михель их обожает, чех Вашек глядит на них с подозрением и принимает только тогда, когда те теряют свою абстрактность. И вместо того, чтобы написать "věžodům" (небоскреб), акцептирует "věžák" (высотка), но только лишь в том случае, если в таковом какое-то время прожил. Все это немного похоже на путь наших святых в Небешаны.

Именно здесь, под Страконицами — дорогой мой чехоразведчик, решившийся избрать мою трассу — ты получишь первый серьезный урок небоскребов. Их архитектура с немалым успехом пытается испортить красоту нашей страны. Все эти могучие, серые и скучные последовательности жилых ячеек, о которых туристические путеводители предпочитают вообще не упоминать, и уж наверняка их не предлагают, представляют собой, все-таки, нечто специфическое. Это родные сестры и братья наших халупок.

Готвальд, тиран пролетариев, в самом начале прекрасно понял, что оба этих явления — как пролетариев, так и тиранию — поначалу следует создать. Из местных источников под рукой имелись только боссы, но откуда было брать исполнителей всемирной справедливости? Понятное дело, еще у нас существовали промышленные агломерации в виде неких деревень покрупнее, имелись рабочие и поселенцы, только вот где было найти обнищавшие массы или смерть от горлода? С массами у нас вечно были сложности.

Для сыновей и дочерей великой утопии все это, правда, серьезной проблемы не представляло. Если чего-то нет, то, ведь, может быть потом или просто должно быть. Возьмешь пару шматков крупных панелей, соединишь их в одно целое и запихнешь в срединку все, что только родила земля: рабочих и физиков, святых и негодяев, мастеров и халтурщиков, портных и доцентов, балерин и мясников, судей и поэтов, секретарей и сектантов, шпиков и за которыми шпионят, артистов и дантистов, актеров и саперов. Все это ты усадишь рядком, одного рядом с другим. Так, чтобы каждый каждого мог почувствовать, увидеть и обнюхать. Чтобы разносился запах горелой каши от соседей. Чтобы можно было заглянуть к ним через глазок на двери. И все это под крышкой измазанной дегтем крыши, чтобы запах снаружи забил вонь изнутри. Крыша плоская и во жаркие дни издает чудовищный духман. Ни одной птички не приманивает отдохнуть здесь. Ты здесь и вправду словно птичка: вольная и ловчая. Готовая к отстрелу, потому что всем наплевать. Ты никого не знаешь, никому не кланяешься. Ни с кем не встречаешься, чтобы поболтать по душам. Самое большее: жалуешься у себя на кухне. Вместе с подобными тебе вписываешь the Czechs.

Здесь человек скисает, глупеет или начинает пить. В салоне проживает телевизор. Я называл его "голубым всадником", пока не внедрили цвет. Когда спускался вечер, он скакал галопом по всему кварталу. Телеприемники находились в квартирах с идентичным расположением, как правило, в тех же самых комнатах. Широкая голубая полоса выступала из стен бетонных параллелепипедов, которая подскакивала, щебетала и подрыгивалась в ритм программы, пригасала и вновь освещалась. Голубой всадник апокалипсиса пересекал пространство-время.

Вместо путаницы улиц и улочек — громадные пространства для громадных собраний огромных отрядов, гигантская клетка для нас как пролетариев, трудящегося люда городов и деревень. Не какие-то там города для проживания, а просто-напросто жилые массивы, названные так по чистейшей глупости и, наверняка, для археологов будущих времен, которые устроят раскопки и назовут наш период panelacium (от "крупнопанельный многоквартирный дом").

Панельный дом (panelák) — до такой сокращенной формы мы должны были еще дозреть и немножечко пожить в средине. Так, как здесь, в Страконицах: высокие, торчащие в небо. Это памятники нашему одиночеству. Бросить их и сбежать: вот это была штука и счастье. Пролетарии из крупнопанельных домов мечтали о трех ключах: в отдельную квартиру, от дачи и от автомобиля. Это был самый крутой способ почувствовать себя свободным.

Вот каким образом вырваться в выходные из агломерации, даже не такой застроенной, как Страконице? В пробках сбегать из панельных домов и в пробках в них возвращаться. А ведь тут у них имелось Старе Место — настоящая жемчужина: замок, река, старый рынок. Замечательное расположение ордена иоаннитов! Здание неповрежденное и исключительное. Летом можно сидеть во внутреннем дворе, попивая пиво, а если немного повезет, то в летнем театре увидеть любительское представление "Шванды волынщика".

Разыгрываемое живо, ярко и с чувством.

В этой театральной пьесе столько истинной чешскости, что, находясь неподалеку от Непомука (да не бойтесь, сейчас мы туда доедем), я не могу отказать в том, чтобы не предложить ее вам.

Когда в году 1846 от Рождества Христова, за год перед революцией, которая нас тоже не обошла, некий Й. К. (Йозеф Каэтан) Тыл взялся за написание своей "веселой истории", он наверняка не предполагал, что под его пером рождается чаще всего играемая чешская пьеса всех времен. У Тыла имелся талант, он уже обрел успех и наверняка желал, чтобы и с благосостоянием у него тоже было все хорошо. А романтизм, приправленный щепоткой национального духа, наконец-то предлагал чехам темы и декорации, в которых они могли найти себя и в которых замечательно разбирались.

Никаких, понимаете, безумных придворных интриг. Их нам уже выбил из головы Тилли, победитель под Белой Горой, и его солдаты типа Рене Декарта.

Собственно говоря, вся эта "битва" по сути своей была всего лишь стычкой, точно так же, как и сама "гора" — всего лишь крупный холм. Но в торец нам заехали так, что ой-ой-ой. Если бы тогда нам кто-либо сказал, что на долгие годы это будет наше последнее сражение под собственным штандартом, мы наверняка бы были более жертвенными и сражались бы до конца. Только нам такого ничего подобного никто не сообщил. Уж очень тогда мы разъярились по причине двух церквушек и воспламенились гневом, полностью потеряв голову. А их всего этого родилась война за Европу и ее равновесие. Война, к которой мы хорошенько не приложили рук, когда еще имелся шанс на победу.

Последствия были самыми драматическими. Король и вера отправились к чертям собачьим, нам же остались только глаза для плача! И единственное, что можно было бы назвать каким-то уроком — это не был гениальный Декарт со своим "мыслю, следовательно, существую", но чешская версия этой знаменитой сентенции: "надумаю, следовательно, выживу".

Но поначалу мир рыцарей должен был вымереть, чтобы мы могли это внедрить в жизнь. Должна была родиться эпоха романтизма с ее "чувствую, следовательно, существую", гораздо более нам соответствующим. В данной сентенции мы сразу же почувствовали себя лучше. Наконец-то появился "язык народа", обещающий "мир хижинам, войну дворцам". И в наших хижинах-халупках тут же чутко подставили уши. Талантливые молодые люди тут же начали выражать чувства на языке своих бедных родичей, наполненном переживаний и фантазий. В идиоме, которая неожиданно предлагала старую дифференциацию, историческое богатство и современные ценности. Эти литераторы собирали свою собственную публику. И она их не только любила и понимала, но, со временем, могла их даже содержать.

Тыл был первым писателем, которому удалось получить гонорар за свои чешские творения. Понятное дело, слишком много подскакивать он не мог, так что под конец его тоже заклевали. Со своей труппой он ездил по Чехии с пустым желудком и сухим горлом. Но он как-то управился. Это был весьма актуальный писарчук, адаптатор различных чужих тем, автор исторических супер-продукций, стихоплет, творящий народные пьесы с песнями и танцами. "Волынщика" он, якобы, написал в мгновение ока. Текст рассчитан на два часа театральной постановки, и ни запятой или точки больше.

В Сословном Театре Праги (Stavovské Divadlo) мы, чехи, как наибеднейшее сословие страны, могли играть только днем. К вечеру на колясках съезжалось изысканное общество. Дамы и господа привыкли к выступлениям на немецком и итальянском языках. Перед их прибытием зал необходимо было хорошенько проветрить, поэтому наш "Волынщик" чрезвычайно дисциплинированный — никакие вам не "Последние дни человечества" Карла Крауза, никакой не "Валленштейн" Шиллера.

И это вовсе не театральный фарс, хотя пан Тыл (он спокойно мог бы избрать подобного рода транскрипцию, если бы не был ревностным патриотом) не боялся никаких эффектов, если только те были действенными. "Но "страконицкий волынщик" — это "báchorka" (рассказ, байка, история — чех.), причем, народная. А báchorka — это нечто среднее между сагой, сказкой и былиной. Я бы назвал это эпосом о Народе.

То есть, именно такой создающей совершенно новые смыслы байкой, из которой рождается коллективное "Я". Чешская идентичность. Потому-то автор весьма удачно выбрал волшебный инструмент. Мы, чехи, по правде, волынки (которая у нас называется dudy) не создали, зато играли на ней весьма даже воодушевленно. В особенности, здесь, в южной части страны. Вроде как, даже потомки Пржемышла обожали этот инструмент, ну а Иоанн Люксембургский — старый авантюрист — любил его больше всех. Только лишь нажим мажорных тональностей с Запада, то есть — из Германии, поменял данную ситуацию. Духовые и смычковые инструменты обретали преимущество. Но между Страконицами и Домажлицами волынка еще сопротивлялась. Долго еще удерживался этот островок старой тональности, и это вызвало, что музыкальная культура здесь хоть немного сравнима с югом Моравии.

Но волынка не потеряла привлекательности, так что здесь же родилась деревенская музыка: кларнет Es, волынка и скрипка. Под их аккомпанемент люди пели и танцевали, все те песни, которые чешское ухо сразу же узнает. В них имеется и дух, и душа.

И не случайно, что Шванда родом именно отсюда. Тыл избрал замечательно. Ведь как раз отсюда были родом знаменитые волынщики — целый список, начинающийся еще в XVI веке. И на этом инструменте играли не только мужчины, потому что имелись и волынщицы. Зато в этом списке нет одного имени: Шванды. Это как раз придумка Тыла. И как раз Тыл стал причиной того, что после пражской премьеры пьесы все большее число пражских волынщиков выбирает Страконицы в качестве места собственного происхождения. Если вы их когда-нибудь встретите, и если вас заинтересует их игра, представьте долгий шнурок их предшественников, которые в местечках и деревнях типа Доудлебов или Противина столетиями представляли свою музыку. Например, полковой волынщик в Писке, который играл своим собратьям по оружию во время боев или же, как многие его собратья по профессии, дующих в волынку во время драк в пивных. Об этом у нас имеется по-настоящему гениальная песня:

В Чехии с кондачка ничего не делается. По крайней мере, вещи серьезные. Потому что серьезные вещи никак не важны, так что мы предпочитаем отделаться от них шуткой. Но, внимание, где смех — там и чертов грех[35]. Так что черт у нас вечно под рукой. Понятное дело, это наш, чешский черт. Черт домашний — не Люцифер, а всего лишь Люциферчик. ЧЧ как Чешский Чертик, который зла себе и не желает. Точно так же, как ЧЧ, Чешский Человек — абсолютного добра не признает. Люциферчик, понятное дело, не забыл, что его сюда прислал Люцифер, но представляет его с не очень-то сильной увлеченностью. Он предпочитает разглядываться, а где бы тут осесть. То ли быть кузнецом, то ли лошадями торговать. А иногда даже женится. Иногда добровольно, иногда — принудительно. Поскольку, если сам не желает, тут же появляется какая-то Каська, которая даже дьявола вынудит — в силу лозунга: "Уж лучше с чертом знаться, чем старой девой оставаться".

Чешский Черт в вопросах договоров с дьяволом тоже партачит. И Чешскому Человеку удается их этого выкрутиться. Если бы Фауст был каким-нибудь паном Щтястным из Кутной Горы, то Мефистофеля он обвел бы вокруг пальца на раз-два. "Фаустовский человек" — это переполненная спесью немецкая конструкция самого себя — так что это никак не наша тема. В наших народных пьесах или в театрах марионеток нет и Маргариты — зато имеется комичный Кашпарек (от имени Каспар), который ужасно злорадно все комментирует. И даже в величайшей фаустиаде, какую в восьмидесятых годах прошлого века написал Вацлав Гавел[36], зло не такое уже и пугающее. Фауста тут зовут Фоусткой, Мефистофеля — Фистулой, и оба в сумме делают то же самое.

Потому едем в Непомук и возвращаемся к истории, когда черт был у нас еще крутым соперником.

Ибо когда-то наши обитатели преисподней были полны сил и веры. Один такой вот искуситель неподалеку от Непомука донимал святого Адальберта. Тот тогда возвращался — хотя и неохотно — на епископский престол в Праге, который перед тем мы сделали для него невыносимым. Он нам никак не нравился, поскольку не был из племени Вацлавов. А вдобавок повсюду нас оговаривал! Будучи из рода Славниковичей, он был не только богачом, так еще и по миру поездил. Сегодня мы бы сказали: был он человеком независимым. Обучался Адальберт за границей и этим ужасно хвастался. То он говорил по-гречески, то по-латыни… А вот по-чешски? То, чем он владел, был некий славниковицко-чешско-хорватский диалект. Мы его, правда, понимали, поскольку разницы там было не больше, чем между хорватами и сербами, но все это лишь увеличивало презрение к попу. Его же это только подкрепляло.

И кто знает, говорили бы мы сегодня по-чешски, если бы Войцех тогда у нас принялся. Ну да, Войцех, потому что именно так мы у себя Адальбертика звали, и до нынешнего времени так называем. То есть, человек, который тешит воинов — это радость для армии. Но радости он использовал мало, так как армией считал небесные войска. У Оттонов, Пястов и Арпадов[37] Адальбертик чувствовал себя лучше, чем в пржемышлидском крае Вацлавов. Так что стал он самым первым нашим европейцем. Магдебург, Аахен, Париж, Рим, Гнезно, Остржихом — ни о каким из наших Вацлавоов нет ни малейшего упоминания, чтобы они ездили тогда в подобные города. В том числе и Войцех — как перед тем Вацлав, замордованный князь — прививал чехам желание мира. Он желал ввести их в Европу вместе с поляками и венграми! Но наверняка был к ним слишком суровым. Очень многие чешские помещики и владыки зарабатывали на жизнь торговлей людьми, продавая невольников словно скотину.

Мы были, якобы, закоренелыми грешниками — как утверждают старинные хронисты. Близкородственные браки, анархия, многоженство, похоть или пьянство — все это было у нас в повестке дня. Христианские праздники мы отмечали только лишь "вроде как", а жить продолжали по старому обычаю. Мы публично обжирались, а священники вовсе и не скрывали того, что у них имеются жены… Только я не стану глубже вникать в смысл данных слов, которые наверняка обязаны подчеркивать контраст между Добром и Злом; правда, здесь следует признать, что мы тогда интересовались наслаждениями жизни, и эти наши страсти облегчали писателям их задание.

И первое христианское тысячелетие породило ключевой культурный и политические вопрос: где заканчивается европейский Запад? Император и римский папа, пара наиболее могущественных Wessi (житель Западной Германии, фэргешник — нем.) тогдашнего времени, считали, будто бы чехи, поляки и венгры вроде как могли бы принадлежать к нему. Мы и сами, вообще-то, желали этого — но при соблюдении определенных условий. Ведь та щепотка разврата или торговлишки людьми — ну кому они могут повредить? Так что пускай эти святоши так не говорят! Ведь сами занимаются тем же самым, только втихую. А кто у нас знал, что Войцех, когда первый раз от нас ушел, на "ты" с императором? И что римский папа им восхищается? Просто напросто, нам осточертели проповеди, которыми он нас все время угощал. Сам он, похоже, был ужасно упрямым, ведь наверняка же можно было найти какой-то способ этот скандал как-то затушевать. Разве не советовал ему римский папа: "Сын мой, раз тебя не слушают, позволь им умереть в глупости, а оставайся здесь, с нами, ибо мы ведем достойную спасения жизнь!". Так нет же. Ему приспичило еще раз отправиться в Чехию.

Ехал он к нам через Шумаву, неподалеку от Непомука, который, благодаря этому должен благодарить его за первое упоминание в истории. Здесь, под Зеленой Горой, этой скалистой шапочкой среди лесов, мог он в последний раз спокойно выспаться. Земли эти принадлежали тогда Славниковицам. Но напротив, на другом берегу речки высиживал Чешский Черт, имея за собой страну, в которой было полно Чешских Чехов. И черт иронически смеялся: "И эт' куда же ты, Войтусь-Адальбертик? Разворачивайся и бери ноги в руки! Здесь правлю я, а не твое кропило!".

Святой, вроде как, сделал глубокий вдох, поскольку предчувствовал, что его ожидает. Что это будет его самый тяжелый шаг. Огромные валуны в речке тоже почувствовали эту тяжесть. Но — словно были из воска — лишь набожно поддались ногам епископа. Сегодня там стоит часовня, в которой хранится неподдельный след того исторического шага. "Святой Войцех, направляй нас!" — гласит надпись над входом.

Только чехов в Праге это ну никак не тронуло, и они быстро выбросили его из головы. И в то самое время, как он среди своих поляков, венгров и валахов буквально чудеса творил, они осадили замок Славниковицев и всех вырезали. Даже камня на камне не осталось. И как раз в день святого Вацлава. Двадцать восьмого сентября, когда дозревают сливы, когда осы роились над падалками, а солнце жарило будто летом.

Послание было совершенно четким: мы тебе никакое не молитвенное собрание, мы — собрание Вацлавов — а мир пускай думает об этом, что только желает!

Созревание слив тогда было для нас более важным, чем зрелость духа и зрелость поступков. Тем временем, второй пражский епископ — прежде, чем его встретила мученическая смерть от рук пруссов — добился того, чтобы Гнезно и Остржихом стали архиепископствами, а тамошние повелители уселись в сиянии и славе королевских тронов. Зато мы с невозмутимой гордостью ждали королевского трона целых сто пятьдесят лет, а уж архиепископского — все триста с лишком! Только и так Войцех пощадил нам несколько гораздо худших вещей. Вы только представьте, если бы местом своей мученической смерти он выбрал нашу страну! Мученическая смерть была его мечтой, и что бы было, если бы эту его мечту исполнили?

Зато мы получили время для своих типичных размышлений: о Вацлавах, о Славниковицах и вообще обо всем. В том числе — и о сливах, поскольку, учитывая столько проведенных на воле осенних месяцев, в этом не было ничего странного. В каком-то из весьма солнечных сентябрей мы на юге должны были изобрести бухты (buchta) — дрожжевые пончики с начинкой. Чтобы посвятить их святому Вацлаву, возможно, как раз здесь, в Непомуке. Наверняка, в то время, когда память о двух великих убийствах — вацлавском и славниковицком — наконец-то стерлась, и этот чудовищный день 28 сентября сделался праздником чешского единства… Так что снова мы обжирались и напивались без меры, но на этот раз — уже ради высшей цели и за всеобщее дело.

Но и здесь было немного чужого вдохновения. Адальберта приезжали почитать к нам еще и баварцы — монахи, господа и крестьяне. И у одного из них, наверняка, имел с собой нечто wuchtig. Нечто такое, что можно съесть, что имеется под рукой, нечто такое, что следовало вылепить с применением силы (Wucht), а потом забросить на противень. Eine Wuchtel или же buchta — пончик, дрожжевая булочка! Если не ошибаюсь, то именно форма и тщательность изготовления данного блюда нас так увлекали. Через желудок можно попасть не только в сердце, но так же и достичь веры. И уж наверняка фиксируется она там намного лучше, чем посредством постов, наказаний и анафем.

Так что вокруг первого "Wuchtelmanna", пана "Вухты-Бухты", собралось множество чехов. Да, да — чехов, потому что вместе с упадком Славниковицов наша идентичность сделала огромный шаг вперед. Здешние очешенные подданные, словно сорока на блестяшку глядели на крупные "вухты" и наслаждались их запахом. И вдобавок — небывалое дело! — якобы расхваливали креативное трудолюбие немцев! Пока, в конце концов, некто — может это вообще был первый их наших рационализаторов, первый из ремонтников нашего земного шара — стукнул себя по лбу и сказал: "Замечательно, пан Бухта, превосходно, но чего-то этому не хватает…". И, говоря это, взял в руку одну из освященных сливок, сунул ее вовнутрь тестяного шара и прибавил: "А вот это как раз есть бухта, которую я только что придумал. И делайте так в память обо мне!".

И одними только сливами дело не обошлось. Очень скоро появились пончики с творогом и с маком, но вот со сливами — а еще лучше, с повидлом, die Powidlbuchteln — были самыми лучшими. Ну и, естественно, наиболее чешскими.

Могу поспорить, что и молодой Велфин — впоследствии, Ян Непомуцен — отправился отсюда в Прагу с узелком "бухт" на плече. Его чешская мама (папаша был немцем, монахом-цистецианцем, которые построили здесь монастырь и жили среди нас) наверняка не позволила, чтобы сыночек отправился в мир широкий без патриотического провианта. Широкий же мир привлекал его гораздо сильнее всех этих "бухт", так что юный студент, устроившись в Карловом Университете, желал получить образование где-то еще дальше. Слишком бедным он быть не мог, отец наверняка был сельским старостой, но у сынка наверняка должны были иметься спонсоры. Другими словами, талант, который был замечен. Был он, вроде как, красивым, худощавым юношей. Может быть когда-нибудь, в недалеком будущем, можно будет реконструировать его внешность на основании компьютерного анализа черепа из могилы на Градчанах. Компьютер такое умеет, несмотря на все переломанные кости и следы пыток.

Ioannis, Velfini filius et transmontanus — Иоанн, сын Вельфина, из страны за горами (Альпами) — так записали его в Падуе, где он радовался жизни в тамошней alma mater. И его действительно должны были любить, похоже, как человека щедрого, потому что жадину и недоумка на должность ректора не избрали бы. Да и он сам, наверняка, любил ту страну. Из Италии он вернулся только лишь через пять лет, познав пять языков, переполненный различными планами. И на минуточку он сделался генеральным викарием, а потом исповедником самой королевы. Эта роль и привела его к конфликту с королем, который ссорился с римским папой и его людьми в Праге. В этом споре Иоанн потерял свою жизнь, ритуально подвергнутый пыткам вместо своего повелителя, архиепископа.

Только поначалу все это на великую карьеру святого никак не походило. Не похоже было, что данная смерть стала началом громадного, столетнего спора с другим пражанином, с которым, возможно, они обменивались поклонами в интимной путанице пражских улочек. Наверняка они знали друг друга по виду, и Гус, скорее всего, испытывал уважение первым — поскольку сам он был моложе, и его интересовали люди, динамично карабкающиеся наверх. Только у Гуса мы не найдем ни единого упоминания про Яна. Хотя даже в те, по-настоящему жестокие времена драматичный конец генерального викария, собственноручно ускоренный самим королем, не был несущественным событием. Только Гус, наверняка, посчитал его мелочью, маленьким пражским скандальчиком, лишенным серьезного религиозного значения. В конце концов, речь ведь шла не о божественной тайне, а о самой обычной, людской — тайне исповеди. Просто моралист прикрывал короля, хотя подлость того вызывала возмущение во всем мире — в особенности же, когда даже в Священной Римской Империи он осточертел всем, после чего его лишили императорского трона.

Его, единственного Вацлава на императорском троне, осмелились с этого трона убрать и отослать нам назад, словно ничего не стоящий товар! Как Гус мог предполагать, что за свой костер в Констанце он должен будет благодарить пассивность короля? Точно так же, как Непомуцен колесо, на котором его ломали — королевской порывистости?

В эпоху еще активных чертей, и у нас эти рогатые создания действовали классическим образом, как "Часть силы той, что без числа / Творит добро, всему желая зла" (пер. Б. Пастернак). В конце концов, это они привели к тому, что у нас есть пара святых мирового формата. Одного, умершего за отвагу молчания, и второго — за то, что не боялся говорить. Агитаторы реформации и контрреформаторские полемисты давних времен, точно так же, как националисты и национал-социалисты недавних времен с радостью противопоставляли этих двоих. А оказалось, что оба бессмертны. Первый потому, что Правда — это нечто такое, к чему иногда необходимо набожно стремиться; а второй потому, что, окончательно, Правду необходимо защищать, хотя бы ради самого себя. Потому что коллективизированная правда — это кровожадная и предательская бестия.

Пример этому мы сразу же находим в Непомуке. К этому времени оба Яна были уже мертвы, а третий знаменитый Ян с юга Чехии — Ян Жижка, жесткий исполнитель Правды гуситов — напал на здешний монастырь цистерцианцев и для сотни местных монахов устроил грандиозное аутодафе.

Пройдитесь мимо часовенки святого Войцеха, а потом, через лесок, к пруду и дальше, через мост, к деревушке под названием Клаштер (Klášter = монастырь). Окружающая местность — словно с картинки, но в деревне, кроме названия, от монастыря осталась лишь крутая стена и фрагмент галереи. Там же имеется и маленькая деревенская площадь с памятной таблицей, посвященной Гусу, но вот о монахах ни слова. Лавка и церквушка построены на останках предшественника. Это где-то здесь живьем горели монахи и глядели в небо. Чешских Небешан тогда еще не существовало. Или, возможно, как раз тогда они и формировались. Быть может, как раз эти монахи загипнотизировали их своими взглядами и поместили рядом с Зеленой Горой.

Сегодня, спустя шесть сотен лет, наверняка там должен быть для них накрыт небесный стол с горами пончиков и кнедликов. Ну и, ясный перец, с пивом! Теперь, когда шансы Гуса на римское coelum Dei (небо господне — лат.) возросли, в нашем небе мы тоже гораздо лучше уже понимаем. Различные вещи выглядят иначе, показывая себя в более полезном свете. Про Яна Непомуцена из этого городка внизу тоже слышны слова признания. Хороший мужик! Что вы говорите? Ключица сломана в двух местах? И еще челюсть? Раны и ушибы? Ну нет, вот этого он ну никак не заслужил…

Столько сочувственных слов, что наверняка те трогают даже римских, заслуженных святых.

От римского coelum ничего не скроется. Непомуцен встает и говорит: "Я иду к своим чехам". И действительно, тут же узнает формы холма, на котором игрался мальчишкой, стучит в дверь первой из небешанских халуп и встает на ее пороге. Гус, понятное дело, удивлен, но улыбается и говорит, как будто ничего такого: "Да благословит Господь Бог, Гонза, рад тебя видеть, парень! Мне чертовски жаль относительно твоей невезухи. Если еще заскочишь, то вечерком мы бы чего-нибудь достойного выпили бы, а утром… чего-нибудь для тебя я бы и вымолил…".

"Янек, — отвечает на это Непомуцен, — тогда в Праге я был не последним человеком. Еще бы чуть-чуть, и на соборе я бы сидел в качестве судьи. Но если бы мне тогда сообщили, что ты в Констанце, я бы летел к тебе стрелой, даже глоточка бы не выпил, и только сразу бы тебе сказал: "Янек, руки в ноги и тикай, потому что земля под тобой начинает гореть, и времени у тебя все меньше. Здесь у нас собор, а не дискуссионный кружок в этом твоем пражском универе…".

Ах, этот Непомук! Ожил только лишь благодаря славе Яна. Но сегодня замок над городишкой походит на открытую рану. Германский Вермахт устроил в нем казармы. Затем его приняла во владение Чехословакия и в пятидесятых годах устроила там лагерь для солдат, не соответствующих коммунистической армии. То были так называемые "черные бароны", служившие в штрафных подразделениях. Но сегодня замок, это, скорее, memento нашего безразличия, чем их страданий. Это весьма печальное и труднодоступное место, хотя, надеюсь, что это не замок в фазе развала. Хотя в качестве развалин, он тоже имел бы свое значение и наверняка творил бы замечательную декорацию к истории Йозефа Линды — еще одного мученика молчания данного региона.

Мало кому известны его неприятности, так что попытаюсь их описать. Даже если он и не попал на настоящее небо, ему следовало бы предоставить хотя бы то, что над Непомуком, где, благодаря нему царит княжна Либуша. По причине своей любви к родине, он страдал больше других. Он желал исторического величия чехов, потому что считал, будто бы таким образом увеличит свое собственное. Потому и отрекся от своего личного в пользу всеобщего. Вокруг него повсюду царили зависть и мелочность, только он не считал их нашими извечными чертами. Потому мечтал о славе предков и разыскивал их источники. Линда предчувствовал, будто те прячутся в старинных хрониках и сказках, в легендах и песнях. Не хотел он оставить Непомук всем Янам, которые делали из него место молчания или лабораторию пыток.

