Магильеры — не добрые маги из сказок. Вместо мантий на них — мундиры кайзеровской армии, вместо заклинаний — грубый язык военных команд, вместо всеобщего почета и уважения — грязь, гнилые консервы и страшный гул нескончаемой канонады посреди исчерченных траншеями полей Мировой войны. Магия не пасует перед танками, шрапнелью и ядовитыми газами. Напротив, в этой реальности именно магильеры, фронтовые маги, уберегли Германию от поражения в 1918-м году. И, как знать, может приведут ее к победе. Страшной победе, купленной страшной ценой.
Маги-люфтмейстеры рвут крылья французским аэропланам, штейнмейстеры ищут вражеские мины, фойрмейстеры испепеляют пехоту огнем прямо в траншеях, лебенсмейстеры извлекают осколки… У Империи есть много магильеров, все они уважаемы и каждый выполняет на фронте свою задачу. Но лишь магильеры-тоттмейстеры вызывают безотчетный страх у всех встречных. Некроманты на службе кайзера, они поднимают мертвых немецких солдат и вновь гонят их к бой.
На данный момент это последняя книга в «магильерской» серии. Возможно, она так и останется последней — мне удалось сказать куда больше, чем планировалось изначально, причем сказать так, что тема лично мне кажется закрытой раз и навсегда. По крайней мере, я сомневаюсь, что способен рассказать лучше о магильерах — людях, которые с самого начала не совсем люди, судьбы которых складываются чаще всего трагично и плохо — не в последнюю очередь из-за их дара, который чаще служит проклятьем, чем благословением.
«Господа магильеры» — скорее роман, чем сборник рассказов, хотя формально и состоит из десяти почти не пересекающихся между собой новелл, во главе каждой из которых стоит обособленный персонаж. Даже время им выпадает разное. Для кого-то из них холстом станут обожженные поля Фландрии 1919-го года, кто-то явит себя в смутных декорациях интербеллума, кто-то поселится в тревожной Германии конца 30-х.
Десять человек — десять судеб. Десять странных магильерских жизней.
Записки, опубликованные сегодня на страницах нашей газеты, едва ли представляют значительную художественную ценность, в чем я, как редактор, должен сознаться сразу же. Не представляют они и исторического интереса, поскольку со времен пожара Мировой войны, который опалил Германию, прошло всего восемнадцать лет — не тот срок, когда дневники становятся овеянным склерозом авторов и благоговением потомков историческим памятником. Однако я все же принял решение опубликовать их, хоть и со значительными сокращениями, а временами и с вынужденными купюрами.
Зачем? Этот вопрос я задавал себе не раз, читая по вечерам истрепанные, заполненные убористыми и немного неряшливыми буквами, страницы тетради. Тетрадей таковых было четыре, и попали они ко мне необычным, хоть и полностью законным путем. В этом нет ничего странного, если ты редактор газеты, и через твои руки неизбежно проходит великое множество самых разных бумаг. Тетради сохранились достаточно пристойно, хоть местами бумага и испортилась, а чернила поплыли.
Судя по отметинам на полях, этим безжалостным и бесстрастным свидетелям нашей жизни, автор дневника действительно вел его на фронте, на это указывали многочисленные кляксы, помарки, сигаретные ожоги и иные повреждения, иной раз передающие не хуже слов настроение автора и его окружение. Кое-где из страниц были аккуратно вырваны полосы бумаги — распространенный на фронте способ раздобыть бумагу на самокрутки.
Имя автора нигде указано не было. Неудивительно — многие ли из нас, ведя дневник, маркируют его собственным именем?.. Это является еще одним подтверждением того, что записи, которые мы публикуем сегодня, были сделаны в частном порядке и не предназначались для широкого круга читателей. Однако же, в силу многих причин, я счел возможным ознакомить с ними вас.
Все дело в личности автора дневников. Сегодня кайзерские магильеры кажутся лишь уродливой тенью прошлого, дергающейся в свете пламени политических реформ, но многие наши читатели, несомненно, помнят то время, когда магильерские Ордена служили опорой престола и карающими мечами кайзерского самодержавия. Повелители огненной стихии фойрмейстеры, хозяева воды вассермейстеры, ведающие жизнью лебенсмейстеры, властители небес люфтмейстеры и штейнмейстеры, чьей воле подчинялся камень — их синие мундиры долгие века были символом нерушимости кайзерской власти. Эти мечи, как бы хорошо они ни были закалены вековым почитанием, не выдержали горнила Мировой войны, как не выдержал ее и сам кайзер.
Ордена были расформированы, их руководство осуждено народным судом, а немногочисленные пережившие Мировую войну члены рассеяны и дезорганизованы. Мир, зализав раны, казавшиеся смертельными, стал учиться жить без магильерских костылей. Магильеры сегодняшней Германии — не закрытая каста, не вершители судеб, не опора режима, а лишь специалисты своего дела, работающие на благо Отчизны. Тем полезнее всем нам вспомнить времена, когда все обстояло совсем иначе. Записки, которые мы публикуем сегодня, именно тем и ценны, что служат своего рода прививкой от страшнейшей человеческой болезни — забывчивости. Читая их, поневоле погружаешься в мир, отстающий от нас на восемнадцать лет по обычной исторической шкале — и на сотни лет по социальной. Мир, которым правили самозваные сверхлюди в синих мундирах, магильеры Его Величества кайзера Вильгельма, существа, управляющие материей силой мысли.
Автор публикуемых дневников — магильер, член Ордена Люфтмейстеров, покорителей воздушной стихии. Имя его почти до самого выхода в печати было мне неизвестно. Благодаря наведенным справкам, я выяснил это имя, но не стану публиковать прежде самих дневников, чтобы у читателей была та возможность, которая невольно оказалась у меня — смотреть на страшнейшую войну в истории человечества глазами безликого магильера. Глазами одного из тысяч кайзеровских слуг. И, если читатель достаточно выдержан, рассудителен и наблюдателен, он и сам заметит то, что в первую очередь побудило меня к публикации — изменение в этих самых глазах, сперва светящихся ликованием, энтузиазмом и верой в победу, затем — потухших и мертвых, как амбразуры покинутого бункера.
Как уже было сказано, дневники публикуются с сокращениями, и весьма существенными. Они охватывают три фронтовых года, с семнадцатого по девятнадцатый и полнятся информацией, оценку ценности которой мне, как редактору, пришлось взять на себя. Большая часть дневников не несет в себе ничего примечательно и интересного широкому кругу читателей. Множество солдат вели дневники и, уверяю, дневники господина магильера практически ничем от них не отличаются. Выспоренные и туманные рассуждения о смысле войны сменяются заметками о сослуживцах, погоде, питании и увольнительных, а пространным мечтам о мирной жизни приходят на смену фривольные истории, записанные в траншеях, и счета карточных партий.
Я не стану комментировать записи — лишь дуракам позволительно вступать в диалог с самой историей — но в некоторых местах буду вынужден внести свои редакторские пояснения.
Полагаю, предисловие можно считать оконченным. Я сознательно не даю оценку личности автора, написавшего нижеследующие строки. Во-первых, я полагаю, что у меня нет на это морального права. Во-вторых, я считаю это неважным. Пусть высохшие чернильные строки расскажут вам все сами. Позвольте им быть вашим Вергилием в мире, который реален и нереален в равной степени — в мире таинственных и могущественных кайзерских магильеров, призраков тревожной и печальной поры германской истории, слуг безвозвратно ушедшей эпохи.
Сапоги отыскал уже на месте, по прибытии. Потрепанные, болтаются на ноге, однако, можно носить. Осенью хорошие сапоги — спасение, солдаты ценят их выше, чем свои винтовки. Мне достались английские, подбитые, весьма недурной товар. Я предлагал за них сорок марок, но продавец, чернявый ефрейтор из пехоты, наотрез отказывался брать деньги, которые называл «кайзеровской подтиркой». Здесь, на фронте, чаще всего процветает натуральный обмен, а любая бумажка, несущая на себе печати, штампы или подписи, выглядит заранее подозрительно. Может, виной всему вездесущий имперский орел, для которого едкий по своей природе солдатский ум уже подобрал множество прозвищ — «стервятник», «курица в грязи», «фронтовой павлин» и так далее. Все, отмеченное этой птицей, как бы несет отпечаток злого таинства, и солдаты относятся к нему с естественной настороженностью. Удивительно, как изменились нравы за последний год.
Как бы то ни было, сапоги мне были смертельно нужны. Пришлось отдать за них портсигар. Он был дорог мне как память — серебряный, с гербом люфтмейстеров на крышке, при мне служит с пятнадцатого года. Но лучше лишиться портсигара, чем заработать «траншейную стопу» или наступить на ржавый гвоздь — и то и другое чревато здесь ампутацией. Тем более, что и на курево я в последнее время не богат…
Перечитал написанное. И вновь, ведя уже новый дневник, замечаю, до чего же все здесь тяготеет к вещам простым и существенным, материальным. Новые сапоги. Курево. Носки. Мыло. Прочее. Словно звон, царящий в воздухе больших городов, проникнутый фанфарами, призывами крепить фронт, защищать Германию и держаться ради ее детей, здесь рассеивается без следа. Остается лишь простое, примитивное, биологическое. Сухое белье. Кофе. Бритва. Вещмешок. Написал — и самому стало противно. Философ траншейный. Неужели вновь рисуюсь? Перед кем? Гадость.
В соседней пехотной роте взорвался ночью ящик с боеприпасами. Отчего — неизвестно. Меня едва не вытряхнуло из койки, а испуг испытал такой, что до сих пор стыдно вспомнить. Сердце скачет, как у старика. Пишу — а грудь сдавливает нервным смехом, едва сдерживаюсь. Наваждение какое-то.
Летали с лейтенантом Леманном на разведку, четыре часа в воздухе. Обычно заведено, что на разведку посылают троих, но командир эскадрильи, оберст Тилль, нашему чутью доверяет, отпускает вдвоем. Как бы то ни было, слетали безо всякого результата или «за молоком», как говорят ребята. Ни одной французской пташки на пятьдесят километров в округе. Мой самолет в порядке, Леманн жалуется на шумы в двигателе. Я пошутил на счет того, что шумы раздаются у него из желудка, но Леманн шутки не поддержал.
Короткий артиллерийский налет ровно в полдень. Говорят, сто пять миллиметров, «Шнайдер». Личный состав нашей эскадрильи в глубоких блиндажах, здесь умеют ценить опытных пилотов. Француз бушевал ровно пять минут (засекал про хронометру), потом так же внезапно смолк. Старики говорят, здесь это обычное дело, за день таких налетов может быть до десятка. И все по пять минут, как по часам.
Последствия не очень страшные — обвалилось две траншеи и разрушен старый наблюдательный пункт. Пара раненных нижних чинов. Но воздействие на психику значительное. Нам с Леманном досталось особенно. Там, где солдаты слышат утробный, нарастающий гул снарядов, мы, проклятое люфтмейстерское племя, ощущаем целую гамму чувств. Мне не дано описать летящий снаряд, мои руки — руки пилота, а не писателя, как бы ни старался я убедить себя в обратном. Это ощущается как… Скажем так — если взять большую консервную банку, наполнить ее горячим воздухом, запустить внутрь шмеля, а после закрыть глаза и сунуть в нее руку, это в некотором роде передаст ощущения близости артиллерийского снаряда. Ощущаешь дрожание бесчисленного множества воздушных слоев. У каждого из них своя влажность, плотность, температура, но снаряд пробивает их, не встречая никакого сопротивления, по параболе, чья нижняя точка где-то совсем рядом…
Если закрыть глаза, можно сосредоточиться, и увидеть его. Раскаленная металлическая болванка, ревущая стальным голосом, бездушная, тяжелая, смертельно-опасная. Каждый раз, слыша ее завывание, я закрываю глаза и пытаюсь угадать траекторию. В этот раз далеко идет, приземлится где-то в тылу… А вот эта опаснее, шлепнется возле штаба… Я чувствую и разрывы, которыми неизбежно заканчивается каждый выстрел. Это еще страшнее, ведь мое до отвращение тонкое чутье передает мне каждый шорох возмущенного воздуха. Я ощущаю длящийся сотую долю мгновения звон сработавшего контактного взрывателя. Чувствую мельчайшую паузу, которая разделяет его и взрыв. И сам взрыв — безумная, сотканная из воздуха, роза с губительными лепестками, полными смертельной энергии… Воздушная волна идет во все стороны, расшвыривая все, чего коснется — мешки с песком, осколки бетона, пустые гильзы, обрывки колючей проволоки, стоптанные подметки, мелкая щебенка… Роза распускается и исчезает в одно мгновенье, но там, где она возникает, остается воронка с осыпающимися краями, еще одна слепая рана на теле земли. Никто кроме нас, люфтмейстеров, не чувствует ран воздуха, когда его плоть рвется в клочья.
Черт, кажется, я слишком много разглагольствую. Вот к чему приводит избыток свободного времени.
Сегодня натерпелись страху. Вылетели тройкой — я, Леманн, Хиппель. Пост акустической разведки сообщил о паре французов, болтающихся неподалеку от передовой. Как и следовало ожидать, на месте ничего не обнаружили. Я принял решение прогуляться вдоль линии фронта на несколько километров, может, удастся догнать наших птичек?.. Пролетая над небольшим леском, почти наполовину выпотрошенным артиллерией, я беспечно переговаривался с Лемманом по воздушному каналу — и тут мы сами чуть не угодили в силки. Из леска хлестнули зенитные пулеметы, удивительно слаженно и кучно. Я словно ощутил в воздухе гудение злого осиного роя и, черт возьми, сравнение было как нельзя более подходящим.
Я резко уменьшил плотность воздуха над своим «Альбатросом» — и рванул вверх. Леманн поступил так же. Хороший трюк, но наспех немудрено переборщить — в глазах потемнело от секундного приступа удушья. Хиппелю повезло меньше, он обделен люфтмейстерским даром, хоть и хороший пилот. Пулеметы вскользь полоснули его по брюху, оторвав часть крыла и одно шасси. По счастью, он сумел оторваться и тоже набрал высоту. Обратно к аэродрому его самолет шел неуверенно, рыская носом. Да и посадка его напоминала скорее едва контролируемое падение.
У самого Хиппеля ни царапины, а вот оберст Тилль, командир эскадрильи, выглядит так, словно сам заработал рану. Что ж, могу его понять — пока будет тянуться ремонт, в эскадрильи остается всего четырнадцать самолетов.
Заранее написал письмо домой, поздравил всех с Рождеством. Почта у нас в последнее время ходит крайне плохо, и тут нет различий на сословия, письма магильеров тащатся столько же, сколько и солдатские. Если бы мы стояли ближе к дому, я б воспользовался воздушным каналом. Но две с половиной тысячи километров — это выше моих способностей. Леманну проще — его невеста работает сестрой милосердия где-то в тылу, всего шестьсот километров к востоку. Он разговаривает с ней почти каждый вечер: застывает, лицо делается напряженным, бледным, губы бесшумно шевелятся. Жутковатое зрелище со стороны, если честно, не хочется думать, что я сам так выгляжу. В такие моменты я стараюсь не смотреть на Леманна, занимаю себя чтением. Но если присмотреться, можно заметить едва видимую пульсирующую нить, сотканную из воздуха, которая берет начало возле его головы, и тянется куда-то бесконечно далеко, прямо сквозь перекрытия блиндажа. Интересное зрелище.
Очередная французская «пятиминутка» оказалась на удивление результативной — один из снарядов угодил аккурат в бочки с маслом, которые вчера привезли на грузовиках и еще не успели закатить на полевой склад. Над аэродромом поплыл, сворачиваясь кольцами, жирный черный дым — на радость французским корректировщикам.
Осколками скосило сразу троих пехотинцев. Я видел их, когда осматривал аэродром. Три вжавшихся в землю щуплых фигуры, бледные руки раскинуты в стороны. Свернувшаяся кровь в декабрьской грязи выглядит неестественно и странно. Похоронная команда разбирает лопаты и брезентовые носилки. Лица у всех равнодушные, а глаза — холодные и мертвые, как у сычей.
Прошел слух о том, что наше контрнаступление под Мальмезоном провалилось. Никаких новостей личному составу не доводилось, но я получил весточку по нашему люфтмейстерскому каналу. Части французских штейнмейстеров закрепились на высотах Шмен-де-Дам — а затем перемололи наши наступающие порядки валунами и каменным крошевом.
После обеда шлепали с Леманном картами. Вдвоем — не игра, но и выбора у нас особенно нет. Прочие пилоты испытывают к нам какое-то болезненное уважение. Встретив в узких траншеях (а других здесь и нет) — чуть ли не вытягиваются, как перед оберстом. Хотя чины в большинстве те же, что у нас. Понятно, они все тут новички в эскадрилье, даже оберст Тилль меньше полугода, а мы с Леманном начинали с пятнадцатого года. По их меркам мы, должно быть, старики.
Потерял где-то флягу. Обидно — хорошая была фляга.
Грешен — сыграл над сослуживцем, аэродромным техником, недобрую шутку. Он, перемазанный, в мятом комбинезоне, нашел сухое место за бермой траншеи и примостился там, чтоб выкурить сигаретку. Чиркнул зажигалкой, с наслаждением затянулся… Ну откуда ему было знать, что неподалеку находится господин люфтмейстер — и в не в самом благостном состоянии духа?.. Я мысленно потянулся к нему, тронул струны воздуха… Бедный техник заорал благим матом, увидев, как табачный дым, который он выдохнул секундой ранее, свернулся, закрутился, переплелся — и образовал изображение пухленького херувима в пикель-хельме с развернутой надписью готическими литерами «Боже, храни Германию!». От неожиданности техник громко закашлялся и испуганно замахал руками, развеивая картинку. Может, устроить ему ледяной сквозняк в штанах?.. В итоге отпустил с миром.
Прочел вчерашнее — вновь рассердился на себя. Злобный мальчишка. Постепенно мы все тут превращаемся в злобных мальчишек. Какая-то странная смесь инфантилизма, непосредственности и отчуждения.
Все личное прячем в себя, как солдат в дождливую погоду прячет гранаты, обвязывая их ворохом всякого тряпья — чтоб не промок запал. Вот и мы тоже прячем в себя что-то такое, что никак не должно промокнуть…
Вчера же долго не размышлял, да так и не написал, отчего настроение испортилось. Как будто, если бы написал, что-то в окружающем мире переменилось бы. Мальчишка! Вот сейчас специально напишу.
Итак, вчера, 15 декабря 1917 года, я официально получил отказ на свое прошение об отпуске.
Девять дней до Нового года — и я наконец сшиб своего первого француза после нашего перевода. Нет времени писать, ребята зовут «обмыть первенца». Раздобыли коньяк, или то, что им называется в здешних краях. А хочется написать на свежую голову.
Итак, как это было. Да ничего, в общем-то, такого и не было. По крайней мере, не так, как это выглядит в кино-журналах — искаженные от напряжения лица, плюющиеся огнем пулеметы, и аэропланы, безумно вертящиеся в облачном небе чокнутыми мотыльками. Удивительно, но черно-белые киноленты кажутся мне сейчас даже более жизненными и естественными, чем настоящие воздушные бои.
Начиналось все как обычно — я взлетел в семь утра (надо было обогнать надвигающуюся облачность) и пошел на север привычным курсом на предельной высоте. Маршрут был знаком, и я шел по нему почти без изменений. Вдоль линии фронта, потом небольшой рывок на северо-запад, пара заходов над рекой — и обратно. У оберста Тилля была информация, что где-то в том районе французы скрытно собирают артиллерийскую батарею, и он рассчитывал вскрыть ее до того, как та закончит маскировку — чтоб наши пушки хорошенько ее проучили. Поэтому я три дня кряду шел почти одинаковым курсом, разглядывая землю.
Помню, как ребенком читал сочинения люфтмейстеров-воздухоплавотелей и восторженно замирал, когда автор писал о лоскутном одеяле полей, протянувшемся на всю невообразимую даль. Возможность это проверить появилась у меня нескоро. Кое-где земля и впрямь выглядит лоскутным одеялом. Но только не зимой семнадцатого года во Франции. Там она выглядит солдатской шинелью — грязной, облезлой, местами порванной, свернутой калачом и растоптанной. Грязь, в которой едва угадываются прорехи траншей, зубастые окружья пулеметных гнезд и орудийных позиций, тоненькие ниточки проволочных заграждений…
Ну да к делу. Как уже написал, я три дня подряд ходил одним и тем же маршрутом, пытаясь нащупать мифическую батарею. Чувствовал себя сельским охотником, который спозаранку идет по одному ему известным тропкам, проверяя силки. Только силки все время пусты…
Урчание чужого мотора я уловил неожиданно, виной всему облачность, которая успела уже растянуться по небу сериями бесформенных жирных клякс. Облака всегда приглушают воздушную вибрацию. Но я все-таки почувствовал его. Приятное ощущение — будто прикоснулся кончиками пальцев к крышке работающего станка. Поначалу оно было слабым, но я безошибочно определил местоположение и снизился. Спустя минуту или две я уже разбирал его безошибочно — гудение одиночного бензинового двигателя где-то в двухсот метрах ниже и правее меня.
Что-то знакомое и зловещее померещилось мне в этом гуле. «Сопвич»? Опасные пташки, встречаться с которыми один на один не всегда безопасно. Юркие, как воробьи, но клювы — как у самых отпетых хищников… Я сосредоточился, позволив рукам безотчетно вести самолет. Люфмейстер или нет, я достаточно доверял своим рефлексам. Вскоре я уже безошибочно «вел» чужой двигатель. Он был… Возможно, позже я вернусь к этому описанию и откорректирую его, если найду нужные слова. [пометка на полях той же рукой — «Герман! Не забудь, дырявая голова!» — прим. редактора]. В общем, я чувствовал двигатель так же хорошо, как если бы прижимался к нему. Горячий, огнедышащий, гулкий, он решительно тащил вперед тушу полутороплана, и я чувствовал мельчайшее завихрение воздуха, вызванное его вторжением в воздушную сферу. У «Сопвичей» — девятицилиндровка, на сто тридцать литров, у нее хорошо различимая для нашего уха отсечка, выдающая «Сопвич» еще лучше, чем баварца — его акцент, когда он приезжает в Берлин.
«Ньюпор». Я потер ладони в кожаных летных перчатках. Не только от радости, скорее, чтоб размять пальцы. Если ты люфтмейстер, руки в бою понадобятся не только для того, чтоб крутить штурвал.
Все остальное прошло быстро и гладко. Я снизился, пробив еще один слой облаков, легко, как снаряд тяжелой гаубицы пробивает деревянное перекрытие блиндажа. Я шел безошибочно на звук, и даже зрение сейчас мне не требовалось, но я все же почувствовал короткий укол восторга в сердечную мышцу, когда разглядел на фоне траурно-грязной земли крошечную белую точку. Полутороплан скользил как бумажный самолетик, легко и бесшумно. Судя по тому, какие виражи он закладывал, то и дело меняя курс то в одну сторону, то в другую, его пилот был занят тем же, что и я — высматривал что-то внизу. Это было его ошибкой — я-то знал, что смерть придет за ним сверху…
Я уронил послушную машину вниз, и мой «Альбатрос» пошел на крутое сближение. Крылья зловеще гудели от воздушного сопротивления, но они были достаточно крепки, чтоб выдержать. Я мог бы снять с них часть нагрузки, но решил этого не делать. Перед атакой не стоит тратить излишне много сил.
Француз заметил меня, когда между самолетами оставалось метров триста — дистанция не для боя, а для бегства. Рванул свой «Ньюпор» вниз и влево, лихорадочно пытаясь уйти от атаки, которую я даже не начал. Сейчас, когда я пишу это, то и дело подмывает выставить себя хладнокровным героем небесных высей, асом со стальными нервами и прочая, прочая, прочая. Описать, как спокойно я вел атакующим курсом свой «Альбатрос», как равнодушно наблюдал за паникующим французом… Так вот, ничего такого не было. Руки мои в перчатках промокли от пота, а суставы трещали, так сильно я впился в штурвал.
«Ньюпор» пытался нырнуть резко влево, сбросив скорость, на коротком и дерзком вираже. Ему любой ценой надо было избавиться от меня, нависающего над ним и чуть позади. И французский пилот был, пожалуй, неплох, просто от неожиданности занервничал.
Этот маневр наверняка бы вышел у него, и я пролетел бы дальше и потерял свое преимущество. Но я был готов к чему-то подобному.
Как только он попытался проскочить, я резко выдохнул и прикрыл глаза. Потянулся к французскому самолету, чувствуя, как мое тело растягивается и тянется, тянется, тянется, как его ласкают и тянут тысячи различных ветров. Наверно, подобным образом ощущает себя дождевая капля, устремившаяся вниз. Но капля летит, подчиняясь воздушным потокам и собственной силе тяжести, для люфтмейстера же воздух — его родная среда, где ничто не может диктовать ему свою волю.
Я потянулся к самолету, на миг увидев лицо французского пилота (тонкие усы в ниточку, как на наших скверных пропагандистских плакатах, стиснутые зубы, ледяная решительность в глазах). Коснулся мотора. Огнедышащий хищник работал на износ, задыхаясь, и воздух вокруг него кипел. Я чувствовал мельчайшие механические детали в его недрах, чувствовал, как жадно он пьет бензин и как яростно рассекает пропеллером облака.
Я сделал самое простое из того, что мог сделать. Представил себе сферу, в центре которой находился двигатель. И вытянул из нее весь кислород. Сделать это куда проще, чем осмыслить. Легкое напряжение, от которого натягиваются и ноют мышцы шеи, короткий импульс — не очень сильный, но резкий, вроде как подсекаешь рыбу…
«Ньюпорт» дернулся и вдруг потерял уверенность движения, естественная птичья плавность сменилась короткими рывками. Я мог не присматриваться, зная и так, что двигатель «Ньюпора» замер, лишенный кислородной подпитки. Случись это в обычном полете, «Ньюпор» мягко спланировал бы, всего лишь потеряв скорость. Но на резком вираже смерть двигателя стала фатальной для железного дракона. Полутороплан, почти потеряв управление, стал медленно заваливаться вниз, обнажая гладкое и белое брюхо.
Годом раньше я отпустил бы его. Позволил бы выбраться из кабины и раскрыть парашют. Но годом раньше многое было иным. Были живы Густав и Пауль. И Зигфрид еще был человеком, а не огненным факелом, корчащимся в дымном коконе. Был жив Артур, и Йенс-Одноглазый, и Теодор Бафке. И Каспар был улыбчивым ясноглазым малым, а не свертком в инвалидной коляске с переломанной спиной.
Я не отпустил его. Стеганул двумя «Шпандау» прямо вдоль его брюха, разделывая, точно рыбу. Во все стороны хлестнули лохмотья ткани, куски дерева, железные осколки. Это все происходило бесшумно, если не считать голодного рыка моих пулеметов, но я слышал гораздо больше. Слышал рев умирающего самолета, которого разрывало на части. Шипение его масла, выливающегося из пробитых артерий. Клекот разбитого и изувеченного двигателя. Отчаянный крик раненного пилота. И даже хлюпанье его крови в пробитой груди. Его самолет превратился в… [здесь запись обрывается, на полях стоит три вопросительных знака — прим. редактора]
Обнаружил интересную датель. Возвращаться к прерванному на полуслове дневнику — как к брошенной тобой женщине.
Дьявол, кажется, опять из меня лезет дешевая траншейная философия. Надо с этим что-то делать. Проблема в том, что я не слишком хорошо знаю — что.
Вольфганг не вернулся из разведки. Никто толком не знает, что с ним случилось, если он упал, то где-то за линией фронта. Хороший был парень, спокойный и выдержанный. Итого, нас тринадцать. Чертова дюжина. Прекрасно. Рудольф после обеда напился и выкинул номер — водрузил возле штабного блиндажа на импровизированный флагшток военный флаг собственного изготовления. По грязной серой ткани неровными буквами тянулось — «Эскадрилья „Тринадцать покойничков“» — и пара скалящихся черепов в авиаторских очках. Рудольфа оттащили в его блиндаж, «флаг» сняли. Повезло — не увидел оберст Тилль.
Получил увольнительную в город на два дня. Подписывая ее, оберст взирал на меня так, словно ставил подпись на моем помиловании, поданном в ночь перед казнью. Да так оно, в сущности, и было. Мне нужен был этот отдых, пусть короткий, пусть иллюзорный, как приступ кратковременной эйфории для морфиниста. Три боевых вылета в день подтачивают силы быстрее, чем солдатская каска вычерпывает влагу из крохотного родника. Правду сказать, я вполне заслужил этот отдых.
На днях добыл очередного француза, двадцать пятого на своем счету. Ерундовая работа — он летел прямо на меня, даже не пытаясь маневрировать. Я мысленно провел от своих пулеметов прямые сродни тем, что мы создаем для воздушного переговорного канала. Пули, устремившиеся вперед по этим линиям, не испытывали на себе трения воздуха, боковых колебаний и температурных перепадов, даже сила тяжести была сведена к минимуму. Никакой воинской доблести, стрельба как в детстве, в ярмарочном тире. Две свинцовые плети размололи кабину французского самолета, я видел, как в брызгах стекла и крови дергается крохотная фигурка пилота.