Правда, в качестве прогноза для Яна Непомуцена это сработало, но у Линды не было намерений воспевать утопленника. Ему хотелось рыцарей, героев, бардов и пророков.

А ведь при всем при том Непомук, благодаря собственному названию, если бы его "высосать" из чешского языка, мог бы предоставить легендарный материал. В этом загадочном составном выражении прячутся болотные испарения. Трясина, над которой лежит туман. Ибо nep — это neb, и отсюда же наше nebe (небо) — от nab — Нааб, приток Дуная (отсюда же и Нева с нивами). Но ведь туман, мгла (Nebel) над болотами, где летом жужжат комары с мухами, это мало чешское и уж совсем не поэтическое слово. Хотя, даже сегодня достаточно пройтись по округе городка, чтобы понять, почему наши предки так ее назвали.

Только то не были пра-чехи, которых разыскивал Линда. Чешская Слава добралась сюда в VI веке после Христа, а уже тогда боры и горы, луга и воды имели свою маркировку.

Линда же разыскивал Перуна, Триглава или Радогоща, вот и не заметил Нептуна в болотах за Непомуком. Зато он наверняка любил эту округу, а из здешней Зеленой Горы мог сделать библейскую, с которой звучала знаменитая проповедь о нашем Прошлом.

Особенно осенью здешний регион обладает особенным очарованием. Солнце сияет здесь во славу всего чешского… Здесь нет никакого "септембершайн", а только лишь сентябрьская акустика улетающих на юг птиц. Они кружат над Миротицами — местом рождения Линды, а еще над Непомуком и зеленогорским замком. С перспективы птиц — все это один-единственный край. Сентябрь величественен. Таким его должен был видеть и маленький Йозеф, когда с ранцем за спиной, с мелом и губкой на веревочке спешил в школу — чтобы ухватить ласточек чешских букв, так как он был горд языком, который этих ласточек подкармливает.

Своих Č, Ř, Š или Á мы ни за что на свете не поменяли бы на Ö или ß, которыми тогда хотели мучить наших учеников, ибо, якобы за теми иероглифами скрывалась некая более широкая Европа.

Какая чушь! Более широкая вовсе не означает более глубокой и уж наверняка не более чистая. Линда и ему подобные искали чистую форму языка, которым они желали писать великие творения. Они читали по-старочешски и копались в архивах. Начали собирать песни, понятное дело — народные. "Fong on, lida cú zamln", — вот как бы это звучало на диалекте локтен. И читали Гердера, который, несмотря на то, что фриц и протестант, назвал язык душой народа и хвалил славян за их душу. Вот же исключительный тип! И мы должны доказать, что он не ошибался!

Над Зеленой Горой восходило солнце пророков и певцов. В его золотом сиянии можно было молиться и читать проповеди. Оно же освещало такие деяния, которые до сих пор терялись во мраке. Линда видел героев и богов, впитывал их легенды. Там не хватало лишь чешского скомороха, который распространял бы их дальше. Рассказчика недосказанных историй, человека былин, в которых "было" меняется на "будет". Превращается в яблоко познания, от которого можно чего-то откусить!

Линда пил его соки.

Учиться он отправился в Прагу. В городе было полно парней из провинции, которые чувствовали свой шанс. Они родились уже после падения Бастилии и почитали La Nation как французскую девицу во фригийской шапке. Та обещала свободу и улыбалась, в том числе, и чехам. В чем-то она походила на Денницу, богиню дневного света. Чтить ее было совсем не трудно, равно как нетрудно было почувствовать то, что человек находится среди близких. Такое родство по выбору было не только названием пользующейся успехом книжки[38], но и причиной знакомства наших молодых людей. А связи те были опасны, раз уж мы должны оставаться при бестселлерах тех времен[39].

Молодые люди сняли совместную студенческую комнату и писали там стихи. Образчиком были народные песни, но у Линды в них пробивался драматизм, не сдерживаемый по причине склонности к китчу. Вацлав Ганка хотел быть священником и посвятил себя теологии; Йозеф Линда же размышлял о чешских язычниках. В конце концов, оба закончили философию и право, дающее возможность зарабатывать на жизнь. Только вот Ганка понимал мудрость несколько софистически. Рос он в небольшом хозяйстве с корчмой, где велись чешские разговоры (было это неподалеку от Садовой, где впоследствии Австрия хорошенько получит в торец), и вел он себя словно Мефистофель. Линда же философствовал как литератор, так что более всего его интересовал Фауст.

Книга Гёте только что появилась и увлекало поколение наших героев. Достаточно подумать о мастерской Фауста из первого акта и о том, как Мефистофель из диванчика создает людское существо. У открытия Вышеградской песни[40] похожие коннотации. Линда подкладывал толстенный том под свой диван, чтобы тот не шатался, и, якобы, именно в нем нашел ценный пергамент. Сегодня уже невозможно установить, кто был автором замысла "сотворения" этой литературной жемчужины. Но Линда с Ганкой — это Кастор и Поллукс истории, которая все это объясняет.

Ганка — это "часть силы той, что без числа / Творит добро, всему желая зла".

Так это звучит в знаменитой сцене шедевра Гёте. Хотя Ганка, как "незавершенный" священник, рассуждал как иезуит, так что во внимание принимал в первую очередь добро — а хорошим было все, что подтверждало добро. Но диалектика, скрывавшаяся за той цитатой из Гёте — была хитом тех времен. Профессор Гегель утверждал, что прогресс зависит от способности к отрицанию — мы обязаны отречься от того, что поначалу хотели, чтобы получить (в третьем раунде) то, что обладает собственной, незапланированной логикой.

Европа становилась сценой драм, в которых было множество отрицаний. Из идеи свободы вырос проект империи, а из французской девчонки во фригийской шапке — корсиканец в треугольной шляпе. Неподалеку от Брно он добил Священную Римскую Империю, в которой родились Линда и Ганка, и теперь готовился к последующим завоеваниям. Его боялись все народы к востоку от Рейна — в особенности, Германия, которая в новых условиях теряла свои позиции. А чехи попросту сделались одинокими. В новой Австрийской Империи, образовавшейся после битвы под Славковом (Аустерлицем), они уже не играли какой-либо роли.

Наши два молодых человека морщили лбы и размышляли, что же им делать. Они желали добра чехам и нашли его в чешском языке. Среди студентов пастора Добровольского — творца современной богемистики — Ганка и Линда были из наиболее способных. Язык означал для них дух (и наверняка они читали Гердера, утверждавшего нечто подобное о немецком языке), таким образом, усиление чешского языка означало для них обретение большей силы.

И в подобных мыслях они были не одиноки. В Праге появился Генрих фон Клейст, вчерашний просветитель и свежеиспеченный националист, чтобы показать, как хороший немецкий язык может помочь в выходе из кризиса. К этому времени он уже написал знаменитую драму Die Hermannsschlacht (Битва Германна), в которой прославлял вождя херусков Херманна (Арминия) как немца, победившего римлян. Правда, тысячу восемьсот лет назад, но это, тем более, было современным. Ибо нынешний Рим называется Парижем, и с ним необходимо точно так же расправиться.

Были ли Ганка и Линда на том авторском вечере? Сложно себе представить, чтобы в маленькой, как в те времена, Праге такое событие обошло их внимание. Наверняка они поняли послание Клейста: прошлое обязывает, а кто умеет писать, тот может его оживить. К тому же Клейст обрел успех в качестве пророка: Париж пал, а немцы с гордостью подняли головы.

Так что теперь стоило бы отрицать их — тоже, в первую очередь, посредством истории. Потребность на нее все время росло, ну а там, где ее не хватало, ее можно было и создать. Потому что, когда не действует воскрешение, логично применить инсеминацию. Так что нет ничего удивительного в том, что чехи дождались своего Германна, который вместо римлян побеждает татар, а так же легенды, рассказывающей про эту замечательную победу.

То есть, дата первой из наших жемчужин обладает своей политической, исторической и культурной логикой. И даже чуть ли не диалектикой: триаду возрастания и усиления сообщения. Начиная с Вышеградской песни, через краловедворскую рукопись, и вплоть зеленогорский пергамент укреплялся фундамент столь необходимой чешскости в стиле, который, более, радовал, чем изумлял. Потому никто не стал возмущаться даже Песнью короля Вацлава, которая вскоре появилась как бы вне программы. Наконец-то сделалось ясно, что наш повелитель написал ее по-чешски, а кто-то приказал ее перевести. Потому что потом, когда в храме собственной молодости Вацлав Ганка открыл Бенеша гержманов, Лубора из Лудиша, Честмира и Збыхоня, искушение синтеза было гораздо сильнее обязанности анализа.

Таким образом, точно так же как в Иерусалимском храме (о чем нам рассказывает Вторая Книга Царств) верховный жрец Хилкия обнаружил древний свиток, содержащий Deuteronomion (то есть Книгу Второзакония), так и в башне церкви Святого Иоанна почти-священник Ганка обнаружил фундамент чешских желаний. В сентябре 1817 года — когда от "хилкиады" 622 года до нашей эры прошло столько лет — наконец-то могла наступить "ганкиада" в качестве чешского празднества. Хилкия очищал Храм Иеговы от влияний чуждых литургий, поскольку в осажденном Иерусалиме вера в единого бога как-то сходила на нет. Но в тексте Моисея было совершенно точно записано, каким образом ее обрести: противопоставляя себя идолопоклонникам и язычникам либо же насмехаясь над ними.

Современные исследователи Библии согласно считают, что в момент обнаружения этого документа, чернила на нем еще не совсем высохли. Хилкия и Ганка — что за своеобразная аллитерация! И какой шанс для Двора Кралёве, который наверняка вдохновил своего бывшего министранта (прислужника священника). Этот городок, живописно расположенный у подножия Карконошей, походил на миниатюрный Иерусалим. Под конец тридцатилетней войны с помощью Богоматери он уберегся от нападения шведов и теперь желал быть святилищем культа Девы Марии. Только тот слабел вместе с закатом барокко. И вот на тебе, какое случилось здесь светское чудо!

Успех был совершенно неожиданным. По причине старинных свитков чехи просто с ума сошли. Спрос на героев был намного большим, чем сомнения относительно их неожиданного появления в таком количестве. Наши то ли искатели, то ли создатели и сами были изумлены. Признание Ганки переходило всяческие границы. Будучи открывателем, он, собственно говоря, обладал копирайтом на рукопись, в то время как Линда — превышающий его по уровню автор — терял авторитет. Все его семнадцать стихотворений вышеградских песен по сравнению с этой находкой выглядели словно сноски в тексте.

И было самое время чего-нибудь найти в прекрасных местах его детства. Что-нибудь более драматичное и чисто чешское. И наверняка еще раньше у него родилась идея оживить княжну Либушу, легендарную владычицу Чехии. Линда обдумывал свой первый роман Záře nad pohanstvem (Зарево над язычеством), где наша княжна наконец-то должна была говорить по-чешски, поскольку длительные пророчества она провозглашала только лишь на родном языке немца Гердера, который посвятил ей стихотворение.

Из мрака деяний она восстала, чтобы председательствовать на Либушином Суде (Libušin soud), происходящем на пражском Акрополе, но, благодаря месту обнаружения текста, одновременно и неподалеку от Миротиц Йозефа Линды. Мудрая дочь мудрого князя Крока[41], сидя на зеленой поляне, спрашивала у вод Влтавы, почему та такая мутная. Наверняка она печалится по причине жадности Храдоша, который домогается, чтобы благородный Штьяглав (Št'áhlav) (община Штьяглавы располагается неподалеку) отрекся от чешского права и, в соответствии с чужестранным, отдал ему все наследство — поскольку у нас все братья получали поровну, а в соответствии с иностранным, все наследовал первородный сын. Такой вот афронт на глазах владычицы! Все собравшиеся на суд поначалу пораженно молчат, но потом встает благородный Ратибор из карконошских гор и говорит так:

Прощай, Непомук! Мы двигаемся дальше! Нас ждет Прага. Если кто туда спешит, должен ехать через Пильзно. Если же у кого время имеется, и если он желает смаковать дорогу, такой едет через Блатну, Рожмитал и Пржибрам.

Но в Непомуке вы можете заправиться и на прощание провести осмотр роты почетного караула гномов. Здесь, похоже, из последнее гипсовое подразделение перед Прагой. Самая настоящая почетная гвардия: когда недавно я там ехал, то даже услышал команду сержанта: "Нале-во рав-няйсь!". И, могу поклясться, выглядело это так, словно бы они и вправду глядели вслед за мной, поворачивали головы по мере того, как я проезжал мимо них. С вами они сделают то же самое, но опасаться не надо. Это никакие не злобные создания, странные кобольды из мрачных глубин земли. Никакое не тайное войско, защищающее Чехию. Никакие вам не прото-чешские мини-духи, никакие не мини-Забои или мини-Лумиры, никакая не сказочная армия, сотворенная Йозефом Линдой в качестве нашего собственного резерва на случай кризиса, а только лишь — о прибывший с запада чехоразведчик — твои побратимы, немые поселенцы германских садов. Без слова они готовы выслушать все твои указания. Если ты им прикажешь, они даже продемонстрируют тебе парадный шаг, но вообще-то у них мирные сердца добряков. Они всего лишь улыбаются, курят трубки или же играют на скрипке, контрабасе либо на губной гармошке. И, о чудо, ни одного нет с волынкой, даже в Страконицах. Все это добродушные, милые ребятки, в особенности, если посвятить им минутку своего внимания.

Какой-то из наших мастеров, занимающийся "халтурками", вечно ремонтирующий мир, обнаружил где-то дыру, а чтобы сказать модно — рыночный дефицит. Вот он ее тут же и заткнул. В Германии, вроде как, дыра имела космические масштабы, страна буквально жаждала наших гномиков. "Хмм… задумался наш Ферда — Мастер На Все Руки. — Немцам нужно помочь!". Так он и сделал, вдохнув жизнь в эту армию.

Тут следует признать, что я очень долго думал над тем, а на самом ли деле наш сосед-немец ценит подобное великодушие. Не окажется ли все это неудачной инвестицией. В ходе моих путешествий туда и назад я ни разу не заметил хотя бы одного купца или счастливого покупателя гномика. Это меня заинтересовало и, не успел я оглянуться, как ко мне привязался один маленький человечек… Целых два дня он болтался у нас, лежал на боку и пускал дым из трубки, подпирая голову рукой. И больше ничего, только лишь молчал. Но вдруг, ни с того, ни с сего заговорил — да и то по-вьетнамски. Этого языка я не знаю, так что могу лишь догадаться, что такого он сказал. Наверняка признавался, как его в Польше отливали, разрисовывали в Чехии, а потом доверили финансовому гению наших вьетнамцев. Вот только, чего он собирался делать в Германии — я так и не понял. Но он радовался, что весьма скоро туда попадет. Он сам со своими братьями.

И вот теперь мы по-настоящему едем. По шоссе. Здесь уже нет гномиков — высмеиваемых свидетелей нашей воли соперничества с вызовами мирового рынка. Имеются МакДональды или же Икеи — на бигбордах.

Через сорок минут мы уже на Белой Горе, и вполне возможно, что вы вообще этого не заметили. А жаль. Слева от вас находится по-настоящему замечательная архитектура: тюрьма в Ружине с высокой башней, расположенная на не крутом склоне. Здесь до недавнего времени готовили наших государственных мужей. Это нечто вроде нашей гордости, политической академии, хотя, надеюсь, бывшей. Во всяком случае, в прошлом столетии мы доказали, что дорога наших президентов в Град ведет либо через тюрьму, либо через эмиграцию. Только лишь в новом тысячелетии похоже на то, что Град в состоянии вынести и менее драматические биографии. Очень скоро вы и сами тот самый Град увидите — он появится внизу, справа, вы же будете съезжать к нему не столь величественно, как в свое время граф фон Тилли с Рене Декартом, это уже после того, как они нас позорно побили под Белой Горой. Прошу вас, будьте к нам более милостивыми, чем они. Завоевывайте нас с умеренностью! Где-то для вас уже готовят ужин и постель. А может — даже настраивают скрипку.

А вот та церковь слева, разве она не великолепна? Мне она всегда нравилась, равно как и фамилия ее основателя: Луна. С точностью лунатика он разместил это строение точнехонько на поле боя, как будто бы не был точно уверен, что битва была победной. Чтобы католический храм нельзя было не заметить на тогда еще голой возвышенности. Сегодня храм практически теряется среди окружающих домов. Только купола высятся над ними и практически напоминают силуэт православной церкви. За окружающей храм стеной с четырьмя угловыми часовнями прячется тихий, живописный сад, все еще хранимый от наружного шума.

Но даже триумфальные фрески в честь армии и Девы Марии, чудесное вмешательство которой, якобы, привело к победе, не объясняют страстей, которые века назад сопровождали нашему сражению за это место. Из этой битвы, похоже, все ушли побежденными.

На все времена это должно было стать местом паломничеств. Но не было. Матерь Божья не победила здесь чешских сердец, хотя почти две сотни дет в храм тянулись процессии. В годовщины битвы из собора Святого Вита на Градчанах, из нашего Капитолия, выступали благодарственные паломничества, только лишь Просвещение их приостановило. В Младей Болеслави, на Сватым Копечку возле Оломуньца или, к примеру, в Пржибрами[45], Дева Мария одерживала более крупные успехи, царила в небесах, давила ножкой гадкую змею, но при том не складывалось впечатления, будто бы топчет одновременно и нас. Здесь, в Праге, она была лишь очаровательно красива, как будто бы желала сказать: "Простите, чехи, я побеждала в лучшем стиле!".

А за всем этим священным ареалом начинается плоская равнина, наверняка самое подходящее местечко для драки. Но, именно для наиболее важной битвы в истории? Решающей о существовании народа? Хотя, в конце концов, проиграть можно где угодно. Сегодня это всего лишь луг, который используют, в основном, собаки. Весьма хорош он для воздушных змеев, бумажных драконов — это осенью, когда дуют ветры. Позади, среди зелени, стоит летний небольшой замок "Звезда". Под стенами входящего в его состав загона для животных говорящие по-немецки моравы защищали чешское дело. Единственные, кто стоял до самого конца.

А теперь вам следует остановиться на светофоре. Вот тот кусочек барокко справа — это станция крестового пути. Как мне кажется, предпоследняя перед "Девой Марией Победной". Но для вас это последняя остановка перед въездом в Прагу. Так что вперед, в город! Ведь он приветствует Вас: "Dobrý den!".

По-немецки Прага не имеет рода. Но по-чешски — это дама. Так что ничего удивительного, что из нее сделали сучку. Хотя она никогда не была столь громадной, как Париж, чехам она казалась ужасно запутанной. Иногда жестокой, разборчивой, холодной. Иногда могло показаться, что она предпочитает противников, чем уважаемых почитателей. Свою деревенщину она угнетала чуть ли не с наслаждением.

Наша патриотическая "hajmátliteratur" (ломаный нем. "родная литература") — поначалу главное направление чешского писательства — тоже знала мотив злого города и хорошей, доброй деревни. Привлеченные ярким огнем молодые крестьяне покидают родной дом, чтобы покорить Прагу, но гибнут, опалив крылышки, словно мошки над лампой.

Сам я в первый раз приехал в этот город где-то в 1950 году. Как раз тогда начиналась наша новая эпоха — эпоха беззаботной молодежи, частью которой, собственно, я тоже был. Как раз умер мой приемный дед. Слишком много пил, но для этого у него имелась причина — он был вечно мучимым жаждой арендатором пивной. Сам я его практически и не знал. Ничего удивительного, что распивочная стойка застряла в моей памяти сильнее, чем его гроб.

Пивная помещалась в доме на улице Балбиновой на Виноградах. Спесивые грындерские[46] здания произвели тогда на меня огромное впечатление. Все было веселым, цветастым — улицы, магазины, дома. Позолоченный герб над входом, раскрашенная жесть, реклама пива, фаянсовый пивной бочонок. Еще большее впечатление производил главный зал с зеркалами и с потолочной росписью, представлявшей полуголого Бахуса, танцующего среди менад и увешанного виноградными листьями. Все это мне ужасно нравилось! Я сидел, поглощенный этой картиной, возможно, даже возбужденный, и даже не заметил, как начали сходиться родственники и перешептываться, хотя все мы были только лишь в своем кругу. И только лишь воцарившаяся потом тишина напомнила мне, что я, как бы то ни было, нахожусь на похоронах.

А после корчмаря пришла очередь и на саму корчму — пивную "Под Золотым Литром". Место известное, в течение многих лет связанное с нашей семьей, которая там работала. Заведение ушло не потому, что дед "Литр" пропил — на это даже у него не было столько сил. Просто теперь завдение должно было принадлежать всему Народу.

Интересно, правда? А мы, что? Народом не считались? Или здесь не жили простым, народным образом? Со всей уверенностью, "Литр" не был ни буржуазной пивной, ни бастионом крупного капитала. И уж тем более — крупной политики. Единственная политика, которой здесь занимались, была швейковская. Именно здесь Гашек когда-то учредил свою знаменитую "Партию Умеренного Прогресса в Рамках Закона", именно здесь провозглашал пламенные речи, а когда — в качестве партийного кандидата — проиграл выборы в Национальное Собрание, топил свою печаль в пиве. Что при наличии постоянного столика с коллегами из пражской богемы и писателями таким трудным не было.

"Золотой Литр" не был дорогим заведением. Да, чехи любили читать, но, в основном, книги, взятые у кого-то. Так что, кто мог заработать на жизнь с того, что когда-то ждя них написал? Не говоря у же о том, чтобы при случае наполнить кошелек корчмаря. Но родственники отца были горды тем, что им было дано участвовать в этом шумном мире; они были рады тому, что могут являться звном цепочки выдающихся людей Чехии.

Теперь же мы были в печали. Кто-то из семейства нашел в бумагах деда официальное письмо, которое и нанесло пожилому человеку окончательный удар. Народ извещал нам, что собирается испить из "Золотого Литра".

Так что мы прощались.

Места было много, хотя и царил полумрак. В углу стояло большое пианино, за которым бард Халанда написал известную песню Hradčanské hodiny[47] (Градчанские часы). Сзади стол для постоянных посетителей, за которым сиживал нестор пишущих чехов, пражанин Якуб Арбес — живая история всего того, что произошло в Чехии после 1848 года. На стене слева висел мощный бронзовый держатель для флага заведения. Мне казалось, что на нем изображен мой собственный гербовый знак, вышитый золотой нитью, с громадной пивной кружкой посредине. Кто-то — но наверняка не сам мастер — вскоре уселся за пианино и начал наигрывать простые мелодии. В зал принесли кружки со "старопраменом", все выпивали, а потом начали петь, как оно в Чехии обычно бывает. Среди прозвучавших тогда песенок была одна, которую я знал. Я стал ее напевать, и меня наградили аплодисментами. Кто-то при случае сделал снимок, но при этом фотограф был уже хорошенько подшофе. Фотография — я храню ее до сегодняшнего дня — сделана с недостаточной выдержкой. Все плывет, соединяясь друг с другом и проникая одно в другое. Только я стою в средине и пою.

Похоже, кто-то должен был бросить в нас гранату, прилетевшую оттуда, где в массовом масштабе производят людские несчастья. Так что камня на камне не осталось.

Мы возвращались домой. Отец тащил огромный ящик с граммофоном и пластинками. Мать несла картину из коллекции "Золотого Литра", украшавшей стены зала Бахуса — собрание портретов гостей и различных жанровых сценок. В последний вечер каждый мог взять себе что-нибудь. Мать выбрала картину, которой художник-выпивоха оплатил свой долг.

Жалкой была добыча кровопийц.

Но я весь сиял от счастья. За несколько лет я переиграл всю эту коллекцию пластинок — сегодня она стоила бы целое состояние — до самого конца, благодаря ней научился танцевать и вскоре вырос настолько, что мог сам отправиться покорять женщину-Прагу.

Вообще-то говоря, не было несчастьем то, что Народ с самого начала отпихнул нас, как паразитов, от "Золотого Литра". Нам пришлось перебраться в деревню, а там нас никто не знал и не держал за пазухой крючка, благодаря чему, впоследствии я мог вновь отправиться в Прагу на учебу.

Партия, которая с тех пор правила в стране, ввела прогресс без умеренности, без границ и без каких-либо законов. Результат был ужасным и гротескным.

Не знаю, то ли это было вызвано годами моего отсутствия, то ли взгляд повзрослевшего человека так сильно изменял перспективу, но город как-то съежился, сделался меньше. И был он наполовину вымершим, грязным и серым. К этому времени вокруг него начали строить первые первые крупнопанельные жилые комплексы.

Я шел под гору по улице Балбиновой. Эту нелегкую трассу я избрал, чтобы осмотреть всю улицу. Ту самую, на которой когда-то царил "Золотой Литр". В руке у меня громадный чемодан, а в нем — все мое имущество: одежда, книги, стихи. В том числе толстая и практически пустая тетрадь под роман, который я собирался здесь написать. Подъем длился долго, я запыхался, и потому поставил чемодан на тротуар. Оглянулся назад и внезапно понял всю эту ужасную перемену..

На ней не было ни одной лавки, ни единого магазина, какой-либо пивной — и не только нашей, от которой еще имелся след в виде опущенных жалюзи. Исчезло все. Все сделалось серым, как посыпанное золой, побитые фасады и заржавевшие решетки.

Стоял сентябрьский день, необыкновенно светлый. Картинка, которую я намеревался запомнить, походила на фотографию с плакатов "Разыскивается преступник". И до меня дошло, что здесь и вправду совершилось преступление. Эта мысль — краткая, но четкая — мелькнула в мыслях, но я быстро ее прогнал, поскольку с ней трудно было бы жить. Я поднял чемодан и прошел мимо склада фирмы "Государственное предприятие "Вторсырье" — помещения, в котором когда-то размещался наш "Золотой Литр".

Какую же песню пел я тогда? До сих пор не могу вспомнить. Меня, скорее, интересовало будущее, им я был буквально одержим. Передо мной простирались двадцать два года в Праге. Достаточно долго, чтобы познать этот город, посетить его дворцы и аудитории, библиотеки и тюрьмы. Я жил рядом с могущественными людьми этой страны, а потом, в течение длительного времени, среди бессильных. На жизнь я зарабатывал пером, но потом кто-то мне все эти перья ободрал. Как же было больно! Только кто бы заранее думал о подобных вещах. Так что я сделал глубокий вдох — там, на той Балбиновой — и пошел под гору, прямиком в будущее.

И на тебе!… Вскоре я увидел другую панораму. Прага как mater orbium… Мать городов, как она хвалится в геральдике. Я глядел на нее из парка Риегра, в тот же самый день и на том же солнце. Она лежала внизу, чуть ли не бесстыдно, которую прибрали к рукам, и потому была она отталкивающей, но, тем не менее — восхитительной. Такое же впечатление повторно у меня появилось лишь через множество лет во Флоренции, в Форте ди Бельведеро.

Тогда я уже знал, что Прагу люблю, и что ее образ ношу под веками.

Я понял, что мне следует научиться умению заклинать слова. Что необходимо долго бороться, чтобы добыть слово-ключ, если человек не желает утонуьб в здешней меланхолии — и в серости…

Ибо она существует — та самая чешская грузность! Кто хоть раз ее познал, тот знает, как она способна уничтожить человека. Насколько она архаична, насколько глубоко доходят ее корни. Как может обезоружить, несмотря на все наши протесты и проклятия этому монстру. И как редко тот отступает.

Виноват ли в этом женский род в чешском языке? Или, возможно, все из-за того, что целым поколениям наших эмоций Прага представляла панораму, идентичную той, как мне в тот самый день? Быть может, с некоторой болью она желает нам напомнить, что по-чешски Вена и Будапешт тоже женского рода[48], но в конкуренции с ними Прага добыла лишь лавры красоты. Что, естественно, не было бы так плохо, если бы речь шла только лишь о первом раунде суда Париса. Но это ведь означало — точно так же, как и в древнем мифе — лишь начало борьбы. В нашем случае, борьбу за центр Европы. Двум другим соперничающим городам сражение принесло только пользу. Они ухватились за какие-то центральноевропейские идеи — возможно, даже самые лучшие — и остались им верны больше, чем Прага.

Вскоре после приезда я узнал, что возвышенность, с которой я с таким восхищением глядел на волшебный, обожаемый мною город, представляла тот же самый вид различным подлецам, ворам и бродягам, которых вели здесь на виселицу. Ирония истории! Но она весьма соответствует пражской мании маскировки. Одна из улиц, ведущих на ту гору, называлась "При райском саду".