Когда я закончил, и наши самолеты разошлись, французский биплан не стал падать вниз, а полетел дальше, едва заметно накренившись, с мертвым пилотом внутри. Тогда мне подумалось, что в этой картине есть что-то жутковатое и вместе с тем возвышенное. Напоминало похороны викинга — когда покойника возлагают на деревянный корабль и отправляют в последнее плаванье. Самолет уносил своего мертвого хозяина в небо.
Забавное дело — свело руку. Отвыкла от пера. Да и к черту.
Про город напишу позже. Нет сил, нет настроения, да и здоровье ни к черту не годится. Кажется, подхватил какую-то заразу. Отчаянно мутит, голова — чугунная чушка, знобит так, что хочется из кожи выпрыгнуть. И грудь кажется полной раскаленных углей. Ох, скверная картина. Только бы не тиф…
Повезло — не тиф. Забавно, меня, человека, который вполне может претендовать на звание старого фронтовика, разморил обыкновенный бронхит. Жесточайший, правда. Неделю мне казалось, что с кашлем из меня рвутся куски легких, как у отравившихся ипритом. Ротный фельдшер хмуро посоветовал пить побольше чая, а если нет чая — горячей воды. Если я не боялся, что у меня от смеха разорвет пополам грудь, я бы засмеялся, как безумный.
Пытался узнать, нет ли неподалеку лебенсмейстера, но, конечно, ни одного в округе не было. Наш участок фронта считается второстепенным, а значит, все лучшее, все резервы отправлены туда, где вершатся судьбы Германии и мира… Кажется, я опять становлюсь не в меру язвительным. Надо поскорее выпить горячей воды. Раз уж средство столь хорошо, что помогает от бронхита, сгодится и от язвительности.
Вчера был близок к смерти, как никогда. До сих пор перо в руке прыгает самым бессовестным образом. Вышли в разведку с Эрнстом и — удача! — уже через полчаса перехватили одинокого француза на «Бреге 14». Тяжелый двухместный биплан, натужно ворча трехсотсильным двигателем, полз на юг, бомбить наши позиции. Судя по тому, как он шел, нагружен лягушатник был под завязку. И, надо думать, это была не тушенка и не шоколад.
Я указал на него Эрнсту (ужасно неудобно это делать, если твой ведомый — не люфтмейстер) — и мы начали атаку. Это оказалось очень просто — не сложнее, чем паре хитрых опытных лис задушить одного беспомощного цыпленка. Очередь Эрнста разбила бомбардировщику крыло, оставив торчать уродливый нарост. Я зашел с другой стороны и несколькими точными очередями расстрелял его двигатель. «Виккерс» со старческим кашлем бессильно полосовал небо, пытаясь нащупать наши «Альбатросы».
Двигатель зачадил и выбросил струю иссиня-черного дыма, тут же завившуюся спиралью. Тяжелая птица клюнула носом и устремилась вниз, навстречу земле. Я собирался проводить ее, но тут случилось неожиданное.
Рядом что-то затрещало. Нестрашно и глухо, как подожженная мальчишками россыпь шутих, смеху ради кинутая в бочку. Я видел, как задрожал «Альбатрос» Эрнста, шедший параллельным с моим курсом. Каскадом хлынули измолотые куски полотнища и дерева, самолет быстро завалился на левое крыло и стал терять высоту, по счастью, контролируемо. Я видел, как Эрнст в кабине лихорадочно борется с управлением. Еще одна длинная очередь ударила в среднюю часть его верхнего крыла. Во все стороны полетели короткие желтые искры и я с замирающим сердцем увидел, как лопнул радиатор, одна из уязвимых частей хищной птицы. Эрнст заорал, когда на него сверху хлынула кипящая вода вперемешку со струями пара. Он кричал недолго. А может, он вовсе не кричал. Не знаю. Я способен расслышать шепот за километр, но до сих пор не знаю, что слышал в тот момент. И не хочу знать.
Это были два «Совпича». Мерзавцы прятались в облаках, выставив «Бреге» в качестве подсадной утки. На которую мы с Эрнстом и клюнули, как пара записных болванов. Эрнста винить нельзя, он был моим ведомым и обычным человеком. А я, люфтмейстер, проморгал звук пары моторов, заглушенный тяжелым тарахтением бомбардировщика.
Пора тебе в запас, старик Герман, гонять сквозняками мух на кухне.
Одного «Сопвича» я убрал почти мгновенно — сказался адреналиновый прилив. Стиснул руку в кулак, едва не раздавив собственные костяшки, и мотор вражеского истребителя вдруг с чавкающим звуком полыхнул во все стороны дымно-огненными хвостами. Фрагменты двигателя, шрапнелью ударившие по кабине, располосовали пилота на части и обезглавили. А чего еще ожидать от двигателя, если воздух в нем вдруг превращается в чистый кислород…
Но на второй такой удар меня не хватило бы. Подобные трюки с химическим составом атмосферы крайне трудоемки. Второй «Сопвич» быстро вышел на дистанцию прицельной стрельбы и обрушил на меня стальной град. Забавно — тогда я не ощущал страха. Даже когда стекло пилотской кабины лопнуло, точно бутылка из-под вина, и засыпало меня каскадом острых граненых осколков. И тогда, когда мой «Альбатрос» задрожал мелкой дрожью, принимая на фюзеляж хлещущий с неба стальной град. Правая стойка разлетелась в щепу и крылья затрещали, грозя переломиться. Двигатель тоже задело, я даже не успел заметить, когда, в его стальном цилиндре что-то неровно и хрипло трещало, резко запахло горелым маслом.
Я повел машину вниз, играя рулями высоты и пытаясь выйти на резкий вираж, чтоб стряхнуть с хвоста проклятого француза. Но он оказался очень упрям. Упрям и ловок. Он полосовал меня пулеметами, которые, казалось, стрекотали в сантиметре от моего затылка. Стрелял он теперь короткими очередями, и клал их удивительно метко. После каждой очереди мой самолет вздрагивал, как раб от удара плетью поперек спины. Отлетел кусок хвостовой полости, нелепо кувыркаясь в воздухе. В облаке осколков стал падать к земле диск шасси. Я чувствовал, что следующая очередь может ударить меня сзади. Истончившейся и зудящей кожей затылка я буквально ощущал гудение французских пуль, уже зависших в воздухе.
Француз снова стал палить, но в этот раз я был готов его встретить. Короткий жест, давшийся мне ценой сильнейшего головокружения и хлынувшей из носа крови, и за хвостом моего самолета возникла небольшая зона с повышенной плотностью воздуха. Не мог видеть, как французские пули, входя в нее, на глазах теряют скорость, точно погруженные в воду, плавно застывают и начинают валиться вниз. Но я чувствовал это.
Едва ли французский пилот успел понять, что происходит. А может, понять-то и успел, но рефлексы воздушного охотника не дали ему отвернуть в сторону руль, бросая удирающего подранка.
«Сопвич» врезался в невидимое препятствие на всей скорости. Плотность воздуха была недостаточно велика для того, чтобы разнести его в труху, но все же достаточно значительно — для аппарата, который строился для совсем иных условий полета. Я видел, как разлетелся его винт, теряя лопасти. Моторный отсек вспух и стал медленно сплющиваться, сквозь десятки открывшихся щелей хлынуло масло. Казалось, рука невидимого великана обхватила «Сопвич» и стала постепенно его сжимать. На самом же деле прошло едва ли больше секунды. Когда я обернулся в следующий раз, французский самолет превратился в ком мятой древесины, железа и ткани, несущийся к земле.
Это второе усилие едва меня не добило. Не знаю, как я посадил самолет — перед глазами все плыло, в ушах стучали паровые молоты, вся грудь залита кровью. Но до аэродрома дотянул. Солдаты, чьих лиц я даже не узнавал, проворно вытянули меня из дымящегося самолета и куда-то потащили. По пути я и вырубился.
Ах да, повыше щиколотки фельдшер тем же днем нашел пулю. Повезло — она не сохранила достаточно скорости, чтоб перерубить мне ногу, иначе сейчас ходил бы в деревянном ботинке. Но отпуск в полковой госпиталь недели на три мне обеспечен. Не знаю, радоваться ли этому.
Отправляясь в госпиталь, забыл, конечно же, прихватить из блиндажа дневник. Оно и к лучшему. Слишком много свободного времени у меня там было. Командование право, когда у солдата возникает слишком много свободного времени, это его губит. Я бы непременно стал делать записки о состоянии госпитальных дел, а потом наверняка пришлось бы эти записки вымарывать, чтоб самому потом случайно не прочесть и не вспомнить.
В госпитале дела дрянные. Блиндажи хорошие, утепленные, с разделением по ранениям, но запах карболки, гноя, мочи и застарелой крови въелся в них так, что всего французского одеколона не хватит, чтоб забить его. Мне повезло, лежал с «легкими» — раны без осложнений, переломы, осколки… В соседнем блиндаже были «тяжелые», крики которых до сих пор сопровождают мои ночные кошмары. Не люди — огрызки плоти, ворочающиеся, хрипящие, что-то неразборчиво цедящие. Развороченные животы, оторванные конечности, отсеченные челюсти, синюшные от газов лица с выпученными глазами… Между ними снуют сестры милосердия с мисками, утками и термометрами.
На военных открытках сестры милосердия кажутся чистыми ангелами, они всегда необычайно миловидны, и белоснежно-белые халаты очень им идут. Но здесь таких нет. Женщины, работающие в госпитале, совсем другие. Им почти всем за тридцать, а даже если меньше, лица их быстро приобретают тяжелые черты, отчего кажутся старше на добрый десяток лет. Смотрят они без восхищения и сострадания, как те, открыточные. Они до крайности утомлены, оттого взгляд у них раздраженный, а кожа неприятного желтоватого оттенка. Но последнее, скорее, от освещения.
Ну вот, собирался не писать о госпитале, и сам не заметил, как исписал страницу. Не дурак ли?
Постскриптум: видел Эрнста [густо зачеркнуто — прим. редактора]
Приходил Леманн, принес консервов и немного масла. Он был убежден, что в госпитале нас почти не кормят. Я заверил его, что все не так плохо.
«У тебя мясо к костям липнет, — проворчал Леманн, — Скоро исхудаешь до того, что ветром от земли отрывать будет».
Это верно, за последние пару месяцев я прилично потерял в весе. И это при том, что пилотов всегда кормят получше пехоты. Пилот, бывает, за один только боевой вылет теряет несколько килограмм своего веса. Но у нас есть мясо, пусть и неважного качества, кофе, иногда сыр и джем. Пехоту даже в госпитале кормят отвратительно. Хлеб черствый, прелый, часто с гнильцой. Консервы — очень плохого качества. Пехотинцы со свойственным им окопным юмором называют консервами «труп старой клячи, сваренный в танке». Так что я позволяю Леманну убедить себя и оставить еду. Не возражаю я и против сигар, которые он принес специально для меня. Мы выбираемся из блиндажа, отходим подальше от госпиталя, чтобы не дразнить табачным дымом больных и обслугу. Впрочем, от табака тут лишь название. Говорят, даже в сигарах мы курим высушенные лопухи…
Долгое время сидим на бруствере, пуская колечки и разглядывая испаханную воронками землю, которая тянется бесконечно далеко во всех направлениях. Пускать колечки — особенное люфтмейстерское умение, настоящий высший пилотаж. Мы делаем их крошечными или огромными, идеально-ровными или даже зубчатыми — все зависит от желания. Повинуясь нашим приказам, табачные колечки гоняются друг за другом, выстраиваются сложными порядками или даже отрабатывают приемы бомбометания из пикирования. Нехитрая игра для поддержания сноровки.
Мы много говорим, а еще больше молчим. Нам обоим есть, что вспомнить, а тишина — лучший аккомпанемент любым воспоминаниям. Мы с Леманном вместе с пятнадцатого года, с тех самых пор, когда в нашей эскадрилье было тридцать пилотов, и все — люфтмейстеры. Двадцатая отдельная истребительная эскадрилья. Сейчас у нас двенадцать пилотов на одиннадцати самолетах. А люфтмейстеры — только мы с Леманном.
— Закончится все это, уйду со службы, — говорит Леманн рассеянно, после долгого молчания, — Уже решил. Не знаю, что там с Орденом будет. К черту Орден.
— И что же ты будешь делать? — спрашиваю я его, чтоб расшевелить. Я уже две недели валяюсь на госпитальных простынях, как какой-нибудь барон, а Леманн делает по два-три вылета в день, и лицо у него посеревшее от усталости, будто обожженное.
— Буду пускать самолетики, — говорит он совершенно серьезно.
— Пускать самолетики? Это как?
— Да вот так. Накуплю сто пачек лучшей бумаги, сяду где-нибудь на верхнем этаже, буду их складывать — и запускать. Они у меня будут такие штуки в воздухе делать… Мальчишки со всего города сбегутся. А еще лучше, если рядом школа есть! Представляешь, сидят они, зубрят про дедушку кайзера и цвет его кальсон, а тут на улице — настоящее воздушное сражение!.. Бумажные самолеты носятся друг за другом, выписывают петли, падают!..
Он говорит с горячностью, которую я не замечал у него даже тогда, когда мы обсуждали фронтовые новости. Меня это беспокоит.
— Ну а служба? — спрашиваю я осторожно, — Чем заниматься будешь?
— Да вот этим и буду. Самолетики стану пускать.
— Но ты же не можешь заниматься только этим? Придется где-то работать, содержать семью…
— Почему? — спрашивает он с пугающей меня искренностью, — Вот такая у меня будет работа. Кто-то же должен пускать бумажные самолетики?..
Только после того, как он ушел в часть, я понимаю, отчего этот глупый и беспредметный разговор вдруг пережал в моей душе какие-то нервы. Все это время подсознание напоминало мне про другой бумажный самолетик, белый и невесомый — французский «Ньюпор», который я разбил в декабре прошлого года. Помню, как он, трепещущий в ожидании страшного удара о землю, несся вниз… Что между ними общего? Ума не приложу. Иногда мне кажется, что я сильно запутался. Что во внутренностях моей головы перепутались какие-то механизмы, как в музыкальной шкатулке, и тональность безнадежно нарушена. Утешаю себя мыслью о том, что… [рваное многоточие и бесформенная клякса — прим. редактора]
Пошел дождь, и не прекращался весь день. Лежу и слушаю, как капли барабанят по перекрытиям.
Ночью возле госпиталя разорвался французский снаряд. Я даже не проснулся, узнал поутру. Одного санитара из ночной смены разорвало пополам, и одну сестру милосердия зацепило в шею осколком. Сестра умерла к полудню. Ее особенно жаль — была молодая и приветливая.
В эскадрилье все по-прежнему, и я чувствую себя солдатской пуговицей, которая долго валялась в грязи, но потом была подхвачена властной рукой и уверенно пришита на свое прежнее место.
У нас, как и прежде, двенадцать пилотов, зато самолетов уже четырнадцать — пару умудрились восстановить в прифронтовых мастерских. Уже удача. Хотя, по большому счету, нашим старикам положен полноценный ремонт. У многих осекаются двигатели, текут маслопроводы. Гладя их шероховатые бока и щурясь летнему солнцу, я думаю о том, что, быть может, не только им полагается настоящий ремонт. Может, где-то есть место, где сходным образом ремонтируют людей? Берут старые развалины вроде нас, вытряхивают из голов страшные воспоминания, латают преждевременно постаревшие тела, убирают седину и шрамы…
Самое досадное — потерял с таким трудом выменянные сапоги. Точнее, один из них. Пуля пробила голенище, потом хирург срезал сапог с моей ноги. То, что осталось, пропиталось моей кровью и подгнило, носить уже нельзя, даже если подвязать у щиколотки. Досадно — без обуви здесь не жизнь.
Французы все-таки ударили. Наш аэродром — в пяти километрах от линии фронта, оттого мы чувствовали себя так, словно сами сидим в окопах. Земля охает и вспучивается пышными грязными фонтанами. Небо дребезжит от количества засевшего в нем железа. Где-то вдалеке трещат пулеметы, монотонно, утробно — точно стая ворон клюет чей-то стальной череп.
Мы делаем по три вылета каждый и к вечеру едва держимся на ногах. На моем счету — два пулеметных расчета, Леманн расстрелял пехотное отделение, Пауль и Фридрих на пару разорвали дирижабль артиллерийской корректировки.
Смотреть за наступлением сверху — жутковато, но и интересно. Словно заглядываешь в большой скрежещущий станок, полный работающих деталей. Зыбкие цепочки пехотинцев бегут по полю, смешно замирая время от времени, рассыпаясь и вновь собираясь. Танки неуклюже ворочаются в грязи, расшвыривая вокруг водопады земли и изрыгая дымные хвосты. Пушки лязгают, окутываясь серыми вуалями.
Высота защищает нас не только от зенитного огня. Еще и от многих других вещей. Мы не видим, как бегущие в атаку солдаты оседают, скошенные пулеметом, ворочаясь и прижимая руки к выпотрошенным животам. Как из подбитого танка, объятого трепещущим и рычащим огнем, выбираются люди, обгоревшие до того, что их собственное мясо смешиваются с обрывками кожаных курток. Как в траншеях корчатся раненные, пронзенные шрапнельной сталью.
Я стараюсь не смотреть на это. Но даже когда я закрываю глаза, стараясь сосредоточиться на мерном звуке работающего мотора, я чувствую смешение огромных воздушных масс под собой. Они перетекают одна в другую, образуя зоны пониженного и повышенного давления, мгновенно меняется температура, а ветра, кажется, дуют во все стороны сразу. Живущий по своим законам хаос. Жуткая и прекрасная картина, доступная только мне.
Четыре дня не мог писать — вытащив свое тело из самолета, с трудом доползал до нашего с Леманном блиндажа и падал в койку. Сон — как удар молотком по затылку. Этого сна мне положено всего три часа. Мы делали сперва по четыре вылета в сутки, потом — по шесть. Мой «Альбатрос» не успевал остывать между боями, обшивка во многих местах порвана и безобразно висит. Что-то не то с топливным фильтром, я слышу, с какой натугой он работает. Но самая главная деталь самолета, люфтмейстер, всегда находится на своем месте.
То, что сперва казалось нам обычной пробой сил, обернулось развернутым французским наступлением, которое громыхнуло подобно летней грозе, почти без предупреждения. В первый день пехоте удалось отшвыривать лягушатников назад, не давая им закрепиться на переднем краю обороны. Артиллерия наша рычала, вздымая земляные валы на нейтральной полосе, сметая крохотные фигурки в синем французском сукне и расшвыривая их в беспорядке.
Но французы в этот раз оказались на удивление упорны. Их пехотные волны все катились на наши позиции и, хоть волны эти таяли на подходе к изломанному траншеями краю нашей обороны, сверху мне было видно, что каждая последующая волна проходит дальше предыдущих.
Они терзали нашу оборону три дня, то вспахивая траншеи плотным артиллерийским огнем, то вновь устремляясь на штурм. Разглядывая землю с высоты птичьего полета, я не мог понять, как там мог уцелеть хоть какой-то росток жизни. Траншеи были разворочены, напоминая разоренный огород, блиндажи разбиты, пулеметные точки превратились в земляное месиво. Но жизнь там была. Очень упрямая и дерзкая жизнь. Когда французы шли на штурм, из воронок, из-под руин, из «лисьих нор» показывались щуплые серенькие фигурки с винтовками в руках. И вновь стрекотали пулеметы. И вновь французские цепи тщетно пытались захлестнуть рубеж, тая с каждым метром.
На четвертый день выматывающего штурма им удалось овладеть передним рубежом, но радость — если эти полу-мертвецы в синих мундирах еще способны были испытывать радость — была недолгой. Из фронтового резерва на поддержку пришел взвод фойрмейстеров.
Я не видел их лиц, но видел их работу. Они шли, как обычные пехотинцы, ловко перебираясь через завалы в траншеях, укрываясь от гранат, подзывая друг друга. Только оружия в их руках не было. Они сами были оружием кайзера. Французские пехотинцы вспыхивали маленькими чадящими огоньками и таяли на глазах. Это происходило мгновенно, без всякого шума, я чувствовал лишь очередную огненную вспышку внизу и распространяющееся вокруг ровное тепло.
Фойрмейстеры превратили французов в пепел, а пехота контратаковала и выбила их из траншей. И ад, длившийся четыре дня, закончился. Пушки смолкли. От танков остались лишь редкие выгоревшие изнутри коробки, разбросанные по нейтральной полосе. Словно на огромном театре боевых действий мановением режиссерской руки сменились декорации. Как будто и не было ничего. Отчего-то это еще сильнее бьет по нервам, чем залпы шрапнели и по-животному воющие солдаты. Отчего-то именно сейчас душа пытается съежиться, спрятавшись в самые потаенные уголки тела, как в «лисью нору». Кажется, я понял, почему люди здесь становятся стариками в двадцать лет.
Вновь снился Эрнст.
Каким он был несколько месяцев назад — безусый, с редкими бровями и насмешливыми полными губами. Может, если я напишу, он уйдет из моих снов. Но из моих воспоминаний он не уйдет никогда.
Я видел его, когда весной лежал в госпитале с простреленной ногой [на полях неровным почерком — «Весной? Удивительно. Проверил записи, и верно — весной. Удивительно несется время» — прим. редактора]. Он был среди «тяжелых». Я услышал его имя во время фельдшерского обхода. Иначе бы не узнал. Пробитый французом радиатор обварил его голову, превратив лицо в ужасную бугрящуюся маску, покрытую лохмотьями кожи и алым гноящимся мясом. Глаза его уже никогда ничего не увидят. Он скалился от нестерпимой боли, лежа на своей тонкой койке, и зубы его выглядели отвратительно белыми на фоне того, что прежде было лицом. Иногда он забывался и что-то нечленораздельно бормотал. Волосы клочьями слазили с его головы, уши превратились в неровные воспаленные рубцы.
Оказывается, он практически вслепую сумел посадить свой поврежденный самолет.
Я прошел мимо него. Не смог даже окликнуть. Я, люфтмейстер, летчик-истребитель, рыцарь неба, слуга кайзера и надежда Отчизны, просто молча прошел мимо. Испугавшись до дрожания мочевого пузыря. Мне было страшно. А на следующий день его уже не было — отправили в тыловой госпиталь.
Извини меня, Эрнст.
Германия, несомненно, повержена. Мы не видим этого, но чуем наверняка, как чуем отвратительный запах гангрены, пробивающийся из-под повязки раненого. Этот запах во всем. В газетах, которые иногда попадают на передовую. В эрзац-табаке, которым нас снабжают. В офицерских глазах его особенно много. Офицерские глаза буквально пропитаны им. Даже оберст Тилль, всегда державшийся с нами уважительно, прячет глаза, в которых тают трусливые чертики.
Призывы держать фронт, защищать Отчизну, помнить присягу льются на нас, как из ведра. Газетные статьи полнятся ликующими заголовками, а статьи состоят из оптимизма на девяносто процентов, как и наши консервы. Решающее осеннее контрнаступление отшвырнет самоуверенных лягушатников от границ рейха! Армия Германии даст по зубам коварным английским хищникам! Американцы в страхе переплывут обратно через океан!
Нас давят. За последние два месяца мы трижды откатывались, оставляя французам и англичанам наши позиции. Пехотные части тают на глазах. В иных взводах по пять человек — обтрепанных мальчишек с телами, более тощими, чем их винтовки. Удивительным кажется, как они способны сдерживать катящуюся на нас орду, ощетинившуюся штыками и стволами.
Мы сами делаем по три вылета в день, но, кажется, без всякого толку. На смену каждому сбитому французскому самолету приходит пара новеньких «Сопвичей» и «Бреге». На моем личном счету их двадцать девять, последний взят позавчера. Но эскадрилья наша давно уже не выглядит боевой силой.
За месяц потеряли уже троих. Эриха сбил француз во время разведки. Его самолет упал на нейтральной полосе и пехотинцы две ночи подряд пытались вытащить из-под обломков полумертвого пилота. Но каждый раз, когда они начинали его вытаскивать, он кричал — и французы открывали огонь. Когда его наконец вытащили, Эрих уже начал разлагаться.
Яна по ошибке подбил свой зенитный расчет. Он возвращался в сумерках, и пулеметчики не успели рассмотреть опознавательных знаков, ударили из всех стволов. Одно утешение — умер, кажется, мгновенно. Уве зацепило прямо на аэродроме шальным осколком.
Самое страшное мне видится даже не в том, что все это — предсмертная агония, предваряющая поражение. А в том, что с каждым днем я отношусь к ней все безразличнее. Кажется, фронт сделал из меня законченного эгоиста.
И к черту. Пойду искать сапоги — на дворе уже хлюпает и скоро вновь начнется грязь.
Переполох в курятнике — явление генерал-майора со свитой. Сейчас, вспоминая этот исполненный фарса ритуал, я сжимаю кулаки от злости, а несколькими часами ранее думал лишь о том, как бы не засмеяться. У господина генерал-майора были эмблемы люфтмейстера на форме, новенькие и блестящие. Неудивительно — большие чины от авиации сплошь члены Ордена. Интересно, сможет ли этот жирдяй оторвать от земли хотя бы желудь?..
Тилль выстроил на аэродроме всех пилотов — получилось девять одиноких тощих фигур. Потрепанная форма, висящая на нас мешками, едва ли подобает ястребам кайзера, оберегающим покой Германии, скорее мы выглядим скопищем оборванцев, но господин генерал-майор взирает на нас именно так.
— Горжусь вами, — говорит он сквозь густые усы, и верно, в его взгляде — отеческая гордость, — Вы — наши герои! Пока вы здесь, противник не сможет нести бомбы на германскую землю!
Он извергает из себя короткую, но прочувствованную речь. Если от газетных статей несет некрозом, эта речь исторгает из себя аромат разворошенного конского кладбища. Но в тот момент нам с Леманном ужасно смешно, и мы даже не глядим друг на друга, чтоб случайно не прыснуть в строю. Под конец господин генерал-майор отколол еще один номер — пожал руку Леманну и поблагодарил его за верную службу. Должно быть, он перепутал нас между собой — у меня-то на девять самолетов записано больше! Впрочем, мы бы и сами могли перепутать друг друга в зеркале. Оба тощие, бледные, с наспех уложенными волосами и злым огоньком в глазах.
Постскриптум: [приписка сделана наспех, почерк неровный, бумага заляпана стеариновыми кляксами] Воистину, день чудес. Оберст Тилль, который за все три года в нашей эскадрильи не выпил и рюмки вермута, сегодня вечером, после отъезда генерал-майора, изволил напиться. Точнее даже, надраться в хлам, если такое позволено говорить о высших чинах.
Когда я наткнулся на него возле штаба (пытался раздобыть новый комплект карт), он уже достиг стадии превращения человеческого создания в неодушевленный предмет — опираясь на грубо сколоченный стол, глядел на закат невидящими глазами и что-то бормотал. Взгляд тяжелый, влажный, как у умирающего пса. Я попытался его увести, но он не дался, а весу в нем, как в полковой пушке.
— Г-герман… — сказал он, пошатываясь, пьяно вглядываясь в мое лицо, — Ты хороший пилот. Послушай, что я хочу тебе сказать…
Он долго нес ту чушь, которую обыкновенно несут смертельно-пьяные люди. Я терпеливо ждал, когда он выговорится и ослабнет, чтоб можно было кликнуть денщика — и отнести господина оберста в его блиндаж. Но под конец он ляпнул нечто такое, что привлекло мое внимание.
— Мертвецы… — прохрипел оберст Тилль, — Вот то единственное, что может спасти Германию. Но если она спасется благодаря им, то больше ее уже не спасет ничто…
— Какие мертвецы? — спросил я с нехорошим чувством.
— Тоттмейстерское мясо, — отчеканил он, удивительно четко для пьяного, — Мертвецы в мундирах. Только они. Если победа возможна, она в их разлагающихся руках.
Тоттмейстеры? Я скривился, как от боли, что терзала мою ногу в преддверии дождя. Про тоттмейстеров мы обыкновенно даже не заговаривали. Не потому, что дурная примета, просто стоило упомянуть их в разговоре, как рот невольно хотелось сполоснуть — словно откусил кусок гнилого яблока. Хозяева мертвецов, способные поднимать мертвых солдат — и вновь бросать их в атаку. Существа, словно в насмешку именующиеся магильерами.
— Почему они?
— Потому, что единственное, чем Германия богата сейчас, так это мертвецами! — оберст Тилль осклабился, — У нас нет продовольствия, у нас нет танков, у нас нет даже чертовых аэропланов. Но вот чего нам хватит надолго, так это мертвецов… Мы должны использовать тот ресурс, который есть, не правда ли, лейтенант? Мертвецов у нас много… У нас теперь их хватит на сорок лет войны…
Наконец господина Тилля обильно вырвало и он достаточно ослаб, чтоб я смог сдвинуть его с места.
По дороге домой я ощутил затаенное беспокойство. Поискав его причину, я обнаружил, что все еще думаю о словах оберста. «Мертвецы. Вот то единственное, что может спасти Германию». Глупость, конечно, но разве то, что мы торчим здесь, в краю огненных цветов и липкой смерти, не чья-то глупость?.. Некстати вспомнился Хаас. Где-то он сейчас?..
Оказывается, забыл записать в дневник о встрече с Хаасом. Как давно это было… Проверил дату — ну точно, весной этого года, когда получил увольнительную в город. Собирался записать, да вылетело из головы.
Всем известно, что у люфтмейстеров — ветер в голове.