Неподалеку я нашел свою первую крышу над головой: комнату, которую делил с пятью коллегами по учебе. Когда мы уже распаковали книжки и картинки, после чего расставили их по полкам, сразу же стало ясно, какая нас ожидает судьба: здесь имелось два поята, два философа и один картежник. А дальше, по темному и длинному коридору проживали следующие поэты, философы и азартные игроки.

Партия прогресса без умеренности и границ дошла, наконец, до своей последней черты. Крупнейший из памятников, поставленных народами мира чужому тирану, начал сильно шататься. Пришел день, когда мы — поэты нашего учебного заведения — могли щеголять друг перед другом, не только сравнивая собственные первые тексты, но и найденными гранитными обломками из головы взорванного Сталина. Они валялись на берегу Влтавы, под Летной[49], где сегодня метроном скандирует свое предостережение: "Вечность, ты коротка!".

Тогда с берега реки я возвращался на свой холм повешенных, карабкаясь по улице Райской, а вокруг валялся различный хлам — старые бумажки, трубы из печей — все то, что принесло воскресенье, названное "бумажным и железным", то есть объявленный по всей стране сбор металлолом и макулатуры. Опытным глазом я выискивал книги. В эпоху новых слов старые просто валялись на улице, я же пытался их найти. Из какого-то ящика выглядывала книга на немецком. Зелененькая. Автор? Рене Рильке с улицы Паньской внизу, из этого самого города. Небольшое, "полевое" издание для солдат вооруженных сил Рейха. Несколько лет назад, когда все это легко еще было вычислить точно, тот самый Рейх вторгся в мое студенческое общежитие, вытащил его обитателей из кроватей и тем же самым утром приказал их расстрелять.

Книжечка меня привлекла. Я открыл ее и нашел стихотворение "Орфей. Эвридика. Гермес". Мой скоромный, школьный немецкий позволял мне лишь читать по складам.

Так мне казалось. Только то было лишь наполовину правдой. Как и все, что относится к этой женщине — тщеславной и расточительной Праге.

Через десять лет мне было разрешено вернуться, и я увидал, что местных ворчунов становится меньше. Жалюзи магазинов и ремесленных мастерских вновь поднялись вверх, фасады начали блестеть, а серый цвет потихоньку исчезал. А ведь в теологии это был цвет дьявола, его пропагандировал не только Чешский Черт (ЧЧ), но и сам Сатана — творец скуки, недоброжелательности и лени. Той самой скуки, которая, естественно, провоцирует активность глупцов.

Ну да, даже тот самый ЧЧ прибавил себе красок. Он просиживал, в основном, в такси и ожидал вас перед вокзалом или в аэропорту, чтобы пригласить вас в адскую поездку. В результате нее, вы душу не потеряете, только лишь деньги. Прежде, чем вы опомнитесь, он предложит вам договор. Рыночный, естественно, во всяком случае, он так утверждает. Ведь предложение зависит от спроса, а про цену вы не спрашивали! Помня о путешествии Мефистофеля по трассе Прага — Эрфурт и назад в течение одной ночи, он предложит вам — радующимся прибытию и желающим знакомится с городом — такую таксу за километр, словно бы Прага располагалась где-то в окрестностях Эрфурта. И, конечно же, он испытывает просто дьявольскую радость, когда, благодаря этому, в один момент он превращает вас в ворчунов местного разлива.

Но не позвольте ему вывести вас из состояния равновесия. Город и вправду великолепен, а ЧЧ (на этот раз — как Чешский Человек), это, в основном, тип приличный, благожелательный и, наверняка, не более коварный, чем обитатель Венеции или любого иного города. Вы можете встретить его над Чертовкой на Кампе[51], ведь это наше Campo di Praga. Не бойтесь, черт, который появляется в Чертовке, здесь имеется исключительно в этимологическом смысле. На старинной латыни это, наверняка, какая-то Certina. На каком-то Cambo[52]. Речка с таким же названием протекает в Кастеллино, неподалеку от Кьянти, рядом с Чеччи и Леччи — двумя деревушками, названия которых звучат столь знакомо. Так что это всего лишь старинный гидроним — название для определения воды; а Cambo как слепое ответвление или рукав реки (давно оформленное в лексикографии) здесь визуально расшифровывается. Вообще-то в Чехии имеется всего семь мест и городов с названием Бенатки (Benátky) (от латинских слов Venat, Benat — то есть, попросту Венеция), и все эти наименования означают болотистую низину. Так что чувствуйте себя хорошо в нашем Veneto di Praga, поскольку здесь имеется и некоторое родство. Здесь вы тоже услышите много итальянских, немецких или английских фраз. Каждый из этих языков у нас можно слышать уже издавна.

Весело и без комплексов, толпами здесь появляется и юный ЧЧ — серость и скука, проклятие заключения, это уже не его проблемы. Его не сопровождает "кафкианский" страх, он не боится города, который "не выпустит из своих когтей" никого, кто хоть раз позволил себя схватить. К Праге он относится просто лишь как к своему месту для проживания, без деления на нации, идеологии, без претензий и предубеждений. Вы можете сидеть здесь, на берегах Кампы, и наблюдать. Глядеть на то, как обе реки — Влтава и громадный поток людей — скрещиваются и смешиваются под мостом и на нем, как они глядят друг на друга и излучают динамичную свободу. Думаю, что от нее мы уже не отвыкнем. Имеется у меня такая надежда.

Одна попытка открыться миру здесь уже имела место. Вот только она плохо закончилась — в прошлом безжалостном столетии, в котором бытие другим часто означало не-бытие. И которое идентичность сводил к соучастию в коллективной подлости.

"Возможно ли вообще такое, — спрашивал некий Новак (вовсе не nobody) в начале двадцатых годов упомянутого столетия, — чтобы какой-нибудь немецкий писатель понял трагический дух Праги?". Этот человек пописывал тогда в самом влиятельном печатном органе Чехии "Венков" ("Venkov"), то есть "Деревня". Уже само его название говорит, что наше истинное происхождение связано с полем. То есть — не городом. Редакция этого издания располагалась в улочке На Поржици, где сейчас располагается газета "Право", до недавнего времени — "Руде право". Замечательная традиция! Нет ничего лучшего, как собственное поле, здоровое происхождение и постоянный адрес!

В трехстах метрах от редакции размещалась Рабочая Касса Взаимопомощи, где на четвертом, самом высоком этаже мучился практически всю жизнь и зарабатывал на хлеб некий Кафка, Франц, доктор права. Арне Новак, автор приведенной выше цитаты, наверняка, иногда, в знак уважения приподнимал шляпу, встречая на улице своего соседа. Но литературной славы Кафки он не дождался. И наверняка бы его удивляло, ну почему это весь мир так им восхищается. Ибо он верил в то, что

только чешское сердце, лишь оно, способно понять Прагу во всем ее страдании,

с истинной любовью.

… Среди всех тех новых чешек появилась девушка с "красотой эфеба" и с "прической, как с полотен прерафаэлитов", за которой с восхищением поворачивался даже монокль самого элегантного пражанина тех времен, имперско-королевского наместника графа Туна. Это должно было происходить На Пржикопех, шикарной немецкой улице на правой стороне нижней части Вацлавской площади. В свою очередь, с левой стороны площади проходила Фердинандка — нынешний Национальный Проспект (Národní Třída) — по которой прохаживались чехи и чешки.

Переход с одного "брода" на другой тогда был сравним с переправой через реку или, еще лучше — словно переход по мосту (Na Můstku) из одного мира в другой.

Эту милую девушку с мальчишеской красотой и ренессансной прической звали Миленой Есенской. Для чехов, одаренных исторической памятью, ее фамилия и вправду что-то значила. Одного из ее предков приказал казнить габсбургский император, в честь которого тогда еще у нас называли много улиц. Фердинанд II Габсбург, победитель под Белой Горой, почтил свой успех ритуальной казнью. Будучи любителем Правды, он заботился о том, чтобы воцарилась только лишь его: Единственная, Истинная и Католическая.

Ян Есениус же — в свою очередь — был протестантом. А вдобавок еще и ректором Карлова Университета, врачом и красноречивым человеком. Он провел первое в Чехии публичное вскрытие человека, чтобы своими глазами убедиться, как же мы сложены, а не просто верить старым книгам. За это его потом публично резали на кусочки на Рынке Старого Города. В первую очередь, ему вырезали язык (а он был превосходным немецкоязычным оратором), затем отрубили правую руку (якобы, по причине клятвопреступления). Под самый конец — голову, потому что она была умной — и речь здесь шла о том, чтобы она как можно дольше глядела на все эти муки. И, как будто всего этого было мало, набожный повелитель пожелал еще и четвертования. Габсбург был не только набожным, но еще и скрупулезным — он лично проконтролировал каждую деталь. Останки Есенского были потом развезены по городским рогаткам..

Европа задрожала от ужаса; даже и для тех жестоких времен наше восстание было покарано с превышение каких-либо тогдашних стандартов — публичной казнью такого множества чешских господ. Зато чешские не-господа стали чужеземцами в собственной стране и попали в "испанские деревни". Новые господа их не понимали, потому и создали эту идиому. То, что в Чехии мы называем "испанской деревушкой", тогда было чешской деревушкой. Есенский на все это уже ничего сказать не мог, поскольку без языка трудно что-то говорить, тем более — протестовать. Вот только его голова получила какой-то шанс. В железной корзине на старомейской башне Карлова моста она свидетельствовала о новом гуманизме в Праге, пока, вместе с черепами остальных убитых, ее не захоронили не католические шведы, которые ненадолго захватили часть города.

Другой Ян Есениус, отец Милены, чувствовал себя очень глубоко связанным с той историей, хотя прямая линия рода, тянущаяся от знаменитого хирурга — это, скорее, семейный миф. Он демонстративно разговаривал по-чешски и в Прагу прибыл с решением ликвидировать отсутствие державности и господства чехов. В те времена это требовало большего таланта и осторожности. Вскоре он стал профессором того самого университета, в котором преподавал его предполагаемый предок. Правда, университет тогда носил имя не Карла, а Карла-Фердинанда — упомянутого педанта казней. Только Есенский номер два был решительно настроен этот испорченный зуб удалить. Вырвать его с корнем. Все это потому что имел пользующийся большим успехом стоматологический кабинет. Но еще, благодаря приданому своей жены — дочери инспектора всех чешских школ. Так что он карабкался вверх как в профессиональной, так и политической жизни. Он был воинствующим националистом. Немцев и евреев терпеть не мог от всего сердца, в чем походил на многих своих современников. Но, в отличие от них, он восхищался аристократией, независимо от того, на каком языке она разговаривала. Он совершенно не чтил избушек на курьих ножках, поскольку знал: никогда из них не получится замков. Еще он был денди, модником, пользующимся успехом у женщин. В особенности, студенток, но так же еще жен приятелей и пациентов.

Еще, вроде как, он был последним пражским дуэлянтом. Наша присказка "придурки то явно были, ножи в карманах тащили!" не была из его репертуара. И в бою он, вроде как, проявил себя с наилучшей стороны. Гораздо хуже было с ролью мужа и отца. Для Милены он был, скорее, соперником, чем партнером. А после быстрой смерти жены (трагедия не слишком его потрясла) еще и кем-то таким, кому следует себя противопоставить, если желаешь его привязанности.

Еще юной девушкой Милена пережила кое что, увлекавшее ее в отце до самой смерти. Тогда они жили практически на стыке Пржикопов и Фердинандки, где оба прогулочных маршрута часто превращались в место боя. Это было место, где встречались две демонстрации националистов, между которыми с трудом втискивался полицейский кордон. Как-то раз в такой вот наполненной напряжением ситуации Милена стояла в окне, выглядывая отца, которому пришлось пробираться сквозь возбужденную толпу. Неожиданно прозвучали выстрелы, и все бросились либо на землю, либо бежать. Один только Есенский стоял, выпрямившись. Выглядел он будто скала. Во всяком случае, так тогда казалось его дочери.

Склонился он лишь затем, чтобы перевязать раненного. Впоследствии, перед лицом собственных сложностей, Милена вспомнила эту сцену и описала ее. Она стала моделью для ее поведения. В особенности, в период оккупации, когда окружающие люди станут убегать, прятаться по норам и доносить, Милена останется выпрямленной.

В период дозревания и молодости, тем не менее, она испытывает потребность встать лицом к лицу и сражаться, в том числе — и с отцом.

Так что нет ничего удивительного, что когда Кафка встретил ее, она представляла собой полную противоположность женщин, с которыми писатель до сих пор контактировал… Именно ей он писал страстные, полные обожания письма. Перед тем ему нравились предусмотрительные дамы — мамаши in spe (в надежде — лат.). Во всех его обручениях — не обручениях скрывались скука и бесполость. Милена же не знала в своем доме "rechtszaffenheit" (праведность — нем.), зато пережила многочисленные отцовские эскапады.

Даже через много лет Милена будет рассказывать о том, как отец вошел в комнату, в которой умирала мать, чтобы забрать оттуда букетик фиалок, потому что рядом, в его кабинете, сидела красивая пациентка. Так что она давила отца собственными эксцессами: клептомания в самых лучших пражских магазинах и векселя, незаконно выставляемые на его имя. Как-то исчезает ценная коллекция монет, в другой раз — обезболивающие средства из кабинета отца. Студенты или ассистенты Есенского время от времени появляются в его элегантных костюмах, ну а аферы дочки часто становятся темой злорадных комментариев. Случаются и типичные последствия. Тогда уже папочка, врач с многочисленными связями, не может отказать в помощи, так для него важна и собственная репутация.

Или, к примеру, знаменитая дружба со Сташей Йиловской, соученицей и советницей. Кафка об этой дружбе пишет как о духовном союзе, но пражские сплетни говорят о "сапфическом любовном союзе", мотивированном восхищением к Оскару Уайльду, творчество которого оказало большое влияние на поколение Милены. Осужденный за содомию (так тогда называли гомосексуализм), он должен был отсидеть приговор, а чешский перевод его тюремных Баллад очаровал не одну только молодежь. "Всякий мужчина убивает то, что обожает" — чешский перевод был несколько корявый. Ученицы из "Минервы" — первой гимназии для девушек в старой монархии — наверняка искали женский вариант такого вот понимания чувств: "Любящая женщина мучает своих любовников пытками".

В случае Милены, так, по сути, и было. Ведь она знала, что ее новый объект чувств смертельно ранит отца. Эрнст Поллак, германский еврей и литератор! Квинтэссенция всего того, что Есенский терпеть не может. "Бездельник из кафешки", бумагомарака и болтун! Человек, пишущий о тех, что пишут. Или же о том, что можно было бы написать, если бы писалось. Он просиживает в кафе "Арко" напротив вокзала — Сегодня это "Прага-Центр", а тогда "императора Франца-Иосифа" — и строит из себя важную особу. Карл Краус — венский пересмешник, но родившийся в чешском Йичина — саркастически напишет об этом месте, в котором: es brodelt, es kafkat, es kischt[54]. Народ в "Арко" и вправду "бродит", пьет кофеек и обменивается "кишами".

Эта звуковая и живописная игра слов по-немецки передает бульканье, болтовню и шипение, но не говорит о каком-либо "поллаковании" (es pollakt). Просто литературный талант молодого человека никто не воспринимал слишком ernst, то есть серьезно. Только самого Поллака это особо и не беспокоит. Ему кажется, будто бы времени у него предостаточно, вот он его и расточает. Причем, демонстративно, как частенько поступают молодые и милые расточители.

Но Милена желает выйти за него замуж. Она бывает в "Арко" среди "арконавтов" — как называли тогда пишущих по-немецки творцов еврейской Праги — только для того, чтобы увидеться с ним. Но вскоре обращает внимание на тамошнюю литературную лигу и отмечает, что в этом месте действуют иные принципы. Здесь решает не национальная цель, но ценность текста сама по себе. Эти пражане не выражают национальный пафос, столь распространенный в находящихся неподалеку Немецком Доме или в Городском Представительском Доме. Здесь не национализируют ни мир, ни реальность, мир здесь поглощают, а язык является инструментом коммуникации — метафор, но не команд.

На Есенского новый партнер дочери действовал словно красная тряпка на быка. Милена все это обязана обдумать в элегантной лечебнице для психически больных. Когда она все так же желает Эрнста, и возраст ей это позволяет, отец, правда, капитулирует, но ставит условием, что Милена должна убраться из Праги. Если она желает получить немалое приданое, ей придется сменить адрес. Поллаку нравится Вена.

Туда же перебирается множество таких, для которых Австрия — это стиль жизни. Но война близится к иному концу, чем это только что выглядело после заключения мира в Брест-Литовске[55]. Вена высыхает, равно как и счет молодой пары. То, что выглядело как инвестиция, сменяется банкротством. К тому же в Праге Милена была "панной Есенской", а здесь она Frau Pollak, то есть, nobody или еще хуже. А "Херренгоф" — это не "Арко", а всего лишь кафе в центре города, иронично прозванное "Хуренгоф"[56]. Да, сюда приходят писатели, но и дамы слишком подозрительного поведения, к молоденьким девушкам здесь не относятся, как к эфебам. Официант не зовет ежеминутно: "Телефон пану Поллаку!", а только очень громко шепчет: "Herr Pollak, heute mussen Sie zahlen!" ("Герр Поллак, сегодня уже вы обязаны заплатить — нем.). Так что господин Поллак начинает интересоваться более обеспеченными приятельницами.

Милена страдает. Она, грация и countenance (здесь: самообладание — англ.) в одном лице, теряет уверенность в себе и заглатывает бутылочку таблеток. Все должно было стать концом отхода от иллюзий и одиночества. К счастью, ее удается спасти и воскресить, так что она задумывается над тем, а нельзя ли жить проще. И не существует ли что-то такое, за что человеку можно уцепиться, как виноградная лоза за подпорку.

В конце концов, она начинает писать журналистские тексты, а через еще какое-то время — переводить. В письме она обращается к человеку, которого еще по Праге знает как автора любопытных текстов. При этом она руководствуется собственной оценкой, поскольку литературный истеблишмент Кафку до сих пор еще тестирует. Она же читала его "Приговор" и уже нашла для него чешского издателя. Какое-то время требуется на то, чтобы узнать, что автор пребывает в Мерано на длительном лечении. Милена посылает ему просьбу о согласии, он же — хотя это замкнутый и робкий человек — довольно быстро отвечает ей: "Да".

Он даже помнит, что как-то видел ее в "Арко" и туманно вспоминает, как она направлялась к выходу среди столиков кафе: "…ваша фигура, ваше платье… все это меня заинтересовало". Милена — первая и последняя женщина, которая обращается к нему, как к интересному человеку и исключительному писателю.

Только у нее во всем этом имеется свое эгоистическое намерение: наказать Поллака. Суровый судья всех писателей должен ведь узнать, с кем переписывается его собственная жена. И тогда, наверняка, ее акции возрастут. Ибо принцип любви Милены прост: удар за удар, поцелуй за поцелуй. В свою очередь, Кафка признает принцип любви на расстоянии. Его официальная невеста желает этот принцип нарушить. Она домогается свадьбы, а Франца это пугает. Зато Милена высвобождает его фантазию. Хотя он не мог не знать о ее ранних аферах, пока что видит одну лишь ее "девичесть". "Вы такая madchenhaft, — говорит он и прибавляет: — ничего подобного до сих пор я не видел". Словно совершенно уже забыл, что писал в предыдущем письме о ее фигуре и одежде.

Милена для него является чистой красотой, когда же она протестует, что, быть может: "да, у меня привлекательная внешность, но я уж наверняка не красавица", дальше он уже не слушает, а только творит из нее Красавицу, то есть — La Belle. Ему необходимо возвышенное существо, на которое он мог бы глядеть, как и следует, то есть — снизу вверх. Ему необходима диспропорция. Только таким образом он может превратиться в создание жалкое и низкое. В Чудовище, то есть в — la Bête. Итак, роли розданы. Милена как intacta становится символом чистоты, он же символизирует все грязное. В Дневниках он прямо называет ее "Мать М" — и это никакая не расторопная мамочка, а определение Девы Марии.

Когда Милена говорит: "Два часа жизни — это больше двух страниц букв", Кафка очень осторожно, но решительно, корректирует ее: "Писательство, возможно, и беднее, зато более выразительнее". В его версии La belle et la bête чистота жизни является чистотой текста.

Французская сказка рассказывает о превращении зверя в человека благодаря любви.

Кафка тоже желает в это верить. Свои письма Милене он пишет с огромным воодушевлением и интенсивностью, но он давно уже создал свой собственный, великий рассказ. В новелле "Превращение" герой по имени Грегор Замза просыпается как насекомое. Милена эту новеллу тоже читала.

Наверное, потому в одном из писем к ней появляется тот же самый мотив:

"В шаге от меня опрокинулся на спину какой-то жук и не мог встать на ноги!". Потому что он как раз читает письмо от Милены, потому ничего этого и не замечает. "…только лишь ящерка обратила мое внимание на идущую вокруг меня жизнь (подчеркивание Й.Г.). Ее дорога вела через этого жука, который уже совершенно не двигался, но это не было результатом какой-то травмы… а всего лишь особенный театр обычной смерти. Ящерка переступила через него и поставила его на ноги, он же какое-то время еще притворялся мертвым, но потом, как будто ничего и не произошло, начал убегать вверх по стене дома. Таким образом, он прибавил мне храбрости, потому я поднялся и начал писать Вам…".

Милена понимает все это буквально. Она знает, что в его письмах не обнаружит "ни единого слова, которого бы тот хорошенько не взвесил". Но чувствует в этом вызов, хотя, в отличие от него, всегда действует спонтанно. У нее крайне витальный характер. Как-то раз, еще в Праге, она не совсем точно договорилась с одним из своих женихов, который ожидал ее на другом берегу Влтавы. А поскольку до моста было довольно далеко, она прыгнула в воду и переплыла реку.

Теперь она желает встретиться с Кафкой. Только он отстрачивает такую встречу. Дистанция ему нравится, поскольку человек в собственном воображении может творить для себя образы. И самого себя, и отношений. Но перед непосредственностью чешки у него нет никаких шансов. В конце концов, он позволяет заманить себя в Вену. Совместно они проводят четыре дня, хотя и не вместе.

Вскоре после того в Праге появляется сделанный Миленой перевод очередного текста Кафки: Unglücklich sein. Хотя немецкое название не уточняет пол несчастного лица, для Милены ясно, что речь должна идти о "Несчастном". Это никак не ошибка, но определенная интерпретация. Не следует забывать, что чешский язык предпочитает пол. Скорее всего, для Милены венский опыт нечто определил, только ведь она же не фаталистка.

Кафка после Вены тоже, как будто почерпнул энергии. Он наконец-то сорвал собственное обручение, уставший от того, что оно слишком затянулось, но и от высказываний отца, который откровенно терпеть не мог будущей невестки. "Уж лучше сходи в публичный дом…!", — советовал он сыну. Тот в ответ написал ему письмо на целых сорока четырех страницах, но так никогда его и не отослал. Речь вновь шла о "выразительном писательстве", а не о "выразительной жизни", то есть, "Письмо отцу" могло начать глобальную критику патриархальных нравов, продолжающуюся до сегодняшнего дня.

Вскоре он доверит эти тексты Милене вместе со своими дневниками и рукописью романа "Америка". Все тексты будут сбережены, вопреки старинной истории о пропавшей коллекции монет. Франц Кафка знал, кому доверить свои истинные сокровища. Она же спасет и "Письма Милене". В отличие от отправителя, который не сохранял писем от других лиц, она знала, что с его письмами обойдется и без своих.

Потому Кафка по-настоящему ее желал и даже строил какие-то супружеские планы. "Зарабатываю я не слишком много, но для нас двоих, думаю, будет достаточно". Она же, все же, колеблется, хотя вовсе не по причине денег, а только лишь фатализма. "Волшебный василиск", как говорили про Поллака, все еще оказывал чародейское влияние. Он околдовал Милену, как и многих женщин до и после нее. Этого соперника нельзя исключить из игры посредством корреспонденции. Хотя в его внешности не было ничего необычайного, но особым обаянием он мог привлекать женщин, как простых, так и обитательниц салонов.

Так что теперь, в свою очередь, предпочитает любовь на расстоянии. Она лавирует, играя в древнюю чешскую двойную игру: собственно говоря, я люблю вас обоих. Все вы замечательные ребята. А может, еще подождем?

Жизнь по правде без артиклей более свободна. Разрешение и отрицание тогда находятся в начале предложения. Каждый довольно быстро может узнать, что его ожидает. Но немецкая грамматика Кафки помещала отрицание в самом конце. Так что нужно было ожидать, как закончатся дела. Вдобавок, Кафка был мастером параграфов. Он чтил закон и Писание. Ветхозаветная суровость, возможно, его и мучила, но он относился к ней серьезно.

Потому-то Йозеф К. и Йозеф Швейк ровесники, но не спутники.

Кафка, как приверженец ясного писательства отказался от остальных жизненных свобод. Он не поддался эротике "измов", как многие его современники. Они без особого сопротивления устраивали загулы с национализмом, социализмом или коммунизмом. Кафка зато оставался несгибаемым, чем походил на Есенского и чем, наверняка, тоже очаровал его дочку.

Потому она осталась ему верной.

И это даже после Ческих Велениц, куда окончательно ей удалось сманить Кафку. Эта маленькая деревушка, в которой они встретились в августе 1920 года, располагалась на вновьобразованной чехословацко-австрийской границе. Их свидание должно было затушевать нехорошие воспоминания о пребывании в Вене, тем временем, оно привело к расставанию.

Все это, несколько, выглядело так, будто бы они были двумя воюющими сторонами, ищущими нейтральной почвы для заключения мира… В соответствии с мирным договором из Сен-Жермен от 16 июня, давний Унтер-Вайланд достался Чехословакии и получил новое название — Ческе Веленице. Кафка тоже уже не был австро-венгром, а чехословаком, а вот Милена в своей Вене еще могла выбирать. Прага была в эйфории, а Вена — в депрессии. Милена разделяла пражский настрой, а вот Кафка еще не знал, какой ему выбрать.

После долгих увиливаний он согласился на встречу в Гмунде, из предместий которого и были созданы Ческе Веленице. В случае Милены, его беспокоили ее ожидания. Не чешские, а женские. La Belle при прикосновении беспокоит. Недвузначным образом она заставляет его задумываться о телесных, то есть животных делах. Чтобы Шамша — который считает себя чем-то средним между блохой, тараканом и клопом — вновь мог превратиться в Грегора, ему необходима отвага чувствовать наслаждение. Ибо эротика имеет и собственную эстетику. А эстетика делает животных людьми. Так что Милена предлагает Кафке сделать первый шаг к красоте.

К сожалению, делает она это посредством очень пражского предложения:

Многие считают, будто бы стиль Кафки в значительной степени основан на буквальном понимании языковых оборотов. Я не хочу данную интерпретацию переоценивать, но böhmische Dörfer (чешские деревушки) — как символ чего-то малого, непонятного, отдаленного и, одновременно, близкого — в 1918 году для многих из тех, которые свою Отчизну считали Böhmen, сделались жизненной темой. Потому что эти деревушки внезапно перестали желать быть böhmisch, а только tschechisch.

Евреи и немцы с различных сторон получали сигналы, что являются нежелательными элементами. "Деревня права, — цитирует Кафка Милене предложение из газеты. — Уйти, уйти!". Он желает сбежать не только от нее, но и от Праги, принимается за "Замок" и серьезно заболевает туберкулезом. Этот туберкулез, как Sucht, давайте вспомним Йозефа Линду. Schwindsucht и Sensucht! Потому что для немцев Sensucht — это тоска, желание. Главный герой "Замка", землемер К., находится в неком "Между", которое сложно выдержать. Самок, месторасположение властей, его не принимает, а деревня, в которой он ожидает аудиенции, его отвергает. Отвращающий замок и обременительный посад под замком. Женщины внизу или же слишком непосредственны, либо слишком не откровенные. В конце концов герой умирает от утраты сил.

Но в те дни, когда он был с Миленой, у Кафки тоже должно было складываться впечатление, что эта "чешская деревушка" уже не место profanum (здесь: обычным, обыденным — лат.), но и и таким местом, в котором стыд и вина не играют одинаковой роли. Что карусель раскручивается здесь медленнее, чем в еврейском мире Отцов — если вообще раскручивается. Что здесь нет места каким-либо патриархальным дилеммам. Ибо, в конце концов, отец (Шванду помните?) тоже является сыном некоей очень важной матери. Напрасно пытаюсь я вспомнить, сожгли ли мы когда-нибудь ведьму в говорящей по-чешски Чехии. А разве наша мифология не начинается с ясновидящей княжны? Правда, мы пытались восстать против Либуши: "Беда мужам, над которыми правит женщина, у которой волос долог, а ум короток" — но, скорее, с мизерным результатом. Сегодня все выглядит так, как будто бы во внешнем мире — а в особенности, литературном — гораздо большее впечатление производили наши женщины, чем мы, чешские мужчины.

Разве именно не уже упомянутая "Мать М" привела к тому, что Кафка, наконец-то, "спал как дудек"?! И вовсе не "как дуды[57]", как уже много лет стоит в комментариях Брода к "Письмам Милене", дорогие мои, записано вроде как и верно, но ошибочно. Потому что Милена, описывая в письме Броду свою венскую встречу с Кафкой, наверняка говорила о "дудке" — то есть, в данном контексте, о ребенке, перепившемся материнским молоком. "Dudek" как птица (удод или же по-немецки Widerhopf) Броду никак не подходил, так что он обратился к слову "dudy", которые… а разве они спят?… если мы не играем на них. Так или иначе, но Кафка продолжает храпеть как волынка во всех переводах на ближние и дальние языки, на которых Письма публиковались. Словно нежеланный брат волынки волынщика Шванды, отброшенной и молчащей где-то под виселицей в южной Чехии. Самое время поместить в наши словари столь любопытное языковое творение, как крепкий, словно волынка, сон Кафки.

"Мать М" даже в этом плане — весьма точное определение. Это дань женственности, той, столь "великолепно приглушаемой", но не подавленной, не дающей себя заглушить. Но перед которой Кафка инстинктивно защищался и не дал ей ни малейшего шанса приблизиться больше, чем на расстояние "дистанционной любви". Тем не менее, плоды этого сближения — "Замок" и "Письма" — представляют собой, прежде всего, пример германско-чешско-еврейских liaison (здесь, связей, отношений). Точно так же, как и отважный жизненный путь Милены.

Понятное дело, дорогой мой чехоразведчик, у нас имеются и более волнующие сказки. Наиболее красивая из них рассказывает о русалке… и родом она как раз из Нелагозевси. Тебе обязательно следует ее увидеть, располагается она неподалеку от Праги. Влтава там направляется к Лабе-Эльбе и перед самой встречей этих двух рек протекает через эту "деревню".

Нелагозевес — волшебное место. В стиле Линды мы приписываем ее пра-чеху, прозванному Нелагода (Nelahoda). То есть, человеку, который ничего не устраивает по-доброму, другими словами: недовольный тип, брюзга. Но само расположение этого места — сама доброта и мягкость, так что, скорее всего, речь о корне Nelahoz. И вот тут загадка вовсе даже небольшая, скорее, доказательство перемешиванию народов или различных слов. "Нел" (Nel) — это доисторическое наименование воды, распространенное по всей Европе: во Франции можно найти Неле или Ньел, а в Германии — Неллинген. А вот "гоз" (hoz) означает Haus, то есть "дом". Как в немецком названии этой общины — Мюльхаузен — где "мюль", то есть "мельница", это народное, то есть германское определение чего-то там над водой. Mil и nil — это древние варианты названий болот или трясин. Потому что после кельтов сюда прибыли германцы, ну а мы — уже после них. Замечательная цепочка поселений — в этой вот "Водной Деревне", наполненной водными понятиями. И ничего удивительного, что именно здесь в 1841 году родился композитор, написавший нам известную во всем мире водяную оперу.

Интрига простейшая: князь на охоте в лесах неподалеку от замка — похожего на тот, что высится над Нелагозевесью — встречает девушку волшебной красоты. Хотя она немая, князь молниеносно в нее влюбляется. В конце концов, немая, да еще и красивая — это древнейшая мечта мужчины. Однако, то что выглядело случайностью, на самом деле — судьба. Незнакомка князя знает. Она высмотрела его для сбя — по-чешски и по-женски — уже довольно давно. Она желает его, хотя, князь как человек смертен, она же — бессмертная русалка — то есть существо, которое может желать всего — кроме людской, телесной любви. Ведь любовь — это основа смертности, продление жизни в процессе умирания. Любовь дает только одну гарантию — то, что родится, когда-то наверняка умрет.

Женщина из водной нимфы? Это будет дорого стоить. Папаша нашей русалки, водяной и повелитель глубин, полностью осознает, на что способна человеческая стая. Нарушающая обеты, лживая и непослушная банда. Он предостерегает дочку и сочувствует ей в великолепной арии:

Я обещал представить вам глупого Гонзу, нашего героя. В общем, вот он такой.

У него тоже нет отца, породил его некий аноним, ничему потомка не научивший и не оставивший ему от себя даже фамилии. Зато маманю мы знаем очень даже хорошо. Это она заботится о Гонзочке, печет ему пончики, ходит в поле, заботится о домике, в то время, как наш молодой человек лежит на печи и спит или же валяет дурака. Печь — это наша мастерская чешскости, мы и сами там грелись и нагревали воду в горшках, шелестели полотенцами и притворялись детьми. Перину у нас называют "духна" (duchna). В этом слышатся духи, но и спокойное дыхание. На ней мы чувствуем себя будто бы на огромном белом облаке или вообще — как в небе.

Гонза накапливает силы, в то время, как весь внешний мир сходит с ума, дуреет и партачит все, что только можно. Он низвергает троны и ведет войны. Но наш герой никакой не паразит или дурак, как утверждают многие — это титан на печи, подзаряжающий свой аккумулятор, чтобы потом совершить по-настоящему эпохальные деяния. Все наши исторические паузы или крушения мы интерпретируем чудесным образом: если нас при чем-то нет, значит, дело лишено какого-либо значения. Но если мы выйдем на сцену, вот тут все только и начинает вершиться!…

Но пока что время на все есть, деревушка все так же дремлет, маманя не кричит. Быть может, где-то на стороне и пожалуется, что, мол, должна дурачка кормить, который ничего не умеет. Но это она неверно оценивает своего Гонзу, поскольку он дозревает к мужеству и ожидает подходящего момента. Иногда какая-нибудь там принцесса целыми днями пишет стишки и мучает ними отца, либо же выдумывает странные загадки, которые может разгадать только лишь какой-нибудь специализированный дурачок. "Ну все, мама, мне пора, — заявляет неожиданно наш Гонза, — а то все эти чертовы умники опять довели до последнего! Собери-ка мне пончиков, и я пошел!" Гонза вырезает себе посох, цепляет на него сверточек с тормозком, забрасывает его себе на плечо и идет, куда глаза глядят.

Вообще-то говоря, паренек он совсем даже пристойный, несколько коренастый, у него синие глаза и волосы цвета воронова крыла. Носит он кожаную шапку с красной тульей и темно-синюю кофту с множеством блестящих, словно золото, латунных пуговиц.

Если встретите такого — поклонитесь ему. Он излечил от занятий поэзией уже множество принцесс. "Пан Король! — говорит он (никогда не "Ваше Величество") — дамочке следовало бы подвигаться! Ее следует послать куда-нибудь к простым людям! Хватит уже всего этого дерьма!".

Потому что наш Гонза — моралист. Со своей печи он провозглашает культ труда — на своем месте он набирает титаническую энергию, чтобы унизить тщеславных умников, если такие размножатся в мире.

Наша гордость — это скромность. Как только мы избавились от Забоев и Лумиров, то купаемся в мелких прудах. Наш принцип — хорошая работа.

Наверное, это вина нашего соседства с Германией. Мы обязаны соответствовать, по крайней мере, нашим представлениям о немцах. И иногда мы спрашиваем самих себя, ну почему это они снова на шаг опережают нас, раз еще вчера мы видели за собой. Чтоб они все скисли!

Но, в основном, мы от них не отстаем. Пчелка Майя, героиня мира немецких детей, является тому наилучшим примером. В нашей детской литературе поселился подобный тип — Ferda Mravenec (Ферда Муравей). Майя — это его дальняя родственница. Они, наверняка, могли бы даже пожениться. В чешском языке этому ничего помешать не может, так как mravenec, не мурашка — мужского рода.

И вполне возможно, а собственно — практически точно, что Вальдемар Бонсельс, который под самый занавес империи написал "Майю" — классическое небольшое произведение детской литературы — нашел у нас благодарного читателя. Ондржей Секора явно читал эту книжку буквально и тщательно, как муравей. Наш Ферда никак не может отказываться от источника вдохновения. Тем не менее, это чешское творение par excellence (здесь: в полном смысле слова).

Ибо, в то время, как Майя уже в первый свой день жизни и на первых пяти страницах книги усваивает все те понятия, которые для Бонсельса являются ключевыми: "государство", "верность", "народ", "отчизна" или же "враг", прежде чем, вообще-то говоря, по ошибке и по причине непослушания ее встретит множество приключений, Ферда ничего подобного в приданое не получает. Он болтун и мастер на все руки, строит из сосновых иголок санки и мчит на них вниз из муравейника. Какой-то мльчик слышит где-то у своих ног его радостные крики, наклоняется, хватает спортсмена и садит его в спичечную коробку. Здесь судьбу определяют ум и неприязненные обстоятельства.

Мир — это индивидуальный вызов даже для столь коллективного создания, как муравей. Опасностей в нем много, но, скорее, веселых, чем серьезных. Уже само имя Ферда о чем-то говорит. Ферда — это от Фердинанда, но мы знаем, что наш гордый земляк назовет так, самое большее, пса или коня. Человека пронырливого и плутоватого, без какого-либо уважения, он назовет "kuliferda". Так что "типичный чешский муравей" может носить такое вот имя. Ну и, естественно, он умеет выкрутиться из любой опасности.

"Ámajze"[66] мужского пола, сам, да еще и в траве, в этом удивительном Огромном Где-то, обреченный исключительно на самого себя и на собственный ум мастерового. Ферда, наш мастер по всему, с красным платочком в горошки на шее и с сумкой, набитой инструментами на плече. Там все инструменты прилежного чеха: отвертка, пассатижи, проволока, шпагат и т. д. Так его создал Секора, талантливый рисовальщик. В отличие от Бонсельса, он придал ему постоянный внешний вид, main čechfroint, известный нам по кино.

В чужом месте, сам, без какой-либо уверенности в завтрашнем дне, наш Чех-Муравей начнет искать чего-то постоянного. Как? А угадайте! Он строит себе подходящий домик и над дверью напишет:

Если встретите Румцайса, будьте осторожны. Сегодня он уже не носит на виду ни пистолета, ни разбойничьей шляпы, но все так же грабит путников и паломников. С улыбкой он попросит вас предъявить документы, которых у вас наверняка не будет. Тут же он обратит ваше внимание на запрет, который вы нарушили, а если в следующий раз вы его учтете и требование выполните, он незамедлительно придумает очередное предписание или закон, наполненный невероятных крючков или коварства.

Он приспособился к рыночным условиям, так что для новой его квалификации необходимо было найти новое слово. Мы называем эту деятельность "туннелированием". Звучит оно довольно-таки безвредно, но Румцайс в качестве "туннельщика" вовсе даже не безвреден. Не говоря уже о том, что его никак нельзя сравнить с Фердой, обязательным и жизнелюбивым созданием из наших лугов и лесов. "Туннелировать" — это означает воровать хитроумным образом. Кто-то — к примеру, ваш торговый партнер — притворяется, будто бы у вас имеются общие интересы, над которыми вы работаете. Но, по сути своей, его интересует только собственный бизнес, и по подземному переходу, который он за это время проложил, "приятель" таскает ваши вещи Циписеку и Мане.

Циписек — это наш святой плутишка. Наши Румцайсам он предоставляет благородный повод для грабежа. "Я же делаю это ради ребенка!". Разбойник, возможно, даже сменил бы Маню на Таню, но вот Циписека обязан иметь не только лишь по генетическим, но и по идеологическим причинам. Чтвртек угадал это и, наверняка, именно по этой причине сотворил такое удачное имя для мальчонки. Взялось оно от чешского ругательства "круциписек" (krucipisek!) и, собственно, ничего не означает. Чтобы из богохульно используемого слова crucifix(us) (то есть, крест Христов) сотворить эту безвредную формулировку, необходимы были усилия множества поколений священников, сыпавших на наши души pisek (песок). Himlhergotkrucifiks (нар. нем. = крест Господа Нашего или Распятие) переродилось в монстра.

Только в нем заключена вся философия Румцайса. Папаня ласкает и ругается одновременно, как только произносит имя сыночка. В этом нечто набожное, поскольку Румцайс не грабит исключительно ради Циписека, но и во имя какого-то бога. Так что это в чем-то нехристианские поступки, но и не атеизм чистой воды.

То, как Чтвртек окрестил своего "Хотценплотца", в какой-то мере является данью для языка прототипа. В Румцайсе слышно "heRUNZEISen" — то есть, по-баварски нечто вроде "бродить, ковылять", но вместе с тем и "подстраивать каверзы", "ощипывать", но и "быть хаотичнымЮ непредсказуемым человеком". Так что Румцайс — это Бродяга, а во втором значении: Щипач: мелкий воришка, минитуннельщик. Даже окончание "айс" (ajs) в чешском языке имеет смысл — в качестве восклизательного знака. Она подражает немецкому языку, чтобы некоторым словам придать эмоциональную дистанцию и отрицание. Сленговые prdlais (задница, жопа) и hovňais (дерьмо) — это не только отрицательные ответы на ваши просьбы, но вместе с тем ироническое и лаконичное заявление, чтобы вы ничего подобного больше не пробовали и ничего не ожидали.

То есть, уже само имя заключает в себе некое предостережение перед контактом с его владельцем. Сегодня, понятное дело, весьма амбициозный Румцайс болтает по-английски. Понятное дело, он уже обследовал туннель между Дувром и Кале, а не удастся ли как-то пощипать еще и лимонников. Пока же что он еще не принял решения. У них был свой герой, Робин Гуд — профессионал и пробуждающий уважение коллега. Но у Румцайса уже имеется новая визитная карточка:

Не хочу тебя пугать, мой чехоразведчик, но у нас имеются не одни только Циписеки и Румцайсы, но еще и "чижки" (čížki)[72]. Rumzeiss навевает похожесть с Zeissig, а Zeissig это чижик — слово, попавшее в немецкий язык из чешского. То самое слово, которое в чешском языке с иронией, но и с огромной любовью, соотносим и с самими собой.

Чижик, тот самый маленький, проворный певец из наших лемов привлекал нас своим темпераментом "чик-чек". Так, словно бы мы тоже были тем самым великолепным видом зябликов, населяющих цветущую Чикчекию. Всегда в хорошем настрое, скромные и гордые одновременно! И что с того, что чижик украшает такое множество клеток. Мы же достаточно витальны! И как вид (species) никто нас в клетку не загнал. Ну а какой-нибудь весной, в особенности, в окрестностях Праги, мы сумели так увлечь мир своей трелью, что нас даже заметили.

Наше "чик-чек-чик" раздается, когда мы строим гнезда. Чешек не строит хижину-халупу, но домик. Вообще-то, маленький дом. Темно-желтый фасад, два окна и двускатная крыша, по бокам срезанная. В целом припоминает человеческое лицо. Желтый цвет прибыл к нам, похоже, из Австрии и остался, несмотря на правящие режимы и хлопоты со снабжением. Возможно, по причине подсознательной благодарности к поздней Австро-Венгрии, когда наш птичий вид открыл в себе индустриальный инстинкт и наконец-то осуществил исход из хижин.

Чешек — это вам не Румцайс, он не ворует. И не делает таких глупых мин, как Швейк. А делает он детей, шустрых мини-чешиков, которым перед сном читает чешские сказки. Например, про того самого кота, черного будто ночь, которого зовут Микеш, и который разговаривает столь естественным, человеческим языком, что даже вам и в голову не придет, будто бы это говорит животное. Если выберетесь из Праги на экскурсию (а у нас куда угодно можно добраться в течение дня), то езжайте в Хоцерады — это по направлению к Брно. А уже в Хоцерадах минут двадцать на Грушице — и вот вы у Микеша.

Вообще-то следовало бы сказать, что у Лады, потому что это Йозеф Лада создал Микеша. Но с того времени кот настолько сделался самостоятельным, что сегодня обойдется и без своего духовного отца. Оба, понятное дело, родом из Грушиц. И, благодаря им, община стала самой известной чешской деревней: типичной и наполненной настоящими чехами — как раз такими, каких они сами любят.

Грушице вдохновили рождение произведения, отличающегося температурой и остроумием. Ну а рисунок Лады — хотя и отличается раздражающейся непосредственностью и силой анекдота, но в нем нет ни следа жестокости. Своими пастельными цветами и четко обозначенными контурами Лада, правда, смешивает статику и динамику, но даже там, где приближается к границе карикатуры, чувствуется некое снисходительное подмигивание. Деревня здесь означает общность. Быть может, потому, что Лада взялся за тему тогда, когда аграрная идиллия уже закончилась, и ей пришлось уступить под нажимом современности. Но как будто бы в последний раз она родила из себя свет подобно гаснущей звезде.

Лада, более дисциплинированный коллега и соратник Гашека, подарил внешность не одному только Швейку — причем, настолько убедительно, что никто уже и никогда не нарисовал его лучше или хотя бы по-другому — но своими рисунками и текстами увлек и чешских детей. Его чудища и водяные, ужасно ленивые Гонзы, которые, однако, не устраивают никаких гадких фокусов, и слишком умные принцессы, что самовольно отправляются в широкий мир, чтобы освободить своего принца, ну и, естественно, прежде всего, тот самый говорящий кот — все они вот уже почти что сотню лет сопровождают наших детей, свободные от какой-либо педагогической доктрины или коллективистской мифологии.

Микеш идет по миру и толкает речи. Понятное дело, по-немецки. А если бы хотел, то мог бы даже и на языке хинди. Это самый способный лингвист, которого я знаю. Если бы когда-нибудь в Гусицах ему поставили памятник раньше, чем Ладе (тут я вновь вмешиваюсь в дела фиксации памяти в виде установки памятников и присвоения имен улицам), отнеситесь к этому со снисходительностью. Сам Лада тоже этому бы обрадовался. Но при том каменный кот должен был бы обязательно глядеть на север, в сторону Мекки наших сказок, располагающейся где-то в треугольнике между Орлицкими горами, Изерскими горами и Карконошами. Это чешская terra fabulae (сказочная страна — лат.).

Юг у нас — это территория святых, а вот на севере лежит земля сказок.

Но выберите дорогу через Чешски Брод в Нимбурк. Если кто из вас читал Грабала, у того имеется возможность выпить пива из пивоварни дядюшки Пепина и осмотреть места, где любимая мама Грабала (вновь одна из наших Мам) всяким своим ласковым жестом пробуждала в своем понятливом сыночке доброжелательность и сочувствие, а он потом отдавал их нам в своих книгах.

Ну что, а потом в Йичин? Вот там можно хорошенько прогуляться. Правда, там вы попадете на дороги с худшим покрытием, зато какими же красивыми будут виды. Вас очарует Чешский Рай, тот самый наш маленький Эдем, с дворцами, замками, озерами и скалами. Из маленького замка Вальдштейн были родом рыцари-разбойники, из которых — это когда уже они значительно обогатились — появился некий Альбрехт Вальдштейн (на основе его жизнеописания Фридрих Шиллер создал своего "Валленштейна"). Местонахождение, от которого взялось наименование рода, до сих пор стоит в развалинах, по сути это просто россыпь камней (Steine) среди лесов (Wald). Зато более стойкими являются следы самого героя. После победной войны он желал из Йичина сделать центр своих обширных владений, только помешал ему в этом… ну конечно же, Фердинанд II Габсбург, приказавший прикончить героя в Хлебе. Но от него, по крайней мере, остался замок на рынке в Йичине. Затем, чтобы было где жить — во всяком случае, согласно Чтвртеку — импортному Господину Князю, мишени патриотических выступлений Румцайса.

Герцог Вальдштейн прибыл в Йичин уже только в гробу, который захоронили в ближайшем монастыре картезианцев. Он сам приказал его выстроить, именно там должна была находиться родовая гробница. После ликвидации монастыря там было устроена действующая и до настоящего времени тюрьма. Как-то слишком часто превращают у нас в казематы строения, заслуживающие лучшей судьбы.

Но с Йичином связаны и истории, которые это направления делают несколько человечнее. Якобы, наш монастырь-тюрьма привлек некоего Якоба Крауса, ищущего людей, у которых было достаточно много времени и терпения, чтобы "клеить пакетики". Он осел в здешнем городке, выглядящем, словно бы его живьем извлекли из путеводителя по самым красивым местам старой Австро-Венгрии. Изготовление пакетиков из бумаги было совершенно революционным изобретением. Краус залил ними всю империю, а при случае внес свой вклад в чешский язык. "Клеить пакетики" и до сих пор является синонимом пребывания в тюрьме.

Это же сколько пользы может принести одна хорошая идея.

Якоб Краус вскоре женился на красивой дочке йичинского доктора. В 1874 году та родила ему — девятого ребенка и пятого сына — малютку Карла Крауса, который игрался с Франеками, Янеками, Йозеками и Антеками под стенами живописного замка Вальдштейнов, на самом рынке, где семейство Краусов и проживало. И кто знает, если бы папаша Якоб не принял решение о переезде в Вену, то, возможно, гордостью нашей литературы был бы некий Карел Краус[73]? Правда, со своим сарказмом и иронией у нас ему наверняка не было бы легко. В нашем местном кино для таких типов не было много места.

В йичинском монастыре, только-только превращенном в тюрьму, сидел знаменитый разбойник, наверняка бывший вдохновением для литературных героев, что пошли по его следам. И был это не какой-то там Румцайс, а самый настоящий злодей. Какой-то Ринальдо Ринальдини здешнего региона. Звали его Бабиннский, и до сих пор о нем распевают длинную балладу, которая весьма подробно, с деталями описывает достижение здешних палачей. Бабинский выгоняет из камеры свою любимую, говоря ей так:

Здесь рождались индивидуалисты. Вечные читатели Библии, визионеры апокалипсиса, спиритисты, основатели сект. На своих ткацких верстаках они ткали собственные мечтания, сказки о мире. Правда для них всегда была чем-то интимно доверенным. Именно отсюда родом целая плеяда рассказчиков, все с амбициями творения легенд: Божена Немцова, Карел Яромир Эрбен, Алоис Йирасек, Карел Чапек — если перечислять только наиболее важных — ну и, естественно, Отфрид Прёйсслер, если данный ментальный регион не связывать исключительно с чешским языком.

Эрбен создал первого кающегося разбойника. Восхищенный Махой и его "Маем", в котором отцеубийца не кается, и за это морально не наказан, он написал крупную литературную полемику в виде баллады о Загоре, который, благодаря покаянию, обретает спасение. Полудницы и водяные неустанно творят, что им только захочется, в Страстную Пятницу цветет папоротник, и открываются скрытые клады, а герои делают то, что им было на роду написано. Чешские сказки Эрбена разыскивали чуть ли не научный миф, а нашли большую литературу.

Божена Немцова мифом не интересовалась, и уж наверняка не научным. Она попросту сама стала ним. Родилась она как Барбара Панкел, то есть, наполовину (если не на все сто) немка. Скончалась же она в Праге в статусе первой дамы чешской прозы. Ее мама, вроде как красивая и уж наверняка молодая девушка служила у герцогини Екатерины Вильгельмины Загоньской так замечательно, что внезапно ей пришлось (и она могла) выйти замуж за кучера герцогини, который вовсе не был отцом ее дочери. Это обстоятельство до сих пор является причиной множества спекуляций. (Здесь вот что является необычным: как только у нас появляется какой-нибудь гений, тут же возникают тысячи сомнений, а относится ли он к нам в полной мере — ведь то же самое было и с Томашем Г. Масариком). Маленькая Бетти тоже была красивая, а к тому же еще и способная девочка. Вскоре, вместе с родителями она переехала в тот самый "сад Карконоша" между Карконошами, Изерскими и Орлицкими горами. Только после этого началось ее чешское детство, которое округу, в которой проживало семейство Панкел, превратило в долину "Бабушки". А старое Белидло[74] сделало самым важным адресом нашей литературы.

И до настоящего времени это место паломничеств, а Божена — как стала просить называть себя Барбл, решившая стать с нами, с чехами — сделалась воистину "божьей женщиной", героиней и святой… И это, несмотря на то, что была знаменитой любовницей, свои героические деяния направлявшей, скорее, против нашего верхоглядства, чем против внешнего верховенства.

Только мы до сих пор ее любим, в наших ушах звучит чудный ритм ее чешского языка, мы помним тонкий рисунок ее литературных персонажей, в особенности же: ее фантазию, благодаря которой, она переступила через тогдашние ограничения фольклоризма, чтобы создать мир, в котором добро побеждает только лишь потому, что Божена добра как человек и как автор. Мы в нее постоянно влюблены — это наша Notre-Dame de Ratibor.

То есть, из Ратиборжиц, куда к нашей Барбаре приехала ее чешская бабуля, мама матери, чтобы было кому заняться детьми, когда папаше Панкелу нужно было куда-то ездить с господами. "Бабушка" (Babička) — это слово, которое ты, дорогой чехоразведчик, должен хорошенько запомнить. На запад от нас говорят "великая мать" (Grossmutter, Grandmother), в то время как для нас это, скорее "маленькая мать". А вот бабушка — это уменьшительное от "бабы", потому что мы уменьшаем, делаем более деликатными и разделяем друг от друга различные понятия, благодаря таким вот уменьшениям. Бабушка — это еще и определение, которое "мать матери" все еще играет в чешской семье. Я уже слышу, как некоторые смеются. А другие говорят: "тёща". Ну да, эту мы тоже знаем. Только я стою на своем. Бабушка — это нечто значительно большее, это остаток матриархата. Истинная предводительница клана, всей чешской семьи, устой рациональности, источник набожности и колодец сказок. Предыдущее столетие привело к тому, что ее функция несколько поблекла, но до сих пор не утратила своих красок.

Именно в этом и следует искать причины успеха "Бабушки". Понятное дело, что книга рассказывает о многих вещах идиллическим и более человечным образом, Немцова же, когда писала ее, смешивала факты с выдумкой. Но жестокая и в чем-то даже трагическая жизнь писательницы превратила долину, в которой она проживала со своей бабушкой, в оазис гармонии. Замок тоже лишен чешских стереотипов. В нем не проживают какие-то "чужие" либо же таинственная и недоступная власть, скрытая за стенами цитадели, но люди, с которыми можно нормально, без предубеждений, разговаривать — точно так же, как сама Немцова беседовала практически с каждым. Ее произведение создано любовью, и человек до сих пор чувствует эту энергию.

А ведь идиллия это не продолжалась долго. После начальной школы в находящейся рядом Скалице, официально — это единственное образование писательницы, по желанию матери в возрасте семнадцати лет она вышла замуж за старшего на пятнадцать лет мелкого чиновника финансовой службы. С самого начала там не было никаких великих страстей, а потом даже взаимоуважения. На всякий случай, а так же во славу народа, муж сделал супруге четверых детей. Фамилия его была Немец, но он был патриотом. Тогда это слово было весьма новым и обозначало только самых чешских среди чешских чехов. Благодаря помощи бабушки и мужа, из Барбары Панкель сделалась чешка Божена Немцова. Вдобавок, настолько рьяно и великолепно, что лучшего экземпляра и нет: совершенно бескорыстно и бесстрашно, без каких-либо тирад и ненависти, без филистерства, без доносов и оскорблений, без сгорбленной спины.

Ее дебютом был маленький патриотический стишок. Но изумление в наибольшей степени пробуждала красота поэтессы и то, что писала она по-чешски. Ее посещали молодые поэты и наиболее мудрые головы чешской Праги. Многие влюбились в нее по самые уши, а кое-кто имел счастье узнать ее страсть. Наша la Belle вскоре начала писать восхитительным чешским языком умнейшие сказки, рассказы и письма. Когда же пришли времена после революции 1848 года, не исполнившей чешских надежд, в отличие от большинства земляков — она не сдалась. Ее изводили придирками, и ей не было чего есть. Когда умер ее сын, тоже талантливый и умный, ища утешения и простоты, Немцова открыла Бабушку и ее долину. Книга эта тоже стала историей хижин, но это не пространство для измельчания и китча, но место для роста, врата в сир. Потому-то открывается перед ней замок, и потому тот, кто ненавидит замка как такового, живет где-то в собственном замке ищ песка или на посаде, под стенами замка, внизу, среди утраченных шансов. Немцова терпеть не может антагонизмов. Они кажутся ей дрессурой. Зато ей близок парадокс, поскольку мыслит она по-"надчешски". Правда для нее не является чем-то таким, что только должно победить, но тем, что обязано найти место в нас самих, в наших сердцах. В одном из своих замечательных писем (от 13 июля 1857 года мужу) Немцова написала:

Наш девиз — "правда победит" — наверняка не лжет. Но существуют победы с длинным периодом возвращения к здоровью.