Запишу сегодня после обеда, если не возникнет внезапных дел. В последнее время оберст Тилль любит устраивать внезапные вылеты.
Погиб Ульрих, самый молодой пилот в эскадрильи. Английский ас на «Спаде» расстрелял его самолет с двухсот метров. Ульрих смог посадить свой «Альбатрос», но когда мы доставали его из кабины, был уже без сознания. Кровавые пузыри на губах, приборы управления заляпаны горячей еще кровью. Две пули в живот. Умер через час.
Словно в насмешку над недавними словами оберста Тилля, в кармане кителя мертвеца обнаружилась мятая бумажка. Прошение о посмертном зачислении в Чумной Легион в случае смерти на поле боя. Знакомая форма. Когда-то эти пустые бланки из нескольких строк кипами лежали на столах военных канцелярий. Любой желающий мог взять форму и вписать в нее свое имя, завещав тем самым свое тело тоттмейстерам и их мертвому воинству. Я слышал, тысячи солдат написали такие прошения, прежде чем собственными глазами увидели, как Орден Тоттмейстеров распоряжается своим новым имуществом.
По инструкции, мы не имели права хоронить Ульриха. Следовало доставить его тело на специальный полковой сортировочный пункт, куда за ним рано или поздно явится тоттмейстер. Но совершить этот тягостный ритуал нам, к счастью, не довелось. Леманн впал в ярость, изорвал прошение в мелкие клочки, а Ульриха самолично закопал в глубокой воронке и пообещал лично застрелить любого тоттмейстера, который явится за телом.
И я вновь вспомнил Хааса.
Снова в госпитале, в этот раз — сломано несколько ребер и касательная рана бедра. Мой тридцатый француз тоже оказался люфтмейстером, и в какой-то момент я был уверен, что уже не доберусь до аэродрома. Но он, судя по всему, был новичком, а я — старый фронтовой ястреб, пусть и потерявший половину перьев. Пока парень пытался совладать с мотором «Альбатроса», я задушил его — просто выкачал воздух из его легких. Иногда простые приемы — самые действенные.
Как бы то ни было, я сновка в койке. Газеты здесь старые (они все еще воспевают осеннее контрнаступление, обернувшееся безумными потерями и едва ли не фарсом), книг нет, знакомых тоже. Но хоть дневник я на этот раз прихватил. Сегодня буду отдыхать, а завтра возьмусь за перо и напишу все-таки о Хаасе, как собирался.
Я встретил его случайно, во время своей короткой побывки в городе. «Город» — слишком громко звучит для городишки в полсотни домов, но, клянусь всеми ветрами, что дуют в мире, после раскисших траншей и осевших блиндажей с их вечной сыростью и вонью, я ощутил себя как на бульваре Унтер ден Линден. В кармане было несколько десятков марок, а в городе оказались открыты ресторанчики, заполненные исключительно офицерами, так что я не казался белой вороной, заняв один из столиков, даже в своем магильерском мундире.
Моей месячной получки хватило на две бутылки вина, но этого мне было довольно. Мундир мой был выстиран и выглажен, руки в кои-то веки не выпачканы маслом, даже запах гари, въедающийся, кажется, на передовой сквозь мясо прямо в кости, в тот вечер сдался под напором одеколона. Мне хотелось сидеть за своим столиком в сгущающихся сумерках, попивать вино и смотреть на прохожих.
Расслабленное вином воображение рисовало что-то столь же упоительное, сколь и маловероятное. Стройную дамскую фигурку в летящем платье, прелестное личико, выбивающиеся из-под платка локоны. Легкая, ни к чему не обязывающая беседа. Легкий, как прохладный предрассветный ветерок, флирт. Потом фокстрот, который я совершенно не умею танцевать. Касание обнаженных плеч. Еще бутылка вина. «- Вы, кажется, люфтмейстер, офицер? — Несомненно, это так. — Я слышала, вашему брату опасно доверять. — На вашем месте я бы отнесся к этому предупреждению со всей серьезностью, мадам. Многие утверждают, что мы слишком ветрены…» Долгое провожание домой. Скрипучая лестница в незнакомом подъезде. Темная комната, запах женских волос, несмелые касания, приглушенные стоны, ребра старого дивана давят на бок, о чем-то бурчит старая печка. Потом в окно заплывает холодный свет зимнего солнца, я быстро одеваюсь, стараясь на глядеть на крохотную, свернувшуюся под одеялом, фигурку, второпях поправляю портупею…
Ладно, хватит. Ничего такого не было. Потому что от соседнего столика, немного пошатываясь, отделилась фигура, в которой я с некоторым изумлением узнал своего давнего приятеля, лейтенанта Хааса. Близкой дружбы мы с ним не водили, но во время обучения в учебной эскадрильи в четырнадцатом году были довольно накоротке. Хаас всегда казался мне довольно славным парнем, несмотря на вечно кислое выражение лица и постоянно сквозящую в его словах и взглядах насмешливость, но насмешливость не юнца с эмблемой Ордена Люфтмейстеров на шевроне, а циничного уставшего старика.
— Герман! — воскликнул он, — Ты ли это?
Мы сердечно обнялись. Хаас сделался необычайно худ, я даже сострил, не сел ли он, часом, на какую-нибудь диету для поддержания фигуры в хорошем виде. Он сказал, что сел, и крайне мне ее рекомендовал. Диета, по его словам, состояла из грязи, пороха, полусгнивших сухарей и мертвой конины. Кроме того, дважды в день рекомендуется в очистительных целях промывание желудка, для чего он, лейтенант Хаас, крайне рекомендует читать обращения кайзера к солдатам Германии. Мы рассмеялись, и я пригласил его за свой столик.
Пил он много, его бокал почти никогда не оставался сухим. Мне показалось, что он занимается этим не первый час — взгляд Хааса быстро расфокусировался, стал рассеянным, тягучим. Признаться, я был удивлен, встретив его в этом заштатном городишке. Насколько мне было известно, в этих краях находилась лишь наша эскадрилья. Может, его отправили к нам? Было бы здорово — насколько я помнил, Хаас в свое время демонстрировал очень впечатляющие задатки люфтмейстера. Но нет. Как выяснилось после получасовой беседы, больше напоминавшей мягкий допрос, он направлялся в тыл, в свою новую часть. «На чем летают?» — спросил я, чтоб поддержать разговор, — Все на «Альбатросах»? «На гробах», — процедил он, разглядывая кровавую гущу вина на дне. Я потребовал не фиглярствовать. «А я и не фиглярствую, — буркнул он, — Буду теперь „шептуном“ в „мертвецкой“».
Мне оставалось только присвистнуть. «Шептунами» в нашей среде называют люфтмейстеров, обеспечивающих связь по воздушным каналам. Люди-телеграфы. Они налаживали связь между штабами и отдельными офицерами — работа механическая, не требующая большого магильерского мастерства, считающаяся «бумажной» и среди нашего брата едва ли не постыдной. Хааса сослали в «шептуны» в виде наказания за пораженческое настроение, насмешки над германской армией и неуважение к Его Величеству. Пестрый букет, но совсем неудивительный для моего приятеля. Был бы он немного сдержаннее на язык…
Оказывается, во время совещания в штабе их эскадрильи какой-то заезжий генерал, лощеный тип с павлиньей грацией, стараясь приободрить пилотов в идиотской штабной манере, заявил, что кайзер незримо направляет руку каждого своего солдата. Хаас не нашел ничего лучше, чем брякнуть: «Что ж, теперь понятно, кто виноват в том, что я постоянно не попадаю струей в очко сортира!». Это было чересчур даже для него. На следующий день Хааса вышвырнули из эскадрильи.
«Потерпи, — посоветовал я легкомысленно, — Пару месяцев посидишь в штабе, потом вернут тебя обратно. Не так уж много у армии толковых пилотов. Кстати, в какую часть тебя отправили? Что еще за „мертвецкая“?» И он рассказал. Рассказ получился совсем короткий, но к его концу меня мутило так, словно я выпил не пару бокалов вина, а бутыль дрянного траншейного самогона.
«Мертвецкими» прозвали тоттмейстерские части. Те самые отряды, куда набирали мертвых солдат. Пушечное мясо проклятого Чумного Легиона, которым пугали детей еще во времена моего прадеда. «Две с половиной сотни мертвецов в мундирах, — бормотал Хаас, не выпускавший из руки бокала, — Представляешь, старик? Чертовы мертвецы. Синюшные, разлагающиеся, с зияющими в груди дырами от пуль. Штурмовая рота. На всю роту — человек пять обычных людей. И я среди них. Как тебе такое?».
Я посочувствовал ему, как мог, но Хаасу сейчас не требовалось мое сочувствие. Только вино — и немного времени, чтоб хорошенько накачаться. Прощались мы неуклюже и с подавленным чувством. Говорили друг другу слова, которые полагается говорить при прощании, но я отчего-то ощущал, что все они пропадают втуне, обращаются призраками сразу после того, как слетают с языка. И еще мне казалось, что я больше никогда не увижу лейтенанта Хааса. Мерзкое чувство, которое я попытался загнать поглубже. Выходя из ресторанчика, я все еще видел его тощую сутулую фигуру, нависающую над столом. Он сидел и…
В госпитале клопов еще больше, чем в нашем блиндаже. Керосин их совершенно не берет. Соседи по палате шутят, что это специальная порода клопов, выведенная французами — они нарочно изводят наш керосин в огромных количествах. Я в ответ заявил, что ничего удивительного нет. Доподлинно известно, что каждая солдатская вша, отъевшаяся в германских окопах, на той стороне фронта награждается орденом за заслуги перед Францией. Смеялись до слез.
Опять взялись лупить тяжелые гаубицы. Бьют уже третий час. Блиндаж ходит ходуном, у стола отломалась одна нога. Кажется, что какая-то высшая сущность молотит по земле многотонными кулаками — остервенело, в припадке животной ярости, дрожа от гнева к нам, забившимся в земляные щели людишкам. Каждый раз, когда я чувствую в небе снаряд, несколько сот килограмм звенящей ненависти, я думаю — мой?.. Но нет, моего пока нет. Пока.
Нас отводят в тыл — на переформирование и обеспечение материальной частью. Это должно вызывать радость, но я чувствую лишь упадок сил и мертвецкую усталость. Может, я успел уже пустить корни в этой перекопанной снарядами земле, сдобренной человеческим мясом?.. И теперь эти корни мучительно рвутся. К черту. Иду собирать вещи.
Видели разбитый французскими снарядами поезд. Тлеющая железная туша, за которой тянутся перекошенные и разбитые платформы. На одной из них — на удивление целый, прямо-таки целехонький «Авиатик», даже блестит от краски. Мы с Леманном тычем друг друга локтями и смеемся, сами не зная, чему.
Прибыли в тыловую часть, сорок километров от линии фронта. Здешние обитатели, офицеры прифронтовых штабов, снабженцы и гоняющие молодняк ефрейторы из ландвера глядят на нас, как на дикарей с каких-нибудь Карибских островов: на открытые места стараемся не выходить, каски носим даже вне построений, а еще отличаемся волчьим аппетитом. И это германские «рыцари неба!». Рассказать бы им, сколько человек может выкосить один шрапнельный снаряд, разорвавшийся на полевом аэродроме… Но я не уверен, что стану кому-то что-то рассказывать.
Из радостного — меня здесь настигли сразу три письма из дому. Долго шли за мной, прыгая из части в часть по следам нашей избитой эскадрильи. Неудивительно, учитывая, сколько мест нам пришлось сменить за последние полгода. Читаю их с наслаждением, медленно, смакуя каждую строчку и намеренно растягивая удовольствие.
Раздобыли три плитки шоколада, половину буханки вчерашнего хлеба и несколько картофелин. Способ, которым мы их добыли, бумаге не доверю, а за совесть можно не волноваться, она стерпит. Совесть у меня фронтовая, с ней ничего не стоит договориться.
Картофель запекли в снарядной гильзе, вышло недурно. Жаль, табаку нет. Болтали о всяком, кутаясь в наше тряпье и глядя на обмороженные темно-синие облака. Сложно по памяти восстановить разговор. Получалось как-то так:
Леманн: Скоро война закончится, вот увидишь. Одними мертвецами не спасутся.
Я (пожимая плечами): Закончится эта — начнется новая. Это как пауза между артналетами, может быть долгой, но рано или поздно нарушится.
Леманн: Нет уж. После этой войн уже не будет, Герман. Слишком много ужаса от нее. Еще наши внуки будут писаться в постели, вспоминая о ней.
Я: Шоковое состояние. Слышал от знакомого лебенсмейстера. После взрыва, например, сидит солдат, весь окаменевший, глаза стеклянные, даже имени своего произнести не может. Это — шоковое состояние. Кажется, что можно его ножом нарезать на кусочки, а он и не шевельнется. Но почти у всех оно рано или поздно проходит. Человеческой памяти свойственно милосердие, знаешь ли. Пройдет год или десять, а может, и все двадцать — и все начнется заново.
Леманн (хмурясь): Чтоб тебя черти взяли с такими-то мыслями! Так, может, следующая война будет для нас удачнее?
Я: Не будет.
Леманн: Да отчего же? Наделаем новых танков, самолетов, пулеметов…
Я: Проблема не в пулеметах. Проблема, дорогой мой, в нас. В нашей порочной системе и в нас самих. И в этой проклятой шишке кайзере. Пока все остается по-прежнему, ничего не изменится. Будут новые траншеи, огнеметы и гранаты. Может, уже без нас с тобой, но непременно будут.
Леманн: За политику взялся, значит? Ну и что с нами?
Я: Мы слишком долго были цепными псами империи, Карл. Почитай уже, лет триста. Магильеры на страже трона… Эта система себя безнадежно изжила, как устаревший аэроплан. Как ты не поймешь, мы, магильеры, стена между престолом и народом. Стена очень прочная и непроницаемая. Эта стена много лет поддерживала кровлю империи, но она же мешала и притоку воздуха. Слишком герметична. Иногда лишние стены приходится разрушать, чтоб сделать ремонт в доме.
Леманн: Разрушать стены… Что-то такое болтают большевики в России и наши собственные социалисты. Ты никак тоже стал социалистом, Герман?
Я: Я стал циничным лжецом, убийцей и вором. Но, Бога ради, неужели я так низко пал, чтоб считаться социалистом?
Леманн: Так ты против всех магильерских Орденов?
Я (кратко, жуя обжигающую картофелину) Ага.
Леманн: Впервые вижу магильера-революционера, подумать только…
Я: Не революционера. Уставшего прагматика. Ордена — это паразиты. Они разъелись и мешают свободной циркуляции крови в обществе. Закрытая магильерская каста, синие мундиры, кость империи… Императоры слишком долго опирались на эту кость, совершенно ее деформировав постоянным напряжением. Когда-то Ордена, может, и были опорой и защитой государства, но не теперь. Сейчас они лишь смертоносный балласт, с которым мы гуляем по краю бездонной пропасти. Средневековый анахронизм, болезненный и жалкий. Нам придется уничтожить его, смешать эту самозваную аристократию с толпой, плюнуть ей в лицо и заставить ее сделаться людьми.
Леманн: Значит, нужна свежая сила? Новая кровь?..
Я: Да! Да, черт возьми! Горячая, сильная, новая кровь. Мы пролили до черта крови от Берлина до Парижа, но это была не та кровь. Нам нужен человек, который без сожаления выметет из разрушенного дома имперские осколки и старые пережитки. Кто-то новый, дерзкий, решительный. Тот, кто напомнит германскому народу, что власть не рождается в синих мундирах, власть — в сердцах и душах. Надо заставить эти сердца и души взять ее на себя. Забыть про грозных магильеров, которые на своих плечах несут груз империи. Сказать им — «Сами тащите свою страну, трусы!». И пусть тащат.
Леманн: Лишить народ магильерской защиты и покровительства — то же самое, что снять с воина доспех.
Я: Если снять с воина доспех, быть может, он уже не будет воином… А если внутри будет, поверь, со временем этот доспех нарастет на нем сам собой.
Леманн (брезгливо): Философия сапожника.
Не стану дальше записывать. Насколько дерзко и вдохновенно это звучало там, под низким зимним небом, настолько неуклюже и по-детски выглядит на бумаге. Патетика и самоуверенность. Революционер воздушных масс…
Интересно, что будет, если эту тетрадь прочитает военный суд? После этого, пожалуй, я еще позавидую Хаасу. Отправят до конца дней в офицерский нужник — вентилировать воздух.
Да и плевать. Тошно от всего этого невыносимо.
Пришли новые машины, пять бипланов. Три «Альбатроса» второй модели, один — третьей, один — «Фоккер Д-7». Расположились на учебном полевом аэродроме и осваиваемся.
Кормят сносно, даже табак появился. Сытость потрясающе действует на мироощущение — мысли пропадают вовсе. Кажется, я знаю, как решить все социальные разногласия в стране разом. Надо лишь засыпать людей едой и накормить до отвалу. Всякая высшая мыслительная деятельность пропадет подчистую, начнется эпоха безмятежных философов и благодушных романтиков.
Оберст Тилль решительно поддержал эту мысль и выразил надежду занять пост «фельдмаршала по жратве», каковой обязательно будет учрежден в рамках моей идеи. Осталось лишь решить, где взять провиант в необходимом количестве… Но этот вопрос решили оставить на потом. Ожидая оформления документов на самолеты в хорошо натопленном штабном блиндаже, распределили между пилотами будущие министерские портфели. Мне выпало быть министром супов и похлебок, ну а Леманн отхватил теплое место министра тушеных колбас. Я всегда был уверен, что его ждет блестящее будущее.
Смеемся неестественно громко, словно пытаясь компенсировать неестественную тишину, царящую здесь, вдали от линии фронта.
Техника оказалась с гнильцой. Самолеты не единожды чиненные, то там, то здесь находим залатанные пулевые пробоины. Даже двигатель часто покрыт металлическими оспинами. «Да это же покойники! — возмущается кто-то из пилотов, разглядывая фюзеляж, — Их уже один раз расстреляли!». «Ничего, — невозмутимо отвечает оберст Тилль. В прошлом месяце ему выбило глаз осколком мины, теперь его лицо разделено напополам траурной полосой повязки, — Если Германию защищают нынче мертвые люди, отчего ее не защищать мертвым самолетам?..»
Посмеялись, потом стало не до смеха. «Альбатросы» оснащены изношенными пулеметами, к тому же, не отрегулированными должным образом. У «Фоккера» капризничает радиатор — надо разбирать.
Пора признаться своему дневнику в том, в чем я не могу признаться себе самому.
Я стал бояться неба.
Да, вот так. Я, бесстрашный люфтмейстер, ас-истребитель, гроза Западного фронта, стал бояться неба до дрожи в коленках. Когда-то я рвался вверх подобно молодой птице, сильной и дерзкой. Небо укачивало меня в своей гигантской колыбели, наполняло меня дыханием тысячи ветров. Оно грело меня светом солнца и щекотало звездными пылинками. Для меня, люфтмейстера, небо было вторым домом. Я скользил по нему, не слыша рокота мотора, не чувствуя огромных лопастей крыльев за спиной. Я был исконным жителем неба, его неотделимой частью.
Я любил его.
А теперь я боюсь неба. Оно кажется мне распахнутой раной. Я слишком хорошо помню, как зудит наполненный смертоносным железом воздух над головой. Ветер напоминает мне про баллоны с ядовитым газом. А с высоты я вижу зигзаги траншей, похожие на скверно зажившие потемневшие шрамы.
Я никогда больше не смогу любить его. Мое небо опорочили, предали и изуродовали. Оно, мое небо, теперь во все времена будет пахнуть порохом — миллионами тонн сожженного пороха.
Когда я отрываю «Альбатрос» от земли, мне хочется закрыть глаза.
Люфтмейстер, который боялся неба…
Дрянь какая.
Смех и грех — чувствительно отморозил пальцы на правой ноге. Раздобыл гусиного жира, только тем и спасаюсь.
Нас отправляют обратно. Пока нас не было, на фронте, говорят, крупные подвижки. У французов много свежих частей, а еще до черта лишних снарядов, которыми они засаживают наши позиции как крестьянин картошкой свой огород. Тилль не очень словоохотлив, часами сидит за картами и не общается даже с опытными пилотами. Дурной знак, это я знаю еще по семнадцатому году.
А мне плевать. Мне кажется, я даже рад этому. Отчего-то перестало болеть застрявшее где-то между ребер сердце, не дававшее мне покоя последние две недели.
…ушел в иммельман, едва не потеряв хвост. Швырнул в англичанина густым облаком, которое окутало его кабину, ослепив на несколько секунд. После этого все было просто. Три или четыре коротких очереди — его биплан закашлял, окутался смоляными жгутами дыма и, покачнувшись, ушел в штопор.
Тридцать вторая победа. Так надышался дымом из пробитого двигателя, что выпадаю из кабины сразу после приземления, меня долго и мучительно рвет.
Сегодня в три часа пополудни умер Леманн. Три пули в грудь. Фельдшер говорит, он должен был умереть мгновенно, но пехотинцы клянутся, что его биплан еще две или три минуты шел по управляемой траектории и сел, почти при этом не повредившись.
Я — последний люфтмейстер в нашей куцей эскадрильи. Меня уважительно пропускают вперед в узких траншеях, мне уступают очередь в почтовом отделении или в столовой. Истории о моих воздушных победах обрастают множеством деталей, столь же красочных, сколь и фантастических. Кажется, я становлюсь живой легендой.
Оберст Тилль предложил мне отправиться в тыл, возглавить учебную школу для пилотов. Мой уникальный опыт не должен быть потерян. Вот, значит, как. Хотят сохранить представителя вымирающего вида. Я думал два дня, потом ответил отказом.
Оберст в последнее время меня бережет. Не отпускает на одиночные вылеты и старается не направлять в самое пекло. Это выглядит наивно и трогательно, но я с ним не спорю. Я вообще ни с кем ни спорю.
Замечаю, что стал удивительно спокоен в последнее время, но не знаю, с чем это связать. Нервы, прежде туго натянутые, как шипастые отрезки колючей проволоки между заграждениями, вдруг обмякли, расслабились. Я способен замереть на полчаса, бездумно глядя в небо. У уважительности, с которой ко мне относятся другие пилоты, ощущается примесь настороженной опасливости. «Это лейтенант Герман из двадцатой истребительной, — однажды сказал один пехотинец другому за моей спиной, не подозревая, до чего тонок слух люфтмейстеров, — Ты к нему не лезь. Говорят, двинулся умом…».
Повинуясь наитию, сделал бумажный самолетик из газеты. Покорный моей воле, он изящно порхает из траншеи в траншею, закладывая лихие виражи и проделывая фигуры высшего пилотажа. Мне доставляет удовольствие чувствовать его невесомую покорность, чувствовать тонкое шипение воздуха, вспоротого бумажным крылом. Иногда мне вспоминается Леманн со своими глупостями насчет самолетиков. Как он говорил?.. «Кто-то же должен пускать бумажные самолетики?». Мне кажется, теперь я стал его понимать.
Подумалось даже, а может, для люфтмейстерской братии на небесах существует свой отдельный рай? Отчего бы не быть отдельному раю для пилотов, если есть, к примеру, у нас на земле отдельные части для пехоты или кавалерии, отдельные столовые и казармы?.. В конце концов, небо принадлежит именно нам.
Представилось что-то нелепое, грустное и смешное одновременно: посреди густых облаков сидят люди в потрепанных, обожженных и грязных мундирах. Лица потемневшие от пороховой гари и обветрены до того, что кажутся вырезанными из старого дерева. И все безмолвно пускают бумажные самолетики. Тысячи крошечных бумажных птиц под управлением тысяч ветров. Никто не говорит, не смеется, все сосредоточены и спокойны.
Только ветер — и негромкое шуршание бумаги.
На этой записи я прекращаю публикацию дневников, попавших в мое распоряжение, хотя, с хронологической точки зрения, она не является последней. Есть после нее и другие. О погоде, о перемещении фронта, о гнилой брюкве и новостях из тыла. Возможно, эти записи представляют своеобразный интерес, как минимум — для того, кто хотел бы найти ключ к душе автора, понять чувства и мысли безымянного люфтмейстера с западного фронта. Но, как я уже говорил в предисловии, мною двигали иные мотивы. Я хочу, чтобы читатель через эти клочки чужих мыслей увидел нечто большее, чем судьбу одного человека, почувствовал дыхание иного поколения и ощутил вкус давно отгремевшей войны, в обжигающем урагане которой автор сам был не более, чем легким бумажным самолетиком из тех, что мгновенно сгорали, оседая пеплом на газетных полосах массовых некрологов.
Несмотря на это, мне пришлось навести справки относительно судьбы автора дневников, хотя бы ради того, чтоб заручиться его разрешением на публикацию. Это заняло достаточно много времени, ведь в девятнадцатом году, на исходе обреченной войны, мало кто заботился детальными записями, а архивы военных частей нередко гибли по различным причинам.
Я пытался отыскать его сослуживцев и его эскадрилью, но не преуспел в этом — эскадрилья оказалась расформирована в том же девятнадцатом году, а сослуживцы все пропали без вести или были убиты. К тому же, автор уделяет им слишком мало внимания, чтобы можно было установить полные имена. Единственной надеждой был оберст Тилль, неоднократно упоминаемый в заметках, однако и его разыскать мне не удалось — в двадцать третьем году Герхард Тилль, оберст двадцатой истребительной эскадрильи в отставке, ставший после войны кондуктором на железной дороге, попал под автомобиль и скоропостижно скончался.
Тем не менее, мне удалось найти след автора дневников, его последнюю отметину в этой жизни, больше похожую на крохотную пометку на полях книги. Среди множества документов, потерявших за давностью лет и адресата, и отправителя, и смысл, мною был найден листок бумаги, судя по всему, рапорт командира эскадрильи, а может, просто заметка, не имеющая служебной ценности. В отличие от дневников, я могу привести эту запись полностью и без сокращений, благо, она совсем не велика:
«20 июня 1919 г., в битве при Камбре нашей эскадрильей был потерян самолет „Альбатрос Д-3“, пилотируемый лейтенантом-люфтмейстером Германом Г. Имея целью прикрыть аэростат наблюдения от атак вражеской авиации, Герман Г. решительно атаковал три английских аэроплана, один из которых уничтожил, а другой вынудил отступить из боя. Будучи серьезно поврежден в бою с третьим аэропланом, „Альбатрос“ попытался вернуться на полевой аэродром, но рухнул в трех километрах от него вследствие возгорания двигателя. Пехотинцы, высланные к остаткам аэроплана для помощи пилоту, рапортовали о том, что тела на месте крушения им обнаружить не удалось, лишь следы свежей крови в кабине. Судя по всему, пилот, будучи тяжело ранен, попытался выпрыгнуть с парашютом и, по всей видимости, неудачно, так как, спустя две недели после катастрофы, информация о нем в штаб части не поступала. Не найден он также и среди мертвых. Приходится полагать, что лейтенант Герман Г., выполняя свой долг перед кайзером и Отчизной, после смерти был слишком обезображен, чтобы быть узнанным на поле боя».
Грузовик трясло немилосердно. Дорога была перекопана снарядами настолько, что представляла из собой скорее россыпь воронок, оползней и рытвин, в которой только очень наметанный глаз мог разглядеть колею. Карабкаясь на земляные волы и срываясь в полные мутной глинистой жижи овраги, старенький двухтонный «Дукс» натужно и жалобно хрипел. Его стальное сердце перхало и осекалось, и Виттерштейну подумалось, что человек с таким сердцем долго не протянул бы. Нарушение сердечного ритма, а там и готово, типичнейший infarcire[1], как говорят господа медики на своем строгом и немелодичном латинском наречии.
Но грузовик был необыкновенно живуч. Потрескивая и пощелкивая всеми своими механическими членами, хрипя умирающим мотором, он все равно полз вперед, в грязно-серую муть сгущающихся сумерек.
Сталь и дерево прочнее плоти. Виттерштейн, хоть и не был специалистом по механическим организмам, отчего-то понимал, что «Дукс» этот будет тянуть свою службу до конца, а умрет внезапно и неожиданно, преодолев очередное препятствие, просто остановится и слепо уставится тупой мордой в низкое фландрийское небо. Так иногда умирают на маршах солдаты. Спотыкаются и молча падают лицом вниз, без стона, без крика. Таких беззлобно клянут в минуты затишья — лентяй, сэкономил англичанам пулю. Но втайне завидуют. Как ни крути, а по-божески будет выглядеть после смерти. Не истерзанный шрапнелью ком мяса, не сухая мумия с пергаментной кожей…
Виттерштейна отчаянно мутило от тряски. «Дукс» со скрипом изношенных осей забирался на очередной холм и ухал вниз, оглушительно дребезжа. И все внутренние органы Виттерштейна тоже дребезжали, сорванные со своих изначальных, природой определенных, мест. Он не ел уже больше суток и был совершенно уверен в том, что его gaster[2] пуст, как старая каска, однако же при каждом толчке этот самый gaster мучительно полз вверх по oesophagus’у[3], намереваясь, очевидно, выбраться наружу. Виттерштейн медленно дышал через нос, сдерживая спазмы тошноты, частые, как залпы канонады. Если им повезет и «Дукс» не развалится на части, еще до ночи ему предстоит увидеть такое, по сравнению с чем легкая тошнота позабудется совершенно. Виттерштейн знал, что ему предстоит увидеть. Его всегда ждало одно и то же. Но эта предопределенность не успокаивала, напротив, наводила на мысли тяжелые и мрачные, как затяжные фландрийские тучи. Хватит ли у него сил в этот раз? Справится ли он?
— Скоро подъедем, господин лебенсмейстер, — водитель грузовика, ефрейтор с костистым и пожелтевшим лицом ободряюще улыбнулся своему спутнику. Видимо, по-своему истолковал его подавленность, — Я эту дорогу знаю, как собственные чирьи. Каждый ухаб, каждую кочку… Вот уже и подъезжаем почти. Не извольте беспокоиться, доставлю вас сразу к лазарету.
Виттерштейн и сам это чувствовал. Дорога становилась ровнее, накатаннее, только желудочные спазмы отчего-то не делались слабее. Возможно, виновата была артиллерийская стрельба. Раньше она казалась чем-то отдаленным, как гремящая по другую сторону гор гроза. Теперь же делалась все явственнее, зримее, и Виттерштейн против воли ощущал, как оба его pulmo[4] на миг обмирают, парализованные, всякий раз, когда где-то рядом раздавался разрыв.
Звуки канонады были страшны именно своей природой, абсолютно чуждой всему человеческому, теплому, поддатливому. Они были рождены холодной сталью и, слыша приближающийся басовитый гул очередного снаряда, Виттерштейн представлял луженую pharinx[5], исторгнувшую из себя металлический кокон с начинкой из огня и смерти. Потом раздавался грохот, и в этом грохоте чудился хруст — точно кто-то раздирал пальцами гнилую холстину. Страшный, чудовищный звук. Иногда снаряды просто лопались, с такой силой, что начинал подобно колоколу гудеть собственный череп. А были и те, что долго и тонко свистели, прежде чем разорваться с утробным лязгом. Виттерштейн, хоть и провел не один год на фронте, так и не научился разбирать на слух виды снарядов и калибры. Но лицо водителя хмурилось все сильнее.
— Ох зачастили… — пробормотал он, впившись в рулевое колесо хрипящего «Дукса» и швыряя злосчастный грузовик куда-то вниз, заставляя с чавканьем выныривать и снова карабкаться по земляному откосу, — Кажется, они стащили сюда английские пушки со всего мира! Тяжелые батареи заговорили, слышите?.. Будет вам сегодня работы, господин лебенсмейстер. Ох, накажи меня Господь, будет работы…
Виттерштейн не собирался отвечать, он не любил болтать с нижними чинами и всегда в их присутствии немного терялся. Они, эти ефрейторы с желтоватыми лицами и тысячи им подобных, были костьми войны, точнее, их осколками, выстелившими землю от Вердена до Медины. Это был их мир, с ипритом вместо воздуха, мир, хоть и знакомый Виттерштейну, но все же бесконечно ему чуждый, пугающий. В этом мире он был лишь гостем.
«А ведь меня еще считают хладнокровным полевым специалистом, — подумал Виттерштейн, ощущая, как от каждого разрыва дребезжат кости и чувствуя полную свою беспомощность, — Подумать только. Они чествуют меня как несгибаемого труженика фронта, отважного солдата кайзера с санитарной сумкой. Если я наконец умру, добрая половина газет на следующий день выйдет с черной рамкой некролога на самом видном месте. И никто не знает, что мой vesica urinaria[6] ошпаривает кипятком каждый раз, когда где-то рядом падает снаряд. А этот парень с ефрейторскими нашивками только хмурится и бормочет что-то себе под нос, словно мы всего лишь попали под дождь. И единственной памятью о нем станет разве что дюжина поминальных карточек[7] на скверной бумаге…».
— Давно идет наступление? — спросил Виттерштейн вслух. Надо было определить объем работы.
Водитель поморщился.
— С полудня. С тех пор и лупит. Ох, потреплют наш полк нынче, как куница курицу… Хотел бы я знать, какому дураку вздумалось на английские пушки лезть, их же здесь по стволу на каждый наш штык… Слышите? Господи святой Боже, это ж сколько железа в землю уходит…
— Потреплют, — кивнул Виттерштейн, внутренне злясь оттого, как ловко это неказистое словечко заменяет весь спектр прочих, известных ему самому, вроде «значительные потери в живой силе», — Будь уверен, потреплют. Иначе за мной не послали бы. Скажи спасибо, что я неподалеку был. Да и то сказать, сколько времени утрачено…
— Опоздали, конечно, — ефрейтор шмыгнул носом, но взгляда от дороги не оторвал, — Это и дураку ясно. Наш фельдшер как узнал, что вы тут неподалеку обретаетесь, меня живо за шкирку взял. «Хельмут, — сказал он, — разбейся сам, разбей машину, а господина лебенсмейстера доставь во что бы то ни стало!».
— Хороший фельдшер-то? — спросил Виттерштейн зачем-то.
— Золотые руки, — подтвердил ефрейтор с гордостью, — Многих в нашем полку от райских врат развернул на полпути. Рука очень легкая. Осколки, шрапнель вытаскивает запросто. И кости вправляет свободно. Да и вообще… Был у меня приятель, Пауль. Ему полгода назад булыжник прилетел от штейнмейстеров английских. Булыжник меньше кулака, а пролетел километра три, пробил бруствер и перекрытие из досок. И в бедро Паулю… Думали, ногу придется отнимать, одна каша… А фельдшер наш поколдовал, щипцами пощелкал — и ногу-то спас. Правда, хромота осталась, но и нам не на свадьбе красоваться…
— Хороший врач, — согласился Виттерштейн.
— Хороший-то хороший, но ведь человек смертный, не чета вам, господин лебенсмейстер. Только железяками орудовать и умеет. Щипцы там, ланцеты… А по сравнению с вашими фокусами он школяр. Как вы это умеете… Пальцами пошевелили, рукой махнули, и люди с операционного стола спрыгивают, словно минуту назад сладко спали, а не лежали требухой наружу, как товар в мясной лавке.
— Ну-ну, — проворчал Виттерштейн, но не очень строго, — Вам бы болтать все. Чудес мы не делаем и мертвых не воскрешаем.
— Мертвых поднимать и не надо, — буркнул ефрейтор, враз сделавшись мрачнее, — Хватит. Мертвые свое отвоевали. По мертвой части и без вас есть, кому заняться.
Виттерштейн ощутил приступ мимолетной гадливости. Вроде и не подумал ничего конкретного, а какая-то черная, источающая запах разложения, мыслишка юркнула в потемках сознания, точно пирующая на мертвом теле крыса, спугнутая случайным звуком.
И то верно. Отвоевали свое. Тело человеческое можно восстановить, пока в нем бьется сердце, этот крохотный хрупкий метроном. Остановился он, и все. Значит, человек уже там, куда не дотянется рука самого умелого лебенсмейстера. Поступил, как выражались некоторые фронтовые остряки, под другую юрисдикцию. В чертоги, куда человеку простирать свою длань опасно и мерзко.
На смену сумеркам уже пришла ночь, колючая и густая, как нечесаная волчья шкура. Из-за низких туч звезд было не видно, тем страшнее были сполохи света, время от времени мигавшие в ночи, в такт разрывам. Там, в ночи, происходило что-то страшное, чудовищное, парализующее волю, что-то, отчего само человеческое естество скорчивалось внутри грудной клетки и тихонько подвывало раненым зверем. Там была смерть. Не в чистом и стерильном ее воплощении, как между газетных строк, а в истинном обличье, которое Виттерштейн знал в мелочах, в самых крохотных чертах, как лицо давнего знакомого. Знал — и ненавидел.
Смерть сейчас пировала там, накрыв себе огромный обеденный стол, изрытый рваными зигзагами траншей вместо столовых приборов и воронками вместо крошек. Там, между клочьев колючей проволоки, в душном смраде подземных казематов и в крысиных лазах опорных пунктов, гибли люди. Десятки, сотни, а может, и тысячи крохотных фигур в сером солдатском сукне падали и оставались лежать, враз сделавшись из действующих лиц этого безумного грохочущего спектакля всего лишь молчаливыми декорациями, которые не успели убрать со сцены.
Виттерштейн еще не видел их, но ощущал, так же явственно, как раскаты канонады. Всех этих людей, которые заперты между землей и сталью, между небом и смертью, между мгновением и вечностью. Выпотрошенных осколками, повисших на баррикадах с размозженными головами, истекающих кровью в темноте блиндажей, бредящих на госпитальных койках, агонизирующих в воронках, срубленных безжалостными и губительными пулеметными очередями.
«Безумцы, — подумал Виттерштейн, неосознанно сжимая кулаки и ощущая глухую собачью ярость, — Что же вы с собой творите? Зачем с такой злостью уничтожаете величайшее из всех божественных творений? Зачем так слепо калечите себя, непоправимо разрушая собственные ткани и кости? К чему вы так рветесь, не обращая внимания на вытекающую из вас кровь?.. Предположим, сегодня я спасу кого-то из вас. Не одного и не двух. Сколько смогу. Сколько осилю, пока мои ноги смогут держать меня. Да только к чему? Ведь через месяц те из вас, кого я спас, снова окажутся здесь. Снова полезут под шрапнель и осколки и снова повиснут лохмотьями на колючей проволоке. Так к чему все это? К чему этот ужасный, бессмысленный и отвратительный процесс, который лишь затягивается моими силами?..»
Полевой лазарет полка располагался в тылу, но даже там дыхание боя становилось нестерпимым, обжигающим. Сквозь тонкое стекло окна Виттерштейн видел рассвет нового дня, алый, как артериальная кровь — отсвет сигнальной ракеты, стелящийся по земле. Видел бутоны разрывов, угольно-багровые, что распускались между траншей. Английских траншей он не видел, но хорошо представлял их угловатые контуры, растянувшиеся где-то вдалеке. И тонкую цепь серых фигур, накатывающуюся на них подобно волне, отступающую, тающую…
— Лазарет, — ефрейтор заставил свой «Дукс» остановиться — и еще секунд пять в стальном чреве грузовика что-то беспокойно перестукивало и лязгало, — Пожалуйте, господин лебенсмейстер. Только осторожнее, Бога ради. У нас тут не передовая, но гостинцы английские залетают регулярно. Вам туда, чуть правее, в блиндаж… Керосинку видите? Прямо на нее…
Виттерштейн и сам уже видел тревожно-желтый, как кожа желтушного больного, огонек. Он выскочил из кабины, тело напряглось, ожидая встретить подошвами подкованных армейских сапог сопротивление земли. И едва не полетел кувырком, когда левая нога по щиколотку ушла в жидкое земляное месиво. С опозданием вспомнил о том, что забыл поблагодарить водителя, и тут же об этом забыл. С тревогой проверил свой саквояж — на месте ли? — и попытался выбраться на твердую поверхность.
Казалось бы, от поля боя его отделяла лишь тонкая деревянная дверь «Дукса», но как разительно переменился мир, стоило ему преодолеть эту крошечную преграду. Гул артиллерии, от которого еще недавно лишь болезненно колотилось сердце да стискивало желудок, едва не повалил его на землю. Он почувствовал себя сверчком, угодившим в огнедышащие внутренности какого-то огромного лязгающего станка. Все кругом грохотало, ухало и взрывалось, и казалось невероятным, как эти разрывы еще не сорвали со своих креплений небо, не заставили его рухнуть вниз. Где-то в ночи трещали вразнобой винтовочные хлопки и полдюжины пулеметов ревели стальными голосами, захлебываясь от переполнявшей их стальные чрева злости.
— Господин лебенсмейстер?.. — кто-то почтительно ухватил его за рукав кителя, потянул к свету, — Ну наконец-то вы прибыли! Добрались, надеюсь, нормально?
«Первым классом», — хотел было съязвить Виттерштейн, но не позволил этим словам сорваться с языка. Как всегда перед началом работы он ощутил, как каменеют мышцы и немеют пальцы рук. Он знал, что это ощущение вскоре пройдет, тело просто мобилизует свои силы, настраивается на верный ритм. Оно знало, что ему предстоит долгая и упорная работа. Умное, послушное тело, оно уже привело себя в готовность, пока рассудок силился не разлететься по всем швам в этом гремящем и лязгающем чаду.
— Кто вы? — хрипло спросил он человека, все еще держащего его за рукав. Тот был в форме медицинской службы, но знаков различия Виттерштейн пока разглядеть не мог. Впрочем, они и не играли роли. Должно быть, здешний фельдшер. Это главное. Среди тех, кто спасает человеческие жизни, чины значения не имеют.
— Штабсарцт[8] Гринберг, — ответил тот, — Командую полковым лазаретом. Услышал шум мотора… Наконец-то вы здесь! Пойдемте скорее внутрь! Умоляю, скорее!
«Внутрь чего?» — чуть было не спросил Виттерштейн. Даже спустя несколько лет пребывания на фронте он не смог привыкнуть к тому, как ловко здешние обитатели ныряют в землю. За какой-нибудь кочкой может скрываться видимый лишь наметанному глазу лаз, ведущий в подземные укрытия. Виттерштейн не любил забираться под землю, слишком уж тесные, пропахшие потом, мочой и грязью каморки блиндажей напоминали ему уже готовые могилы и склепы. Но сейчас он не тратил времени на сомнения, любая возможность убраться из грохочущего ночного ада казалась превосходной. Он устремился за Гринбергом и ничуть не удивился, разглядев узкий лаз с набитыми деревянными ступенями. И мгновенно ощутил запах, отвратительно знакомый, одновременно тошнотворный и приятный. Запах карболки, спирта, испражнений, гнили, чего-то сладковатого — и поверх всего этого, медный аромат, который спутать не мог бы ни один лебенсмейстер — запах крови. На фоне этого запаха, всепроникающего лучше любого ядовитого газа, Виттерштейн почти не ощущал прочих — солоноватого запаха глины, земли и ржавеющего металла.
Гринберг вел его широким коридором, над головой мелькали укрепленный балки и куски перекрытия. Судя по тому, что шли они под уклон, блиндаж лазарета располагался на изрядной глубине. Интересно, сможет ли он выдержать попадание снаряда из английской гаубицы?..
Мысль эту из головы требовалось незамедлительно выгнать, она мешала работе.
— Как тут у вас дела? — спросил он Гринберга на ходу, намеренно не использовав ни в формулировке, ни в тоне голоса офицерских интонаций, как бы подчеркивая, что здесь нет чинов и регалий, только лишь два врача, объединенных одним делом.
Гринберг уловил это, с благодарностью кивнул. Был он худощав, поверх кителя облачен в несвежий уже и мятый халат. Лицо тонких черт, безукоризненно выбритое, выдающее ясный ум и какую-то сокрытую интеллигентную язвительность, многим врачам свойственную. Впрочем, сейчас это лицо было искажено страдальческой гримасой. Кажется, все его мимические мышцы окаменели, а mandibula[9] потеряла подвижность, выдавшись вперед.
— Дела обстоят скверно, — сказал Гринберг, не останавливаясь, — Вот почему я очень обрадовался, господин лебенсмейстер, узнав, что вы в расположении соседнего полка.
— И вам, надо сказать, очень повезло. Я проводил инспекцию и уже собирался отбыть обратно.
— Наше счастье, — отрывисто согласился Гринберг, — На такое я не мог и рассчитывать. Сам господин Ульрих Виттерштейн, professor Хайдельбергского Университета, член Ордена Лебенсмейстеров, автор многих медицинских трудов, по которым я когда-то учился…
— Бросьте полоскать рот моими титулами, collega[10], — посоветовал ему Виттерштейн, усмехнувшись, — Вам ли не знать, что они ничуть не способствуют обеззараживанию cavitas oris[11], даже, скорее, напротив… Прибыть сюда заставил меня долг. Место лебенсмейстера — там, где гибнут люди. И, судя по тому, что я слышу, мое место уже определено. Итак?
— Ситуация с медицинским обслуживанием почти критическая, — сказал Гринберг, которого, кажется, спокойный тон гостя заставил взять эмоции под контроль, — Атака длится уже восемь часов. Раненные поступают в огромном количестве. Преимущественно, разумеется, поражения внутренних органов осколками, обильные кровотечения, полостные раны, травматические ампутации. Шрапнель, по счастью, редко, но и она встречается. Нескольких обожгло огнеметом, но спасти их уже не в наших силах.
— Отлично, — кивал Виттерштейн, — Понимаю. Что-то еще? Газы? Последствия рукопашной?
— Бывают и от рукопашной. За последний час доставили не меньше дюжины. С этими сложнее всего. Англичане стали использовать что-то вроде траншейных палашей. Обоюдоострое лезвие, и очень массивное. Раны остаются просто ужасные, глубокие и рваные. Как на колбасе, если хватить по ней тупым ножом… прошу прощения за сравнение.
— Ничего, пустое. Как организована эвакуация раненных?
— Мы попытались сделать все в меру своих сил. Развернуто три полевых лазарета ротного уровня и два сортировочных пункта на передовой. Сюда, к нам, сносят самых тяжелых. Около четверти погибает в пути. Очень плотный огонь, англичане кроют из пушек так, словно хотят продолбить дыру прямо в преисподнюю.
— Это излишние траты снарядов, — улыбнулся Виттерштейн, — После восемнадцатого года солдаты кайзера даже в аду займут позиции для обороны. Сколько человек поступило за последний час?
Гринбергу не пришлось даже заглядывать в журнал.
— Двадцать два.
— Сколько из них еще живо?
— Тринадцать.
— И сколько человек у вас под началом?
— Лишь три хирурга, — сказал Гринберг, не пряча досады, скользнувшей тяжелой тенью по его лицу, — Я отрядил их в другие лазареты. Тут у меня только пара ассистентов и десяток санитаров. И, кажется, три сестры милосердия. Они все хорошо обучены и отлично держатся, но вы же понимаете… Нельзя требовать от человека то, чего нет. Мне нужны те, кто сможет резать, штопать, вправлять и ампутировать. Нужны профессионалы. Я уже восемнадцать часов на ногах, но я в одиночку не смогу спасти всех этих мальчишек с их проклятыми винтовками. Пока я режу одного, еще трое испускают дух. Как прикажете работать?
— Теперь все будет в порядке, — сказал Виттерштейн успокаивающим тоном, который всегда ему хорошо давался, — У меня имеется изрядный опыт фронтовой хирургии. Уверен, мы с вами успеем спасти не одну жизнь. Только, умоляю, не будем терять времени.
Лазарет оказался куда больше, чем представлялось Виттерштейну. Располагавшийся на пятиметровой глубине под двумя бетонными перекрытиями, он представлял собой анфиладу вырытых в земле комнат, каждая из которых была уставлена койками. Сперва ему показалось, что свободных коек нет вовсе. На каждой лежало скрюченное человеческое тело или его подобие в обрывках серого сукна и бинтов. Стриженные затылки, закатившиеся глаза, судорожное дыхание десятков людей, и опять этот всепроникающий, тяжелый, как на бойне, запах крови, от которого мутнеет перед глазами. Виттерштейну показалось, что в полковом лазарете удивительно душно, словно даже мельчайшие частицы воздуха давно растаяли тут, в подземном царстве боли и ужаса.
Среди серой рванины человеческих тел сновали фигуры в белых халатах. Поправляли неправильно наложенные повязки, измеряли давление, срезали окровавленную одежду. Звенели тазы, в которые бросали хирургические инструменты и зажимы, шуршала ткань, хриплыми вороньими голосами переговаривались падающие с ног от усталости сестры милосердия.
Как всегда в такие моменты, Виттерштейн замер на пороге, пытаясь не задохнуться в миазмах боли и муки, которые наваливались на каждого входящего и душили его, выжимая из груди воздух. Находится здесь, среди мертвых и умирающих, было невыносимо. Казалось, чья-то извращенно-злая воля собрала всех этих людей вместе, заточив между земляных стен в каком-то подобии ада Данте, где люди приговорены вечно занимать место на продавленных койках и страдать до конца времен, слушая стоны друг друга.
В одно мгновенье Виттерштейн увидел сразу множество лиц, и каждое врезалось в память. Коренастый пехотинец с побелевшим от боли лицом лежит у самого входа и прижимает к груди руку, закутанную в бумажные гофрированные бинты, больше похожую на обломанную ветвь дерева. Его сосед, унтер, отчего-то лишь в одном сапоге, стонет и мечется, ерзая худым телом по грязной койке — осколком ему сорвало кусок скальпа вместе с ухом, и кровь коричневой коркой засыхает на его лице. Еще один, совсем молодой, выглядящий как перепуганный близкой поркой мальчишка, хнычет, пытаясь ощупать свой живот, но санитары удерживают его руки — там, где раньше была плоть, остались только висящие лохмотья сукна, из которых тянутся белесые связки внутренностей. Напротив него — пехотный капитан, вперился невидящим взглядом в земляной потолок, лицо серое, как оберточная бумага, по подбородку стекает нитка мутной слюны.
Сколько их тут… Виттерштейн скользил взглядом, выхватывая куски этой страшной, открывшейся ему, картины и пытаясь удержать их вместе. Это непросто, потому что окружающий мир, сотрясаемый артиллерийской канонадой, тоже пытается разлететься на части.
Вот этот рыжий малый, кажется, уже мертв — отвалился лицом к стене, скорчившись и обхватив себя поперек груди. А здоровяк рядом с ним, такой широкоплечий и статный, что мог бы служить в гренадерах, подвывает от боли, с ужасом глядя на истерзанные остатки своих ног. Еще один рыжий — правду говорят, не везет им — раскачивается взад-вперед, зажав руки под мышками. Сперва кажется, что глаза у него огромные и необычного, в тон волосам, цвета, но достаточно сделать шаг, чтоб понять — глаз у него уже нет. Еще какой-то пехотинец в заляпанном грязью и глиной кителей, но этому повезло, просто отхватило осколком кисть. «Доктор, доктор, — тянется к лебенсмейстеру кто-то, больше похожий на тряпичный сверток, безвольно лежащий на койке, — Умоляю, доктор… Пуля в спине… Единственный сын… Доктор!..»
Виттерштейн закрыл глаза и дал им три секунды отдыха. Не больше и не меньше, ровно три. Когда он открыл их, мир не стал лучше, он все еще был наполнен болью, кровью и гноем, но уже не пытался разлететься на части. Это значило, что можно приступать к работе.
— Начинаем, — приказал он, — Доктор Гринберг, ассистируете. Где у вас операционная? Вижу. Подготовьте мне халат и дайте сполоснуть руки. Начинаем немедля. Прикажите своим санитарам провести повторную сортировку. Начинаем с самых тяжелых — черепно-мозговые травмы, массивные потери крови, повреждения внутренних органов. Проверьте, нет ли мертвецов. Наружу их! Они занимают место еще живых… Не до сантиментов!
Под операционную двумя ширмами было отгорожено пространство в самом углу блиндажа. Виттерштейн молчаливо одобрил подобное устройство. Ни к чему раненым наблюдать за работой специалистов. Обслуга у Гринберга оказалась смышленая, способная, несмотря на многие часы работы действовала быстро и сосредоточенно.
Виттерштейну мгновенно поднесли халат, чужой, мятый, но уж что нашлось. Хирургическая маска привычно легла на лицо, наполнив окружающее пространство острым спиртовым запахом. Виттерштейн трижды вымыл руки, уже обтянутые гладкой резиной перчаток — в растворе карболки, в спирту, и снова в карболке. Лебенсмейстеру нет нужды проникать руками в тела своих пациентов, но однажды усвоенные правила въедаются на всю жизнь. Врач должен быть аккуратен, а операционное поле — стерильно. Никаких исключений, вне зависимости от того, какова природа твоей целительной силы.
Гринберг тоже успел облачиться в халат, маску и перчатки, мгновенно сделавшись безликим, только поверх маски сверкали знакомые черные глаза. Свой собственный арсенал он держал на металлическом подносе. Кюретки хищно блестели и были похожи на орудия пыток. Скальпели лежали рядком, переливаясь в свете мощной электрической лампы как только что вытащенные из реки рыбки. Зажимы, расширители и пинцеты образовывали сложную конструкцию, похожую на головоломку. В углу лежал набор готовых к работе корнцангов. Недурной инструментарий, прикинул Виттерштейн, видно, что хирургический набор собирали с любовью и пониманием, редкость для обычного полкового лазарета.
На Виттерштейна Гринберг смотрел выжидающе, как дуэлянт следит за знаком секунданта. И знак последовал.
— Начали! — скомандовал Виттерштейн, — Первого сюда!
Санитары отлично знали свое дело. Спустя три секунды на столе уже лежало тело. Под умелыми руками санитаров серое сукно слезало с него с тихим треском. Вот уже обнажилась нездорового цвета землистая кожа, под которой кости торчат так остро, точно это засевшие внутри осколки снаряда. Виттерштейну понадобился один быстрый взгляд, чтобы все понять.
— Columna vertebrlis![12] — сказал он быстро, Гринберг понимающе кивнул, — Повреждение позвонков верхнего отдела, с четвертого по шестой. Судя по всему, пулей…
Пониже затылка в солдатской шее виднелось сочащееся кровью отверстие. Совсем небольшое, размером не больше монеты в две марки. Видимо, пуля скользнула на излете, иначе позвоночник бы лопнул, как спичка. Но и без того картина скверная. Судя по всему, размозжен один из позвонков.
— Спинной мозг, видимо, поврежден, — осторожно сказал Гринберг, — Полностью потеряна подвижность. Если в ближайшее время не восстановить его функции…
Гринберг не закончил, опасаясь, видимо, что раненый все услышит. Но тому, кажется, уже все равно, глаза блестят, но почти не реагируют на окружающее.
Виттерштейн, не теряя больше времени, простер над раненым ладонь. И ощутил, как подрагивает воздух над раной. Это было привычно и несложно, такому лебенсмейстеров учат в самом начале обучения, обычная диагностика. Виттерштейн закрыл глаза, позволяя отвлечься от окружающего мира и сосредоточиться на ране. Неслышимый никому, кроме него, щелчок, и открывается второе зрение, глубинное, пронизывающее, передающее в тех цветах, для которых не существует названий.
Он увидел то, что и рассчитывал. Размозженные пулей мышечные волокна, обрамляющие пулевое отверстие. Рана, по счастью, чиста, внутри нет ни фрагментов пули, ни инородных тел. Вот кровеносные сосуды, извивающиеся причудливой речной картой по тканям. Потеря крови незначительна, и тут повезло. А вот кость… Виттерштейн нахмурился, мысленно скользя вокруг позвонков, похожих на огромное окостеневшее суставчатое дерево. Вот здесь… здесь… Верно. Если осколок кости попал в канал спинного мозга, беднягу уже можно тащить к братской могиле. Разве что кто-то очень осторожный невидимым пинцетом подхватит этот осколок и не даст ему натворить неприятностей.
— Вижу осколок, — сказал Виттерштейн негромко, — Попытаюсь аккуратно извлечь его и срастить.
— Помощь нужна?
— Просто тампонируйте рану. Кровь мешает мне четко видеть.
Гринберг оказался хорошим ассистентом, все необходимое он сделал с превосходной сноровкой. Какой-то отдельной частью своего сознания Виттерштейн ощутил внезапно установившуюся в лазарете тишину. Судя по всему, за его действиями с благоговением наблюдал не только персонал, но и пациенты. Раненые даже перестали стонать, глядя на то, как он едва заметными движениями тонких пальцем над открытой раной заставляет осколок позвонка сместиться на несколько миллиметров.
Сращивание костной ткани идет медленно, с трудом. Осколок получился большой и вошел слишком глубоко, к тому же он окружен поврежденными мышцами, которые мешают работе. Но Виттерштейн умеет действовать медленно и обстоятельно. Он движется шаг за шагом, соединяя мельчайшие фрагменты, точно собирая из кусков разбитую вазу. Некоторые куски невозможно поставить на место, слишком мелки или повреждены. Такие приходится изымать. Виттерштейн концентрируется на них и чувствует, как они сами выползают из раны, слыша при этом изумленный выдох одной из сестер милосердия.
— Ты везучий парень, — сказал Виттерштейн пациенту, отстраняясь наконец от раны, — Спинной мозг был сдавлен, но не поврежден. Думаю, в скором времени встанешь на ноги. Гринберг, тампонируйте и шейте. Не хочу тратить на это силы. Господи, да зажимайте же!.. Кто следующий?
Следующим был молодой костлявый парень, скорчившийся от болевого шока, глаза — пустые, как оловянные солдатские миски. Тоже скверная картина. Осколок снаряда вошел ему пониже ключицы с левой стороны, да так, что разворотил половину груди. Левая рука почти отсечена, вместо плеча — разрубленные и рассеченные ткани, осколки кости смешались с мышцами.
«Извини, — пробормотал Виттерштейн мысленно, — Но этой рукой ты винтовку держать уже не будешь».
— Ампутация? — предположил кто-то из ассистентов. Предложил неуверенно, боясь навлечь на себя гнев лебенсмейстера. Но Виттерштейн никогда не сердился во время операций. Гнев ведь требует сил, а ему приходилось экономить каждую каплю.
— Да. Но сперва надо спасти его жизнь. Взгляните сами. Scapula[13] раздроблена на несколько частей. Clavicula[14] тоже. Обширнейшее внутреннее кровоизлияние. Прежде всего, надо его остановить. Не мешайте.
Виттерштейн вновь сосредоточился. Починить кровеносную систему человека невероятно сложно. Мягкие эластичные трубы его вен и артерий надо аккуратнейшим образом срастить, для чего нужна высокая ясность зрения и полнейший контроль. Малейшее неверное движение, и работа насмарку.