Потому рождаются государственные сказки, чтобы проинтерпретировать значащие столкновения с перспективы предполагаемого исторического смысла. Говорят, к примеру: "Все обязано было случиться так великолепно, потому что мы были при том". Зато другие угрожают: "Это еще не все, в следующий раз придет очередь и на нас!". Этот вот второй тип острит наши зубы для страшного реванша, а в качестве источника поэтизации и предсказаний творит пространство для боевых барабанов.

"Сад Карконоша" подарил нам сказочника, у которого имелась замечательная идея, чтобы представить рассказ о нашей истории. Семейный его домик стоит в Гронове, а памятник — в Праге. Его именем называют мосты и улицы, его любили и уважали, а под конец он сделался сенатором в нашем чехословацком государстве. Когда он умер, до самой могилы его несли в столь торжественной погребальной процессии, словно бы он был королем, а не всего лишь бардом. Его эпос прославлял нас как одаренных характером и любящих мир чехов, которые только лишь под принуждением хватаются за мечи, чтобы защищать нацию — которая, помимо того, что была наша, еще была выше и общечеловечнее. И ее необходимо было защищать от эгоистической заграницы и всяческими чужаками, которые коварно призвали к нам Эпоху Темноты. Но только на какое-то время! Всего лишь до момента, когда своими лучами нас коснется Свет Правды, которую распространяют в народе его учителя.

Да, Алоис Йирасек был профессором и творил то, что немцы называют "Professorenromane", которые в истории литературы рассматриваются как явление второго плана. Но у нас тогда, а часто и в более поздние времена, это была самая настоящая первая лига. Ну а в Германии тех времен такие вот историки-рассказчики как Феликс Дан или Густав Фрайтаг пользовались огромным успехом. Во второй половине XIX века появлялись произведения, романтический запал которых, соединенный с воспитательными и патриотическими целями, увлекали читателей. Выбор тем и способ их обработки наверняка повлияли и на Йирасека, который как раз созревал, когда "Битва за Рим" Феликса Дана заливала Германию. В немецкой школе в Броумове маленький Алоис не мог не заметить послания той книги, хотя, наверняка, оно его и расстраивало, поскольку он начинал чувствовать себя чехом. В восточной Чехии тогда шло сражение между пруссаками и австрийцами. Йирасек не был за пруссаков, зато Дан с Фрайтагом желали прусского доминирования. Потому Алоис перебрался в Градец Кралевы в чешскую гимназию.

"Битва за Рим" Дана воспевает здоровое и хищное вторжение германцев в Италию и их сражение с властью, которая все еще представляла собой символ цивилизованного универсализма. Но в книге она описана как гниющий конгломерат дегенерированных интриганов, а ее единственная "римская" черта — это коварство (мать Дана была француженкой, которая бросила семью, и сын по этому поводу страдал и в литературном смысле).

Йирасек впоследствии напишет "Против всех", своеобразную чешскую "битву с Римом". В этой истории не менее здоровые и хищные "божьи воины"[75] защищаются от нашествия орд, представляющих тогдашний мир, Церковь и императора. Этот "Рим" тоже показан коварным и предательским, хотя тот "чужой" император является законным чешским королем, которого окружает толпа чешских не-гуситов. Героизм, патриотизм и педагогика содержат здесь, правда, иное содержание, но в качестве инструментов имеют идентичное применение.

Данная литературная школа имела своих авторов во всей Европе: литературу они использовали, чтобы дать народу его святую Правду. Алоис из Гронова тьоже был из их числа, хотя его творчество это не дешевка. Как и в случае Фрайтага, до настоящего времени мы ценим многие из его важных текстов. И между ними имеется множество подобий. Взять хотя бы историю очень трудолюбивого и расторопного купца Антона Вольфарта из саги "Soll und Haben" (Должен и имеет), который проявил себя не только в плане торговли, но и морали. Как и пристало для персонажа, символизирующего "немецкий народ с его трудолюбием", то есть в процессе работы. Этот Вольфарт прекрасно подгоняется в качестве пары для "F.L. Věk" а, купца из Добрушки, который точно так же по-мещански и трудолюбиво снижает национальный и экономический успех немецкого соперника.

Здесь же имеется и географическая близость: Фрайтага формировал Бреслау-Вроцлав, а Йирасека — Градец Кралевы, Наход и Литомышл. Прусофил Фрайтаг реализовал первое трансграничное антисотрудничество. В течение какого-то времени он руководил журналом с националистической ориентацией "Die Grenzboten" (Пограничная стража) и отсылал его, в основном, лежащую рядом Чехию. Он не любил Вены, которая в его глазах несла вину и за Прагу. Точно так же он терпеть не мог иезуитов, поляков и евреев, хотя к старости к этим последним стал относиться терпимо. Йирасек не слишком отличался от Фрайтага в ненависти к Вене или же к иезуитам, зато в нем мы не видим ни грамма антисемитизма. В те времена это было редкой чертой.

Конечно, имеются и другие параллели. С "Die Ahnen" (Предки), как с бесконечной историей исключительности и специфики народа и семьи можно найти весьма тесные соответствия в хронике "U nás" (У нас), представляющей чешский этногенез и исключительность. Существуют еще "Bilder aus der deutschen Vergangenheit" (Картины немецкой истории) Фрайтага — с литературной точки зрения ценные, и до сих пор являющиеся для нас информационной панорамой историчности — которые, в свою очередь, вдохновили "Staré pověsti české" (Древние чешские предания). Инициатива Йирасека так же имела в виду укрепление чешской точки зрения, ибо каждый взгляд себе за спину — это одновременно надежда на лучшее будущее. Потому "Древние предания" чрезвычайно новочешские, в них имеется очарование рассказом, вместе с тем, как им прибавляется лет, слабеют патриотические духи, предания просто становятся пахучими травами в terra fabulae. Как будто бы Карконош желал сказать: "Парень, добро пожаловать домой!". Или же с благодарностью помнил, что Йирасек написал сценическую комедию под названием "Пан Иоганнес" как выражение уважения к духу наших гор. Потому что тот, кто вызывает его и не желает пробудить его гнева, обязан обращаться к нему, используя псевдоним. Запомните это хорошенько, дорогие чехоразведчики: в случае встречи с Краконошем нужно использовать титулы-заменители. "Пан Иоганнес" — один из наиболее часто применяемых, а вовсе не "пан Ян" — что может казаться несколько странным.

Итак, пан Иоганнес слушает рассказы гроновского барда, чтобы принять решение относительно того, какие следующие позиции включит в свою библиотеку. Назовем ее Robintalium, потому что Рыбрцоул — это еще и Robintalius. О нем много писали по латыни, и в одной из барочных "демонологий он получил это красивое имя. Представляю себе, что в этой грандиозной библиотеке существует раздел под названием "Духи", и что он двух- или даже трехъязычный. Что как раз туда постепенно перебираются педагогические тексты наших и иных литературных профессоров, по мере того, как из них испаряются учительские задания, поскольку народам уже не нужны мифологические ходули. И наверняка сейчас там находится огромная часть произведений Дана или Фрайтага. Ну и, естественно, Йирасек — хотя и не весь.

Творящее сказочный мир искусство Йирасека сыграло свою роль в возрождении нашей государственности и придало чешскому обществу либеральный импульс. Сам же автор являл собой пример политического позвоночника, что у нас было дефицитным товаром. Так что Йирасек попал в политику — как моралист и сенатор (Фрайтага тоже встретила подобная судьба). Тем самым чешский писатель начал длинный перечень здешних литераторов, питающих ряды представителей власти, когда ловкачество перестает быть выгодным. Ибо в стране современных корконтов сильный характер — это тема для литературы.

Йирасек влиял на чешскую жизнь и после Второй мировой войны. Потому что массы для учителей идентичности — это прекрасный ученик. Их тезисы обладают спасительным характером, так что наш Йирасек прекрасно подходил коммунистам как конструкторам рая на земле… а благодаря системе образования, существующей в течение сорока лет, его следы видны и до настоящего времени. Чувствуются мотивы "У нас" — похвала самоограничения, а так же мотивы "Против всех" — страх перед инаковостью. Похоже, нам была бы нужна сага с названием "У них" или большой роман с названием "Вместе со всеми". Но тут я сам себе перечу! Ведь это бы означало воспроизведение литературной педагогики и обучения танцев идентичности, которые сегодня исполняют только лишь отставшие в развитии народы. Так что не остается ничего иного, как только ревностная вера в Рыбрцоула и его Robintalium… Что когда-нибудь все туда попадет, всяческие писания и мысли подобного рода. Что, возможно, из иных источников и благодаря иной практике мы научимся видеть самих себя как элемент множества различий; что научимся относиться к себе не столь серьезно и больше пытаться почувствовать другого, потому что будем хотеть… уметь общаться с самими собой.

Так это видел другой "робинталский" уроженец. Фамилия его была Чапек, и он писал замечательные книжки… Мир его был светлым и не только лишь черно-белым. В качестве одного из первых он творил крупную прозу, в которой, правда, нельзя укрыть карконошских влияний. Его большие произведения тоже можно назвать сказками — только чудеса в них совершат, в основном, наука. История в них теряет старую цель и, следовательно, давний смысл. Герои должны теперь противостоять злым изобретениям, эпидемиям и страшным мутациям.

Чехи, выступающие в его книгах, это уже не люди из хижин или подданные. В одной из них появляется чешский бродяга, капитан корабля. Никакой не волынщик Шванда или же его "импресарио" Воцилка, но исследователь, путешественник. Он обнаружит земноводное животное (амфибию), которое разговаривает по-чешски! Особую такую мутацию саламандры. Нечто такое, что одновременно является и юбер- и унтерменшем, недочеловеческим сверхчеловеком или петлей эволюции, странную загадку. Саламандру с высоким показателем умственного развития, ходящую на задних лапах, плавающую, философствующую. Который способен размножаться в геометрической прогрессии, и который буквально заглатывает любые сведения. Где-то и когда-то он нашел что-то про Чехию, наверняка у Йирасека, и теперь в обязательном порядке домогается следующих фактов: о временах неволи, о иезуитах, о религиозных войнах. Ему хотелось бы встретиться с чистокровным чехом, который бы ему все это подтвердил. Но встречает он капитана, который во всех этих вещах ориентируется слабо. Тритон-саламандра ожидает плачей о Белой Горе и преследованиях, жалеет, что на башне Карлова моста уже не висят головы казненных чешских господ. "То были великие времена, — говорит он с волнением. — Вы, наверняка, очень горды своими тремя сотнями лет подданства!".

Здесь деревня уже не является центром вселенной. Земляки широкого мира уже не боятся. "Сад Карконоша" порождает космополитов. Один из них, Карел Чапек, должен был стать первым чешским литератором, выбившимся за границы местечковости. Родился он в Малых Сватоньовицах как несколько болезненный, зато любимый и избалованный мальчик. Свои фантазии он направлял не в сторону прошлого, а интересовало его настоящее. Сказки же, которые он выдумывал, говорили о вещах предстоящих, приход которых он предчувствовал в новом обществе. Он и видел, и предчувствовал их опасности раньше всех остальных.

В мире, который вновь уже мечтал о массовой правде, единственной и победной, он видел различные правды и "банальную жизнь" (так называлась одна из повестей Чапека). Соединение, благодаря специфичности. Быть может, в этом ему помогал здешний регион, и уж наверняка формировала семья. Матушка — особа несколько истеричная, зато поддерживающая амбиции и талант сына, одновременно уничтожающая его будущие связи с женщинами. Забывающая и про его брата и сестру — Йозефа и Елену — детей не менее талантливых. Отец, популярный и уважаемый деревенский врач, женился на романтической провинциальной девице. Уже вскоре после свадьбы он большим трудом сносил судьбу, которую сам же себе и уготовил. Карел мать понимал, отца любил и восхищался им, так что стал посредником между ними. Ибо из этих двоих каждый жил со своей собственной правдой. В школе он был отличником, но в жизни "вечно вторым". Членом знаменитого литературного дуэта братьев Чапеков — с братом Йозефом. Поначалу он нуждался в опоре, а Йозеф был не только старшим, но и более стойким. Еще он был художником и рассказчиком с лирическим голосом. Йозеф придумывал темы, которым Карел придавал форму и скелет из мыслей, поскольку вот он был философом и гением языка. Это он очистил чешский язык от патриотических украшательств и как бы при случае создал новую поэтическую дикцию, когда под конец Первой войны перевел французов-авангардистов. Его канон остается обязательным, собственно говоря, и до настоящего дня, и при всем этом он совершенно не желал быть лириком. Лирическое "я" отвращало его как нечто излишне эгоцентрическое. Его привлекал релятивизм, а вовсе не экзальтация. Не презирал он и абсолют, только ему казалось, что описать его никак не удастся.

В качестве эксцентричной и провоцирующей пары Чапеки много ездили по старой Европе: Берлин, Париж и т. д. Потом Прага. На Перштыне, в "Cafe Union" они спорили относительно Бога и мира. Да, да, в той самой "Унионке", в которой Гашек когда-то помиловал Медека. Между "Унионкой" и "немецким "Кафе Арко" располагались Пржикопы[76], но пока что никаких окопов там не было. Пока что Хейдлар или Хыдла похрапывал себе в Вене у пани Закрейсовой. Ведь была и другая Австрия: Австрия Гуссерля, Маха, Хайека[77]. Карел — как ужасно непрактичный человек — пишет книгу на тему практики. Вечно не могущий принять решение, он пишет о воле действия. Надрессированный дома в любви на расстоянии — издает что-то там о близости. Иногда он теряет сознание от слабости, но когда приходит в себя, из-под его пера выходят тексты, в которых фантазия соединяется с философией в одном благородном потоке. На фронт ему идти не нужно — он untauglich (непригодный), точно так же, как и другой пражанин, Франц Кафка.

А потом, когда уже воцарился мир, и когда появилась новая страна с названием Чехословакия, он представляет свою драму R.U.R. — Rossum's Universal Robots. В ней он изобрел трудящихся монстров… в той эпохе, которая прославляет рабочий народ и обещает им рай на расстоянии вытянутой руки. Он дает этим чудищам название, которое входит во все языки. В его произведении работа никак не "мать прогресса", ни нечто святое — всего лишь чудовищная, механическая деятельность. Эта работа только для роботов!

Так что же: работа это творение интеллекта? Результат деятельности Разума, как утверждает мистер Россум, творец этих механических чудищ? Или, еще сильнее — неужто наше человечество, наше humanum — это, собственно говоря, нечто животное? И эта машина должна нас от нее освободить? Ведь в текстах Чапека кризисы взрываются всегда тогда, когда в игру вступают инстинкты, природа и — наши эмоции! Ненависть и любовь, борьба и соперничество. Роботов жалеет сентиментальная дама Элис Глори и программирует им… чувства. И на тебе, эти до сих пор бесстрастные механизмы начинают себя фанатично, словно люди, убивать!

Чапек выставляет на рассмотрение и проблему сути божественности. В "Фабрике Абсолюта" — его philosophy fiction приблизительно того же периода, что и R.U.R. — некто конструирует карбюратор, производящий истину, которую можно вдыхать — в качестве побочного продукта дешевой энергии. И потом истиной владеет уже каждый — вот только кто имеет на это право? Божественность здесь настолько дешева, что провоцирует на войну, и мир превращается в кровавый хаос. Таким вот образом, а не является ли этот Абсолют… случаем, слишком уж хаотичным? Или же порядок и стабилизация — это всего лишь случайность?

Или "Кракатит" — повесть-утопия о взрывчатом материале, более мощном, чем вулкан Кракатау, который когда-то опустошил Суматру и окружающий ее океан. До сих пор это был пример наиболее страшного известного взрыва на земле. Выходит, утопия… но как топос (здесь: общее место). Чапек написал эту книгу за двадцать три года до Хиросимы.

Чапек стал первым чешским автором, который переступил тень Чехии. Три универсальных мифа и три memento сделали его наиболее часто — со времен Линды — переводимым чехом. И первым протагонистом одной литературы. Только ведь у нас успеха не прощают. Он порождает завистников, и их чрезвычайно много — хотя пока что сидят тихо. Тем более, когда на пятничных кофейных приемах у Чапеков появляется сам президент. Глава государства, лозунг которого "Правда победит" вышито на знамени — а так же государственный деятель, который после многих лет кое что для нас выиграл. Томаш Г. Масарик, якобы, на виллу Чапеков с Градчан ходил пешком. Просто в качестве прогулки… А в этих пятничных встречах за чашкой кофе участвуют Пятничники — нечто вроде как sympósion — чешская лита: мыслители, писатели, художники.

Потому что Масарик это не только государственный деятель, но и философ. В связи с чем прекрасно знает, как это сложно, чтобы истина победила. Еще ему известно, что Сократу, который, в основном, говорит, необходим Платон, который, в основном, пишет. И только лишь потом написанное делает истину истиной. Чапек позволяет себя уговорить, хотя его мировоззрение очень даже сильно отличается от мировоззрения государственного деятеля. В Афинах автор знаменитых "Бесед с ТГМ" — как будет называться его книга — походил бы, скорее, на Протагора, то есть, примерил бы на себя роль главы софистов, чем платоновскую, как вечное эхо Сократа.

Поначалу он тоже чувствует себя не в своей тарелке. "Это обязанность, о которой не дискутируют", — говорит он о собственном задании Ольге Шайнпфлюг, жене (как только мамочка скончалась, Чапек быстро подумал о женитьбе и незамедлительно ее реализовал) и тут же превращается в Экерманна[78]. Плохо он это не делает, только все это как-то выходит за рамки головного направления его творчества. Он — освободивший свое писательство от национальных требований — подтверждает замечание Кафки о проклятии малых литератур, которым все время угрожает некий род утилитарности. Во всяком случае, здесь и Чапек, благодаря этому, приблизился к истине, которая победила, к истине страны. Но он не сделался пророком, а, скорее, мучеником. Как и Кафка, он попросту был слишком хрупким, слишком умным и слишком образованным. А прежде всего, он не был никаким националистом.

Несмотря на громадную славу, он чувствовал себя одиноким. Будучи вежливым мальчиком, маменькиным сыночком, все время он огромную роль придавал компромиссам. Как и тогда, в Сватоньовицах, он все время искал равновесия и умел дать что-нибудь другим. Потому-то эти Пятничники и появились. Очередное веяние Афин на берегах Влтавы. Смелая задумка, никаких предубеждений, только лишь поиски того, что объединяет. Сюда приходили Карел Полачек и Владислав Ванчура, Йозеф Копта и Ярослав Дурых[79]. Умнейшие головы, ну прямо исключительные представители чешской духовности. Вот только духовная связь — это не приятельская связь. Их необходимо приглашать, а это уже означает выбор. То есть, в общем, иерархию, а в окончательном случае, даже олигархию — компанию избранных, некоторых… важных. У междувоенной республики тоже были подобного рода черты. Но салон у Чапеков был делом серьезным, в те времена исключительным во всей Европе. Несмотря на разнородность, компания была унифицированной. "Более раннее издание" провоцирующих братьев Чапеков этому салону, скорее, не соответствовало бы. В том числе и Эдуард Бенеш, если бы ему пришлось идти в кафе ради каких-то литераторов, долго бы раздумывал. Но вот посетить Пятничников — дело совершенно иное. Потому он сидел там, делал заметки и высказывал предложения, откуда-то вроде как знакомые. Но которые можно было и запомнить.

У Масарика явно был совершенно другой мотив. Он желал иметь сына. Его собственный, Ян, не совсем это желание удовлетворял. Его считали бабником и бонвиваном (пресса писала о различных его романах, в том числе и с Ольгой Шайнпфлюг, то еть Чапековой). Бенеш и Чапек в какой-то степени могли играть роль такого сына. Бенеш умел быть ассистентом. Еще студентом он восхищался своим профессором и носил за ним портфель. Чапек, в свою очередь, воплощал силу интеллекта — то есть, в сумме, все то, что такая голова как Масарик могла ценить в потомке: быстрота ума, воодушевленность, серьезность, чувство пропорции…

Чапек как раз потерял отца и похоронил его в саду собственной виллы (!) — среди растений, которые собственноручно посадил как рьяный садовник (чувствуете ли вы это желание создания, по крайней мере, у себя дома порядка и Рая?). Так что Масарик стал заместителем отца. К тому же, первым философом в истории человечества, который добыл трон, создал государство и управлял ним. Чешская Politeia[80]!

Только вот Чапек собственную концепцию мира слишком-то не поменял. Разум — творец Плана — казался ему подозрительным, а коллективные эмоции он считал коллективной же болезнью. В R.U.R. карта ведь тоже поворачивается, когда робот начинает вести себя как личность, как индивидуум. Это любовь вызывает такую метаморфозу. Но не физическая любовь, а сочувствие — оно умеет обходиться со всем лучше, чем ratio, ибо превращает все в практически бесконечную гармонию. Так что если когда-нибудь Чапека разум и привлекал, то разум любящий и способный к эмпатии.

Тем не менее, вскоре в его текстах появляется новое слово: "война". Поначалу только лишь с саламандрами. С теми самыми саламандрами, которых наш человек обнаруживает в Тихом океане и заботливо их корит, поскольку те умные и полезные, так как помогают ему собирать жемчуг.

Они зябнут как наши лягушки, у них детские лапки, всего четыре пальца, а между ними перепонка. Ходят ужасно смешно — чалап, чалап, чалап. И, конечно же, разговаривают — словно кот Микеш, что, собственно, никого не удивляет. Но эти саламандры уже почти что как люди, только быстрее размножаются и в любых обстоятельствах сохраняют дисциплину. Они рьяно поглощают человеческие знания, но вскоре видят в нем нечто ограниченное, что действует исключительно на суше. А они желают для себя своего, мокрого Lebensraum. Хотя в соответствии с законами биологии, они находятся где-то ниже человека, сами себя они располагают выше него. Саламандра превращается в сверхчеловека, начинающий поглощать очередные участки суши. Она преобразовывает их в мелкие лагуны, чтобы в них без беспокойства откладывать яйца. "Они уже под Дрезденом", предупреждает нас некто в средине книги. Германия представляет собой равнину, так что вокруг Берлина легко можно превратить землю в заливы для саламандр. Одни только Карконоши еще сопротивляются. А если кто повнимательнее осмотрит этот народец, тот заметит, что он более коричневый, чем зеленый. Чапек не писал утопию, а только лишь параболу-памфлет. Его political fiction здесь весьма политична и почти что реалистична. И опрос стоит так: а существует ли истина саламандр? И способна ли она победить?

Старый пацифист высказывается воинственно, старый релятивист защищает абсолют. И сам этим напуган. Ведь написал же он где-то: "До тошноты повторяю я собственные темы. Первая, пилатовская: Истина? А что есть истина? И вторая, собственная: У каждого имеется своя истина". Но теперь казалось, будто бы побеждает только ложь в различных проявлениях, истину невозможно отвоевать. Но нет, даже теперь Чапек не желает видеть мир исключительно в черно-белых красках. Он не думает ни о каких чешских антиобманах как противоядиях в аптечке чешской пропаганды. До сих пор он верит в терпимость. Истина, которую имеет он в виду, это не моноправда, но уравновешивание. Равновесие между истинами. Это до сих пор относительное, но никак не простое соотношение. Это истина небезразличная, которая существует, поскольку мы небезразличны. И хотя эта истина сама безоружна — она нас вооружает.

Потому Чапек пишет милитаристскую пьесу. Называется она "Мать" (не Мама!). Ее героиня, хотя она мать талантливого и балованного сына, делает то, чего пани Чапекова никогда не могла: она дает мальчику оружие! Правда, это всего лишь только реквизит, который многозначно висит на стене во время спектакля, но мать с драматизмом это оружие снимает и обращается к сыну: "Иди!", в то время, как опускается занавес.

Овации были громкими. Чехи желали оружия, а не лести. Чапек очень сильно выразил их желания. Но старый пан президент уже не жил, и с ним уже нельзя было вести никаких бесед. Вместо профессора пришел ассистент. Он сидел в Замке, но даже из посада прекрасно была видна разница. Потому Чапек — отличник своей страны — пишет, призывает, тревожит, почти как Йирасек. Статьи, воззвания, письма. Среди них имеется одно, которое до сих пор меня привлекает. Карел из Карконошей обращается в нем к… "совести мира".

С того времени, как Ян Гус прибил на Мостовой башне свое "Письмо Иисусу", никто, похоже, не чувствовал себя в таком одиночестве. Коричневые саламандры плавали по Влтаве, а безразличие и истина выглядели совершенно одинаково. А вот "совесть мира" — точно так же, как Христос Гуса когда-то — все не отзывалась. Она просто молчала, хотя время истины как раз близилось… точно так же, как время людской истины.

Ассистент на Градчанах пересматривал папку своего профессора. Он обнаружил там различные документы, но нигде не было никаких рецептов, никаких замечаний, что же делать в подобные времена. Никаких тебе указаний типа: "занеси пану Х", "подай на подпись" или "спрячь у пана Y". Время истины — это еще и время индивидуумов. А Бенеш искал ее за пределами Бенеша, поскольку его собственная казалось ему какой-то неконкретной, а ему хотелось более конкретной. Потому он отказался от должности во имя правды, которая когда-нибудь наверняка победит, но которая не оставляет людей в таком вот одиночестве. И сбежал в эмиграцию.

Карел Чапек остался. Он выбрал истину как одиночество. Как сумму ненависти, оскорблений, травли. Так что теперь с ним сводили счеты. Различные завистники раздирали его творение на куски. Льстецы молчали. Он начал новую книгу. Ее герой — композитор Фолтын, собственно говоря, мошенник, добывающий славу без каких-либо заслуг, а в час своей правды — стенает…

От книги остался только лишь скелет. Потому что совершенно неожиданно — самого Чапека это тоже, похоже, застает врасплох — приходит простуда, воспаление легких и смерть. И даже не через сто дней после мюнхенского сговора. Как будто бы он тем самым хотел сказать: по причине правды можно и умереть. Проходят очередные сто дней, и саламандры вступают в Прагу. В их списках имеется и его адрес, и они спешат, чтобы арестовать писателя, но в дверь звонят напрасно. Разочарованные тем, что цель давно уже мертва, они отправляются арестовать Йозефа, по крайней мере, вторую половину великолепного дуэта. Йозеф Чапек умирает в 1945 году в Берген-Бельзене, выстроенном саламандрами концентрационном лагере. Могила его неизвестна.

Коричневые саламандры закрывают и "Cafe Union". Какой идиотизм!

И с тех пор в Праге нет заведения, в котором можно было бы сказать: "Утром я бы тебя отпустил".

И подъем вверх и взлет у нас наказуемы. А поскольку это всем известно, вот все мнутся на месте и предпочитают переждать. Или выпить пива. Истинный чешский чех принимает данный sedativum (здесь: успокоительное) весьма регулярно, а вот моравский чех — скорее всего, редко. Bier — это "пиво", а Wein — "вино", не забывайте об этом

Пока же что мы все еще находимся в "Саду Карконоша". А я хочу отвезти вас в Моравию. Из земли пива в землю вина, поскольку Чехия — союз двух этих напитков.

Мы отправимся прямиком вниз, вдоль Лабы-Эльбы, через Двур Кралёве. Башня святого Иоанна Крестителя все еще гордо возносится здесь, и даже "открытие" Ганки не лишило ее чести… А теперь на Градец.

Schlacht bei Königgrätz у нас никаким понятием не является. У нас эта чудовищная мясорубка записана совершенно по-другому, и никакой битвы под Градцем Кралёвы мы просто не знаем. Наверняка, именно потому, что ее не выиграли. У нас эту страшную резню называют битвой под Садовой[81], словно бы мы желали сказать, что это был всего лишь эпизод. Всего лишь стычка, увертюра к большей кампании, которая выявит другого победителя. Когда я пишу "мы", то имею в виду чехов из старой Чехии, которые сражались здесь за "государя императора" вместе с другими народами Австро-Венгрии, в последний раз как патриоты. Государь император нас всех не только не похвалил, но буквально сумел всех оскорбить, так что впоследствии у него появились проблемы с тем, чтобы найти себе верных воинов. Потому-то от той войны нам осталась только песня — героическая и эпичная — похожая на песнь про Бабинского.