Ощутив невидимое прикосновение лебенсмейстера к своим изувеченным костям, раненый вскрикнул от боли. Оказывается, еще в сознании…
— Гринберг, эфира ему!
— Эфира нет, — черные глаза Гринберга виновато сверкнули, — Вышел третьего дня…
— Да как же вы, черт возьми, оперируете без эфира?! Ладно. Тишина.
Виттерштейн мягко прикоснулся к мозгу раненого бесплотной тенью своих пальцев, перед мысленным взором подобно инопланетному ландшафту скользнула мозговая оболочка. Виттерштейн ориентировался в ней легко, в его памяти хранилась подробнейшая карта с обозначением всех важных точек. Прикоснуться к этому центру… К этому… К этому… Едва ощутимая щекотка между лопаток говорит, что все сделано верно. Открыв глаза, Виттерштейн убедился в том, что раненый обмяк. Пусть отдыхает. У него впереди не меньше десяти часов полного покоя.
Застрявший в груди осколок снаряда заставил Виттерштейна повозиться. Проклятая сталь перерубила несколько крупных артерий, но и сама мешала кровотечению подобно бутылочной пробке. Стоит ее извлечь, и кровь хлынет из пехотинца рекой, такое не остановить и зажимами. Значит, надо работать осторожно, как со взведенной миной. Виттерштейн стал очень медленно двигать осколок в раневом канале, на ходу подлатывая пострадавшие сосуды. Очень хлопотная работа, но иначе никак. Парень и так уже потерял слишком много крови, Виттерштейн ощутил спазм его мелких артерий и артериол, первую реакцию едва живого тела на опасный симптом.
— Готовить прямое переливание крови! — отрывисто приказал Виттерштейн, — Что? Ладно, забудьте. Физраствор есть? Так что ж вы стоите? Ставьте! Ставьте немедля!
Осколок удается вытащить ценой значительных усилий. К тому моменту, как Виттерштейн закончил с ним, миновало двадцать минут. Ассистент, принявший осколок на поднос, удивленно воскликнул — от иззубренного куска металла поднимался пар.
— Следующий! — Виттерштейн оперся локтями об операционный стол, ощутив короткое, но мощное головокружение. Пусть прикосновения лебенсмейстера тяжело заметить, сил они отнимают много. Уже сейчас он ощущал себя так, словно пробежал несколько километров в противогазе по изрытому воронками полю. А ведь это, надо думать, еще не самые серьезные раны…
Третьего спасти не успевают. Его височная кость смята ударом траншейной палицы. Выглядела рана столь отвратительно, что Виттерштейн несколько секунд колебался, следует ли за нее браться. От чудовищного удара кость лопнула, тончайшие ткани мозга необратимо повреждены. Спасти не получится, только трата времени.
— Бросьте, — прошептал Гринберг сквозь хирургическую маску, — Тут уже все…
— Не могу, — пробормотал в ответ Виттерштейн, — Я лебенсмейстер. Клятва нашего Ордена заставляет бороться за жизнь до конца. Готовьте его…
Разумеется, все тщетно. Несмотря на все попытки Виттерштейна и самоотверженную помощь Гринберга, раненый умирает через неполных десять минут. Ассистенты со сноровкой, которая теперь раздражает, убирают безвольное тело в сторону. В открытых глазах мертвеца, еще не успевших остекленеть, прыгают огоньки — отражения ламп.
Следующей приходит очередь здоровяка-гренадера, лишившегося ног. Лишь взглянув на него, Гринберг покачал головой и был, конечно, абсолютно прав. Спасать тут уже нечего, придется отнимать до самого бедра. Кости раздроблены так, что не найти и одной целой. Словно человек угодил в огромную ореходавку. Даже странно, как этот парень дожил до операции.
Глаза раненого расширились, когда он увидел, как один из ассистентов берет в руки ампутационную пилу.
— Господин лебенсмейстер! — взмолился он, вцепившись в Виттерштейна мертвой хваткой, и откуда только силы взялись, — Не отнимайте ног! Куда же мне без ног? Умоляю вас, сделайте милость! Ноги оставьте!
Виттерштейну пришлось коснуться его мозга и погрузить здоровяка в сон.
— Извини… — пробормотал он, склоняясь над телом, — Но и у моих сил есть предел. Чудес я делать не умею.
Следующим на хирургический стол, заляпанный безобразными бесформенными кляксами, поднимают старого ефрейтора с разорванной ручной гранатой грудью. Ефрейтор живет еще несколько минут, но его старое сердце не выдерживает. Виттерштейн тщетно пытается заставить его работать вновь, но безрезультатно — изношенное человеческое тело отказывается возвращаться к жизни.
«Молодые всегда сильнее держатся за жизнь, — подумал Виттерштейн, разглядывая перчатки, пока ассистенты готовили следующего пациента к операции. Несмотря на то, что его руки скользили над чужими телами, не прикасаясь к ним, на гладкой резине откуда-то появились кровавые отпечатки, — Это тоже один из тех законов, которые пока нами не разгаданы…»
Потом думать уже некогда. Шестой — миной оторвана нога. Седьмой — осколком снаряда вырвано несколько ребер. Восьмой — пуля в печени.
Виттерштейн работает, не позволяя себе замечать течение времени. Словно времени и вовсе нет. Сшивает сосуды, вправляет кости, сращивает разрывы и собирает осколки. Напряженная работа, требующая неослабевающего контроля и полной вовлеченности. Время от времени сестры милосердия вытирают ему лоб и только тогда он ощущает обжигающие капли пота.
Девятый — осколком перерублена шея. Не жилец, потерял слишком много крови. Десятый — срикошетившая пуля засела в спине. Одиннадцатый — пять штыковых ран в животе.
«Музей человеческой жестокости, — думает Виттерштейн, снова что-то сшивая и латая, — Уму непостижимо, насколько надо ненавидеть жизнь во всех ее проявлениях, чтобы учинять над собой нечто подобное».
Двенадцатый мертв еще до того, как его подняли на операционный стол. Тринадцатый — тот самый рыжий, у которого шрапнелью выбило глаза. Четырнадцатый — полная грудь ружейной дроби.
Время от времени в лазарет поступают новые сведения о наступлении. Обычно их передают те его участники, которые отвоевали свое. Новости безрадостные, но лучше слушать их, чем постоянные стоны и крики раненых, от которых впору затыкать уши. В восемь часов пополудни становится известно, что вторая волна наступления провалилась. В десять — что третья. Английские орудия бьют так плотно, что нейтральная полоса кажется серой от мундиров мертвецов. Тех, кто преодолевает гибельный участок, с механическим равнодушием косят английские пулеметы.
«Сучьи „томми[15]“, — рыдает унтер-офицер, которого волокут к операционному столу. Вся его голова в лохмотьях кожи и волос, кое-где обнажена кость, — Садят нас, как уток на болоте…»
Шестнадцатый умирает на операционном столе долго и мучительно, он больше похож на кусок обожженного бесформенного мяса в клочьях сгоревшей формы, чем на человека. Семнадцатый долго кричит, прежде чем лебенсмейстер погружает его в сон, из которого уже нет пробуждения — пулеметная пуля вмяла ему каску в затылок. Восемнадцатый прижимает руки к животу — шальной осколок вскрыл его, как банку консервов.
Девятнадцатый… Двадцатый… Двадцать первый…
Дальше Виттерштейн уже не считает.
Небольшое затишье установилось только после полуночи. Поток раненых поредел, но не иссяк, и в полковом лазарете удалось освободить треть коек. Часть работы, не требующую усилий лебенсмейстера, взяли на себя ротные лазареты, часть — врачи Гринберга. Им осталась работа, не требующая особого мастерства — ампутации, штопка, наложение шин. Шатаясь от усталости, Виттерштейн объявил получасовой перерыв. Совершенно недостаточный, чтобы сомкнуть веки, но необходимый для того, чтоб тело продолжало выполнять приказы. Может, это позволит рассосаться пульсирующей пелене перед глазами и снять озноб.
— Сигарету, господин лебенсмейстер? — уважение во взгляде Гринберга порадовало бы кого угодно, но Виттерштейн слишком устал, чтобы воспринимать его.
— Спасибо, я бросил курить. А вы курите, не стесняйтесь. Может, удастся отбить этот запах…
Даже в полупустом лазарете все еще стоял отвратительный дух, тяжелый, отдающий болью и кровью, такой, что въедается в одежду, в волосы, в пот. Запах войны. Виттерштейн устало улыбнулся. Дураки считают, что война пахнет порохом, но они ничего не знают о войне. Мальчишки со своими деревянными саблями… Именно здесь находится война, в полевых лазаретах, под слоем окровавленных бинтов, под контейнерами с отсеченными частями человеческих тел. Сюда надо приводить тех, кто жаждет встать на тропу подвига. Дать им вдохнуть запах военных свершений.
Гринберг исчез на полчаса, а вернулся с неважными новостями и початой бутылкой рома.
— Приказ штаба — всем хирургам оставаться на дежурстве, — устало сказал он, подливая ром в дымящийся чайный стакан и аккуратно передавая его Виттерштейну, — Ждем ночного боя. То ли вновь на штурм пойдем, то ли контратаку «томми» встречаем… Черт его знает что. Артиллерия стихла, но это ничего не говорит. Зарядить может в любой момент, уж вы мне поверьте.
Виттерштейн отхлебывал из стакана, обжигая язык и не замечая этого. Из мутного отражения в металлическом подносе на него смотрел незнакомый человек. Лицо ужасно мятое, как у старика. Волосы еще год назад можно было бы назвать седеющими, а теперь — безнадежно и окончательно седые. И не элегантно седые, как у профессоров из университета, а как-то грязновато, неряшливо, точно пороховым дымом окрасило. Крючковато висящий нос, взъерошенная борода, взгляд потухший и какой-то блеклый, как у умирающего животного. Ну и тип.
— Хватит с вас боев, collega, — сказал он нарочито бодрым тоном, — Скольких ваш полк за сегодня потерял? Сотню?
— Сто четырнадцать.
— Неужели мало?
Гринберг тяжело вздохнул — то ли притворно, то ли всерьез. Из-за темных мешков под глазами взгляд его казался расфокусированным, плавающим.
— Мало, мало. Им всегда мало, господин лебенсмейстер. Будет и две сотни, будет и три. Конвейер. Проклятые стервятники… Сам бы им шеи…
Виттерштейн встрепенулся.
— О ком вы, любезный?
— О ком же еще… О нашей похоронной команде. Не уедут, пока досыта не обожрутся. Так уж у них заведено. Разве не знаете? Они сейчас по всему фронту колесят. К нам третьего дня пожаловали. Сразу четверо. Будто одного мало… — Гринберг сплюнул табачной крошкой на пол, — А это верный признак. Если похоронная команда приезжает, жди беды. Или на пулеметы погонят или… А, к черту.
Виттерштейн ощутил позвоночником холодок, неприятный, как прикосновение к стальному ланцету, долгое время пролежавшему на операционном столе.
— Похоронная команда? Уж не о тоттмейстерах ли вы? — во рту сразу воцарился паршивейший привкус, стоило лишь произнести это проклятое слово.
— О них самых, о смертоедах. Что, не знаете последних новостей?
— Выходит, что нет.
— С месяц назад начали новую кампанию по приему в свой Чумной Легион. Поднимают мертвецов, оружие им в руки и, значит, того, шагай… Стало быть, один раз за кайзера умер, теперь и второй раз пожалуй. Но раньше хоть по прошению прижизненному принимали, а теперь почти всех гребут. Что, неужели не знали?
— Что-то слышал, кажется, — пробормотал Виттерштейн, отставляя стакан — рука внезапно обессилела, побоялся разбить, — Но думал, что глупости это все, слухи…
— Вот вам и слухи. Сам их несколько дней назад видел. Прикатывает автомобиль, а в нем — четверо этаких гиен. Мундиры синие, магильерские, вроде вашего, только вместо эмблемы — две кости. Верите ли, я на смерть во многих лицах насмотрелся, но как их увидел, чуть сердце в груди не лопнуло. Я, знаете ли, врач, учился в университете, солдатским разговорчикам на счет какой-то ауры особенной не верю, но могильной гнилью от них тянет, от тоттмейстеров…
— Мерзавцы! Стервятники! — яростно воскликнул Виттерштейн, взгляд его так полыхнул, что не вовремя приблизившийся ассистент с подносом стерилизованных зажимов шарахнулся в сторону, — Неужели мы докатились до такого позора? Отдаем своих мертвецов на корм некромантам? По собственной воле?
Гринберг развел руками, изобразив беспомощное «сами понимаете».
— Кто нас спрашивает? Кайзеровский указ уже подписан. Теперь Чумной Легион комплектуется по свободному принципу. Для него уже и пополнение готово, сто четырнадцать душ только за сегодняшний день. Они, конечно, всех не возьмут, им только ходовой товар нужен. Которые сильно осколками посечены или продырявлены, тех в землю. А кто после смерти более или менее сохранился, тех в гнилую тоттмейстерскую гвардию! Еще пригодятся Отчизне…
Виттерштейн оскалился, как от острой боли — за sternum[16] словно насыпали горсть горящих угольев.
— Чертовы гиены! — инструменты на столе жалобно задребезжали, — Из всех нелюдей, господин Гринберг, из всех палачей, психопатов и людоедов, тоттмейстеры — самые величайшие подлецы! И то, что они носят кайзерские мундиры, ничуть не меняет их природы! Ужасной, противоестественной, просто гадкой, наконец. Говорят, мы, магильеры, держимся друг за дружку, мол, индийская каста, закрытая семья… Глупости! Уверяю вас, ни один магильер по доброй воле и руки тоттмейстеру не подаст! Проклятое племя, адское… То, что они творят с телом человеческим, аморально, противоестественно и отвратительно всякому мыслящему существу! И заметьте, я имею в виду не какой-нибудь там философский или религиозный контекст. А самую что ни на есть суть!
«Понимаю, — жестом показал Гринберг, лицо которого преисполнилось еще большего уважения, — Продолжайте».
Виттерштейн сам не ожидал, что в его теле сохранилось достаточно энергии для столь яростной тирады. Дремала, должно быть, где-то между старых костей крупица резервных сил, вот ее-то и разбудило упоминание о проклятых чудовищах, пожирателях мертвецов.
— Некоторые говорят, что они лишают смерть ее подношения. Плевать мне на эти разглагольствования, знаете ли! Старуха с косой, ерунда какая… Как они сами ее называют? Хозяйка?
— Госпожа, — лицо Гринберга скривилось, как если бы он вскрывал застаревшую гнойную рану, — Кажется, госпожой они ее называют.
— Госпожа! — Виттерштейн захотел плюнуть, но не было куда, лишь поднос с грудой заскорузлых бинтов лежал рядом, — Дрянь, гадость… Ведь это же какое-то язычество, наконец! Госпожа!.. Мы, врачи, никогда не считали смерть чем-то высшим. Смерть, в сущности, вызов нашим силам. Прекращение сущего. Дрянь экая… А они… Взывают к ней, значит? Признают ее верховенство? Слуги?..
— У нас тут их не любят, — сказал Гринберг, осторожно сдув пыль с запястья, — Я такое видел. Бывает, поднимают кого-то из мертвых. Ужасное зрелище. Минуту назад лежал человек, половина ребер наружу… И вдруг поднимается… Глаза такие, знаете, мутные, и тело дергается… А он… оно… встает и по привычке за ремень хватается. Винтовку поправить.
Виттерштейну захотелось закурить. Даже не наполнить легкие табачным дымом, а позволить пальцам сделать свой маленький ритуал. Щелкнуть ногтем по гильзе, выбив несколько бурых снежинок эрзац-табака, клацнуть зажигалкой… Когда-то это помогало.
— Мы, врачи, боремся за жизнь. Вы орудуете скальпелем, а я… Жизнь! Вот что стоит восхваления! Когда из мертвой некрозной ткани удается пробудить дух… Господи, как здесь душно, вам не кажется?.. Но смерть! Поклоняться смерти!..
— Понимаю, — глаза Гринберга мигнули, на миг пропав, как аэропланы в густой дымке облаков, — У вас, лебенсмейстеров, с ними особые счеты.
— Особые? — Виттерштейн хотел зачерпнуть ярости, но ярости не было, лишь тлела в легких щепотка едкой злости, — Смеетесь вы что ли, господин Гринберг? Этого перевязывайте сами… Пальцы, видите, трясутся…
Гул артиллерии снаружи стал еще страшнее. Теперь пушки били не выверенными залпами, а вразнобой, колыхая землю точечными разрывами. И это было еще страшнее.
Как вороны клюют падаль, подумал Виттерштейн, массируя глаза. На глазном дне пульсировали зеленые искры. Как вороны. Вот оно. Точно.
Гринберг успел докурить, а Виттерштейн не успел допить чай — тот остался бронзовой жижей на дне стакана. Ухнуло, потом раздался треск, потом — шипение.
— Третий блиндаж, — сказал Гринберг, рука дернулась, что перекреститься, но на полпути остановилась, — Там было десятеро. Кажется, опять.
— Держитесь, — приказал ему Виттерштейн, которого волна разрыва отбросила на пустую койку с бурым подковообразным отпечатком, — Вы молоды, но вы сможете.
Канонада загрохотала снаружи, перемешивая землю, дерево, камень и плоть. Где-то вблизи ахнуло, и по входу затрещала деревянная щепа. Били в рваном ритме, отчего было еще хуже. Виттерштейн представил, как пучится на поверхности земля, превращаемая в рваные раны. И даже захотел выбраться наружу. Там чистое, хоть и беззвездное, небо. Там воздух, а не миазмы разложения. Там…
У порога блиндажа раздался шорох — санитары тащили тела. Санитары не были похожи на ангелов, спасавших чьи-то души. Они были грязны, перепачканы кровью и злы. Винтовки волочились за ними на ремнях, как раненые.
— Вилли кончится, уж поверьте!
— Мы слышали, тут у вас лебенсмейстер…
— Осколок в спину. Вот…
— Ногу отхватило.
— Пуля в живот. Сказали, к вам тащить.
— Спирта нету, коновалы?
— Сюда! — черные глаза Гринберга стали страшны, — Сюда кладите! Руками!.. Руки прочь!
Страшно. Черно.
Гринберг хищной птицей метался между ранеными, в его руках сверкали щипцы.
— Кто вас учил повязки так накладывать?
— Мвухбуху. — бормотал санитар, черный от засыпавшей его земли, — Мы же… Пхухуху…
— Следующего! Да что ж вы кладете… — у Виттерштейна легкие заскоблили об ребра, — Мертв уже! Разуйте глаза! Следующего! Снимай, говорю!
— Следующий!
Страшно. Всем страшно. У санитаров страх злой и придавленный, как крыса под каблуком. У фельдшеров — прыгающий, скользкий. Глаза у них дрожат.
На стол опять поднимают груду дымящейся плоти.
— Следующий!
— Доктор… Ну ногу же ему…
— Отнимать! Следующий!
— Осколками…
— О… Да что ж у него с животом?
— Унтер наш. Спасите, господин лебенсмейстер. Пулей, видите…
— Офффххх…
— Легкое задето! Да что ж вы…
Господи. Страшно. Не люди, а истерзанные остатки плоти. Они еще шевелятся, но как страшно их касаться. Касаться их пожелтевшей от табака кожи, их изъязвленных щек, их лиц, иссеченных осколками, норовящих сползти, как дешевые театральные маски…
Еще один? Да сколько ему? Шестнадцать? Должно быть, снаряд угодил по берме, ударив человека осколками древесины, земли и камня — лицо превратилось в месиво из кожи, мышц и древесных щепок. Вот и височная кость видна…
Виттерштейн уже не считал. Сороковой? Пятидесятый?
— Морфия!
— Вышел! А ну! За ремень!
— Тащите!
— Ах, таз… Господин лебенсмейстер, осколок…
— Как могу…
— Хауптмана ранило!
— Ногу придется…
— Боже, Гринберг, она упала в обморок. Приведите…
— Камфоры!
— Будет жить. Просто мышцы содрало.
— Складывайте у дверей! Клянусь, попрошу оберста, чтоб выделил караул…
Операционного стола уже не хватало. Раненых складывали всюду, на койках, на земле, на носилках. Они стонали и выли. Воздух наполнился сладковатой горечью — запах гангрены.
— Господин лебенсмейстер…
Виттерштейн даже не успел понять, кто закинул на операционный стол эту груду сукна. Пикельхейм, словно в насмешку, поместился рядом. И не лень было санитарам еще тащить этот кусок железа…
Виттерштейн прикоснулся к раненому машинально, и тотчас отдернул руки, как от раскаленного котелка. В голове закружилось, словно все мысли, смешавшись, породили в костях черепа густой суп.
Другой запах. Словно открыл тяжелую дубовую дверь погреба, из которого пахнуло чем-то залежавшимся, гнилым, смрадным.
— То…
Он уже понял. Одно прикосновение.
— Тотт…
Он знал это.
— Тотт…
Две кости, скрещенные на косой крест. Странно — нашивки остались целы. И голова тоже. Русые охвостья волос — должно быть, их хозяин не любил слишком часто стричься.
Виттерштейн вздрогнул — и отошел от тела на операционном столе. Не по своей воле, просто коленные чашечки вдруг перестали выдерживать вес тела, заставив попятиться.
Поймал пляшущий взгляд Гринберга. Отчего-то снова захотелось сполоснуть руки карболкой.
— Господин лебенсмейстер…
Человек, лежащий на потертом металле стола, не был человеком.
Внешне он выглядел как человек. Угловатые ключицы в расстегнутом, припорошенном землей, кителе. Кожа желтовата, но не так, как у фронтовиков, не до болезненной желтизны. Скулы острые, как у боевого корабля. Крылья носа топорщатся — дышит. Молодой, кажется. Лет тридцать с небольшим, если судить по состоянию внутренних органов.
— Господин лебенсмейстер…
Виттерштейн заставил себя сделать глубокий вдох. Просто вентиляция легких — сейчас ему как никогда нужна порция кислорода, чтоб мыслить здраво, чтоб сдернуть с мыслей гнилостный малярийный туман. Как же хочется подняться на поверхность, даже если воздух там пахнет порохом и гарью. Он все равно будет чище, чем воздух, оскверненный присутствием тоттмейстера.
«Просто человек, — сказал он сам себе, строго, точно отчитывая нерадивого санитара, — Просто еще один несчастный, которому суждено было оказаться на операционном столе, помнящем грязь и кровь предыдущих тел. Хватит эмоций. Ты не мальчишка».
Это не было человеком, и он это понимал. Это было… Он коснулся тенью своей руки чужого высокого лба, и едва не взвыл. Словно оголенные нервы прищемило иззубренной пастью ржавого капкана. Не человек. Что-то похожее, словно в насмешку принявшее человеческие черты. Глаза закрыты, но отчего-то кажется, что они смотрят. Как киноэкран, который не выключили, лишь завесили брезентовым пологом.
Не человек.
Внутри — гниль и труха. Так бывает, когда наступаешь носком сапога на трухлявую корягу. Она трескается под подошвой, но треск этот не удовлетворяет душу, напротив, заставляет ее волноваться, как от близкой ударной волны.
— Господин лебенсмейстер, — Гринберг понял сразу. И глаза его плыли, мягко и отвратительно, впервые сделавшись испуганными, — Господин… Прочь! — бросил он ассистентам, — Тяжелое огнестрельное ранение живота. Не вытащим его. Нет, исключено. Он считайте что мертв. Он и в самом деле мертв, просто остаточные явления, агония, так сказать…
Он лгал. Виттерштейн даже в двух шагах от операционного стола чувствовал биение чужого сердца, тонкое и неровное.
— Сердце бьется, — его губы произнесли чьи-то чужие слова и стали сухими, как бруствер траншеи под летним небом, — Он жив. Слепая рана в левом повздошье. Два ребра сломано. Задета печень.
Гринберг не подавал знака санитарам, но те сами отскочили в сторону, закрутились и выскочили из блиндажа. Они вдруг остались одни — Виттерштейн — и прыгающие глаза Гринберга напротив. К подбородку хирурга — а ведь он был хорошо выбрит — прилипло волоконце от бинта.
— П-послушайте… — сказали губы Гринберга, голосовые связки не поспевали за ними, — Все в порядке. Он поступил уже мертвым. Вон! — сестра милосердия грязным серо-алым голубем выпорхнула наружу, — Я свидетель. Мертв. Поступил мертвым. Я все видел и свидетельствую.
Мгновенье искушения, смердяще-сладкое, как запах старой раны.
Доктор Виттерштейн?
Что?
Нет, показалось. Его же никто не звал.
Конечно.
— Доктор Гринберг.
— Да?
— Готовьте пациента к полостной операции.
Глаза Гринберга скакнули, точно кто-то ударил его тяжелым кулаком в скулу. Взгляд сделался как у умирающего коня, тяжелый, влажный.
— Господин лебенсмейстер, имеет ли смысл? Это тоттмейстер. Стоит ему выкарабкаться, и скольких мертвецов он поднимет из земли завтра? Сколько душ он искалечит?
— Душами пусть занимаются священники. Мы с вами врачи, мы спасаем тела. Так будем же заниматься этим. Пациент теряет кровь.
Операционный стол был уже залит кровью, темной, но вполне человеческой. Не надо было обладать даром лебенсмейстера, чтобы понять — этот сосуд скоро истечет до дна.
— Готовьте операционное поле, доктор. Откройте мне рану, — потребовал Виттерштейн, — И кликните обратно ассистентов. Кажется, здесь придется повозиться.
— Мы потратим на него драгоценное время, — прошептал Гринберг, срезая ножницами серое сукно и подхватывая его щипцами, — Подумайте о других раненных, господин лебенсмейстер. Спасая некроманта, мы обрекаем на смерть людей.
— Я имею право сортировать раненных лишь по их тяжести и типу ранения, — отчеканил Виттерштейн, глядя на то, как обнажается тоттмейстерский бок, — но не по своему к ним расположению. Может, этот человек — людоед, Орден Лебенсмейстеров не делает исключений.
— Орден Лебенсмейстеров служит человечеству, защищая его от страданий, — голос Гринберга остался тверд, хоть и сделался тише, — Но разве в этом случае, спасая жизнь тоттмейстеру, вы не обрекаете род человеческий на те самые страдания? Был бы он палачом или вражеским солдатом, поверьте, я бы не сказал и слова. Я не судья и не политик, я врач! И для меня это тоже многое значит. Но это… Вправе ли мы возвращать жизнь чудовищу, пирующими чужими жизнями? Тоттмейстеры хуже самых последних мясников. Они обрекают и без того несчастных людей на пытку, на пребывание в мертвой оболочке против их воли, делают тех бедолаг, что отдали жизнь за Германию, отвратительным подобием гангренозных марионеток!
— Вы отлично говорите, доктор Гринберг, только, видите ли, здесь не кафедра и не трибуна, а операционный стол! Займитесь своими обязанностями!
Гринберг вздрогнул, как от удара хлыстом, и принялся готовить инструменты.
«Грубо вышло, — подумал Виттерштейн, но спустя секунду уже забыл об этом, сосредоточившись на ране, — Ох, скверно».
Рана и в самом деле была скверного характера. Не одно пулевое отверстие, как он думал сперва, а два. Судя по размеру, оставлены пистолетными пулями. Одно в повздошье, на три пальца выше и правее пупка, второе — в районе седьмого ребра, неподалеку. Ранения слепые, это сразу видно. Пули, пробив сукно, кожу, мышцы и кости, засели где-то внутри. Виттерштейн прикрыл глаза, позволив своей руке с широко расставленными пальцами скользить над животом тоттмейстера.
— Плохо, — выдохнул он кратко Гринбергу, — hepar… Печень. Правая доля пробита почти насквозь. И, что еще хуже, перебита центральная печеночная вена. Плохая рана. Жить ему четверть часа, если не меньше. Вторая пуля… Ага, вот она, паршивка. Тут все просто. Скол на восьмом ребре, пробито легкое. Надо браться немедля, иначе захлебнется кровью. Начинать следует с печени. Я попытаюсь извлечь пулю через раневой канал. И, поверьте, это сложнее, чем разрядить мину. Одно неаккуратное движение, и я разворочу центральную вену окончательно, и тогда уж не вытащить… Кровотечения такого уровня не могу остановить даже я. Начинаем же. Тампонируйте, расширяйте рану, держите наготове щипцы.
Он мысленно протянул тень своей руки к животу лежащего без сознания человека и уже нащупал в его горячих и пульсирующих недрах комок холодной стали, когда заметил, что Гринберг не отзывается. Это разозлило его.
— Доктор Гринберг! — крикнул он, — Имейте в виду, что отказ от врачебной помощи я могу расценивать не просто как манкирование вашими служебными обязанностями, а как самый откровенный саботаж!
— Возможно, господин лебенсмейстер, — голос Гринберга показался Виттерштейну удивительно безжизненным, — Возможно. Но прежде, чем вы продолжите операцию, я настоятельно советую вам взглянуть на это.
Виттерштейн раздраженно обернулся от операционного стола. Гринберг держал в руках листок грязно-белой бумаги, который, судя по всему, вытащил из кармана тоттмейстерского кителя. Обычный листок из тех, что носят в планшетных сумках офицеры — какое-нибудь донесение или депеша, Виттерштейн мало интересовался военной формалистикой.