Ее герой — это Франта Ябурек, мало известный историкам канонир.

Неподалеку от Литомышла лежит небольшой городок с названием Поличка. Красивый, как и все в восточной Чехии. Литомышл означает Сметану, к которому мы только что заскакивали, зато Поличка — это Мартину, еще один великий композитор из этой округи. Точно так же, как Бах и Гендель родом из одного и того же региона, у нас тоже имеется собственная версия такой вот необыкновенной близости. Мы бы даже могли прибавить третьего. Потому что Густав Малер тоже отсюда родом — из Калиште возле Иглавы. Маленькая деревушка, но, благодаря нему, сейчас всемирно известный адрес. В свою очередь, Поличка меньше Литомышла. Когда-то, по обычаю маленьких городишек, она была ужасно религиозной. Здесь действовало производство рождественских вертепов, так что под конец года Поличка походила на один большой Вертеп. И, как полагается, здесь свершилось чудо. В маленькой комнатке в башне храма святого Иакова родился бедный, но чрезвычайно музыкальный Богуслав.

В городке никаких особых богачей не проживало, но выглядел он очень уютным — просто чешская идиллия! Совершенно застывшая. Точно, как у Шпитцвега: Und abends tu ich dichten — "А по вечерам занимается поэзией". Поэтически сонная Поличка. Здесь мог бы замечательно править Гипнос.

Комнатку в башне — вместе с прихожей и печью — освещала керосиновая лампа. Ее свет еще не смешивал свет и мрак, как электрические лампы наших метрополий, окна казались иллюминаторами воздушного корабля, так что Богумил вздымался над всей Чехией и вслушивался в звуки. Его отец был сапожником и наблюдателем-пожарным на башне, к тому же он надзирал за церковными часами, определяющими темп жизни всей округи. По ночам он обходил городок с фонарем, днем — с рупором городского глашатая. Оба эти устройства и сейчас стоят в прихожей.

Волшебное место — европейский водораздел. Он соединяет Северное море с Черным. Здешние воды — благодаря Влтаве — текут к Гамбургу. Или по Дунаю к черноморским курортам. Зимы здесь длинные, а периоды позднего бабьего лета — просто чудесные. День за днем вверх и вниз по ступеням лестницы.

Еще раз хочу вас на минутку задержать, раз уж мы находимся на водоразделе Европы, на границе между Чехией и Моравией — а так же, между пивом и вином. Поскольку вы, в основном, видите в нас Швейков, мне хотелось бы рассказать вам о нашем "не-Швейке", об анти-Швейке чехов по фамилии Гавличек. И снова уменьшение. Потому что Гавличек — это от Гавел, точно так же, как Павличек — от Павел. Paulus и Paulchen; Gallus и "Gälchen".

Даже не знаю, почему у нас так и роится от всяческих Галлов, Гавлов и Гавласов, Гавеликов и Гавличеков. Ирландец Галл, основавший монастырь в Санкт-Галлене, благодаря которому мы и имеем столь любимое во всей Европе имя, до нас никогда не добирался. То есть, наверняка мы любим его по галльским или кельтским причинам — см. "бойи" и т. д. В Галичине-Галиции имя Гавел тоже популярно. Наверняка, по популярности оно могло бы сравниться с нашим Венцелем или Вацлавом. Если у нас кто-то зовется Вацлав Гавел, то имя у него не слишком оригинальное, так что приходится по-настоящему сильно стараться оставить по себе какой-то след (это же касается и Вены — см. Кафе Гавелка). Потому что его автоматически сравнивают с Гавличеком.

Так что мы из Полички выезжаем в тот самый Брод. Раньше он назывался Немецким — это от колонистов, которых сюда сманил Отакар (о нем я еще буду говорить). Его германофильство совершенно ему не помогло, совсем даже наоборот — по крайней мере, согласно наших рьяных патриотов — эта любовь, скорее, стоила ему жизни. Но его города продолжали жить дальше, и очень скоро они заговорили по-чешски. Точно так же, как упомянутый Брод с традиционно чешским окружением.

Так что нет ничего необыкновенного, что величайший чех XIX столетия мог быть родом aus Deutschbrod. И что в бурные времена около 1848 года мог противостоять "немцам". Ведь он знал мещанский нравственный дух своего Брода. Мещане превращались в граждан, и дух означал мудрое воспитание.

Но довольно скоро воцарилась тишина, и чехи вновь начали гнуть шеи. Один только Гавличек говорил громко и недвузначно. Когда его арестовали в Броде 16 декабря 1851 года, ему пришлось из Праги перебраться в провинцию. Ему исполнилось ровно тридцать лет, а он уже достиг положения врага государства. Жизненный путь, который его ожидал, описан как в литературе, так и в полицейских актах. Таким образом появилось Gesamtkunstwerk (общее произведение искусства — нем.), о котором мечтали многие творцы, но немногим это удалось. Но творение Гавличека обладало тройной исключительностью: оно было персональной историей, обладало более широким значением и литературным уровнем.

Возможно, оно обладало и своим литературным образцом: "Германия. Зимняя сказка" Генриха Гейне. Правда, "Тирольские элегии" — это стихи о том, как он покидает конкретную Чехию, а не о выдуманном возврате в старую страну. Гейне, пускай и несчастный, свою поэму писал в либеральном Париже; Гавличек писал под надзором своих шпиков. Уже по дороге в изгнание он понятия не имел, что все его впечатления и записки регистрировались еще до того, как он смог их как-то упорядочить. Потому что с собой у него имелась полицейская "муза" — чех и комиссар Ф. Дедера, который, пускай и неохотно (якобы) все-таки исполнял свою "литературную" повинность.

Только "Элегии" — это вовсе не плачливые произведения, но героика морального духа. Модель выпрямленной спины и генетический код чешского анти-Швейка, который и до сих пор защищает нас от тотального подчинения персонажу, который, благодаря другому автору на букву "Г", характеризует нас по всей Европе (см. главу о Швейке).

Европейцы обожают наше "швейковство" — я и сам признаю, что часть из их представлений о нас вполне даже точна. Но лишь немногие из них знают еще и Brixen connection (бриксенские связи — англ.) нашего характера. То есть, как раз о Гавличеке и его ведущей к спасению борьбе с бидермайером и сервилизмом.

Спаситель? Мессия?

Знаю, что те, кто читал Гавличека, сейчас усмехнутся. Да чтобы этот заявленный враг католицизма, которые некоторые считали воплощением Яна из Гуси (еще одна "Г"!), обладал склонностями к спасительству?

Ну, в Бога он наверняка верил. В того, который символизирует любую креативность за пределами видимого и невидимого мира. В противном случае, жизнеописание Гавличека не могло бы иметь своих нюансов и такой силы воздействия. И начаться так по-христиански, как началось. Даже в Чехии после поражения под Белой Горой именно деревенские священники пробуждали в молодежи чешский тип набожности, так что в этом нет ничего удивительного, что он — который когда-то сравнит священников с молью и с плесенью, атакующей чешские книги — поначалу желает быть одним из них. Обновитель чешской литературы, можно злорадно написать, поначалу желает идти в иезуиты.

Все, кто знал его в молодости, вспоминаю его как одну из наиболее открытых и умных личностей, но вместе с тем, как глубоко верующего юношу, который очень хотел стать священником — и чуть не стал им…

И если бы не было канцлера Меттерниха — равно как и его империи упорядоченной идиллии и контролируемого счастья — кто знает, о ком бы я сейчас писал.

Но Гавличек верил, что человек счастлив тогда, когда может реализовать свое призвание — без официальной бумаги, без чернильниц и печатей.

Родители желали видеть его юристом. Естественно. Его отец, Матиаш, о котором наш герой в молодости написал стихотворение по-немецки, был богатым купцом, который восхищался талантом сына, но в то же самое время его боялся. Ему были известны колючки бидермайеровской доброты, и он чувствовал, что Карел нуждается в панцире. Imitatio Christi — подражание Христу, главный христианский принцип, не казался ему соответственным для сына. Он долго не соглашался с реализацией его жизненных выборов. Но, в конце концов, отпустил его в Прагу.

Там юного Гавличека ожидали два года учебы в семинарии, и это была ужасной скукой. Но она не вела к безбожию, но только лишь к новому пониманию веры. По этой причине ему пришлось семинарию покинуть, зато уже никогда ему не бывало скучно.

Не знаю, можно ли интерпретировать Божественное вдохновение, но теперь он верил в разумность риска. Неизвестно, хотел ли он подобным образом быть похожим на Иисуса, но то, что это было определенной формой набожности — это очевидно. И в то же самое время он должен был заметить, что обладает божественным талантом. Но не как проповедник, а как литератор.

Во времена, что находились под впечатлением Свободы, Равенства и Братства, с этим что-то можно было делать. Он ужасно желал равенства и свободы. Вот с братством было чуточку посложнее. Немец Шиллер написал, правда, стихотворение о том, что все люди будут братьями, на которое Бетховен написал красивую музыку, но пелось там по-немецки, а из говорящих на этом языке идея братства как-то не исходила. Ну вот не похожи они были на большого и мудрого брата.

Потому, будучи читателем Гердера, Гавличек начал размышлять о славянской семье. О Великом Брате с Востока, у которого имеются не только лишь широкие степи, но, возможно, столь же обширные планы. Потому он отправился в паломничество к Матушке Руси. С хорошим русским языком и с раскрытым сердцем. Только его восхищение вскоре сменилось ужасным изумлением и испугом — как живет русский человек. Потому что Россия была еще большей деспотией.

Для Гавличека личная свобода образовывала фундамент его новой веры. Только лишь благодаря собственной, ничем не ограниченной творческой свободе можно было распознать ту самую свободу где-то наверху, и вообще — шанс человека. Свобода означала гораздо больше, чем народ, пускай даже и не знаю какой великий и славянский. Свободой и была та самая рискованная человечность. В России это сделалось Гавличеку ясно — правда, не так, как он того ожидал, зато прояснение это имело для него фундаментальное значение.

Он возвращается домой, желая быть только чехом — ненационалистическим европейским либералом. И выразил он это настолько выразительно, что и через сто лет после его смерти русофилы советского типа не были в состоянии даже имени его произнести.

Он же осуществил либерализацию чешского языка, освободил его от патриотических клише и начал писать на разговорном языке. Он делал это с таким независимым духом и настолько соблазнительно, что увлекал читателей и доводил сановников до белой горячки. В том числе, и тех литературных, которые привыкли к тому, что на малом языке следует производить вещи малые, зато признанные. Вчера еще он был никому не известным парнем, а сегодня обладал таким влиянием! Его моделью были лишь те великие авторы, которые умели видеть и по-русски, и по-немецки, без искажающих все и вся националистических очков.

Он желал действовать и жить по-демократически. Англичане и французы с их не-аграрным духом казались ему теперь более привлекательными. Подобно, как и все в монархии, что имело подобный характер. Когда же оно еще сильнее укреплять понятие гражданственности, Гавличек стал политическим фактором, а не только лишь арбитром.

Он не ликвидировал Австро-Венгрию, но лишь видел ее как федеральное государство свободных и равных народов. Liberté и égalité приобретали теперь новый акцент. Человек, который горел ради дела народа, одновременно подавлял националистическое рвение. То есть, он был критически настроен в отношении чешских радикалов. Его беспокоили националистические нотки во франкфуртском парламенте, в котором было больше националистов, чем демократов. Его знаменитый протест в отношении высылки чешской делегации в Паулюскирхе во Франкфурте был не только едким, но и трезвым. И он вошел в народные припевки.

"Я господин и ты — господин" — вот что было лозунгом Гавличека. Он отмечал асимметрию между германским и чешским мирами. Вместо этого он желал симметричной конституции, которая гораздо сильнее продвигала бы народное творчество, а не националистические трюки. И он работал при составлении такой конституции, будучи депутатом от города Кромержиза.

Ему нравилась отвага венгров, хотя он и сомневался в их любви к миру. И предчувствовал последствия безумных чардашей. Когда же из надежд 1848 года вновь вылупились автократы, цари, императоры и цензура, а пролетарии всех стран считали работу местом работы, а не результатом или же достижением, Гавличек не снижал голоса, только прикладывал больше точности в высказывания. В качестве реакции на эндемический антисемитизм чешской деревни он отваживался требовать еще и равноправия евреев, и терпимости от чехов.

Понятно, что в данной ситуации все время росло его одиночество. В особенности же тогда, когда во Франции очередной Наполеон пожрал очередную республику и превратил ее в империю, которая мешала Европе столь же сильно, как и проект его дяди, хотя уже и не обладала силой предыдущей. Но новый австрийский император, восемнадцатилетний любитель мундиров, ухватил ветер в паруса, чтобы действовать в венском стиле, и навязал стране конституцию, созданную исключительно чиновниками.

И в этот момент Гавличек сориентировался, что стоит на распутье, а риск свободы требует пожертвовать всем. Потому что, когда вчерашние "духи свободы" начали терять голос, увиливать и увтверждать, что они "вообще-то, не при чем…", то умеренность Гавличека неожиданно делалась радикальной. Это будило и уважение, и страх. Вернувшийся к жизни режим сразу же заметил, что этот вот чех выкопал из земли нечто такое, что сегодня называлось бы medienpool (медиа-пул — нем.). Так что поначалу Гавличека начали испытывать, а нельзя ли его привлечь для какой-нибудь "нормализации", не продаст ли он свою газету за приличные деньги. Подобного рода предложения сменялись угрозами, шантажом и облавами.

В связи с этим, Гавличек перебрался в Кутну Гору, где издавал журналы "Slovan" (Славянин) b "Epištoly" (Эпистолы) — второе название выдает уже упомянутый религиозный аспект его миссии. Меньший город, возможно, и означал меньшую значимость, но не сделал из Гавличека автора меньшего масштаба. Кроме того, он умел писать кодом времен цензуры, то есть метафорически: каждый его понимал, но вот обвинить в чем-то автора было невозможно. Были попытки в форме нескольких судебных процессов, но под конец оставалась лишь конфискация.

И тогда Гавличек вернулся в Немецкий Брод. Предполагалось, что это будет отдых, убежище. Он очень любил тамошнюю округу. Еще раньше к фамилии Гавличек он прибавил псевдоним "Боровски" — от название деревушки Борова, в которой родился. Словно бы этим желал сказать: "Я — подобно всем нам, чехам — дворянского рода. Я пан — ты пан".

Возможно, именно поэтому его арестовали. Депортировали ночью. Долгое время Гавличек опасался, что его везут в тюрьму Шпильберк, потому что вначале ехали в том направлении. Или же в Куфштайн — куда направлялись потом. От Дедеры — рапорт которого более обширен, чем "Тирольские элегии", которые Гавличек про это путешествие написал — нам известно, как поэт облегченно вздохнул, когда узнал адрес назначения.

Это правда, что Бриксен[87] уже тогда был красив. Громадные горы (по сравнению с небольшими в Чехии, к которым он привык) сразу же настроили поэта оптимистично. Ведь в столь прекрасном месте серьезно страдать невозможно. Потому страдал достойно и с умеренностью. Даже его наиболее рьяным агиографам не удалось превратить адрес его изгнания в Голгофу. А чем ближе мы, чехи, становились к независимости, о которой так мечтал Гавличек, тем более деловой становилась рефлексия его бедствия во время интернирования в Бриксене. Мы прекрасно знали, что нашим современным диссидентам в тюрьмах, принадлежащих "трудящимся людям городов и деревень" (взять хотя бы Гавела), там было гораздо хуже, чем Гавличеку.

Ирония судьбы заключается в том, что именно Бриксен мы должны благодарить за Гавличека как такового. Его наибольшей и могущественнейшей страстью была литература. А то, благодаря чему он навсегда сделался исключительным автором, это три произведения, созданные им как раз там. "Элегии" поначалу должны были называться "Бриксен". Про их конденсированную авторефлексию, содержащую смех и слезы, прозрачность и отстраненность, я уже упоминал. Здесь же Гавличек открыл "Письма из Ирландии" Морица Гартманна, земляка из Пржибрами, который поставил на немецкость и провозглашал во Франкфурте слегка националистические речи. Но он был хорошим поэтом, а когда — подобно Гавличеку — ему пришлось выехать, он выбрался за канал Ламанш, а потом и в Ирландию. Он вдохновил Гавличека к написанию сказки в стихах "Король Лавра", ставшей доказательством того, что страна происхождения важнее языка.

"Лавра" — это аллегория о повелителе с ослиными ушами, который прячет их под длинными волосами, и который убивает стригущих его брадобреев, чтобы те ничего не выдали. Эта же история была актуальной и в коммунистические времена, и драматург Милан Угде превратил ее в пьесу, которая в течение какого-то времени даже могла ставиться. Как председатель чешского сейма впоследствии он знал, что смех снизу легче, чем смех сверху. Еще в Бриксене было создано "Крещение святого Владимира" — незавершенная, но необыкновенно действенная сатира о светских сановниках, которым небо, в основном, необходимо в качестве аккумулятора их власти.

Эти работы были вершинными достижениями, но и, одновременно, последними текстами Карела Гавличека из Боровой. Расположение города в горах ускорило развитие чахотки, с которой к мужу приехала его молодая жена. Она умерла у него на глазах, а он — вскоре после нее, поскольку инфекции тогда распространялись быстрее. Правда, умер он уже в Праге, поскольку ему дали на это разрешение, прекрасно понимая, что долго он там жить не будет. Но от него пожелали маленькое заявление — единственное, которое Гавличек подписал — в котором он обещал, что удержится от писательской деятельности.

Coincidentia oppositorum? Совпадение противоположностей? Не знаю, только этот термин не был рожден в Бриксене. Противоречие, которое окончательно переменится в гармонию, это была идея тамошнего (из Бриксена) епископа Николая Кузанского, который до настоящего времени является уважаемым философом. Это он говорил: "Если Бог — это абсолютная трансцендентность, тогда он должен быть и транрациональностью". Людские противоречия для него это docta ignorantia — ученое незнание.

Все противоречия в конце концов теряются. Гавличек и Бриксен — это наилучшие доказательства подтверждения данного тезиса. И это вовсе не синтез, как нам старалась вбить в головы диалектика, но совпадение противоположностей. Ибо противоположности — это дорога к космическому примирению.

Пан из Боровой, наш Гавличек должен был каким-то образом предчувствовать такую возможность. Потому он развивал в себе упорство и оппозиционность — осмелюсь утверждать — в духе Николая Кузанского или же с учетом Божеского конца вещей.

Потому "небытие"[88] не могло сделать ему ничего плохого.

Существует знаменитый роман, в котором, в одной из глав, описывается город, называющийся Б. — где-то у нас, около 1910 года. В одной из его немецких школ учителя рассказывают, как проходили стычки с чехами, когда те еще называли себя гуситами. А в соседней, чешской школе, в нескольких улицах далее, ученики слушают, что Б. никогда немецким не был, а сами немцы — это, собственно, грабители, что воруют у других прошлое, чтобы иметь возможность хвалиться чем-то таким, что им никогда и не принадлежало.

О чудо, и такая двойственность выступала открыто. Многие даже утверждали, что в этом есть свои достоинства, поскольку, только лишь благодаря этому, столь особое дуалистическое творение, обладающее немецкой K.u.K. вообще может существовать.

Вы уже, наверняка, догадываетесь, что я говорю о главе книги, которая никогда не была закончена — "Человек без свойств". О немецком романе автора с чешской фамилией Мусил[89]. По-чешски это человек, который неустанно что-то был должен, хотя сам он не очень-то знает: а что. Такой вот себе невротик. Поэтому чеха и не удивляет, что у книги Музиля нет конца, поскольку то, что он был обязан писать, вовсе не означает, что всегда обязан был закончить. Я уже рассказывал вам о нашем понятии времени, нашего никогда не заканчивающегося "сейчас", означающего "бытие при том", о приостановленных и начатых действиях, а так же таких, у которых имеется своя грамматическая форма, благодаря тому, что они еще не завершены. О чем-то, что "еще не настало" и о "никогда не заканчивающемся рассказе" как о субстанции нашего языка. В этом смысле "Человек без свойств" — это пра-текст чешской души. Музиль же является мыслящим в чешском стиле "рассказчиком", знающим, как продлить собственное существование — посредством не кончающегося рассказа. Он воспользовался нашим способом — в котором praesens представляет-презентует и в то же самое время — увековечивает. Прекрасная двузначность, не правда ли?! Двузначным является и это самое "Б.". Речь идет о городе с названием Брно и Брюнн. Музиль проживал в этом самом "Брно-Брюнне" и чувствовал себя паршиво. Называть имперскую Австро-Венгрию Каканией[90] — это звучит словно чешская шутка… И горько, и святотатственно.

Слышал ли эту игру слов вокруг себя на улицах возле чешской школы? Там "K.u.K." было сокращением для обозначения украденной истории. Неудачная маркировка еще более гадкого товар. Прозвище дуализма, который для чехов был невыносимым. Сокращение наименования державы, являющейся слепком, и в то же самое время публично отбирающего тождественность у чешской ветви. Чехам это мешало, поскольку ветви — это, по сути, стремящиеся к небу корни.

Тогда царила мода на обрезку ветвей. Не стволов, потому что их, родимых, следовало холить и лелеять. Так что ничего удивительного, что гибли леса. Генеалогия и генетика — это ведь совершенно разные области. Деревья гнулись перед бурей, которая только должна была наступить. Ссоры между народами делались все более резкими, и Музиль по этой причине должен был страдать. Он чувствовал эти вибрации и сам на них резонировал.

Наряду со всеми этими Клестилами, Клаузе, Денштберами и Гофбауэрами, при Грушах и Готвальдах, Враницких и Ватцлавиках сложно было оставаться линейными. Мы и вправду были соединены сильнее, чем многим бы тогда хотелось. Но наши деды не верили в расширенный контекст. Они сужали все, что только было можно и лелеяли страх как лекарство. Свой к своему и Народ себе, wir sind wir — и баста! Деревья ровнехонько и красиво стоят в рядках, народы словно репки на грядках.

Национал-социализм — это соединение выражений, придуманное в Праге. Правда, мы видели его в более красноватых красках, чем в коричневых, но любили его не меньше, чем копиисты свои собственные творения. В конце концов, это же совершенно естественно, что socius — друг и товарищ — имеет собственное natio — семью и народ. Друзья и товарищи из рода! Раз уж братство, так со свояками! А наши немецкие не-свояки уже имели под рукой немецкую версию того же понятия — Nationalsocializmus. Вот только эта версия вызвала скандал в громадном масштабе. Эксклюзивность и массовка в одном флаконе! О Боже! Мы не видели в этом никакого противоречия, а всего лишь послание и знак времени. Происхождение как причина равнения в ряды и хождения строем. Корни, как от латинского слова radix — которые, однако, порождают радикалов.

Вот они и пришли целыми полками, веря в свое массовое священное происхождение, и захотели реализовать собственные фикции.

Обе школы в Б. замечательно дополняли одна другую. Ни в коем случае политический народ, а только лишь этническое племя — вот что было целью Какании. Язык как утрата речи, как причина не вести совместный разговор.

Ухватить хаос жизни в какой-нибудь наррации — это жизненно важное умение. У кого нет своей наррации, у того нет повода к существованию или не существованию. История — это шторы[91], это материя — текстиль как текст. А ведь наррация — это не то же, что и течение жизни. Умные общества знают об этом различии и свободное пространство не перекрывают. Потому что это пространство их свободы. Если кто-то желает ликвидировать ее в пользу идентичности, отождествляет ее с небытием и, в конце концов, свою наррацию утратит.

Потому наши отцы остались сами с историями, которые проходили не так, как их рассказывали. Окончательно выиграла правда тех, других. Ибо то, что происходило, не было тем, что снилось мечтателям.

Так что, дорогой мой чехоразведчик, весьма важно, чтобы ты посетил Брно. Не только потому, что из всех наших городов он наиболее "каканский", но и потому, что он открывается к югу и подчеркивает свой прошлый message: понимание покоя. Это не случайность, что Музиль так часто писал о покое и спокойствии. Моравия была гораздо более умеренной по сравнению с Чехией. Боевые слова из Чехии: отчизна, право и народ здесь звучали чуточку потише. Более индивидуально и демифологизованно. Как некий вид коммуникативной компетенции. Потому именно здесь в 1905 году удалость выторговать единственное "каканское" соглашение[92].

Говорящие и по-чешски, и по-немецки мораване пришли к заключению, что имеются такие корни, которых искоренять нельзя. Зато в то же самое время какой-то немец из Чехии, то есть бемак (от немецкого названия Чехии — Böhmen), проживающий в Эгере — или Хебе — заявил в венском парламенте, что по-чешски не стал бы разговаривать даже с собственной собакой. Наверняка его удивляло то, что даже собственный пес его не понимает. Зато бемак, разговаривавший по-чешски тут же резко отреагировал на это: "Или мы, или вы, но кто-то из нас должен отсюда выматываться!". А потом удивляемся — ведь части из нас и действительно пришлось уйти — что мы до сих пор спрашиваем, действительно ли мы такие, какими хотели бы быть.

А поскольку, в конце концов, мы, чехи, вместе с австрийцами, немцами, словаками и поляками проживаем в пространстве, в котором, как и сто лет назад, вновь можно путешествовать без паспорта, давайте подумаем и про Брно, где когда-то, бескровным образом, пытались создать такой вот регион.

Когда-то он выразил опасение, что как чешский композитор не добудет популярности. И действительно, почти что пятнадцать лет в Праге не желали его "Енуфы", и если бы ее успех зависел от тамошних почитателей, то кто знает, узнал бы мир имя Яначека вообще. Зато сейчас на его чешском языке ломают себе язык оперные певцы со всех континентов.

Родом он из моравской деревни. Община Гуквальди с тех пор не сильно изменилась. Сверху на нее глядят гордые развалины. Пржемысл Отакар выстроил здесь замок Рудольфу, чтобы вскоре после того поддаться ему "на Моравском Поле".

Но не одни только строения обладают здесь гордостью. Люди тоже. Они более непосредственные, чем их родичи с берегов Влтавы или Лабы. Мы, чехи — западнославянские венды (венеды) — скорее всего, только лишь ведем себя как деревенщина[93]. Просто, мы более гибкие по сравнению с ляхами[94], как называют себя здешние уроженцы. Только их название вовсе не происходит от немецкого lachen (смеяться) — здешние ляхи не слишком-то склонны к смеху. Если их оскорбить — дерутся.

Все мы как раз подпитывались гордостью от этих территорий. Чехи нового времени, которых мы благодарим за ровную спину, родились, в основном, здесь. Например, такой вот Ян Амос Коменский — Comenius — учитель народа, который в ходе безумствующей тридцатилетней войны давал Европе домашние задания в форме мира, утверждая, что та достигнет его, когда станет образованной. Или же Франтишек Палацкий, историк и творец нашей национальной истории. Он, в свою очередь мечтал о федеративном государстве центра Европы, благодаря чему здешним соперникам сохранил бы множество крови. Ну и, конечно же, Томаш Г. Масарик, австрийский профессор, который, разочаровавшись в тупой гордыне Австро-Венгрии, окончательно решил создать Чехословакию.

В том числе и Лео Еуген — как записано в свидетельстве о рождении Яначека — прославит этот регион. Хотя начинал он как бедный паренек, как и многие из тех, фамилии которых заканчивались на — ек, вскоре он добыл себе титул князя музыки. Заслужил он его своим талантом. У него был музыкальный слух, и вообще он был музыкальным, как большинство здешних людей. Возможно, они и не умеют смеяться, но петь могут. У них даже язык певучий. Это их песни, в чем-то минорные и пентатонические, этот язык и создают. Чешский язык этого региона сокращает даже самые длинные гласные и ставит ударение на предпоследнем слоге[95], словно бы пользующийся этим языком носит с собой музыкальный треугольник. Как и все мораване, здешние ляхи тоже имеют музыкальную культуру, которая своими корнями уходит до самой Византии, потому что славянское христианство именно здесь и начиналось, так что хорист Лео пел в таком стиле ухе в ходе торжественного празднования тысячелетия миссии Кирилла и Мефодия.

Хор в Гуквальди (как и вообще хоры наших местечек — см. главу о Мартину) был для него первым шагом в карьере. Будучи ребенком из многодетной семьи (он был восьмым из одиннадцати) учителя и органиста, Леош учился здесь глядеть на мир более возвышенно. Это, конечно же, не означало, будто бы он терял почву под ногами. Паренек знал, что должность его папочки дает какие-то жизненные гарантии, потому записался в учительскую семинарию. Сам отец был родом из Пржибора (как и его ровесник, Зигмунд Фрейд). В Гуквальди он переехал, когда вместе с восьмым потомком ему понадобилось дополнительное занятие, а кроме того, здесь он мог разводить пчел и коз.

Но он не пошел только лишь "на лучшее место" — auf lepschi, как говорят венцы, имея в виду жизненные наслаждения — лучшего места он искал и для парня, который был музыкантом милостью Божьей. Неподалеку оттуда располагался Кромержиж, где монастырь августианцев имел долгую музыкальную традицию. Здесь играли самых разных композиторов: от Моцарта до Гайдна и от Керубини до Россини. И этот импульс Лео очень даже пригодился — именно здесь маленький хорист решил стать великим композитором.

Но именно здесь начались и его жизненные потрясения. Потому что, только лишь он начал, желая музыки без атрибутов, пришло сообщение о смерти отца. Пришлось пойти по его следам раньше, чем планировал — то есть в Брно, в Славянскую Школу. В тот самый город Б., где как раз вспыхнул конфликт, описанный Робертом Музилем в "Человеке без свойств". Пруссак Бисмарк стал канцлером немцев из Рейха, и это очень понравилось немцам, проживающим в Брно, которые до сих пор считали себя австрийцами. Они придерживались Берлина, а после падения Парижа каждый из них чувствовал себя маршалом.

Теперь человеку следовало выбирать: язык, народный костюм или мундир, равно как и спортивную команду, выступающую в международных соревнованиях. Для чешских игроков тут был дополнительный крючок: город Б. в чешской лиге был в "категории В", за Прагой. Лео превратился в Леоша, но не в пражанина. Несмотря ни на что, чувствовал он себя хорошо. Худой парнишка вскоре превратился в худощавого юношу, который на двух языках флиртовал и с немками, и с чешками. Замечательная фигура, черные волосы, резонирующий, даже в молчании, голос. А вдобавок виртуозность: скрипка, фортепиано, орган. В Славянской Школе был директор-немец по фамилии Шульц, который по-чешски говорил только из необходимости. Но он вовсе не был националистом, но образованным патрицием, чувствующим пропорции. К тому же сердце его принадлежало искусству.

Его жена-австрийка по-чешски говорила на ломаном языке, зато редко. Единственная и обожествляемая дочка Шульцев предпочитает, чтобы ее называли Сиди, а не Зденой. Это была красивая и талантливая девушка из хорошего семейства. Ей необходимо было освоить наиболее важные женские умения того времени: фортепиано и светскую беседу. Освоению беседы ей помогал актерский талант, а вот фортепиано никак не давалось.

Ничего удивительного, что должен был появиться некто, кто получит задание ликвидации данного недостатка. И для этой цели герр директор выбрал Леоша Яначека, наиболее талантливого ученика своего заведения. Он никак не мог предчувствовать, что подарит городу Б. историю любви "категории А". Потому что, подобно тому, как юный Верди в ходе уроков фортепиано в Буссето влюбился в свою ученицу, здесь брненская ученица влюбляется в своего учителя. И в обоих случаях речь идет о дочках адвокатов.

Но Сиди всего лишь тринадцать лет, а Леошу — двадцать пять. Потому он поначалу колеблется и перестает сопротивляться только тогда, когда девица тянет к нему руки. Он не оценил ее выдержки и очарования, так что теперь, в рамках правил того времени обязан (по-немецки) попросить ее руки. Родители в шоке. Хотя они и либеральные, но легкомысленный Яначек их просто пугает. Папочка предупреждает дочку, что браки с артистами счастливыми не бывают. Та ему решительно отвечает — и это в возрасте тринадцати лет! — что предпочитает быть несчастной с гением, чем счастливой с глупцом.

Так что герру директору — доктору Эмилиану Шульцу — не остается ничего другого, как только тянуть время и искать какие-то отговорки в надежде, что со временем разум победит. А разум говорит на юридическом языке. Девушки должно быть, как минимум, шестнадцать лет. Опять же, таланты гения стоит проверить по одному музыкальному адресу "категории А". Например, в Лейпциге с его хором и консерваторией. Там Леош может использовать свой голос и, словно Бах, развить свои композиторские способности. Опять же: с глаз долой, из сердца вон!

Он обязан согласиться, а Сиди — надеяться. Благодаря этому, появляются написанные по-немецки письма этой пары, которые сегодня являются примером чувств наперекор нелегким временам. Поначалу это формальные разговоры, в которых постепенно появляются любовные тона. Отдаление сближает. Правда, Леош регулярно передает приветы "Любимым Родителям" — то есть Шульцам — но Здене открывает собственные проблемы. Он откровенен и влюблен. Если бы кто-то желал утверждать, что этим двоим влюбленным помешали национальные конфликты, такой выглядел бы человеком, кто такие конфликты сам разжигает.

Вот только Лейпциг, однако, это taedium vitae (здесь: усталая жизнь — лат.), то есть скука, привлекающая чертей, а не муз. Яначек не в состоянии найти здесь родственную душу. Кого-то такого, с кем мог бы делиться сомнениями относительно неоклассицизма и романтизма современной музыки — как это было с Дворжаком в ходе обучения владения органом в Праге.

В конце концов, он бросает Лейпциг и возвращается в Брно как лузер. К тому же, в это же самое время его встречает семейная катастрофа. У Шульцев, к которым с визитом прибыла их тирольская тетка, он становится свидетелем кухонного спора и тирольских претензий к наши жениху и невесте. Что те, якобы, все больше разговаривают друг с другом по-чешски, на этом мужицком жаргоне.

Леоша будто громом поразило. Что за идиотское высокомерие! Причем, у близких людей! Да разве же этот "жаргон" не является старейшим ductus (руководство — лат.) славянской религиозности? А так же источником музыкальных экспериментов Леоша? Разве не занимается он записями его мелодики? Называя это "мотивами"? Разве не восхищается он их дорическим модусом и людским минором? В отличие от высокомерных барабанов и пищалок "мажорного" немецкого языка? Нет, этого потерпеть нельзя! И с тех пор над нашей парой начинают собираться тучи.

Но свадьба происходит. Здене исполнилось шестнадцать лет, Леош тоже свое слово сдержал. Но на брачной церемонии — к изумлению гостей — он появляется не во фраке, а только в венгерке организации "Сокол". В чем-то вроде униформы воинствующих чешских радикалов.

Тесть-соглашатель даже это был в состоянии проглотить и обеспечил молодой паре квартиру. Вместе с тем он предпринимает вторую попытку обуздать гордого ляха. На сей раз, в Вене, которая обязана оценить композиторское искусство Леоша. Тамошняя консерватория гораздо лучше, чем лейпцигская. Здесь преподают Брукнер и Малер. Яначек, правда, попадает к менее известному человеку по фамилии Крен (в переводе, "хрен"), словно бы ученик был маленькой сосиской, которую собираются съесть на завтрак. Чешского красавчика обвиняют в том, что у него маленькие и округлые ладони, словно бы Леош должен стать кандидатом во вторые Рубинштейны, а не в знаменитые композиторы из Брно. В качестве задания он обязан создать композицию, которая до сих пор находится в перечне его опусов и… приносит ему провал. У слушателей консерватории имеется обязанность представить на конкурсе перед комиссией свои творения, ну а уже та решит, являются данные опусы зрелыми, а так же: какие шансы имеются у их авторов. Партитура Яначека очутилась в программе только лишь ближе к вечеру, да и к тому же — в паршивом исполнении. Ведь исполнение доверили его главному конкуренту (в последующем, победителю конкурса), который и постарался об "успехе".

Яначек протестует — резко, в письменном виде, но напрасно. Вскоре после того он поэтому возвращается в Брно, в депрессии и без мотивации к последующей деятельности… В течение последующих пяти лет он не в состоянии написать ни единой ноты. Яначек преподает, дирижирует и изучает не музыкальные предметы. Он ссорится со Зденой и тут же с ней мирится. С ее отцом он не обменивается ни словом. Несмотря на общее состояние охватившей их духоты, Здена дарит ему двух детей: Ольгу и Владимира, у обоих русские имена.

Яначек тем временем творил seine slawische Marotte. Свою славянскую причуду, как шепчутся в его немецком окружении. Он ищет славянское величие. А оно, по его мнению, без России не существует. Композитор верит, что победит местечковость Вены и не только в обширных российских далях. За Брест-Литовским, за пределами границ двойной монархии, он учит русский язык. В панславянизме он не видит никаких аналогий с пангерманизмом, но думает о лучшем будущем чехов, наконец-то, в более дружественном контексте.

Здесь он переживает весьма похожие дилеммы того времени. В Вене чехи не нашли союзников. Тамошние либералы пользуются националистическим языком, консерваторы — клерикальным, а социал-демократы — один раз таким, другой раз — другим. Любящему свободу чеху нелегко. Когда он желал избавиться от провинциализма, то думал либо о Франции, либо про англосаксов. Но с той стороны не хватало эмоций, а в особенности — взаимности. Потому Яначек прощал русским экстравагантность, которая у других его столь провоцировала. В Россию он мог вчувствоваться, не платя за входной билет. Пока что.

Тем не менее, Яначек не был шовинистом. Ему лишь не хотелось, чтобы и его австро-венгерским детям пришлось сражаться за собственный статус. Статус — это условие на заключение договоренности, но не наоборот. Возможно, именно для этого он начал работать над "Полной наукой о гармонии". При этом он имел в виду не одно только музыкальное понятие. Вот только жизнь, которая Яначека ожидает, далека от идиллии. Сын Владимир умирает от скарлатины, сам же Леош погружается в пучины печали и горести. Его новая попытка отыскать равновесие называется "Амарус". Это кантата на основе стихотворения Ярослава Врхлицкого, в котором монах, носящий данное имя, преодолевает подобного рода тягости таким образом, что перестает бояться за свою жизнь.

Для самого Яначека типичным останется то, что он не станет искать виновных там, где в игру вступает судьба. И что даже в судьбе, в роке он будет видеть шанс на эмоциональное соглашение. Он закончивший школу Шульца с высоким уровнем чешского языка, вынес из этих лекций не только хорошие оценки, но и "мотивы" для новых историй. Он уже не желает традиционных буколик, Heimatkust (местного, регионального искусства) или обманчивых идиллий, композитор выбирает произведения, которые потрясают реальностью.

И тут он открывает писательницу, у которой подобный подход. В ее драме из среды моравской деревни имеется любовь и коварство, гордыня и подчинение, но и спокойствие как духовная черта. "Její pastorkyňa" (Ее падчерица) стало вдохновением либретто оперы. Красавица Енуфа (Геновефа), сирота, которую воспитала набожная Костелничка, любовью сражается с конформизмом своей воспитательницы и дорого платит за это.

В этой опере не восхваляют хитроумную ложь, как в "Проданной невесте", уже тогда являющейся синонимом чешской музыки. Здесь мы имеем дело с болью правды. Жених не выкладывает дукаты за свою любимую, он не продавец, не купец; здесь любят, поют, танцуют, вонзают нож и отпускают грехи. Костеличка становится убийцей, отвергнутый любовник — супругом. За личные ошибки здесь платят личные наказания, над достоинствами никто не смеется. Люди здесь культивируют откровенность, и у них нет привычки ее подавлять. Мир "наверху" не принадлежит исключительно властям, это практическая часть страны духа. Клевета здесь наказуема, доносов никто не оправдывает.

Сам Яначек называет это реализмом, но, возможно, "веризм" был бы лучшим термином.

"Я бы опирался на правду, — напишет он позднее, — вплоть до сурового языка стихий… На этом пути не задерживаются ни при Бетховене, ни при Дебюсси, даже не при Антонине Дворжаке или Бердржихе Сметане, поскольку там я их не встречаю. Я ничего не заимствую у них, потому что им уже нельзя платить".

Веризм жизни относится и к Яначеку. Ольга, умная, с артистическими способностями дочка, влюбляется таким же сумасшедшим образом, как и ее мать. Имеются здесь связи и с миром фортепиано. Только Яначек ведь не герр Шульц, но герой из племени ляхов. Он заставляет дочку, чтобы та в письменном виде отказалась от молодого человека. Но тот ведет себя словно Лаца из оперы Яначека.

Юноша выезжает из Вены, где изучает право, в Брно, с пистолетом в саквояже и звонит в дверь Яначеков. Пистолет, которым он угрожает, к счастью, убивает лишь любовь Ольги. Но по той же самой причине ужасно портит ее отношения с отцом. Только лишь оказавшись лицом к лицу с данной ситуацией, Яначек пытается повести себя так, как когда-то его тесть — с терпением и несколько отстраненно. Поскольку он заразил Ольгу своим русофильством, сейчас он предлагает ей поехать в Мекку славян — в Петербург. Ольга соглашается на это и даже радуетсяю Ее русский язык совершенен, но вот здоровье слабое. На болотистых берегах Невы она заражается тифом и домой возвращается лишь затем, чтобы умереть.

Но, уже находясь на смертном ложе и умирая, она неустанно желает слушать фрагменты оперы, которую заканчивает отец. В особенности, те, где раненный Лаца становится спасителем Енуфы, хотя та и отбросила парня. Ольга умирает, когда ее отец оперу закончил.

Для него этот опус был реквиемом для обоих умерших детей. Потому он желает хорошей постановки. В брненском оркестре нет необходимого количества музыкантов, поэтому Яначек посылает партитуру в Прагу, в Национальный Театр. Только это не только народный, но еще и нарциссический театр. Его директор — тоже композитор, а к тому же режиссер и "эксперт". Если сегодня кто-нибудь и знает его имя, то исключительно благодаря интригам против "Енуфы".

В течение двух лет он не отзывается, множит недоразумения и увертки, пока Яначеку все это не надоедает, и он за собственный счет увеличивает состав брненского оркестра. В 1904 году состоялась премьера. Успех был исключительным. В Брно, потому что в Праге лишь "отголоски". Ведь в городе Б. могут быть постановки исключительно "класса Б"! При этом выдвигается аргумент — сегодня это было бы признано политически некорректным — будто бы Яначек создает не чешскую музыку, а какие-то моравские попевки. Короче, он просто моравский брюзга и сепаратист. В Праге же тем временем ставят "народную" оперу "Псоглавцы" пера упомянутого директора Коваржовица — с настолько всемирным масштабом, что искать за границей было бы напрасно!

Яначек делается уже ироничным, поэтому обращается к автору по фамилии Чех, но при этом писатель над чехами насмехается. Правда, поначалу, по образчику Ницше ("Генеалогия моральности"), в своих "Песнях невольника" он читает им проповеди в отношении бытия господином, но тут же видит, что до них не дошло. Тогда он пишет им повесть "Путешествия пана Броучка", в которой чешский характер представляет буржуа. Пан Броучек — это буржуа, почитающий Господа в господе (пивной), а народ — на собраниях националистов.

Как-то раз он напивается в "Викарце" (ресторан в Пражском Замке), засыпает и просыпается среди гуситов. Но для них он — некое смешное насекомое[96], обладающее свойствами, которые те совершенно не понимают. Поскольку тот — трус, подлиза и педант. Перед вышестоящими он гнул шею, а нижестоящих — пинал. Да, и постоянно на все жаловался — это было нечто вроде молитвы богине по имени Зависть.

Чтение этой книги помогло Яначеку выйти из депрессии. Наверняка он чувствовал себя словно гусит, который проснулся среди пражских жучков. Но это прибавило ему храбрости для написания оперы, которой чехи до сих пор гордятся. Возможно, это же ускорило чудо, которое случилось вскоре. Дело в том, что в Брно появился Макс Брод с предложением перевести "Падчерицу" на немецкий язык. Быть может, тогда чехи ее лучше заметят. Он прекрасно говорил по-чешски и сравнивал опусы на основе их качества, а не адреса, относительно которого они появлялись. Саму оперу он уже видел, тщательно изучал и восхищался ею. Сам он был родом из еврейского меньшинства, которое очутилось вне всяческих направлений, но не на дне. Кроме того, у него имелось чувство контекста как один из критериев качества произведения. Это он спас от забытья Кафку, а Гашека сделал первым чешским автором мирового масштаба.

К тому же, он писал в крупные газеты, в том числе — заграничные. Поэтому он знает, что там, где пространство языка — это пространство ограничения, там можно уходить в маргинализацию; но там, где инструментом является параллель, необходимо выстраивать ряды соответствующим образом. Для Брода главным была не номенклатура, а благородство. Не национальные интересы, но интерес к народам и коммуникация между ними. И все это имеет место в эпоху безумия Первой Мировой войны. Брод желал иметь чешскую "Тоску", а не общественную драму. Идея такого названия принялась за границей.

Когда об этом распространились слухи, местные насекомые занервничали. В них дрогнула, возможно, не совесть, но, по крайней мере, боязнь, что мир увидит их насекомые интриги. И что будет, если этот моравский пижон хвастается не напрасно? А вдруг война закончится не так, как утверждает Вена, а так, как пишет другой моравский мечтатель по фамилии Масарик? Поэтому Яначек получает письмо: "Мы тут подумали, что эта "Падчерица" не такая уже и плохая — как только пан Коваржович ее чуточку поправит, мы будем ставить ее в Праге".

И, клянусь душой, они ее поставили и играли, хотя практически тайно. Перед премьерой газет полностью молчат, а потом печатают лишь обязательные заметки. Зато в Вене все видят иначе. Может, до них, наконец-то, дошло, что один раз Яначека там уже проигнорировали. Рихард Штраусс едет в Прагу, чтобы, инкогнито, послушать его оперу. После этого он сам желает ставить ее. Новый император, молодой и красивый мужчина, не был Францем Иосифом Прохазкой[97], вялым головотяпом. Этот желал до чего-то дойти. Он с охотой дал бы народам монархии то, что их по праву, потому чешское искусство и умение признает. По этой причине о Яначеке много будут болтать, будто бы за свой успех он обязан благодарить стечение обстоятельств. Но когда "Енуфе" удается пережить и самого императора, злорадные сплетни умолкают.

Вена — это город "категории А" мировой оперы. Да, под конец войны несколько поблекший и посеревший, но тем более жаждущий очищающих впечатлений. А Яначек — это чистой воды катарсис, потому зрительный зал сходит с ума! Наконец-то композитор дал им такую музыку, которая не скрывает трагизма жизни, но и не превращает ее в болото отчаяния. Венцы Яначека поняли.

Наверняка они предчувствовали, что мир всегда означает чувство умеренности.

"Енуфа" — это еще и элегия на смерть Владимира и Ольги, двух детей Яначека. На смерть этих двух чешских австрийцев, а еще лучше: австро-чехов, которым не было дано познать этого статуса.

Венская премьера была ключевым днем в жизни Яначека, основой его длительной славы.

Творческих сил у него осталось еще на десять лет. Только теперь он был человеком, которому не могли помешать интриги всяческих жучков. Им пришлось найти сбе другие объекты интересов. Пражская травма превратилась в венский триумф. А Яначек мог написать:

Да, было бы просто сказать: давайте оставим Моравское Поле для спаржи. На вкус они гораздо лучше народных баек и намного здоровее. На Marchfeld — как данный адрес звучит по-немецки — выращивают спаржу наилучшего качества.

Так я думал, когда какое-то время тому назад предлагал Театру на Виноградах в Праге драму Франца Гриллпарцера о том, как нам убили Отакара. После почти что двух сотнях лет с момента написания пьесы могли бы они это себе позволить?! И тут выяснилось, что у нас нет даже ее хотя бы приблизительного перевода. Правда, мы быстро договорились на "Валленштейна". Ведь герой Шиллера умирает там за чешское дело, а фокусы Габсбургов более прозрачны.

При всем, при том Гриллпарцер нам хорошо служил. Уже в его "Прародительнице" (Die Ahnfrau, 1817), посвященной проклятию господ из Боротина, появляется чешская белая дама, а в "Либуше" (Libussa, 1848), вдохновленной только что "открытой" зеленогорской рукописью, автор становится на сторону чешского матриархата. Так же "Братская ссора габсбургского дома" (Ein Bruderzwist in Habsburg, 1848) объясняет начало Тридцатилетней войны завистью глупой Вены по отношению к умной Праге.

То есть, Гриллпарцер вводил чешские мотивы в мировой контекст раньше, чем мы сами. Наша национальная наррация только-только создавалась, а ее героика обязана была быть патриотической. Отакар сразу же выступал в ней в двойной роли. Хотя имя ему было Пржемысл — от мышления — мыслил он весьма упрощенно. Свое германское прозвище он выбрал себе не для того, чтобы, как и свой дед пояснить оригинальное имя, но затем, чтобы оно соответствовало трону в Рейхе. Словом, как будто бы этот наш герой не был достаточно любопытным! Он подлизывался к немцам, то есть, к немым существам, которые — ткем более, в вещах, относящихся к нам — вообще ничего сказать не могут.

А кроме того был он гордым героем, рыцарственным рыцарем, золотым и железным королем, возвышенным Ахиллом, убитым коварным карьеристом со странным именем… Гашпрк или как-то так! Но, поскольку у нас не было собственного Гриллпарцера, с драмами у нас как-то не складывается, поскольку мы предпочитаем романсы и эстетическую печаль, потому мы сложили песнь, в которой:

Когда сорок лет назад[105] закончилась Пражская Весна, в атмосфере похмелья после вторжения получила начало очередная дискуссия на старую тему: чешская судьба.

Два писателя спорили о том, уникальным явлением или фарсом была наша попытка приклеить человеческое лицо к оддному из "измов".

Милан Кундера считал, будто бы это было что-то исключительно значащее. Угадать всемирный тренд — это шанс для малых народов, именно это оправдывает их существование и образует привлекательность.

Вацлав Гавел резко возражал: мировые тренды — это всего лишь иллюзия, если собственный дом не в порядке. А этот наш дом находится в катастрофическом состоянии уже с 1948 года! Давайте поначалу уберем в своем доме!

Оба впоследствии защищали собственные тезисы. Кундера в Париже как писатель с мировой славой (в нашей стране эту славу ревниво приуменьшали); Гавел в заключении, как автор и политик, а под конец — в качестве нашего президента в Праге на Градчанах.

И концепции, скорее всего, не изменились. Кундера — мораванин — любил правду в настоящем времени, Гавел — чех — в будущем времени. Все эти дебаты на земле никогда урегулированы не будут, и даже на небе (или в той чешской деревушке там, наверху, которую мы называем Небешаны) они кончаются, чаще всего, отпущением грехов. Но для нашего путешествия через Моравию за последствия отвечает Милан Кундера. Как переводчик правды моравского типа. Ведь здесь любят как раз такую, в случае которой вовсе не требуется, чтобы она вначале победила. Поэтому люди здесь более гордые, они любят, скорее, легкость, умеют забывать и знают, что это излечивает. Забывать и прощать — это ведь соединяется друг с другом. Правда, в каком-то смысле, уже победила здесь, а поскольку у нее нет обязанности постоянно побеждать, ее можно иногда даже спеть.

Чешский чех, привыкший к нашей опере-буфф о "Проданной невесте", говорит: klid (спокойствие), а если дойдет до чего, всегда он bierernsr (пивно-серьезный). Чешский мораванин живет более драматично, но разговаривает радостно, когда же нападет на него печаль, тогда бывает weinselig (винно-блаженный). Разница между моравским Масариком и чешским Бенешем является тому наилучшим примером.

А еще — разница между чешской деревенской оперой и ее моравским соответствием, то есть между "Проданной невестой" и "Ее падчерицей". Во второй — творении Яначека — деревню не слишком обожают. Бабушка (святая старушка у чехов) здесь даже убивает. Жених здесь не покупает себе невесту, речь, скорее всего, для него в искуплении в религиозном смысле слова. Он не отважился бы прославлять обмана, даже если бы то была "всего лишь хитрость". В "Енуфе", той самой "искупленной невесте", точат ножи, у любви здесь телесное измерение — ну а в кабачке подают и прославляют вино.

Но в одном плане и чехи, и мораване одинаковы: оба напитка здесь обожаемы в своей уменьшительной форме — как пивко и винцо (pivečko и vínečko). Нам уже известно (из долины Бабушки), что нечто уменьшенное и малое у нас частенько означает особенный род величия. Бабуля, то есть Kleinmutter — по сути своей означает Grossmutter, а наша Kleinmutter ни в коем случае не маленькая, а вдвойне могущественная. И, внимание — в том числе и наша робость, то есть Kleinmut, это часто Hochmut, то есть величие или даже гордыня. Иногда поглядите на это поближе сами.

Как пивко, так и винцо, хотя это и уменьшительные определения, обеспечивают нам единство страны, безотносительно того, что и где пьется…

Среди многочисленных моравских песен о вине имеется одна весьма особенная. Текст у нее простой, зато философия ой какая комплексная. Я имею в виду "Vínečko bílé a rudé". Здесь тоже важна величина. "Винцо" — это не какое-то там мини-вино, а только супервино, вино вин. Первец сообщает нам нечто чрезвычайно простенькое:

Когда в 1998 году мюнхенское издательство Piper, специализирующееся на путеводителях, обратилось к известному чешскому писателю Иржи Груше (1938–2011) с предложением написать книгу о Чехии, никто, похоже, и не ожидал, что родится бестселлер. Дело в том, что путеводители Пипера ни в чем не похожи на публикации стандартного типа — их всегда пишут известные писатели, и это, скорее, исторически-литературные эссе о странах или городах, чем "пригодные к употреблению" бедекеры, хотя, естественно, они обязаны помогать и во время посещения этих мест. Такие публикации пользуются успехом, но среди более образованных читателей, поскольку требуют от них приличного уровня знаний и литературной культуры. Но книга Груши сделалась несомненным украшением всей, насчитывающей уже более 70 позиций, серии, она дождалась нескольких изданий — как в Германии, так и в Чехии.

Поскольку "Чехия. Инструкция по эксплуатации" (Česko — návod k použití) — это, и вправду, совершенно необычное сочинение. Рассказ о чешской и моравской истории (недавней и весьма давней), о мифах и легендах, реальных и сказочных героях. А еще о темных страницах прошлого страны, о чешских комплексах, националистических эксцессах, различных "скелетах в шкафу" и стыдливых случаях, о которых сегодня — несмотря на свободу слова — там говорят, по вполне понятным причинам, говорят довольно-таки неохотно. А к тому же — это книга превосходного эрудита и человека, одаренного огромными знаниями, написанная без экономии слов, с типично чешским чувством юмора и самоиронией, наполненная многими случаями забавной игры слов, литературными ассоциациями и поэтическими образами. Груша рассказывает обо всем не как дипломат, но как будто бы откровенничал с близким приятелем. Неоднократно он способен изумить даже декларированных чехофилов, потому что образ страны, который он создает, далек от упрощений и засахаренных стереотипов. И книга исполняет практически все требования к замечательному путеводителю, так что с успехом можно ездить по Чехии, держа эту книжку на коленях.

Сам Иржи Груша слабо известен нашему читателю, который — если как-то его и ассоциирует, то в функции президента мирового Пен-клуба (2004–2009) или же (в те же самые годы) первого и до сих пор единственного не австрийского ректора знаменитой Дипломатической Академии в Вене или же посла Чехии в Германии (1991–1997) и Австрии (1998–2004), чем автора. Но, по сути своей, это один из важнейших чешских писателей второй половины ХХ века, хотя, по причине нелегкой поэтики своих произведений, не часто переводимый на иностранные языки. Исключением являются немецкоязычные страны, потому что Груша писал и на этом языке (за три тома своих стихов на немецком языке в 1996 году в Германии он получил Награду имени Андреаса Грифиуса) и переводил на немецкий язык чешскую литературу.

Дебютировал он томиком поэзии в 1962 году, в том же самом году он закончил Карлов Университет по направлениям философия и история. Во время краткой оттепели (1964–1965) он принадлежал к учредителям (в том числе, и с Вацлавом Гавелом) одного из интереснейших литературных журналов "Tvař" (Лицо). После ликвидации этого издания (впоследствии оно еще выходило в 1968–1969 годах) Груша публиковал под псевдонимом, в основном, переводы и рецензии. В период демократизации, в период Пражской Весны 1968 года Груша был соучредителем другого весьма важного литературного журнала, "Sešity pro mladou literaturu" (Тетради для молодой литературы), который, однако, сразу же после вторжения войск Варшавского Договора в Чехословакию, тоже был ликвидирован, а сам писатель получил запрет на публикации.