— Если вы думаете, что у меня есть время читать корреспонденцию, когда на столе умирает человек…
— Взгляните.
Гринберг сказал это таким тоном, что Виттерштейн, забыв про раздражение, взял листок. Несколько отбитых на печатной машинке строк, смазанных, как бывает с депешами, которые сложили и долго носили в кармане. «…предписано совершить…», «приказываю на месте начать», «по результатам мобилизационных действий…». Что за чертовщина?
Уставший взгляд Виттерштейна скользнул в самый верх листа и резком электрическом свете разглядел то, что сразу показалось странным, но не сразу дошло до мозга. Вместо коронованного кайзеровского орла бумагу украшало другое изображение. Две скрещенные кости, старый флибустьерский символ. Но под ними располагалось лаконичное: «Орден Тоттмейстеров. Западный оперативный штаб».
— Приказ какой-то, — буркнул Виттерштейн, уже испытывая отвращение к документу, — Чего вы от меня хотите, доктор Гринберг?
— Да прочитайте же! Читайте его!
Виттерштейн стал читать. Поплывшие угольные строки с острыми углами походили на запчасти пулемета, сложенные в хаотическом порядке. Смысл впитывался в мозг медленно, точно тот был обложен проспиртованной ватой.
«С получением данного приказа предлагается вам немедленно направиться в расположение двести пятого пехотного полка в пяти километрах от Монса. В связи с тем, что полку предписано совершить контратаку на укрепленные английские позиции, вероятность захвата которых оценивается как минимальная, приказываю на месте начать формирование штурмовой роты Чумного Легиона численностью до двухсот единиц под вашим руководством, используя новообразованный ресурс. По результатам мобилизационных действий немедленно известить Оперативный штаб шифрограммой или же с помощью люфтмейстера надлежащего уровня доступа…»
Гринберг сам походил на мертвеца — глаза мгновенно запали, но внутри них зажегся огонек сродни дрожащему огоньку солдатской керосиновой лампы.
— Вы поняли, господин лебенсмейстер? Вот его работа. Наш полк отправили на штурм с «минимальной вероятностью»! А его прислали подбирать себе мертвецов! Формировать свою гнилую гвардию из тех, кто полег сегодня! Вот он кто такой! Падальщик! Смертоед!
Виттерштейн скомкал листок. Непроизвольно вышло, просто пальцы сомкнуло в спазме.
— Вы имеете в виду, что вот так вот… Позвольте… — как душно тут, под землей, как отвратительно пахнет, — Что они вот так вот… Намеренно…
— Да, господин лебенсмейстер, вот так вот. Намеренно. Цинично. Сознательно. Они послали сотни человек на убой. На английские пулеметы. Не для того, чтобы они захватили рубежи. А для того, чтоб дать корм вот этим… — Гринберг с ненавистью взглянул на умирающего тоттмейстера, — Это их мертвецкая мобилизация!
Виттерштейн прижал руку к груди. Собственное сердце билось неуверенно и слабо, как умирающая на препарационном стекле лягушка.
— Чудовищно, — пробормотал Виттерштейн, растерянно глядя на Гринберга, — Но ведь это что-то невообразимое… Ресурс? «Используя новообразованный ресурс»?
— Вот он, — безжалостно сказал Гринберг, указывая на мертвых, сложенных в углу блиндажа, — Вот их ресурс. Новообразованный, свежий. Наилучшего качества. Первая категория. И сегодня люди там, наверху, пошли в бой не ради победы. Даже не ради Германии, полагаю. А для того, чтоб обеспечить господам смертоедам тот самый драгоценный ресурс. Что ж, господин лебенсмейстер, теперь я готов продолжать операцию. На чем мы остановились?..
Виттерштейн отшвырнул бумажный клочок в сторону, с отвращением, как ком ампутированной ткани. В груди проползла тяжелая колючая боль, змеиными кольцами сдавившая внутренности. Сухожилия рук зазвенели, точно по ним пустили ток. Наверх бы… Выбраться из этого крысиного угла, увидеть снова небо. Как тяжело находиться тут, где со всех сторон земля. Чувствуешь себя уже похороненным. Впрочем, к черту такие мысли. Неврастения, вот что это такое. Вы неврастеник, дорогой господин лебенсмейстер!..
— Готов продолжать операцию, — повторил Гринберг ровным голосом. Слишком ровным, чтобы быть искренним.
— Не надо, — хрипло сказал ему Виттерштейн, стараясь не смотреть в глаза, — Пациент уже мертв. Операция не требуется.
— Так точно, мертв.
— Скончался от повреждения печени и внутренних кровотечений.
— Так и запишу.
Виттерштейн чувствовал пульс умирающего тоттмейстера так явственно, словно держал руку у того на шее. Упрямый, неровный, слабый, но все-таки пульс. Механические подрагивания чужого сердца. Совершенно, должно быть, нечеловеческого, но продолжающего сокращаться, толкая ядовитую кровь по венам.
«Ничего, — сказал Виттерштейн сам себе, бессмысленно глядя на тело, — Сейчас это прекратится. Еще минут пять, должно быть, вон, сколько крови натекло… Темная кровь, это хорошо. Значит, недолго. Но что же делать дальше? Положить умирающего к остывшим телам мертвецов, чтобы он среди них испустил дыхание? Господи, как это противно, мерзко. Но что же тогда? Может, самому?.. В сущности, ничего сложного. Просто мысленно пережать несколько артерий. Практика на уровне второго курса. Легкие прикосновения вот тут, в районе шеи, а для надежности можно и в мозгу, вот эту вот беспокойную жилку…»
В ушах зашумело. Виттерштейн деревянными руками оттолкнулся от операционного стола. Мысленное прикосновение пропало лишь спустя несколько секунд, оттого, даже отойдя от тоттмейстера, он чувствовал некоторое время под пальцами его мягкие пульсирующие артерии. Он едва не сделал это. В последнюю секунду какой-то безотчетный импульс помешал.
«А что разницы? — подумал он тоскливо, — Так ты убийца, а так — палач. Не все ли равно, в сущности, для того, кто поклялся спасать человеческие жизни?».
Сейчас не должно быть места слабости. Он, Ульрих Виттерштейн, господин лебенсмейстер, не имеет права на слабость. Он должен быть холодным и твердым, как ланцет, вскрывающий гнойный нарыв, как…
Блиндаж тряхнуло, с потолка посыпалась земля, свет несколько раз мигнул. Грохот пришел позже и навалился с такой силой, что Виттерштейн рефлекторно сжался и даже присел — возникло ощущение, что сейчас на голову посыплются бревна перекрытий, сломанные, как гнилые спички…
Сестра милосердия испуганно вскрикнула, а Гринберг пробормотал:
— Близко ударило. Что же эти чертовы англичане, сквозь землю видят?..
— Могут и сквозь землю, — сказал, отплевываясь от соленой земляной пыли, Виттерштейн.
Стоило ли напоминать уставшему доктору о том, что в распоряжении англичан могут быть штейнмейстеры? Или как их там именуют на британский манер?.. Эти способны не только бомбардировать вражеские траншеи булыжниками, но и ощупывать мысленно огромные подземные пространства, находя в них каверны блиндажей и укрытий. А уж после этого артиллерия скажет свое слово…
Еще одно накрытие, чуть в стороне, но дерево все равно грозно и тревожно заскрежетало. Как переборки парусника, принявшего бортом удар сильнейшей волны. Кажется, можно услышать хруст выдираемых заклепок…
Виттерштейн попытался выдержать грохот разрыва хладнокровно, как Гринберг, но все равно, должно быть, выглядел в этот момент перепуганным насмерть новобранцем.
«Не мое это дело, под бомбами гулять, — подумал он сердито, и даже нашел силы демонстративно отряхнуть от сора хирургический халат, — Я спасаю жизни, довольно с меня и этого, а под артобстрелом сидеть — тут не доктора нужны…»
В лазарет ввалился пехотинец, но в этот раз один, без раненого. Лицо у него было перепачкано до такой степени, что казалось сплошь черным, как у аборигена Германской Восточной Африки[17], а взгляд был полубезумным, обжигающим.
— Приказ оберста! — затараторил он, перескакивая с Гринберга на Виттерштейна и обратно, — Всех вывести! Эвакуируем лазарет!
— Что еще значит вывести? — насупился Гринберг. Пусть он и был фронтовым врачом, но располагал рангом офицера медицинской службы, и в общении с рядовым сделался холоден, — Что мы, по-вашему, склад зерна? Или каптерка? Куда это вывести? У нас тут раненные, извольте убедиться!.. Куда их? Наверх?
Зубы пехотинца залязгали, пережевывая наспех выплевываемые слова:
— Бросайте, господин штабсарцт, бросайте, и наверх!.. Томми пристрелялись по вашему району. Решили, наверно, что штаб тут какой… Люфтмейстер штабной какие-то воздушные движения ощутил. Говорит, сейчас тяжелые батареи ударят. Ну же! Наверх!
Гринберг досадливо дернул плечом, как бы говоря Виттерштейну — «Ну что за безобразие!».
— Кажется, придется подняться, господин лебенсмейстер. В сорока метрах отсюда есть надежное место, там и пересидим. Нельзя же оперировать, когда такое творится…
Одна мысль о том, чтоб подниматься наверх, туда, где выл, скрежетал и ухал артобстрел, показалась Виттерштейну безумной, нелепой. Ни одно дышащее воздухом существо по доброй воле не сунется туда, где сталь перетирает землю и камень. Но голос разума говорил, что Гринберг прав. Пришло время покинуть кажущуюся безопасной нору.
Но первым он это не сделает. Может, он и университетский magister, а не прожженный фронтовой хирург, но терять лицо и ударяться в панику он не станет. Наоборот, продемонстрирует свое хладнокровие.
— Идите! — приказал он спокойно Гринбергу и прочим, — Поднимайтесь. Я сейчас. Инструменты заберу.
Гринберг уважительно кивнул и заспешил к выходу, где уже собрались прочие врачи. Мертвые тела, лежащие в углу, равнодушно наблюдали пустыми глазами за бегущими людьми. Ну, этим-то уже ничего не страшно. Может, им и лучше будет тут, после того, как снаряд из английской гаубицы разобьет блиндаж и закопает его окостеневших обитателей. Конечно, христианину без могилы и креста умирать не следует, но, с другой стороны, эта братская могила станет для них посмертной защитой. Отсюда-то их тоттмейстеры, эти стервятники, не выкопают…
Тоттмейстеры.
Только оказавшись у операционного стола, Виттерштейн понял, отчего на самом деле задержался. Не для того, чтоб собрать инструменты, а для того, чтоб в последний раз заглянуть в лицо мертвому магильеру-тоттмейстеру. Чтобы увидеть в нем… что? Этого он сам не знал. Должно быть, ответ на вопрос, который он так и не смог произнести.
Правильно ли поступил он, Ульрих Виттерштейн, лебенсмейстер, когда обрек на смерть раненого человека?
Он сразу почувствовал чужой пульс — упрямое сердце тоттмейстера все еще билось. Вот удивительно, человек, распоряжающийся чужой смертью, так цепляется за жизнь… Словно до последнего не хочет нырять в то мутное царство, чьи верным вассалом служил от рождения. Непростые, должно быть, у них отношения с их Хозяйкой…
Виттерштейн шагнул к столу, и тут его продрало подкожной изморозью. С грязного серого лица, угловатого, покрытого ссадинами и царапинами, невыразительного, в общем-то, лица, на него смотрели широко открытые тоттмейстерские глаза. Виттерштейну показалось, что эти глаза с легкостью проникли сквозь испачканную ткань халата, сквозь сукно мундира и даже кожу с мышцами — с той же легкостью, с которой лебенсмейстерский взгляд проникает во внутренности пациента. Только в этом взгляде не было ничего лебенсмейстерского, осторожного, даже деликатного. Этот взгляд был холоден, как остывший двухдневный труп. Но осмыслен. К ужасу Виттерштейна, он явно разглядел в тоттмейстерских глазах сознание. И еще боль. Настоящую человеческую боль, которая всегда одинаковая — у германцев, французов и англичан, у обычных смертных и магильеров.
Главное — отскочить в сторону, пока тоттмейстер не нашел в себе сил разомкнуть спекшиеся губы. Бога ради, пусть он не успеет ничего сказать!.. Пусть он просто умрет здесь, в этой земляной норе, сокрытый от человеческих глаз, в обществе своих мертвецов, пусть не останется в памяти засевшим навсегда осколком…
Виттерштейн, забыв про показное хладнокровие, бросился к выходу из блиндажа. Услышал где-то наверху треск, потом увидел Гринберга, потом…
А потом кто-то — наверно, сам Господь Бог — скомкал мир, отчего гладкое прежде полотно мироздания вдруг оказалось разбито на множество перепутанных частей, захрустело, и вдруг стало невозможно определить, что следует за чем.
Оглушительный грохот, разорвавший барабанные перепонки — был он в самом начале или же в конце?
Перекошенное от ужаса лицо сестры милосердия.
Упругий удар по спине, отбросивший Виттерштейна куда-то в сторону.
Звон сыплющихся с подноса инструментов.
Бьющий в лицо поток раскаленной земли, сдирающий кожу с костей.
Треск, сухой и неприятный, как от пружин сломанной старой кровати.
Еще один удар, теперь в бедро. Лоскут чьей-то ткани, зажатый в кулаке.
Ослепительный свет, в одно мгновенье обратившийся бездонной тьмой.
Еще чье-то лицо, но искажено криком так, что даже не понять, чье.
Что из этого следовало за чем? И было ли оно вообще?
Виттерштейн помнил, как лопнул потолок блиндажа, и из рваной раны, подобно осколкам кости, высунулись балки, а между ними хлынул поток искрошенного бетона вперемешку с землей и щебнем. Было ли это на самом деле, или эта картина родилась в минуту черного забытья, во время которого его сознание дрейфовало где-то между жизнью и смертью?
Тот момент, когда он лежал, придавленный чем-то невыносимо тяжелым то ли к полу, то ли к стене, и вдыхал отвратительно горячий воздух вперемешку с пылью, и ребра его трещали, а тело извивалось, как змея с перебитым позвоночником — был ли он или лишь почудился?
Виттерштейн не знал этого. Он знал лишь то, что когда сознание вернулось к нему, разгоревшись из крошечной тлеющей искры боли, окружающее пространство было погружено в полумрак, а воздух терзал легкие тысячами крохотных острых песчинок. Свет?.. Откуда свет? Должно быть пролом в потолке. Надо выкарабкаться, обязательно надо выкарабкаться наверх. Там свежий воздух, там можно дышать. И плевать на артобстрел, главное — прочь из этой разворошенной могилы…
Пролома не было. Источником света оказалась электрическая лампа, вывороченная из своего места, прижатая к земле, но каким-то образом все еще горящая. Ее резкий свет пробивался сквозь груды мусора и бросал на стены непривычные и острые тени. Виттерштейн, шатаясь, сделал несколько шагов. Он не сразу понял, где находится. Лазарет… Блиндаж.
Здесь все разительно переменилось. Зал лазарета, уставленный койками и столами, пропахший застаревшим запахом крови и карболки, больше не существовал. На его месте расположилось нечто иное, похожее на внутренности экзотической рыбы со множеством костей. Груды камня и земли, перекрученные и изменившиеся до неузнаваемости предметы интерьера, хвосты оборванной проводки, оголившиеся нервы арматуры, стеклянные осколки, неверный свет лампы — все это казалось диковинным подземельем, полным непривычных вещей и чужим всему человеческому.
— Эй! — крикнул Виттерштейн и закашлялся, — Кто тут? Доктор Гринберг!
Он двинулся туда, где прежде, как ему казалось, располагался выход из блиндажа, бессмысленно шаря руками по изломанным стенам. Но выхода больше не было. Там, где прежде располагались тяжелые противоударные створки блиндажа, теперь было лишь нагромождение бесформенного камня вперемешку с остовами деревянных конструкций. Должно быть, снаряд угодил туда, где располагалась лестница, уничтожив и наружные укрепления и добрую четверть лазарета. Удивительная точность. Виттерштейну захотелось рассмеяться, но он подумал, что смех гибельно скажется на его натужно работающих легких.
Завал не разобрать, это он понял сразу. Несколько тонн камня. Невыполнимая задача для одного смертельно уставшего старика. Было бы у него рук десять в подчинении…
— Доктор Гринберг! — вновь позвал он, — Вы здесь?
Никто не отозвался. Виттерштейн, чтобы не стоять на месте, позволяя телу цепенеть от страха, стал обходить то, что осталось от лазарета, сторонясь страшных находок — разбитых в щепу коек, обрамленных кровавыми лохмотьями своих недавних обитателей, оторванных конечностей и расплющенных касок.
Он вдруг увидел Гринберга — тот лежал, придавленный сорванным со своего места шкафом для хирургических инструментов. Целый, с облегчением понял Виттерштейн, просто лишился чувств. Это не страшно.
— Доктор Гринберг! — он приблизился, не замечая, что хромает на одну ногу, — Доктор!..
Он наклонился над Гринбергом и протянул к нему руку, легко прикоснувшись к плечу. И тотчас ее отдернул. Гринберг был пуст. Кожа его была теплой, податливой, но под ней уже не было биения жизни. Сердце его было неподвижно, легкие не работали, кровь медленно замерзала в венах. Уже не Гринберг, лишь его пустая оболочка, столь же безжизненная, как и окружающий ее камень.
Лицо врача было спокойно, как у редкого покойника, и Виттерштейн с облегчением понял, что умер штабсарцт быстро. Он осторожно коснулся головы мертвеца, шевельнув ее в сторону, и увидел то, что ожидал — осколок бетонной плиты врезался в череп Гринберга сбоку, вмяв внутрь височную кость, как случайное прикосновение гончара — фрагмент непропеченного, еще мягкого, глиняного сосуда. Воротник хирургического халата был заляпан густой бордовой жижей с клочьями волос.
— Отдыхайте, доктор, — проронил Виттерштейн, позволяя голове Гринберга удобно устроиться в прежнем положении, — Видит Бог, вы заслужили отдых более, чем кто-либо другой.
Неподалеку от Гринберга, под каменным завалом, он разглядел халат сестры милосердия, но прикасаться к нему не стал. Тело лежало в совершенно неестественном положении, немыслимом для обычного человека. Виттерштейн был уверен, что кости несчастной женщины лопнули под многотонным сокрушающим ударом перекрытия. Здесь не было нужды в лебенсмейстере, способном раздуть пламя из затухающей искры — здесь был лишь остывший пепел чужой жизни.
Виттерштейн почувствовал себя слабым и ветхим, как старое, расползшееся, из жухлой соломы, пугало. Все мертвы. Все люди, что были здесь вместе с ним, превратились в отработанный жизненный материал, безвольными грудами сваленный тут и там. Он был единственным дышащим человеком в этом подземном склепе.
Рано сдаваться, отдернул он сам себя, и знакомое чувство раздражения помогло вновь обрести контроль над размякшим было телом. Не могло быть, чтоб уцелел только он. Надо искать. Хотя бы для того, чтоб не впасть в отчаянье.
Виттерштейн сосредоточился и заставил тело быть своим послушным инструментом. Сейчас оно ничем не отличалось от какого-нибудь скальпеля или кюретки. Просто отлитая в нужную форму материя. Если разум сконцентрирован и готов к работе, инструмент в руке не дрожит.
Он стал искать жизнь. В каменном лабиринте из острых углов, тускло освещенным неживым электрическим светом, Виттерштейн попытался ощутить эхо, которое рождает биением сердца любой организм. Кто-то наверняка остался жив, лишь завален обломками. Может, кому-то сейчас нужна помощь лебенсмейстера. Вправить вылезшую кость, перекрыть кровопотерю, убрать боль. Тщетно. Его нервы, ставшие чувствительнейшими антеннами, ощущали вокруг лишь холод камня и сырую, тревожно пахнущую, землю.
«Вот отчего мне так тоскливо, — подумал Виттерштейн, хромающей походкой двигаясь вдоль бывшего лазарета, — Не оттого, что я, скорее всего, умру. А оттого, что я стал не нужен. Впервые за несколько лет».
А потом он ощутил головокружение оттого, что обнаружил тончайшую, ритмично бьющуюся, ниточку жизни. Настоящей, человеческой, жизни. Она была где-то рядом, слабая, угасающая, но все-таки чистая и ясная, как рдеющая нить накаливания в кромешной тьме.
— Держитесь! — крикнул Виттерштейн, забыв про нещадно болящую ногу, — Эй, вы! Лежите на месте! Не двигайтесь, слышите? Я иду! Уже иду!
Он устремился вперед, отшвыривая в стороны тот хлам, который уступал его ослабевшим рукам. Несколько раз ему пришлось переползти через груды камня, дважды он второпях падал, но тут же вскакивал.
— Не пытайтесь говорить! — крикнул Виттерштейн торопливо, и сам себя укорил за эту глупость — человек со столь слабым пульсом едва ли способен говорить. Хорошо, если просто в сознании. Что ж, даже если он столь слаб, что не может открыть глаза, это не страшно. Лебенсмейстер уже близко. Лебенсмейстер, хозяин жизни, ее проводник и посредник.
Он едва не размозжил себе голову о фрагмент бетонного потолка, собравшийся в гармошку от титанического удара взрывной волны. Выругался, еще раз упал — ерунда, пустое — и наконец подошел, задыхаясь, к угасающему источнику жизни. Где-то здесь, между бесформенных нагромождений камня, железа и дерева, была жизнь. Которую он, Виттерштейн, призван спасти.
Уцелевшая лампа находилась в другом углу, оттого Виттерштейну пришлось потратить долгих несколько секунд, чтоб найти источник этой зыбкой, едва колышущейся, жизни.
— Вы тут? Эй! Шевельнитесь, если можете. Все в порядке, не бойтесь, я лебенсмейстер. Я спасаю жизни.
— И, кажется, ты в этом специалист… Я видел, с какой скоростью ты спасал свою.
Виттерштейн сделал вдох и ощутил, как легкие изнутри покрываются коростой хрустящего инея. Он впервые слышал этот голос, хрипящий, как заезженная граммофонная пластинка, слабый, как сентябрьский ветер в лесу, но полный холодного яда. Но Виттерштейн отчего-то знал, кому он принадлежит, и знание это было неумолимо, как ползущая по тканям саркома.
Тоттмейстер лежал на полу, возле опрокинутого операционного стола. Китель с него был срезан, и тело в обрамлении камня казалось восковым, твердым. Но он был в сознании. Полуприкрытые глаза без выражения смотрели на Виттерштейна.
Виттерштейну был знаком взгляд раненых. Всякая боль оставляет в человеческом взгляде свой отпечаток, характерный, как отпечаток лапы зверя на снегу. Взгляд раненых в живот — потухший и отдает желтизной. Взгляд лишившихся конечностей лихорадочен, скачет, как насекомые в стеклянной банке. Отравившиеся газом смотрят на мир подобно рыбам, глаза их становятся прозрачными, а роговица словно истончается с каждой минутой.
Здесь же не было ничего подобного. Лежащий перед Виттерштейном человек в остатках серого сукна, находился, без сомнения, при последнем издыхании, но на лебенсмейстера смотрел спокойно и даже с некоторой долей ледяной насмешливости. Виттерштейну отчего-то вспомнил ворон, этих каркающих траншейных ангелов, спускавшихся с небес за свежими мертвецами. Должно быть, было у них с тоттмейстером что-то общее.
«Слуги одной госпожи, — подумал Виттерштейн, лишь бы заставить мозг работать, не окоченевать под тоттмейстерским взглядом, — Конечно. Вот оно, родство».
— Вы ранены? — спросил он сухо, испытывая бесконечное омерзение от этого вороньего взгляда, обладающего способностью враз вспарывать внутренности, обнажая требуху и затаенные мысли.
— Ранен ли я?.. О Госпожа… Я бы рассмеялся, если бы не был уверен, что от смеха у меня лопнут внутренности, — Ранен ли я!..
Голос тоттмейстера скрипнул от боли, взгляд на миг потерял ясность. Виттерштейн, к своему стыду, ощутил удовлетворение. Боль тоттмейстера на мгновенье заглушила его собственную.
— Я… Сожалею. Боюсь, ваша рана слишком серьезна для меня. Я ничего не могу с ней сделать.
— Как это символично, — пробормотал тоттмейстер, — Как… предсказуемо. Жизнь бесконечно лжива в своей сути, и слуги ее отличаются тем же качеством.
— Сожалею, — повторил Виттерштейн, не зная, что еще сказать.
«Это человек, — сказал ему чей-то голос, едва слышимый, будто пришедший по проводу барахлящей подземной связи, — Ему больно. Он умирает. И он умрет, если ты не протянешь ему руки».
Не человек. Лишь чудовище, принявшее его форму. Хуже тифозной крысы или трупных мух. Спасти его — преступление перед лицом тех, кто остался жив. Люди проклянут его, лебенсмейстера Виттерштейна, если узнают, что он даровал жизнь тоттмейстеру. Спас чудовище, пожирающее души и пирующее за столом самой смерти, накрытым меж искореженных артиллерийским огнем траншей.
— Смерть честнее, — умирающий тоттмейстер осклабился. А может, это была гримаса боли, — Моя хозяйка честнее твоей, лебенсмейстер… Х-хха… Она никогда не обманывает. Если он шепчет тебе в ухо, значит, возьмет свое. И ничего более.
— Значит, вы скоро увидите ее, — сказал Виттерштейн, надеясь вызвать в тоттмейстере злость.
Пусть разозлится. Пусть начнет кричать, теряя с каждой секундой кровь и силы из своих крошечных запасов. Пусть проклинает, рычит, скалит зубы, угрожает. Так будет проще. По крайней мере, одному полумертвому лебенсмейстеру будет проще отказать. Пусть разозлится!
Но тоттмейстер остался спокоен. Обычное человеческое спокойствие обладает свойством облегчать чужие душевные муки, но не спокойствие Богом проклятого тоттмейстера. Оно показалось Виттерштейну пугающе-жутковатым, как хрустящая чистая простыня на прозекторском столе, скрывающая под собой истерзанный скальпелями несвежий труп. И достаточно лишь сдернуть ее…
— Я не тороплюсь к своей Госпоже, — сказал тоттмейстер. Он уже использовал слишком много сил, голос клокотал и прерывался, — Никто из нас не торопится… Вероятно, мы… мы слишком хорошо знаем, что нас ждет там, в ее чертогах. Но мне пока… придется отклонить ее любезное предложение… Боги, как тут душно… Нет, господин лебенсмейстер, я не должен умереть. Не сегодня.
— А сколько человек молило вас? — крикнул Виттерштейн, и сам испугался своего крика, отразившегося от стен, — Скольких вы вытащили с того света, скольких обрекли на бесконечную муку, заставляя вновь и вновь штурмовать английские траншеи с оружием в руках? Ведь они тоже просили вас! Просили, чтобы вы отпустили их души, позволили им обрести покой! Но вы же тоттмейстер, верный слуга своего Ордена… И мертвецы с винтовками в одеревеневших пальцах вновь шли на штурм по вашему приказу! Но вы не отпускали их. Вы мучили их до тех пор, пока плоть оставалась в состоянии держаться на их костях. Вы выпивали их души, как вино из трупного яда! И вы просите о сострадании?.. Вы, тоттмейстер?
— Хорошая тирада, — тоттмейстер слабо улыбнулся, — Остается только хлопнуть дверью, чтоб подвести черту… Жаль, наша с вами сцена сегодня немного ограничена. Это значит… Ох… Значит, акты будут идти друг за другом, без перерыва и антракта. До тех пор, пока не увидим занавес.
Виттерштейн опустился на грубо сколоченный стул, даже не удивившись, как тот уцелел. Тоттмейстер прав, все это похоже на какую-то пошлую пьесу из тех, что любят в авангардных театрах. Жизнь и Смерть на одной сцене и очередной банальный, избитый диалог между ними, который тянется столько, сколько лет всему сущему.
«В этом сезоне декорации обновили, — подумал Виттерштейн с мысленным смешком, колючим и неприятным, — Да и амплуа не те, что прежде. Умирающая Смерть — и уставшая брезгливая Жизнь. Да, из этого получилась бы пьеса…»
— Я не излечу вас, — твердо сказал Виттерштейн, — Но, если вам угодно, могу облегчить последние минуты. Я могу снять боль. Вы уйдете тихо и легко, как во сне. Это в моих силах.
— Благодарю покорно! — тоттмейстер скривился. Удивительно, как у него только остались силы на движения мимических мышц, — Но меня… не устраивает… это. Излечите меня. Давайте же. Прострите руки и скажите «Встань!» У вас же выходит этот фокус.
— Вы обратились не к тому магильеру. Возможно, вам поможет кто-то из ваших собратьев. Разумеется, если блиндаж откопают прежде, чем вашими остатками полакомятся крысы… Может, кто-то воскресит вас, как знать? И вы вернетесь на службу мертвецом. Мне кажется, это будет достойная вас кара.
— Узнаю лебенсмейстерскую брезгливость… Жрецы жизни… Сколько спеси! Разумеется, это же мы, грязные смертоеды, достойны лишь отвращения. А вы белыми голубями порхаете… аккхх-х… меж бренных остатков, спасаете жизни, врачуете… Что вы делаете здесь, лебенсмейстер?