В начале семидесятых, вместе с Людовиком Вацуликом и Иваном Климой, он создал первое и наиболее важное независимое издательство, действующее вне рамок цензуры — "Petlice" (Засов). За это, а так же за деятельность в рамках оппозиционной Хартии '77, Грушу неоднократно сажали в тюрьму. В 1980 году он получил согласие властей на выезд как литературный стипендиат в США, но во время пребывания за границей был лишен чехословацкого гражданства. Груша осел в Германии, где работал, среди всего прочего, в качестве городского писаря в Бонне, переводил и писал литературные тексты, а так же ативно действовал в среде политической чехословацкой эмиграции. Домой он смог вернуться только лишь после бархатной революции 1989 года (в 1990 году ему вернули гражданство и приняли на работу в министерстве иностранных дел), но, по причине своей занятости, там он бывал редким гостем.

Иржи Груша — автор нескольких томов стихов, повестей и сборников эссе, за которые он получил самые главные чешские литературные премии (Награда им. Иржи Коларжа 1976, Эгона Гостовского 1978, Ярослава Сейферта 2002 и Magnesia Litera 2002). Самая известная повесть Груши — это изданная в более, чем десятке стран "кафкианско-оруэлловская" "Вопросник или Молитва за один город и друга" (Dotazník aneb Modlitba za jedno město a přítele) — литературное произведение, в котором языком официальных вопросников и партийного новояза, осмеивается реальность коммуничтической Чехословакии, а так же панорама истории этой страны в средине ХХ века. Вышла микроповесть "Гамбит королевы" (Gambit královny) и навязывающая свободные ассоциации с "Человеком без свойств" Роберта Музиля экспериментальная антиутопия "Мимнер" (Mimner) — о примитивном и жестоком мире, которым управляет выдуманная цивилизация калпадоков, охваченная нечеловеческой и преступной идеологией.

В последние годы жизни Иржи Груша занялся, в основном, литературной и исторической эссеистикой. Он автор весьма личного и ангажированного портрета литературы ХХ века ("Счастливый бездомный" — Št'astný bezdomovec), книги воспоминаний ("Искусство старения" — Umění stárnout) и биографии чешского президента Эдварда Бенеша ("Бенеш как австриец" — Beneš jako Austriak).

Книга "Чехия. Инструкция по эксплуатации" вначале была написана по-немецки, но после ее успеха (довольно-таки неожиданного для самого автора) Груша, с помощью филолога-германиста, перевел ее на чешский язык, благодаря чему появился… "второй оригинал", значительно отличающийся от первоосновы. Книга несколько раз издавалась и в Чехии, и в Германии, каждый раз автор дописывал к ним новые фрагменты или даже целые главы. В конце концов, их стало так много, что, после договоренности с чешским издателем, Иржи Груша решил подготовить "каноническое издание". Оно вышло в 2009 году в брненском издательстве Barrister & Principal, публикующем избранные произведения писателя, и на основе именно этого издания появился нынешний перевод.

Данные цитаты представляют собой слова чешского гимна авторства Йозефа Каэтана Тыла "Kde domův muj?" (Где дом мой?).

Бидермайер (нем. Biedermeier) — художественное течение в немецком и австрийском искусстве, главным образом в живописи, графике, оформлении интерьера и декоративно-прикладном искусстве (за исключением архитектуры), получившее развитие в 1815–1848 годах, времени относительного затишья в Европе после окончания наполеоновских войн (Венский конгресс) и до революционных событий в Германии 1848–1849 годов. Вопреки распространённому мнению специалисты не считают бидермайер художественным стилем ввиду отсутствия оригинальных стилевых черт. Бидермайер называют «сниженным ампиром» либо «псевдоромантизмом», хотя он и сложился в результате романтического движения в искусстве стран западной Европы.

Предика́т (лат. praedicatum «сказанное») в логике и лингвистике — сказуемое суждения, то, что высказывается (утверждается или отрицается) о субъекте. Предикат находится с субъектом в предикативном отношении и показывает наличие (отсутствие) у предмета некоторого признака.

Какания — распространенное Робертом Музилем издевательско-насмешливое название австро-венгерской монархии от K.u.K — Kaiserlich und königlich — императорско-королевский, титул повелителя Австро-Венгрии, который был одновременно императором Австрии и королем Венгрии.

Во время Второй мировой войны захваченные немцами Чехия и Моравия образовывали Протекторат Чехии и Моравии (нем. Protektorat Böhmen und Mähren). Слово же "Česko" соотносится с тем, как по-чешски называются некоторые страны: Rakousko (Австрия), Rusko (Россия), Maďarsko (Венгрия).

Это замечание я делал еще для книги Мариуша Щигела "Райская любовь". Позволю себе его повторить:

Кстати об устоявшихся переводах. В оригинале книга называется Osudy dobrého vojáka Švejka za světové války (Судьбы хорошего (замечательного, образцового) солдата Швейка во времена мировой войны). Слово "судьба" здесь следовало бы интерпретировать как "предназначение", даже "рок". Так что сами видите, никаких "похождений" "бравых" храбрецов. Название заставляет нас подумать о чем-то мрачном, роковом. Ну а "добрый" (в названии) Швейк лишь потому, что Австро-Венгерская империя мечтала видеть своих солдат такими же не рассуждающими и исполнительными. Но вот устоялось же… И половина иронии, заключавшейся уже в самом только названии, потеряна. — Прим. перевод.

Алоис, отец Адольфа, родился как Шикльгрубер, но затем сменил фамилию на Гитлер.

Бывшее название южной части нынешнего Вьетнама.

Понятное дело, это всего лишь шутка, основанная на схожести звучания.

Географический район на юге Моравии, вокруг Павловских Холмов (Pavlovské vrchy), регион производства вина.

Термин из древнегреческой теории музыки.

Вообще-то правильно Крконоше (https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9A%D1%80%D0%BA%D0%BE%D0%BD%D0%BE%D1%88%D0%B5), в книге встречается и другая форма Карконоше.

Туристический регион на северо-западе Чехии.

Шумава, чешск. Šumava, нем. Rausschwald — Шумный Лес — горный массив на границе Чехии, Германии (Баварии) и Австрии. Северо-западная часть Шумавы — чешско-германское пограничье — называют Чешским Лесом.

Вот не знаю, следует ли указывать, что здесь у Автора лингвистическая игра: "земан" — "зееманн".

Королевские замки неподалеку от Праги.

Что-то здесь не так. Вначале становились бакалавром, а только потом — магистром, профессором, не говоря уже о ректорстве. Впрочем, так оно и сейчас…

Игра слов: чешское nebe (небо) и немецкое Nebel (туман).

Адальберт Пражский (лат. Adalbertus Pragensis, он же Войтех или Войцех (чеш. Vojtěch, польск. Wojciech); 955, Либице-над-Цидлиноу — 23 апреля 997, Пруссия) — епископ Праги (982–989, 993), католический святой. Особо почитаем в Богемии, Польше и Венгрии. Ему приписывается авторство старейших известных чешских и польских духовных песен — «Господи, помилуй ны!» и «Богородицы» (Bogurodzica).

Иоанн Непомук Нойманн (англ. John Nepomucene Neumann, чеш. Jan Nepomucký Neumann, нем. Johann Nepomuk Neumann; 28 марта 1811, Прахатице, Богемия — 5 января 1860, Филадельфия, США) — святой Римско-Католической Церкви, член католического монашеского ордена редемптористов, миссионер, первый канонизированный американский католический епископ, инициатор развития школьной католической образовательной системы в США.

По-гречески kakos — это "плохой" или "зло".

Речь илет о "братьях законе Христовом" — учрежденной Хельчицким общине Fratris Legis Christi, которые впоследствии назвали себя Братским Единством, Unitas Fratrum, и дали начало "чешским братьям". Будучи "еретиками" в управляемой Габсбургами Чехии братья свободой не радовались. На какое-то время убежище и свободу вероисповедания они нашли в лужицком Гермгуте (а так же в Великопольше, в особенности — в Лешно). Но очень многие, в конце концов, эмигрировали за океан.

По-чешски: vidy. Существуют совершенный и несовершенный артикли.

А́вгуст "Густль" Ку́бичек (нем. August Kubizek, 3 августа 1888, Линц, Австрия — 23 октября 1956, Линц, Австрия) — близкий друг Адольфа Гитлера. Август Кубичек был первенцем в семье Михаэля и Марии Кубичеков и, согласно его автобиографии, единственный среди их детей дожил до совершеннолетия. Позднее Кубичек писал, что в этом было его сходство с Адольфом Гитлером, который рано лишился родителей и почти всех братьев и сестёр (кроме Паулы). Кубичек и Гитлер познакомились, снимая квартиру в Линце. Их музыкальные предпочтения оказались схожими (оба увлекались творчеством Рихарда Вагнера и любили оперу), и они подружились. С 22 февраля по начало июня 1908 года Кубичек с Гитлером жили в одной комнате в Вене. Кубичек стал музыкантом и писателем, опубликовал несколько биографических книг о Гитлере.

См. сноску 7.

Св. Вацлав является еще и небесным покровителем Польши.

Hrádeček по-русски "маленький замок", "Град" — имеется в виду Пражский Замок на Градчанах, резиденция президента Чехии.

Здесь следует заметить, что данная книга была написана не по-чешски. Впервые она была издана в 1999 году в Германии по-немецки. Под "чехоразведчиком" подразумевается немец, желающий познакомиться с Чехией. Издание, с которого делается перевод на русский язык, это перевод оригинальной книги, сделанный по-чешски в 2009 году.

Йиндржих Шимон Баар (7 февраля 1869 года, Klenčí pod Čerchovem — 24 октября 1925 года, Klenčí pod Čerchovem) чешский католический священник и писатель, реалист, автор так называемой деревенской прозы. Как писатель он подчеркивал традиционные нравственные ценности села.

О двух последних писателях сведений найти не удалось.

(фр. gourmet). Человек, разбирающийся в тонкостях кулинарии, кулинарный эксперт, ценящий вкусные блюда, но вовсе не обжора, не гурман. К сожалению, этот правильный термин у нас почти не известен.

Сказочная страна из повести Эдуарда Басса (1888–1946), чешского журналиста, писателя и публициста.

Неологизм, означающий болтовню в пивной, "пивную беседу"…

Kontingence je náš kontinent (!!!!)

Все эти слова по-чешски в различной степени неприличны или вульгарны.

Co je žertem, to je s čertem.

Имеется в виду пьеса "Искушение" (Pokoušeni).

То есть в Германии, Польше и Венгрии, где тогда правили указанные династии.

"Родство по выбору" (WahIvcrwandschaft). На самом деле речь идет о "сродстве душ".

"Опасные связи" (Les Liaisons dangereuses) — роман в письмах Пьера Шодерло де Лакло, издан в 1782 году.

Рукопись вроде как XIII века, наверняка подделанная Ганкой и Линдлой.

Может, Крака? По другой версии чешской легенды, князь из Чехии отправился в Польшу, где основал город Краков.

"Бесславно нам у немцев правду искать. У нас правда по закону святому". Текст на старочешском языке с сильными влияниями церковно-славянского языка.

"Дует ветерок от княжеского леса. / Бежит молодка к источнику за водой. / Набрала воды в окованное ведро, / а тут веночек плывет к девушке по воде. / Венок сплетен из фиалок и роз, / нагнулась девица над водой и веночек хватает, / а тот все падает в прохладную водицу. / "Если б знала я, кто вас, цветочки, / в садике посадил и выпестовал?… / с радостью тому дала бы перстенек золотой. / Если бы знала я, кто тебя, букетик чудный, / лыком связал? — с охотой отдала бы / заколку из волос. Если бы знала, мой веночек из роз, / чьи ладони пустили тебя по воде? / тому подарила бы, отдала, свой венок с головы".

Кстати, по-украински "туберкулез" — "сухоти".

Насколько я понял, перечислены места паломничеств то ли по причине наличия храма, то ли "источника земной энергии" (как на Копечке). Какое сражение под Прагой имеется в виду? Битва на Белой Горе. 1620 год… — Прим. перевод.

Грындерство — (от. нем. Gründerzeit — грындерский период, учредительный период) усиленный темп учреждения новых предприятий, заточенных на получение быстрой прибыли, в основном, в виде акционерных обществ и за заемные средства. Это явление было распространено, в основном, в Германии, в период 1871–1874 гг. То есть, скорее всего, имеются в виду доходные дома, выстроенные в этот период. К тому же отмечается, что такие здания были богато украшены в неоренессансном, псевдо-флорентийском стиле.

Считается народной, музыка Л. Яначека.

Vídeň, Budapešť (то есть: Видень, Будапешть).

Летна — холмистое урочище в центре столицы Чехии городе Праге. Расположено на левом берегу р. Влтава напротив исторического района Праги Старе-Место близ моста Штефаника. Под Летна пролегает Летенский туннель. Там же стоял самый большой в мире памятник Сталину. Теперь на его месте — метроном

Эта фамилия принадлежала трем талантливейшим чешским скульпторам эпохи барокко.

Ян Брокоф (известный также как Иоганн Брокофф) — чешский скульптор и резчик по дереву, один из лучших творцов эпохи барокко в Чехии.

Старший сын Яна — Михал Ян Йозеф Брокоф или Михаэль Йоганн Йозеф Брокофф (Броков, Проков) — чешский скульптор эпохи барокко.

Младший сын Яна — Фердинанд Максимилиан Брокоф — чешский скульптор эпохи барокко.

Их статуи, к примеру, украшают Карлов мост в Праге.

Парк Кампа (Kampa) расположен на острове при Малостранской набережной между Влтавой и её рукавом — речушкой Чертовкой; отсюда хорошо видно колесо большой Велкопршеровской водяной мельницы, которая была здесь в 1400 г. Это одно из самых романтичных и загадочных мест Праги, поэтому неудивительно, что туристический портал VirtualTourist назвал Кампу вторым красивейшим городским островом в мире. Идеальное место для пикников и спокойных прогулок.

Откуда возникло название «Кампа» неизвестно: возможно, оно связано с Тихоном Гансгебой из Кампа (Tychon Gansgeba z Kampu), который в XVII веке был здешним домовладельцем, или оно возникло от латинского слова «campus», которое означает поле, равнина, которая когда-то здесь простиралась, или от слова «zákampí» — тенистое место. Чертовка (Čertovka) это искусственный канал, рукав реки Влтавы, первоначально в 1585 году называемый Рожембергский (Rožmberská strouha) канал, по имени местного землевладельца Уильяма из Рожемберга. Нынешнее название «Чертовка» происходит от названия дома «У семи чертей». Очаровательный уголок Праги также называют «Пражская Венеция». (https://www.prague.eu/ru/object/places/480/kampa?back=1)

Женская гимназия Минерва в Праге (первая женская гимназия в странах Центральной Европы).

Шуточная игра слов от фамилий Брода, Кафки и Киша.

3 марта 1918 года Австро-Венгрия и другие центральные державы заключили сепаратный мир с большевистской Россией.

Кафе "Херенгоф" в Вене межвоенного периода было известным литературным заведением. Hurehhof — игра слов — это бордель, от нем. Hurren — проститутки.

Здесь в тексте весьма сложная и не переводимая на русский язык игра слов: "spal jako dudek" — "jako dudy". "Dudy" = "волынка, дудка". Слово же "dudek" объясняется дальше в тексте.

Франц Ве́рфель (нем. Franz Werfel, 1890–1945) — австрийский поэт, романист и драматург.

Курт Швиттерс (нем. Kurt Schwitters, 1887–1948) — немецкий художник и писатель.

Герман Брох (нем. Hermann Broch; 1886–1951) — австрийский писатель.

Рудольф фон Лабан (нем. Rudolph von Laban, 1879 — 1958) — танцовщик и педагог, создатель (вместе с М. Вигман) предтечи танца модерн — «экспрессивного танца». Как теоретик создал методику анализа движения (кинетография Лабана) и разработал собственную систему записи движений человеческого тела — лабанотацию, что сделало его одной из ключевых фигур современного танца.

Бауха́ус (нем. Bauhaus, Hochschule für Bau und Gestaltung — Высшая школа строительства и художественного конструирования, или Staatliches Bauhaus) — учебное заведение, существовавшее в Германии с 1919 по 1933 год, а также художественное объединение, возникшее в рамках этого заведения, и соответствующее направление в архитектуре.

Гонза — одна из чешских форм имени Ян. То есть — "Иванушка-дурачок". Кстати, в молодежном слэенге "гонза" — это человек, говорящий неправду" (https://teenslang.su/content/%D0%B3%D0%BE%D0%BD%D0%B7%D0%B0).

И еще: https://naty.livejournal.com/281171.html.

Пан цисарж = císař pán = государь император.

Man’s first flight to the Moon took place on 20 July 1969. The Apollo 11 spacecraft landed in the Sea of Tranquility and remained on the Moon for 21 hours and 36 minutes. The two astronauts aboard were Buzz Aldrin and Neil Armstrong. According to the traditional interpretation, although never corroborated by the participants themselves, one of them played a recording of Dvorak’s New World Symphony as he stepped out onto the lunar surface. If this was indeed the case, the composer’s music symbolically accompanied humanity on its first important journey into the universe. (http://www.antonin-dvorak.cz/en/did-you-know). Странно, что такой факт, "не подтвержденный самими участниками" — как пишется в заметке, помещен не на сайте НАСА, а в чешском материале из серии "знаете ли вы" (но по-английски). Других сведений об исполнении смфонии "Из Нового Света" на Луне в Нэте не нашлось. — Прим. перевод.

Интересно, что в русском фольклоре, русалка — это не водное существо, это девушка с распущенными русыми волосами (отсюда и "русалка") — дух рощи, леса или поля, либо птица с женской головкой (вот почему у А.С. Пушкина "русалка на ветвях сидит" — вы только представьте, как девица с рыбьим хвостом на дуб лезет!). — Прим. перевод.

"Руса́лочка" (дат. Den Lille Havfrue, в дословном переводе — "Маленькая морская дева"). Литературный перевод на русский язык имени главной героини и названия сказки спутал понятия, так как героиня сказки не имеет отношения к русалкам, и с точки зрения мифологии — это морская дева. (Википедия)

Бар, Герман (Bahr, Hermann) (1863–1934), австрийский драматург, критик, эссеист. Наибольшей известностью пользуется его Концерт (Das Konzert, 1909) — легкая комедия из венской жизни. Среди пьес Бара — Францль (Der Franzl), трагедия Санна (Sanna), Голос (Die Stimme, 1916); лучшие романы — Вознесение (Himmelfahrt) и Злое племя (Die Rotte Korahs). В 1923 был опубликован его Автопортрет (Selbstbildnis). Наделенный блестящим и многосторонним дарованием, Бар в течение трех десятилетий стоял у истоков всех важнейших литературных течений в центральной Европе. — Энциклопедия Кольера

Лауреат Нобелевской премии по химии Ярослав Гейровский (1959).

Ámajze — муравьи (силезск. и чешск. диалектн.).

По-чешски "кузнечик" — "kobylka".

Slunéčko sedmitečné.

Русский перевод сказки делали, явно, с польского перевода, поэтому водяного, как и в польской версии, зовут Ольховничком.

Čtvrtek (чешск.) = четверг.

В русском переводе: ичинском.

Чижики, но еще и уменьшительное от "чех": "чешек".

Речь идет о Карле Краусе — австрийском драматурге, поэте и публицисте, признанном наиболее выдающимся сатириком немецкоязычного пространства ХХ века.

Романтическая деревянная хижина конца XVIII века, в которой проживала Бабушка, героиня книги Немцовой под тем же названием.

Речь идет о гуситах.

Příkopy = траншеи, окопы (чешск.). Любопытная информация: "Пражская улица На Пржикопе (ее старое название — Am Graben (У рва), а потом ее на чешский перевели, после того, как Чехословакия стала отдельным государством) оказалась на 18 месте в мире по дороговизне. Годовая аренда одного квадратного метра торговой площади здесь составляет 2 тысячи евро — около 57 тысяч чешских крон. Самая дорогая улица мира — нью-йоркская Пятая авеню. Здесь квадратный метр арендуется за 320 тысяч чешских крон, что составляет более 11 тысяч 360 евро в год". (https://www.radio.cz/ru/rubrika/novosti/prazhskaya-ulicy-na-przhikope-na-18-meste-po-dorogovizne)

Эдмунд Густав Альбрехт Гу́ссерль (1859–1938) — немецкий философ, основатель феноменологии.

Эрнст Мах (1838–1916) — австрийский физик, механик и философ-позитивист.

Фри́дрих А́вгуст фон Ха́йек (1899–1992) — австрийский экономист и политический философ, представитель новой австрийской школы, сторонник экономического либерализма и свободного рынка. Лауреат премии по экономике памяти Альфреда Нобеля (1974).

Иоганн Петер Экерманн написал книгу бесед с Иоганном Вольфгангом Гёте.

Карел Полачек (1892–1945, ранее сообщалось о 19 октября 1944 в Освенциме) — чешский прозаик, юморист, журналист и сценарист.

Владислав Ванчура (1891–1942) — чешский писатель, драматург и кинорежиссёр, трижды лауреат Государственной премии по литературе (1929, 1931, 1947 (посмертно)).

Йозеф Копта (1894–1962) — чешский писатель и журналист.

Ярослав Дурых (1886–1962) — католически ориентированный чешский прозаик и поэт, драматург, журналист и военный хирург.

"Госуда́рство" (греч. Πολιτεία) — диалог Платона, посвящённый проблеме идеального государства. Написан в 360 г. до н. э. С точки зрения Платона, государство является выражением идеи справедливости. В диалоге впервые отчётливо определяются философы как люди, способные постичь то, что вечно тождественно самому себе (идея).

Речь идет о болезненном поражении Австрии в столкновении с Пруссией, которое имело место 3 июля 1866 года между деревней Садова и крепостью Königgrätz, нынешним Градцем Кралёвы (Городком Королевы).

Действительно, перевести — раз плюнуть: "А у пушки он стоял / и только заря-, заря-, заря- / А у пушки он стоял / и дальше ее заряжал".

Консервативный австро-венгерский политик; после 1848 года был последовательно министром юстиции, внутренних дел и премьер-министром.

Зигмунд Фрейд родился в г. Фрайберг (Австро-Венгрия) ныне г. Пржибор (теперь Мораво-Силезский край, Чехия) в 1856 году.

Пип-шоу [англ. peepshow < peep — подглядывать + show — зрелище] — заведение, в котором посетитель за монету (жетон), опущенную в автомат, может из кабины посмотреть в окошечко на раздетую женщину.

Исключительно для напомнить: фамилии женщин в Чехии образуют от фамилии отца или мужа с прибавлением "ová": Гавелова, Чапекова, Закрейсова…

Бриксен (ныне Брессаноне в Италии).

Слово "nicota" в чешском переводе книги можно перевести и как "небытие", и как "ничтожество".

Роберт Музиль (Robert Musil). По-чешски его следовало бы называть: "Мусил". У нас принята германская транскрипция: Музиль.

От K.u.K. Ну а что означает "какать", вы и сами знаете…

Игра слов на разных языках. Сравните: Historie je story, где story — это и "шторы" (чеш.), и "рассказ" (англ.).

Моравское соглашение или же моравский пакт: декрет императора Франца-Иосифа, гарантирующий равноправие моравским чехам и немцам.

Снова игра слов: My Češi — západoslovanští Vendové — to radši koulíme jako Vencové (Vendové — Vencové — в чешском и польском языках название национальностей пишут с большой буквы). Vencové от venkov — деревня.

Это не совсем "ляхи = поляки", а лендзяне, одно из славянских племен. Если интересуетесь, почитайте "Даго" Збигнева Ненацкого.

Как, кстати, и поляки.

Brouček" по-чешски — это "жучок", "насекомое".

Prohazka — прогулка. Существует много легенд, почему императора называли "Стариком Прогулкиным". Возможно, что он под конец жизни предпочитал прогуливаться, а не управлять страной… А вот один из вариантов получения им прозвища: "Летом 1901 года император Франц Иосиф I приехал в Прагу по случаю открытия нового моста через Влтаву и совершил по нему прогулку. Сие событие было отражено в газетах: размещена фотография, на которой император в сопровождении свиты шествует по мосту. Подпись к фотографии была простой и естественной: "Прогулка по мосту". По-чешски — "Procházka na mostě" [прохазка на мосте]. [Не совсем верно: "прогулка по мосту" было бы: "prohazka po mostě", так что переводить подпись следует "пешая прогулка на мосту" — Прим. перевод.]. Чехи народ не только смешливый, но и остроумный. Прохазка — распространенная чешская фамилия, а император — традиционный объект насмешек. Посему получил он устойчивое прозвище: Старик Прогулкин — Starej Procházka.". (http://www.intelros.ru/readroom/focus/f2-iyun-2017/33271-praga-civilizacionnaya-proch225zka.html)

Битва на Косовом поле (серб. Косовска битка или бој на Косову; тур. Kosova Meydan Muharebesi) — крупное сражение, состоявшееся 15 июня 1389 года между объединённым войском сербских феодалов в союзе с Боснийским королевством с одной стороны и армией турок-осман с другой. Битва произошла на Косовом поле, в 5 километрах от современной Приштины. Сербские войска возглавляли князь Лазарь Хребелянович, Вук Бранкович и великий воевода Влатко Вукович. Османским войском командовал султан Мурад I вместе со своими сыновьями Якубом и Баязидом. В бою погибла большая часть сражавшихся армий и оба предводителя: Лазарь, попавший в плен и затем казнённый, и Мурад, предположительно убитый Милошем Обиличем. Несмотря на победу османских войск, сразу же после битвы армия султана спешным маршем направилась к Адрианополю из-за больших потерь, а также опасений наследника Мурада Баязида, что смерть его отца может привести к смутам в Османской империи. Косовская битва играет важную роль в сербском национальном самосознании, истории и фольклоре. Лазарь и Милош Обилич почитаются как святые Сербской православной церковью.

А́рпад (845–855 — 907) — правитель венгров (надьфейеделем). Основатель династии Арпадов.

Гогеншта́уфены или Шта́уфены — династия южно-германских королей и императоров Священной Римской империи (1138–1254), угасшая в мужском поколении в 1268 году, со смертью Конрадина.

Пу́ста или Пу́шта — обширный степной регион на северо-востоке Венгрии, часть Среднедунайской низменности, Альфёльда.

Závišova píseň — считается жемчужиной старочешской любовной лирики XIV века.

Пьеса Йозефа Каэтана Тыла "Фидловачка или никакого гнева, никакой драки" (Fidlovačka aneb Žádný hněv a žádná rvačka) (1834). Как раз в этой пьесе и прозвучала песня "Где мой дом", ставший чешским национальным гимном, исполняемая слепым скрипачом. Фидловачка — это название праздника пражских сапожников, а еще — такого сапожного инструмента, которым заглаживают швы.

Večernici — Вечерняя звезда, Венера.

В 2011 году после длительных юридических спорах коллекция окончательно была перевезена из моравского Крумлова в Прагу, где у нее до сих пор нет постоянного места экспозиции.

Сегодня это уже больше пятидесяти.

То́маш Ба́тя (1876–1932) — основатель обувной фирмы Baťa и один из крупнейших предпринимателей своего времени. Ввёл новую концепцию в производстве и продаже своих изделий, которая оказала влияние на большинство будущих экономистов. Его методы и технология в те времена были на предприятии революционными и используются как примеры топ-менеджмента.

Ян Трефулка (1929–2012) — чешский писатель, переводчик и литературный критик либеральных взглядов.

Людвик Вацулик (1926–2015) — современный чешский писатель и журналист-фельетонист. Стал известен благодаря воззванию «Две тысячи слов», написанному во время событий Пражской весны.

С Томашем Гарригом Масариком или Миланом Кундерой на страницах этой книги вы уже встречались.

30-31 мая 1945 года из Брно было изгнано от 20 до 30 тысяч немцев, и в так называемом Марше Смерти их под стражей погнали в сторону границы с Австрией. По дороге умерло от полутора до четырех с половиной тысяч человек; в Погоржелицах находится одна из их братских могил.

В феврале 1948 года коммунисты организовали путч и полностью захватили власть в стране.