Виттерштейн не хотел отвечать. «Умирай скорее! — мысленно попросил он тоттмейстера, — Пусть твое глупое сердце наконец остановится и перестанет качать змеиную кровь. Просто сделай это. Замолчи». Но очень тяжело не отвечать человеку, который ждет ответа — если некуда даже уйти. А тоттмейстер ждал этого ответа.
— Я лечу людей.
— Возвращаете их к жизни. Исцеляете раны. Чтобы люди, которые лежат грудой дымящегося мяса, снова могли взять в руки оружие и отправиться обратно на передовую. И вы еще клянете меня за то, что я не даю мертвецам покоя?.. Какое лицемерие. Ведь мы с вами, доктор, занимаемся одним и тем же делом, если… кхе… если посмотреть непредвзято. Мы кормим войну. Вы и я. Каждый со своей стороны. Мы просто даем ей то, что она просит. А всякая война, кроме свинца, стали и иприта, просит человеческого мяса.
— Ресурс, — Виттерштейн вспомнил страшное слово из тоттмейстерского приказа, — Человеческий ресурс.
Тоттмейстер довольно прикрыл глаза:
— Да. Мы коллеги, господин лебенсмейстер, просто из разных… школ. Вы кормите войну свежим мясом, а я… немного просроченным. Вполне в духе наших интендантов, а?
— Я не стану разглагольствовать в таком духе, — отрезал Виттерштейн, — И на ваши просьбы тоже не поддамся.
— Будете стоять и смотреть, как умирает человек?
— Буду. Мне не один раз приходилось это делать. Не думаю, что ваша смерть будет выглядеть иначе, господин тоттмейстер.
Когда тоттмейстер заговорил в следующий раз, его голос, к удовлетворению Виттерштейна, стал ощутимо тише. В горле тоттмейстера клокотало, отчего слова получались рваными.
— Тогда… видимо… надо переходить к следующему акту.
— Какому же?
— Вы… отказались удовлетворить мою просьбу… Придется вам напомнить, что… в моем… арсенале есть не только просьбы.
Это прозвучало зловеще — даже из сухих уст умирающего. Виттерштейну показалось, что температура в разрушенном лазарете опустилась на несколько градусов. Это нелепо, укорил он себя, этот человек не может даже перевернуться на другой бок. Будь у него оружие, он все равно не смог бы им воспользоваться. Это просто умирающая человеческая оболочка, ничуть не опасная.
— Вы мне угрожаете? — осведомился Виттерштейн.
— Возможно, господин лебенсмейстер.
— Не смешите меня! У вас даже нет оружия!
Тоттмейстер улыбнулся:
— Вы даже не представляете… сколько его у меня.
Должно быть, эта улыбка отняла последнюю кроху его сил, еще не уплывшую через разорванные вены. Тоттмейстер обмяк, насмешливые серые глаза закатились, утратив всякое выражение, тело мелко затряслось.
Наконец! Хвала Господу! Конвульсии. Виттерштейну захотелось рассмеяться от облегчения. Но облегчение мгновенно обернулось приступом величайшей гадливости. Испытывать радость от смерти человека? Мыслимо это для лебенсмейстера?.. Как хорошо, что нет свидетелей этого жуткого разговора двух магильеров в каменном мешке. Если бы пошел слух, что лебенсмейстер Ульрих Виттерштейн хладнокровно наблюдал за агонией умирающего… Нет, с передовой его бы не выгнали. Тут рады каждому коновалу, способному держать в руках щипцы. Но в Ордене его служба закончилась бы.
Виттерштейн услышал за спиной шорох. Должно быть, где-то с потолка продолжает осыпаться земля. Не опасно. Солдаты успеют раскопать блиндаж прежде, чем единственного его уцелевшего обитателя похоронит заживо. Но шорох повторился. И еще один раз. Виттерштейн вглядывался в темноту, почти ничего не различая. Шорох сделался ритмичным, похожим на…
Человеческие шаги!
Сердце Виттерштейна, оторвавшись от своих креплений, сделало несколько ликующих оборотов в груди. Теперь он явственно слышал шаги, приближающиеся с каждой секундой. Его нашли! Должно быть, наверху быстро забили тревогу, когда узнали, чтоб в обвалившемся блиндаже находился лебенсмейстер. Мало того, сам Ульрих Виттерштейн. Они вырыли нору, и кто-то уже спустился вниз…
— Тут! — закричал Виттерштейн, совершенно не подумав о том, что лебенсмейстеру его уровня не пристало демонстрировать подобную слабость. Впрочем, это, наверно, простительно в его положении… — Сюда!
В полумраке, едва разгоняемом электрической лампой, он увидел человеческий силуэт. За ним еще один. И, кажется, вдалеке еще несколько. Значит, завал все-таки разобрали. У Виттерштейна сами собой заслезились глаза, когда он представил, как покидает обрушившийся блиндаж. К воздуху, к небу, и пить это небо, хватить огромными глотками горький едкий воздух, рвать с корнем сухую траву, мять ее пальцами, нюхать…
— Спасибо, господа, — Виттерштейн шагнул навстречу пробирающимся через завал людям, — Благослови вас всех Господь!..
Он ощутил короткий неприятный укол в основание шеи. Подобный он обычно ощущал, прикоснувшись к ране и обнаружив в ней глубоко засевшую и скверную инфекцию. Прикосновение к скверне, отвратительное на органическом уровне. Отчего он испытал его сейчас?
Спасительные силуэты двигались медленно, но уверенно. У них отчего-то не было фонарей, но Виттерштейн рассудил, что в этом нет ничего странного. Пока найдешь фонари, уцелевшие под завалом могут испустить дух.
— Идите сюда, на голос! — закричал он, — Раненных можете не искать, их нет. Последний умер полчаса назад … Ну что же вы?
Снова укол. Что-то нехорошее померещилось Виттерштейну в спасителях. Что-то спрятанное, подкожное, жуткое и совершенно необъяснимое. Что-то иррационально-страшное, отчего на теле выступает липкая и едкая испарина. Что-то…
Виттерштейн понял это «что-то» лишь тогда, когда люди приблизились к освещенному участку.
Они молчали. За все время, что солдаты пробирались между грудами камня, они не издали ни звука. Может, идут в газовых масках? Глупость какая, кто станет натягивать газовую маску, спускаясь в разрушенный блиндаж?..
Тишина — вот что встревожило Виттерштейна. Его спасители шли в полной тишине. Ни нервного смеха, как это часто бывает в подобной ситуации, ни отрывистых солдатских ругательств, ни даже обычных возгласов. Виттерштейн напрягся, в горячую кровь, бегущую по его венам, словно впрыснули ртуть. Он замер, не делая больше попыток идти навстречу. И страх, инкапсулировавшийся в темных лакунах его сознания, страх, который он прежде сам не осознавал, стал выползать наружу, захватывая клетку за клеткой, до тех пор, пока все тело не оказалось пропитано страхом.
Первым шел пехотинец, чье лицо показалось Виттерштейну смутно знакомым. Где-то он его уже встречал… В траншеях? Едва ли, ведь он из автомобиля сразу нырнул в лазарет. Воспоминание пришло мгновенно, шлепнулось, как игральная карта на стол — это же лицо в обрамлении коротко-стриженных волос он видел на операционном столе, и окружали его окровавленные комья ткани. Но позвольте, неужели так быстро оправился?.. Профессиональная память лебенсмейстера передала сухие детали. Лопнувший по швам после удара палицей череп, серая губка мозга, различимая за костью, запекшаяся на висках черная кровь. Этот человек умер на операционном столе. Виттерштейн помнил, как санитары уносили его прочь, как болтались безвольно руки мертвеца, цепляя грязными пальцами пол лазарета — так, точно слепо шарили по нему, пытаясь схватиться за что-то.
Этот человек был мертв. И все же он шел вперед. Неуклюже, спотыкаясь, дергая головой — но шел.
Виттерштейн смотрел на мертвеца, чувствуя, как язык присыхает к гортани, точно бинт к липкой от крови ране.
Лицо у мертвеца было страшным. Выражение, застывшее на нем после смерти, было одновременно сонным и удивленным. Один глаз смотрел прямо на Виттерштейна, но при этом не моргал, другой был разбит смертельным ударом и колыхался в такт шагам бледно-розовой медузой. Губы превратились в иссиня-черный рубец поперек лица. Солдат шел, размеренно переставляя ноги, одно плечо у него нелепо подергивалось.
За ним шли другие. Один за другим они выходили в круг света, заставляя сердце Виттерштейна биться в такт их шагам.
Человек, больше похожий на сверток обгоревшего тряпья. Кожа на его лице почернела, прилипла к костям черепа и стала похожа на кожуру запеченной картошки, от него несет паленым мясом и горелым сукном. Кажется, этот был номером шестнадцатым. Когда он идет, кажется, что за ним все еще стелется едкий дым. На фоне почерневшей кожи зубы кажутся грязно-белыми. Мертвец постоянно щерится, но это лишь иллюзия — просто обгорели начисто губы.
Рядом с ним — совпадение, должно быть — идет и семнадцатый, которому начисто снесло пулей затылок. Он двигается дергано, точно марионетка, двигающаяся не на нитках, а на проводах, по которым время от времени подают напряжение.
Девятый. Голова при ходьбе у него прыгает из стороны в сторону, как у китайского болванчика, и Виттерштейн не сразу соображает, отчего — половину шейных мышц сорвало осколком, так, что видны трубчатые позвонки в ее глубине.
Двенадцатый. В скуле третьим глазом, неподвижным и внимательным, чернеет пулевое отверстие.
Девятнадцатый. Внутренности из распоротого живота свисают до земли и время от времени на них поскальзываются подошвы его солдатских сапог. Но он, конечно, этого не замечает, целеустремленно идет вперед.
Вон и здоровяк-гренадер с ампутированными ногами. Должно быть, умер уже после операции. Ползет, волоча за собой перевязанные культи. Как и у прочих, посмертное выражение лица навсегда прилипло к костям — глаза распахнуты в ужасе, рот открыт для крика, которого никогда не последует.
Пятеро… Шестеро… Восьмеро…
Они все шли и шли, и Виттерштейну показалось, что в разрушенном блиндаже собралась целая мертвая армия. Рядовые, ефрейторы, офицеры. Безрукие, с оторванными ногами и выпотрошенными внутренностями, обожженные, скрюченные, скованные трупным окоченением. Мертвое воинство, поднятое на ноги каким-то невероятным, отвратительным, зовом. Вновь двигающееся вперед, без жалоб и стонов. Разлагающееся мясо на скрипящих костях. Целеустремленная мертвая плоть. Сама смерть ползла ему навстречу, разевая смрадную пасть и распространяя вокруг чумные миазмы. Смерть выбралась из братских могил, обрела материальное воплощение и теперь ухмылялась ему в лицо.
Виттерштейна вырвало горячей и горькой желчью. Он стал пятиться, пытаясь нащупать под халатом кобуру. Пальцы прыгали, как у контуженного, не могли справиться с простым действием. Наконец в покрытую ледяным потом ладонь ткнулась ребристая рукоять «парабеллума». Тяжелый, неудобный инструмент, сработанный словно в насмешку над элегантными и практичными орудиями хирурга.
— Вон! — Виттерштейн неуклюже выхватил пистолет. Непривычную к тяжелой стали руку повело в сторону, — Убирайтесь, гнилое отродье! Проваливайте в могилы!
«Они и так в могиле, — пронеслась черным вороном скрежещущая мысль, — Они умерли здесь и здесь же похоронены. Это ты, живой, вторгся к ним, в обитель мертвых…»
Мертвецы не замедлили шага. Они приближались к Виттерштейну, пялясь на него невидящими глазами, тронутые трупным окоченением губы синели страшными улыбками.
Виттерштейн направил пистолет в сторону ближайшего мертвеца, пехотинца с разорванной осколком грудью. Когда тот шел, ребра терлись друг о друга, щелкали и трещали. Словно в груди у солдата находился какой-то сложный механизм вроде музыкальной шкатулки, который все никак не мог завестись. Виттерштейн совместил прыгающий прицел «парабеллума» с тем местом, где под грязной серой тканью должно было располагаться сердце мертвеца, и трижды нажал на узкую спусковую скобу.
В замкнутом помещении «парабеллум» три раза лязгнул металлом, изрыгнув острые пороховые кляксы, желтый огонь его выхлопа отразился в десятках мертвых остекленевших глаз. На груди мертвеца китель трижды лопался, оставляя неровные дыры, курящиеся едва заметным дымком и почти не окрашенные кровью. Виттерштейн выстрелил еще дважды, перехватив левой рукой дергающуюся правую. Пули вошли точно туда, где располагалось сердце, не отклонившись ни на сантиметр, в этом Виттерштейн готов был поклясться. Но мертвец даже не замедлил шага, его лишь немного качнуло в сторону. Ну конечно. Мертвое сердце не качает крови. Мертвому телу не нужен кислород. Но ведь должно же что-то им управлять, отдавать приказы холодным мышцам?..
Виттерштейн поднял пистолет повыше, в прицеле мелькнул бледный лоб мертвеца. Короткий лязг выстрела — и голова солдата дернулась назад с влажным хрустом, пуля вышибла затылочную кость и коротким толчком выплеснула содержимое черепной коробки на пол позади мертвеца. Ковылявшее тело мгновенно осело, без судорог и стона. Мягко, как соприкасается с полкой тряпичная кукла, лишь подкованные подошвы сапог звякнули напоследок о камень.
Конечно, мозг! Вот что передает сигналы этим гниющим марионеткам! Тоттмейстер своей магильерской силой заставляет мертвую нервную ткань выполнять свои приказы. Чтобы понять это, не нужно быть лебенсмейстером!.. Тупица!
Виттерштейн выстрелил еще дважды, теперь уже целясь точно в середину бледных лбов. Еще два мертвых пехотинца упали — тот, со снесенным затылком, и обожженный. Когда он нажал на спуск в очередной раз, «парабеллум» не отозвался, и холод его металлической рукояти просочился по венам руки прямо в сердце. Запасных обойм у Виттерштейна не было. К чему лишний груз врачу…
Мертвецы не озлобились, потеряв трех своих товарищей. Они по-прежнему медленно наступали на Виттерштейна, оттесняя его вглубь обвалившегося лазарета. В их движениях не было угрозы, они просто шли вперед сомкнутым строем, точно принимали участие в каком-то жутком посмертном параде.
Виттерштейн пятился до тех пор, пока вновь не оказался у перевернутого операционного стола, возле которого хрипел тоттмейстер. Мертвецы продолжали наступать, обходя его со всех сторон. Виттерштейн мог разглядеть пороховую точечную гарь на их отвратительно-бледных лицах, прижизненные ссадины и царапины, опаленные волосы. Он думал, что от мертвецов будет нести запахом смерти и разложения, но обоняние его ничего подобного не обнаружило. От них пахло так, как пахнет от людей, много месяцев зажатых в траншеях — грязью, потом, табаком, порохом. Запах смерти, распространявшийся вокруг них, Виттерштейн ощущал не обонянием, а лебенсмейстерским чутьем. Которое готово было взвыть, ощущая вокруг подступающую некротичную плоть.
Тоттмейстер лежал с закрытыми глазами, дышал прерывисто и неглубоко. Его легкие, должно быть, заполнились кровью настолько, что едва способны сокращаться. Еще минута, может, две, и…
Рот одного из мертвых солдат распахнулся. Перед этим челюсть несколько секунд подрагивала, должно быть, омертвевшим мышцам требовалось усилие, чтобы вновь выполнять свои функции.
— Ну что же, господин лебенсмейстер?.. — голос мертвеца заставил Виттерштейна налететь спиной на стену. Голос был тоже мертвый, в нем не было ни эмоций, ни чувств, лишь шорох сухого языка в уже холодной глотке покойника, — Возможно, ваши недавние пациенты помогут вам передумать? Как видите, от вас они перешли на службу ко мне. Не бойтесь, они ничего не ощущают. Я не сохранил им ни личности, ни памяти. Просто послушная плоть. Не в самом лучшем состоянии, но на войне не приходится выбирать, ведь верно?
— Уберите их! — Виттерштейн ощущал, как теряет контроль над ужасом, замурованным в его собственном теле, — Отправьте обратно в могилы!
— С удовольствием, — ответил мертвый пехотинец, разглядывая Виттерштейна безжизненными полупрозрачными глазами, словно запотевшими изнутри, — Но только после того, как вы вылечите меня. Скорее же, господин лебенсмейстер. Признаться, я чувствую себя довольно паршиво. Даже говорить, используя собственное тело, мне уже слишком трудно. Полагаю, у вас в запасе всего несколько минут.
«Вот именно, проклятый ты ублюдок, — подумал Виттерштейн, глядя то на говорящего мертвеца, то на распластанного тоттмейстера, — У тебя в запасе осталось совсем немного времени».
— Вы хотите запугать меня своими куклами?
— И мне это удастся. Можете храбриться, господин лебенсмейстер, но я вижу вас насквозь. Вы охвачены ужасом. Не стыдитесь этого чувства. Уверяю вас, оно нормально для всякого живого человека. Мне приходилось видеть, как английские штурмовики, увидев мертвеца, падали без чувств, а закаленные ветераны бросали оружие. Вы боитесь. И вы сделаете то, что должны. Иначе… Иначе они растерзают вас. Не смотрите на их омертвевшие члены, это обманчивое впечатление. Мертвецы необыкновенно сильны. Они разорвут вас голыми руками.
Мертвец бормотал свою речь, покачиваясь перед Виттерштейном, челюсть на каждом слове подрагивала, двигаясь скачками вверх-вниз. Чудовищное ощущение — будто говоришь с куклой, созданной на адской фабрике из плоти грешников.
— Не будьте дураком, тоттмейстер, — сказал Виттерштейн, пытаясь овладеть своим страхом, заковать его в кандалы, похоронить где-то на самом дне души, — Вы мастер запугивать, но и вы должны понять очевидное. Я лебенсмейстер. Жизнь пациента в моих руках. Одним движением пальца я могу остановить ваше сердце. Хоть бы и прямо сейчас. Ни одна из ваших марионеток не успеет даже дернуться. Хотите убедиться?
Мертвец улыбнулся. Виттерштейну очень хотелось надеяться на то, что это свет лампы так лег на бледное лицо, но нет — тронутые трупным окоченением губы действительно изогнулись. Виттерштейну показалось, что он услышал скрип кожи, ставшей плотной и холодной.
— Вы правы, господин лебенсмейстер, — сказал мертвый солдат, — Разумеется, полностью правы. Эта угроза наивна…
По рядам мертвецов прошел легкий шелест. Виттерштейн не сразу понял, что происходит, а когда понял, едва подавил радостный возглас. Мертвецы падали. Оседали на нелепо подогнувшихся ногах, падали лицом в пол, мгновенно превращаясь в обычных покойников, тысячи которых Виттерштейн видел на передовой. Просто тела в военной форме, безвольные, ко всему равнодушные, неподвижные. Привычные декорации войны.
Жизнь победила. А Смерть ушла со сцены. Тоттмейстер наконец отдал своей Госпоже душу.
Виттерштейн не успел испустить вздох облегчения. Один мертвец, тот самый, что разговаривал с ним, остался стоять на своем месте. Виттерштейну показалось, что в его остывших полупрозрачных глазах проглядывает насмешка.
— Оставим пустые угрозы для дураков, — произнес мертвец, обволакивая Виттерштейна своим слизким взглядом, — А вы не кажетесь дураком, господин лебенсмейстер. Поэтому я буду с вами откровенен. И вы поймете, отчего должны спасти мою жизнь.
— Охотно выслушаю, — сдержанно сказал Виттерштейн.
— Дело в том, что как только я испущу последний вздох, вы умрете. Точнее, нет. Не так. Вы покинете этот мир.
Виттерштейн, забыв про глашатая-мертвеца, уставился на неподвижного тоттмейстера. Тот скорчился на своем месте — зубы стиснуты, веки дрожат, подбородок залит сочащейся изо рта кровью.
— Что за вздор вы несете? — спросил Виттерштейн. Повода для тревоги не было, но все же он ощущал что-то холодное и тяжелое, медленно спускающееся по пищеводу — словно пулю проглотил.
— Слуги всегда уходят вслед за хозяином. Этот обычай заведен с древнейших времен. Справедлив он и сейчас. Мертвые слуги уходят за своим повелителем.
— Мне нет дела до ваших слуг!
— Боюсь, что есть, господин лебенсмейстер. Так получилось, что вы сами поступили ко мне в услужение.
Нервный смех едва не разорвал Виттерштейну гортань. Все его тело, уставшее, старое, грязное, задрожало от этого смеха, колючей судорогой прошедшегося по нему.
— Я пока, слава Богу, не имею чести принадлежать к вашей гнилой гвардии!
— Вы вступили в нее, сами того не заметив. Немудрено. Здесь не зачитывают присягу и не произносят клятв. Здесь нет красивых ритуалов. Все происходит очень… обычно.
— Я жив, — сказал Виттерштейн с усмешкой, и почувствовал на губах ее неожиданно кислый привкус, — Вы слуга смерти, но в вопросах жизни не старайтесь спорить с лебенсмейстером.
— Вы мертвы, — прошелестели губы покойника, — Просто не осознали этого. В этом нет ничего удивительного. Многие новобранцы Чумного Легиона принимают факт своей смерти с большим опозданием. Вполне естественная реакция.
— Значит, я умер, и сам того не заметил? Когда же это случилось?
— Не так давно. Помните, как английский снаряд накрыл блиндаж?..
— Разумеется, помню, черт возьми! Но я-то выжил!
— На вашем месте я не был бы в этом столь уверен, — в мертвых глазах зажглось откровенное злорадство, — Вам не показалось странным, что из всех людей, что находились в лазарете, уцелели лишь вы? Не слишком ли подозрительно подобное чудо?
— Я потерял сознание, но остался цел, как видите! Прекратите нести этот вздор! Послушайте доброго совета, подумайте о своей собственной душе, пока… пока есть время. Его у вас осталось совсем немного.
— Вы мертвы, господин лебенсмейстер. Мертвы, как солдаты вокруг вас. И только инстинкт самосохранения рефлекторно мешает вам принять это. Вы слишком боитесь смерти, чтоб принять ее так просто.
Этот проклятый тоттмейстер издевался над ним. Поняв, что угрозами ему жизнь не спасти, смертоед попросту решил отравить его душу. Трата времени. И все-таки Виттерштейн ощутил какое-то мимолетное неудобство сродни тому, что бывает, если случайно удариться об угол стола. Не боль, а некоторое саднящее чувство, причиняющее беспокойство без видимых причин.
— Мое тело в полном порядке, — сказал Виттерштейн, — Я пока еще в здравом уме и способен отличать живого от мертвеца. Поверьте, и тех и других я повидал достаточно. Но, если вдруг мой опыт меня обманывает, не назовете ли причину моей смерти?
— Вы задохнулись, — спокойно сказал мертвец, не спуская с него тусклых глаз, — Камень ударил вас по голове, вы потеряли сознание и упали, а потом вас засыпало землей. Многие так гибнут. Вы умерли, не приходя в сознание. И были мертвы до тех пор, пока я не протянул вам руку. Но как только связь между нами окажется нарушена, вы отправитесь следом за мной, уж не знаю, куда именно. В те края, куда отправились ваши предыдущие пациенты.
— Вы идиот! — рявкнул Виттерштейн в лицо мертвецу, — Я жив! Я дышу!
Он прижал ладони к грудной клетке и ощутил ее резкие учащенные движения. Легкие, без сомнения, работали. Это успокоило его.
— О, так всегда происходит. Вы будете дышать еще несколько дней. Глупая привычка тела, из числа тех, от которых так сложно избавиться. Ваше тело еще не поняло, что может обходиться без воздуха. Жизнь — мастер обмана, господин лебенсмейстер, мы с вами уже говорили об этом. Вы будете лгать себе вновь и вновь, лишь бы сохранить уверенность в том, что живы. Знаете, у меня были подчиненные, которые дышали еще полтора года после того, как я призвал их в Чумной Легион. Пытались обмануть сами себя. Жизнь — удивительно упрямая и лживая вещь.
— Сердцебиение! Я чувствую свой пульс!
Мертвец покачал головой. Движение получилось неловким, как у паралитика.
— Пульса нет. Он лишь чудится вам. Ваш разум пытается возвести защитный рубеж вокруг того, что вас безмерно пугает. Он воздвигает бункера и огневые позиции, роет траншеи и укрытия, расставляет минные поля и проволочные заграждения. И чем сильнее страх, тем сложнее увидеть за ним истину. Вы мертвы, господин лебенсмейстер. И вы принадлежите мне. Но вы до дрожи боитесь признаться себе в этом.
Безумец. Этот тоттмейстер попросту рехнулся. Они все безумны, эти проклятые трупные крысы. Объявить его, Ульриха Виттерштейна, мертвецом! Это ли не безумие?.. «Я жив, — подумал Виттерштейн, борясь с желанием запустить руку под ткань и проверить температуру тела, — Разумеется, жив. Устал, как каторжник, ранен, опустошен, но более чем жив».
— Значит, я ваш слуга? — спросил он холодно у тоттмейстера.
— Да. Поступили в пожизненное услужение.
— Тогда отчего вы уговариваете меня помочь вам? Прикажите! Управляйте мной, как вы управляли своими мертвыми болванчиками! Заставьте меня исцелить вас! В чем же затруднение? Ну же!
— Даже мои возможности ограничены. Я ничего не смыслю в лебенсмейстерском искусстве. Я могу управлять телами, как куклами, но их магильерский дар остается их собственностью. Если бы я поднял фойрмейстера, то не смог бы воспламенить и клочок ваты.
— Хорошо, допустим. Тогда попытайтесь просто отдать мне приказ. Заставьте маршировать. Или крутиться кувырком. Это же в ваших силах?
— Было бы в моих. В другой…. ситуации. Управление мертвецом отнимает порядочно сил. А их сейчас у меня и нет. По правде говоря, я даже удивлен, отчего все еще остаюсь в сознании.
— Ну разумеется! Значит, вы бессильны что-либо доказать?
— Доказательство, которое вы хотите получить, существует, — неожиданно отчетливо произнес умирающий тоттмейстер чужими губами, — Но только получите вы его слишком поздно. На его осмысление у вас будет всего несколько секунд. Это случится в тот момент, когда у меня остановится сердце и вы вдруг с ужасом почувствуете, как ваша душа отделяется от тела. Это будет исчерпывающее, окончательное доказательство, такое невозможно оспорить. Хотите подождать еще немного, чтоб получить его?
— Вы лжете мне, как лгут все смертоеды! — крикнул Виттерштейн, чувствуя, как заходится в груди сердце. Измотанным двигателем оно гудело и содрогалось, наполняя виски тревожной пульсацией. Живое, бьющееся сердце, каждую мельчайшую мышцу которого Виттерштейн знал в совершенстве. Предсердия, околосердечная сумка… Как они на латыни?.. Все вдруг вылетело из головы.
Мертвый солдат зашатался и, прижавшись к стене, стал медленно опускаться. Губы его едва шевелились.
— Очень скоро вы узнаете, ложь ли это. Возможно, уже через несколько минут. Мне, кажется, осталось немного.
— Я не буду помогать вам. Я не мертвец!
— Вы не знаете этого. А когда узнаете наверняка, когда получите неопровержимые доказательства, будет уже слишком поздно.
— Я жив! — крикнул Виттерштейн, наклоняясь над оседающим мертвецом, — Жив! Жив!
— Вы врач, — тот попытался улыбнуться, но лицевые мышцы уже почти не повиновались, — Но врач не может лечить сам себя, в этом случае он не будет объективен. Вот и вы не можете взвесить факты, вы сбиты с толку, напуганы и приблизились к панике. Сомнения — величайший яд, куда сильнее иприта… Вы чувствуете, как страх проникает в вас, господин лебенсмейстер? Как он сворачивается внутри колючей проволокой, как отравляет вас, как лишает ясности мысли? Я знаю, о чем говорю.
Губы мертвеца шевелились все слабее и слабее. Он лежал у стены, беспомощный, глядящий пустым взглядом в потолок. Виттерштейну пришлось сесть возле него, чтоб расслышать последние слова.
— Вы обречены на муку неизвестности, господин лебенсмейстер… У вас есть выбор, но вы не знаете, как им воспользоваться. Мертвы вы? Или живы? Теперь вы и сами не знаете этого. Вы заблудились в своих внутренних страхах. Вы боитесь оказаться мертвецом, но вместе с тем вы допускаете это, и оттого боитесь еще сильнее. Я ничего не смогу вам доказать. Вам придется решать самому. Верить смертоеду или нет. Спасать его — или бросить умирать. И вам самому придется встретить последствия вашего выбора. Подумайте об этом.
— Не вам указывать мне на выбор!
— Мне… — прошептал мертвец, — Вас ожидает проверка, может быть, самая главная в вашей жизни. Решайте, господин Виттерштейн. Решайте. Спасти отвратительного смертоеда — и себя вместе с ним? Или пожертвовать собой ради того, чтоб он никогда не причинил зла? А может, этот смертоед вам лжет, и на самом деле вы действительно живы… Ах, какая замечательная логическая ловушка. Итак, господин Виттерштейн, кому вы больше верите? Жизни или Смерти? Голосу разума или чувствам? Долгу или инстинкту самосохранения?..
— Замолчите! — Виттерштейн тряхнул мертвеца за мундир и ощутил под тканью угловатую твердость тела, уже тронутого трупным окоченением, — Оставьте меня в покое! Убирайтесь к своей хозяйке!
Он несколько секунд тряс тело, пока не понял, что оно мертво. Абсолютно мертво. Ни крупицы жизни. Просто мертвые ткани, пока еще хранящие сходство с когда-то жившим человеком. Глаза остались открыты, но теперь окончательно потеряли прозрачность, стали серыми, как лед. Они уже ничего не видели. Рот мертвеца остался приоткрытым, но Виттерштейн понял, что из него более не донесется ни звука. То, что владело его телом, ушло, бросив тело подобно никчемной кукле.
Ушло?
Виттерштейн бросился к тоттмейстеру. Тот лежал на прежнем месте, сжавшись и подтянув к животу ноги. Без кителя с эмблемой из скрещенных костей его можно было бы принять за молодого пехотного лейтенанта. Виттерштейн прикрыл глаза и прикоснулся к нему — убедиться, что тот мертв. И вздрогнул всем телом, ощутив едва уловимое биение чужого пульса. Тоттмейстер был жив. Но тело его отсчитывало последние секунды. Давление катастрофически упало, даже не понятно, как сердце еще способно было биться.
Тоттмейстер умирал. Это было бы ясно любому, даже не лебенсмейстеру. Земляной пол под ним был черным от крови, кожа на костях натянулась и стала похожа на пересохший пергамент, глаза глубоко запали. Казалось, он уже не дышал, и только Виттерштейн своим магильерским чутьем ощущал, как в заполненные кровью легкие с трудом просачивается крошечный сквозняк. Господи, ему не прожить и минуты…
Виттерштейн стоял над умирающим тоттмейстером, ощущая, как его собственное тело бьет сильнейший озноб. Показалось ему, или одновременно с тоттмейстерским сердцем его собственное стало биться слабее?.. Глупости. Показалось, разумеется. Он-то жив. Он жив и стоит, глядя на умирающего. Он выберется отсюда и проживет еще много лет. Переживет войну и вернется к привычной работе. Станет преподавать в университете. Напишет его множество научных работ. Седина его станет красивой и благообразной, как и полагается уважаемому лебенсмейстеру. Его фотографические карточки будут висеть на досках многих университетов. Его имя будут произносить с благоговением. Иначе и быть не может. Ведь он жив. И он будет жить.
Но если… «Если» ударило Виттерштейна поддых, как разделочный секционный нож в тяжелой руке хирурга. Если тоттмейстер не лгал перед смертью? Если он, Виттерштейн, и в самом деле живой мертвец? Немыслимо, глупо, невозможно — но маленькое подлое «если» зудит во внутренностях осколком снаряда, мешает думать, заставляет мысли сбиваться друг с другом и бестолково мельтешить.
Как не хватает свежего воздуха, задохнуться можно. Или он уже задохнулся?.. Может, воздух и в самом деле больше ему не нужен? Как определить, если нельзя верить самому себе? Как разобраться, что истинно, если чувства вступают в бой с рассудком? Чертов тоттмейстер заразил его самым тяжелым из передающихся между людьми недугом — сомнениями. Сомнения крошечными паразитами рыщут внутри, уничтожая все то, что создал по крохам кропотливый разум. Потому что на каждую мысль, здравую, логичную, обоснованную, всегда найдется свое маленькое зазубренное «а если?»
«Я уверен, что я жив, — подумал Виттерштейн, впившись в выступающий кусок камня, чтобы не упасть от истощения сил. Странно, голова гудит от напряжения, а ноги так слабы, что едва выдерживают вес тела, — Это подсказывает мой опыт лебенсмейстера, мое чутье. Но могу ли я верить ему, если судья не способен вынести справедливое решение, ведь мой судья — это жажда жизни, которая сильнее всего на свете, чей голос способен заглушить все прочие?.. Что, если я и в самом деле обманываю себя, лишь бы не ощутить то страшное, что мне уготовано?.. Как солдат, который кричит хирургу „Я целый, целый, все в порядке!“ — а сам придерживает внутренности, чтобы не высыпались из живота?..»
Как жаль, что он истратил последний патрон! Сейчас бы размозжить голову проклятому тоттмейстеру, чтобы не мучить себя этой страшной пыткой. Виттерштейн едва не взвыл. Он словно окунулся в черный непроглядный омут, стылая жижа накрыла его с головой, забила рот, глаза, нос… Паника — вот как это называется, господин лебенсмейстер, банальная человеческая паника. Для принятия единственно-верного решения остаются считанные мгновенья. А ты дрожишь, как студент перед первым вскрытием…
Виттерштейн закрыл глаза. Дал им три секунды отдыха. Не больше и не меньше, ровно три. А когда открыл их, выбора «работать или не работать» уже не было. Потому что он уже работал. Начал работать еще прежде, чем сам это понял.
Первым делом — поднять тоттмейстера обратно на стол. Стол рухнул, но, как ни странно, цел, лишь немного погнут. А тоттмейстер оказался тощим и удивительно легким. От удара о полированную сталь он даже не вздрогнул, под веками не шевельнулись глазные яблоки.
— Ублюдок! Мерзавец! — Виттерштейн простер над его грудью руки и заставил их не дрожать, — Вытащу тебя, чтоб тебе вечность гореть в аду… Вытащу! Выродок проклятый, смертоед, стервятник…
«Не вытащу, — подумал он, мрачнея, как только невидимые продолжения его рук погрузились в грудь магильера, легко миновав мягкие ткани, — Не в этот раз…»
Тоттмейстер умирал. И это было не фигурой речи, смерть, его хозяйка, уже вторглась в тело, и терзала его подобно голодной гиене. Тело трепетало в агонии, пальцы бессмысленно барабанили по операционному столу, и Виттерштейн пожалел, что нет уже рядом молчаливого и исполнительного Гринберга…
Сперва сердце. Работающее из последних сил, оно могло остановиться в любой момент. Виттерштейн осторожно коснулся его, как касаются горячего, только что вытащенного из духовки, пирога. Надо немного прижать его, но не сдавливать, просто помассировать ритмично, задать ему темп, держа бережно и легко. Кажется, пошло… Да, вот так. Оно еще слабо, как испускающий дух воздушный шарик, но протянет пару минут, если господин лебенсмейстер окажется достаточно умел. А ведь он уже не молод, да и силы на пределе. Вот-вот сам потеряет сознание, рухнет прямиком на своего последнего пациента…
Виттерштейн одним неуловимым движением проник в кости тоттмейстера, гигантский подземный трубопровод, полный мягкого костного мозга. Надо усилить процесс кроветворения любой ценой. Это потребует огромного, может быть даже, критического напряжения. Но если этого не сделать, все остальное бесполезно.
Виттерштейн погрузился в работу. Он работал как одержимый, работал, как никогда прежде. На его лбу выступил пот, сперва раскаленный, потом ледяной, но смахнуть его было некому. Селезенка, вилочковая железа, надпочечники… Ему казалось, что он работает посреди пылающих руин сложнейшей фабрики, которая рассыпается быстрее, чем ему удается что-то сделать. Печень… Пуля все еще сидела в ней твердой металлической занозой — как личинка насекомого-паразита, отложенная в теплую плоть.
Виттерштейн прикоснулся к ней, ощутив под языком кислый металлический привкус, словно долго держал эту самую пулю во рту, и потащил наружу. Свинцовая лепешка с острыми краями сопротивлялась, неохотно отступая по проделанному ею же каналу, и двигалась так тяжело, словно была остатком огромного гаубичного снаряда.
Никогда прежде Виттерштейну не приходилось так работать. Мыслей в голове не осталось вовсе, они все растворились, сделались не нужны, потому что тело, точно одержимое, работало само, совершая десятки сложнейших действий в секунду. Надпочечники… Опять падает давление!
Надо перекрыть раневой канал, но стоит только оторваться от сердца, и оно перестанет сокращаться. Черное тоттмейстерское сердце, ритмично бьющаяся опухоль…
Легкие снова наполняются кровью. Печень не справляется со своей работой. Шить, сращивать, крепить. Давление падает, уже на критической отметке. Значит — закрыть на секунду глаза — и снова работать. Соединять ткань. Заставлять внутренние железы работать. Принуждать сердце вновь и вновь сокращаться. Давить на него, выжимать из него отравленную кровь.
Он сращивал ткани печени, быстро и аккуратно, точно вел шов на швейной машинке. Каким-то чудом восстановил вену, хотя был уверен, что никогда этого не сумеет. Кровоток слабый, давление еле-еле, но человек на операционном столе все еще жив. Удивительно. С успешной операцией вас, профессор…
Впрочем, все еще далеко не закончено.
Виттерштейн отключился от внешнего мира, лишь изредка, в редкие секунды передышки, выныривая из тоттмейстерского тела. В эти моменты он слышал, как на поверхности работали люди. Слышал звон кирок и заступов. Слышал усталый стон деревянных перекрытий. Эти звуки проникали в его сознание, как траншейные вши в шинель, незаметно. Он осознавал их, но в то же время не понимал их значения, не испытывал радости.
Тонкие стенки сосудов… Хрупкая коричневая ткань печени. Податливая легкость сердечной мышцы. Где-то наверху люди били землю, чтоб прорваться вниз. Били ее холодным железом, кричали, звали друг друга. Где-то наверху… Компенсировать потерю эритроцитов. Заставить альвеолы вновь заработать. Внутреннее кровотечение. Скверно, как же все скверно…
У Виттерштейна больше не было разделения на «вверху» и «внизу». копался в распластанном теле тоттмейстера, забывая о нуждах своего тела. Пот обжигал спину, а мышцы беспомощно дергались. В висках гудело, точно мозг оказался зажат между огромными, пышущими жаром, машинами. Язык стал сухим, как ластик, которым трут по бумаге. Во рту остался вкус пепла, соленый и горький.
Тоттмейстер все еще был жив. Другой на его месте умер бы уже трижды. Видно, и в самом деле тоттмейстерская хозяйка не пускает его на порог.
Он был жив и часом позже, когда Виттерштейн, чувствуя себя дряхлым девяностолетним стариком, отступил от хирургического стола. Руки дрожали так, что и папиросы не подкурить, зеленые звезды в глазах прыгали из стороны в сторону и распылались ворохами тошнотворных созвездий.
«Великий святой Боже, — подумал Виттерштейн, трясущейся рукой вытирая с лица пот, — Он действительно жив. За эту операцию мне должны дать не кафедру, а целый университет…»
Он попытался опереться о стол, но его собственные мышцы окоченели, как у долго пролежавшего в земле мертвеца, совершенно утратив способность сокращаться. Виттерштейн просто прижался спиной к мягкой земляной осыпи и съехал вниз. Он был опустошен, выпит до дна, пуст, едва жив, но каким-то образом удерживал сознание от падения в черную пропасть, в которой тщетно ждала своего верного слугу госпожа смерть. Кажется, ей придется подождать еще немного.
Тоттмейстер открыл глаза, серые, как осеннее небо над Фландрией.
Поймав его взгляд, Виттерштейн попытался усмехнуться, но, кажется, у него это не вышло. Земляные комья лопались под пальцами, мешая подняться. Тело было полно влажной глины и серого пепла. Оно больше не подчинялось ему. Легкие трещали при каждом выходе, наполненные тромбами, как бруствер — осколками снарядов. Сознание, гудящее в черепе, осознавало — еще минута, и тело просто отключится, сработает где-то невидимый предохранительный рычаг. Слишком много сил из него вычерпано.
Тоттмейстер был жив. Он пошевелился на столе, несколько раз вздрогнул, потом поднял к лицу руки, сперва левую, потом правую. Его голова — волосы пегие, взъерошенные — стала подниматься. Тоттмейстер был бледен нездоровой гипсовой бледностью, двигался очень медленно, но вполне уверенно. Он прикоснулся к груди и животу и безотчетно улыбнулся, поняв, что кровоточащих пулевых отверстий там уже нет. Вместо них на коже виднелись розовые бугристые рубцы, уродливые, но выглядящие так, словно раны были нанесены несколько лет назад.
— Благодарю вас, господин лебенсмейстер. Вы отлично выполнили свою работу.
Виттерштейн хотел ответить, но легкие сковало рваным спазмом.
— Проклятый… смертоед…
— Проклятый смертоед благодарит вас, — тоттмейстер кивнул ему, — Я понимаю, что вы спасали и свою жизнь, но все равно благодарен вам. Прекрасная работа. Удивительная. В некотором роде, вы совершили чудо. Не столь эффектное, как поднятие мертвеца, но, признаю, куда более сложное.
Виттерштейн слишком устал, чтобы слушать его.
— Замолчите, — пробормотал он, — Плевать мне… на ваши… благодарности. Но вы… вы обещали. Сказать.
— Ах, вот что.
Тоттмейстер улыбнулся, поднимаясь с операционного стола. Он двигался неуклюже, как долго спавший человек, у которого затекло все тело. Но он улыбался, и Виттерштейн отчетливо видел это.
— Вы обещали.
— Вас все-таки замучило любопытство? — тоттмейстер затянул на впалом животе ремень и поморщился, случайно коснувшись рубцов, — Как это забавно. Человек, которому по силам побороть саму смерть, в итоге оказывается беззащитен перед такой простой человеческой слабостью, как любопытство. Будь я философом, был бы в восторге. Но я всего лишь презренный смертоед.
Виттерштейн попытался отползти. Локти ощущали под собой землю, обломанные ногти впивались в древесную труху и каменные осколки. Гул стучащих кирок и лопат стал близок, но отчего-то воспринимался как нечто отвлеченное, не имеющее смысла. Виттерштейн уже забыл, что существует мир за пределами этого помещения с обвалившимися стенами и бесформенными обломками. Он и сам себе сейчас казался чем-то искореженным и сломанным.
— Я жив? — непослушным голосом спросил он, чувствуя, что вот-вот сорвется на крик, который отнимет последние силы, — Я жив?!Отвечайте! Скажите!
Тоттмейстер задумчиво смотрел на него.
— Мучительное чувство, правда? — спросил он, уже без улыбки, — Можете не говорить, я знаю. Очень тяжелое, очень давящее. Сейчас в этом вопросе для вас сосредоточен весь смысл жизни, уж извините за случайный каламбур. Вы хотите знать, живы вы или мертвы и вам кажется, что ничего важнее этого знания не существует. Но взгляните на это с другой стороны, профессор. У вас острый ум, вы оцените всю парадоксальность собственного положения, хоть и не сразу. С одной стороны, вас терзает мука неопределенности. Согласен, мучительно находиться в подвешенном состоянии между жизнью и смертью, меж этих двух вечно противоборствующих и чужих стихий, это как быть подвешенным между землей и небом. С другой стороны…
Тоттмейстер еще слабой рукой провел по лицу, пригладил волосы. Он чувствовал себя все лучше с каждой секундой. В отличие от самого Виттерштейна, которому едва удавалось удерживать сознание на поверхности бездонного черного океана.
— С другой стороны, профессор, может так статься, что это не мука, а, в некотором смысле, особенный дар? Дар сложный, который дано понять не каждому. И оценить его сложно. Но все же… В некотором философском смысле вы сейчас и мертвы и живы одновременно. Относитесь одновременно к двум мирам. И если я не разрушу этого шаткого состояния, вы можете существовать в весьма интересном качестве. Вести жизнь и живого человека и мертвеца одновременно. Не доверяя собственному телу, вы будете бесконечно вслушиваться в себя, но ваш излишне глубокий ум никогда не позволит вам утвердиться в одном мнении. Вы постоянно будете ощущать сомнения. Убедив себя в том, что вы живы, вы попытаетесь вести обычную жизнь со всеми ее человеческими привычками. Но вас постоянно будет точить червь, шепчущий — «А вдруг ты все-таки мертв, Виттерштейн? Вдруг этот проклятый тоттмейстер из лазарета был прав?..». В конце концов вы уверитесь в этом, запретесь наглухо дома, прогоните прислугу и впадете в черную меланхолию, убежденные в том, что мертвецу невозможно находиться в мире живых. Но все тот же червь будет шептать вам — «Мертв? Уверен ли ты? Разве не жизнь бьется в тебе, Виттерштейн? Разве ты ее не чувствуешь?..». Быть и живым и мертвым одновременно, черпать из обоих источников, ощущать себя двумя существами одновременно — возможно, это одна из величайших человеческих возможностей, оценить которую дано лишь сильному и умному человеку? Вы задумывались, какие уникальные возможности это дает для осмысления себя и окружающего мира? Впрочем, едва ли задумывались. Сейчас вы смертельно боитесь, и вам не до осмысления. Один из величайших умов современности попросту трясется за свою жизнь, и страх перед смертью парализовал все его мыслительные способности.
— Ответьте! — Виттерштейн ощутил на своем лице мелкие старческие слезы, хотя был уверен, что в его теле не осталось ни капли влаги, всю выжало через поры чудовищным напряжением, — Я спас вас! Так скажите мне! Я мертв?
Тоттмейстер несколько секунд стоял неподвижно, глядя на Виттерштейна сверху вниз. Что-то мелькнуло в его серых глазах, но Виттерштейн не успел разобрать, что именно. Сочувствие? Презрение?
— Вы спасли меня, господин лебенсмейстер. И за это я вам искренне благодарен. Но есть еще кое-что… Что-то, что заставляет меня выйти за пределы обычной благодарности. Что-то, что требует особого дара, — бледные губы разошлись, словно края пропущенной лебенсмейстером раны, — Вы ведь не хотели меня спасать, профессор. Вы, лебенсмейстер, собирались хладнокровно наблюдать, как я умираю. Разве это не самое чудовищное преступление для того, кто поклялся спасать человеческие жизни? Я не хочу вмешиваться в ваши отношения с миром, с Орденом Лебенсмейстеров и с самим собой. Пусть это останется с вами. Поверьте, я не стану на вас доносить. Это исключительно личное дело. И, поскольку дело личное, на прощанье я оставлю вам кое-что от себя…
Правая рука Виттерштейна закопошилась в земле, пытаясь нащупать «парабеллум». Слабый земляной паук. Сердце ухало старым больным филином. Даже если бы остались патроны, сил бы не хватило приподнять пистолет…
— Не смейте…
— Мой дар останется при вас, — тяжело и веско произнес тоттмейстер, — Проклятый, тяжелый, благословенный дар. Живите и умирайте, профессор Виттерштейн. Живите и умирайте каждый день еще бесчисленно-долгое время. Служите двум господам, жизни и смерти. Существуйте между небом и землей. До тех пор, пока что-то или кто-то не окончит вашего существования.
Виттерштейн попытался что-то сказать, но язык беспомощно скреб по небу. Тоттмейстер навис над ним. Долговязый, с грязно-алыми рубцами на тощем теле, с торчащими в разные стороны клочьями волос, он был настолько страшен, что Виттерштейн ощутил, как забурлило в мочевом пузыре. Это был не человек. Это было нечто несоизмеримо более страшное. Нечто такое, чему Виттерштейн осмелился протянуть руки. Которые сейчас он согласился бы ампутировать без наркоза, лишь бы избавиться от прикосновения к этой скверне…
— Живы вы или мертвы? Вы никогда не сможете сами ответить на этот вопрос. Вы будете дышать и слышать стук собственного сердца, но никогда не узнаете, что это, работа вашего организма или его слепые попытки спрятать от вас правду, всего лишь плод воображения. Никогда не узнаете, что вы такое, человек или мертвая кукла с человеческим лицом, управляемая проклятым смертоедом. Вы, несущий жизнь, никогда не узнаете, живы ли вы сами, или же ваше тело лишь мертвый храм, разлагающийся незаметно для окружающих. О, ваша карьера на этом не закончится. Вы будете ездить по передовой и вызывать восхищение своим даром спасать чужие жизни. Лебенсмейстера Виттерштейна прославят на много километров в округе, он станет героем. Но этот герой никогда больше не сможет без содрогания смотреть на себя в зеркало. Потому что никогда не будет уверен в том, что из отражения на него не смотрит живой мертвец.
Виттерштейн всхлипнул. Кажется, он все-таки обмочился — по ногам побежало что-то горячее, влажное. Он хотел завыть, пусть даже для этого придется вывернуть тело наизнанку, но сил хватало только на то, чтоб прижиматься к рыхлой земляной куче и удерживать себя в сознании.
— Вы никогда не будете знать, сколько вам осталось. Два года или двадцать. Долгими бессонными ночами вы будете ощупывать себя и пытаться поставить диагноз самому себе. Но никогда не сможете найти ответ. Ведь я тоттмейстер, я контролирую сознание своих слуг. Я могу внушить им что угодно, дать любые из доступных человеку ощущений. И вы никогда не узнаете, подлинные ли ощущения испытываете или те, которые я заставил вас испытывать. Вы никогда не осмелитесь показаться врачу или другому лебенсмейстеру. Страх. Страх будет мешать вам. Сколь сильно не хотелось бы вам узнать правду, понять, кто вы, всегда рядом с вами будет страх. Страх перед тем, что окружающие поймут вашу суть. И, самое ужасное, поймут это еще прежде вас, господин лебенсмейстер. И тогда вы увидите, как меняется их взгляд. Как почтенный лебенсмейстер в их глазах превращается в ходящего по земле мертвеца. Издевку над той самой жизнью, которой он поклялся служить… А может, я лишь пугаю вас, как знать? Может, вы в самом деле живы?.. Ох, жизнь — ужасная лгунья, вам ли не знать…
Тоттмейстер сделал несколько коротких шагов вокруг операционного стола, чтоб проверить мышцы. Движения у него были порывистые, хищные, как у насекомого. Млекопитающие хищники убивают свою добычу, опьяненные кровью. Они запускают в нее зубы и когти, сладострастно чувствуя ее боль и страдания. И только насекомые убивают равнодушно и отстраненно, выполняя не позыв души, а механическую работу, на которую запрограммированы.
И Виттерштейну вдруг показалось, что он понимает, отчего у тоттмейстера такие серые и мертвые глаза, не выражающие чувств. Отчего в этих глазах, холодных, как холм земли рядом со свежевыкопанной могилой, никогда не мелькнет отражение чего бы то ни было.
— Вы чудовище… — пробормотал он, забыв про пересохший язык, про стучащие зубы, про слезы на лице, про звон лопат, который раздавался все ближе и ближе, — Вы прокляты. Вы несете скверну, и душа у вас такая же. Мертвая. Вот, чем вы платите своей госпоже. Душа у вас гнилая, запихнута в тело, как в гроб… Вот отчего вас сторонятся. Просто… Просто чувствуют просачивающийся запах…
Тоттмейстер усмехнулся. Усмешка это не была ни злой, ни радостной, ни насмешливой, ни грустной, ни какой-либо еще. Просто короткоедвижение губами, которое должно было что-то обозначать. А могло и вовсе ничего не обозначать. Внимательные серые глаза взглянули на Виттерштейна, зависли над ним двумя гнилыми болотными лунами, осветили мертвенным светом все закутки его души.
— Возможно, и так. Но теперь вы почувствуете, что значит жить в моей шкуре. Это будет вашим личным подарком от тоттмейстера. Страшным, тяжелым подарком. Вы будете нести его столько, сколько сможете. Будете жить сразу в двух мирах, мертвом и живом. Смотреть сразу двумя парами глаз. Думать как два разных человека, вся разница между которыми — ритмично сокращающийся мышечный мешочек в грудной клетке. Проклятый дар тоттмейстера… Только сильный человек способен этот дар принять. Подумайте об этом. Подумайте о многом. Могу заверить, у вас будет достаточно времени… Прощайте, господин лебенсмейстер. Мы ведь с вами скорее всего, никогда более не встретимся. Мы потеряем друг друга, но никогда друг друга не забудем. Вы подарили мне жизнь. Я подарил вам смерть. Прощайте. И помните о том, что я сказал.
Виттерштейн попытался протянуть руку, чтоб схватить тоттмейстера за щиколотку, но рука только вздрогнула. Схватить за грязную серую ткань, задержать, любой заставить остановиться…
Тоттмейстер мягко улыбнулся этой попытке, обошел Виттерштейна и пошел вперед, туда, где клекот стали по камню стал оглушающе-громким. Что-то ритмично било сверху, сокрушая завал, и вниз уже каскадом сыпались земляные комья, древесная щепа, обрывки проволоки… Виттерштейну показалось, что он слышит удары огромного стального сердца. Надо задержать тоттмейстера, пока не стало слишком поздно, пока он не пропал, не растворился в сером зыбком полумраке, слившись с ним и сделавшись его частью…
А потом с оглушительным грохотом на пол блиндажа обрушился целый каменный пласт. И в образовавшееся в потолке неровное отверстие, по краю которого можно было разглядеть угловатые людские силуэты, ударил нестерпимо яркий солнечный свет.
Этот свет ослепил Виттерштейна, оглушил, точно взрывной волной, прокатился по всему блиндажу, заставляя выступить из липкой тени мертвые тела и остатки солдатских коек, разбросанные хирургические инструменты и клочья одежды, щербатые кирпичи и обломки досок. Виттерштейн вдруг увидел Гринберга, лежащего у самого входа, только теперь фельдшер выглядел незнакомым, осунувшимся, словно постарел за одну ночь.
Виттерштейн попытался протолкнуть в легкие невыносимо свежий ледяной воздух и почувствовал, что сейчас лишится чувств. В новом мире, который распахнулся перед ним, оказалось слишком много непривычного, забытого и чужого. И все это накатилось на него в один миг, смяв и раздавив. Новый мир налетел на лебенсмейстера грохотом незнакомых голосов, топотом подошв и запахом застарелого пота.
Кажется, кто-то осторожно взял его за предплечье и куда-то потянул. В губы уткнулся жестяной край солдатской фляги, он почувствовал запах затхлой воды и металла. В этом мире происходило еще что-то, но Виттерштейн не ощущал себя его частью. Он был отвалившимся фрагментом, который, закручивая, уносило все дальше и дальше от света, в пульсирующую сырую тьму.
Лебенсмейстер Виттерштейн потерял сознание еще до того, как его тело опустили на носилки.
— Менно! Просыпайся, Менно!
«Я не сплю», — хотел было сказать Менно, но обнаружил, что спит. Что щека его больно упирается в угол аккумуляторной стойки, а сам он лежит навзничь, раскинув руки, прямо на грязном дощатом настиле. Какой-то миг сознание Менно пыталось убедить само себя, что не спит, но тут тело встрепенулось, дернулось, попыталось вскочить, и стало окончательно ясно, что это был сон, тягучий и мутный, как жижа, что собирается в траншеях после дождя.
Менно ошалело озирался. Тусклая лампочка переносного фонаря не могла ослепить, но смотреть на нее было мучительно больно. Как он здесь оказался? Почему так трудно дышать? Что за ужасная темень?
Менно вспомнил.
С испуганным вскриком он приник к стене. Геофон лежал неподалеку, но Менно не стал поднимать его, приник мгновенно ладонями к отвесной земляной поверхности. Ладони были теплыми после сна и очень чувствительными, а земля — твердой и влажной, как пролежавший сутки в воронке мертвец. Но Менно гладил ее, прикусив губу, гладил неуклюже и судорожно, не обращая внимания на острые каменные выступы, царапающие кожу. Выглядело это, должно быть, забавно, как пародия на любовные ласки, но Менно никогда об этом не задумывался. Во время работы он прикрывал глаза, хоть и в этом и не было никакой необходимости. Вокруг него и так была разлита вечная ночь.
— Менно! — кто-то нетерпеливо похлопал его по плечу, — Заканчивай. Моя смена.
Но Менно не смог сразу оторваться от стены. Ужасное предчувствие терзало его. Ощущение того, что он что-то пропустил, что стоит прикоснуться руками к земной тверди, и он ощутит в нескольких метрах от себя злую и резкую вибрацию, которую производят впивающиеся ножи английских машин, мерно рокочущих чудовищ, ползущих в вечной темноте. Сердце шумно толклось в груди, был бы на нем геофон с его чувствительным механизмом, сейчас удары сердца заглушили бы все прочее. Но Менно не требовалась его помощь.
— Тихо, — пробормотал он с облегчением, не замечая, как его тело дрожит от подземной сырости, как позвякивают собственные зубы, — Легкий шум на двенадцать часов, глубина сорок…
— Бур, что ли?
— Не бур.
— Крот? — спросил Коберт настороженно. В темноте его глаза блестели двумя влажными маслинами. Лампочку он прикрывал перепачканной рукой.
— Не бывает кротов так глубоко. Но это не англичане… Не они. Может, снаряд какой в земле ворочается…
— Как он может ворочаться?
Менно пожал плечами.
— Не знаю. Только ворочаются, пока горячие. Я свежие снаряды еще пару часов слышу… Ворочаются. Не знаю, отчего. К земле привыкают, наверно.
— Вот дела, — в темноте улыбка Коберта обозначилась серым полумесяцем, — Люди, выходит, не ворочаются, они уже привыкши. Где достало осколком, там и упал. Лежи себе в земле, как кусок коровьего дерьма. А снаряды, стало быть, ворочаются… Еще что?
— Три часа, глубина двадцать. Вроде машина. Далеко, не разобрать. Да, машина. Царапает. Наша.
Коберт достал из-за пазухи схему и стал изучать ее в свете электрического фонаря. Лейтенант Цильберг категорически запретил своим «крысам» носить любые карты или схемы, опасаясь, что они попадут к английским саперам, но запрет этот чаще нарушался, чем соблюдался. Даже проведшие здесь последние несколько месяцев не могли на память воссоздать всю гигантскую сеть тоннелей, шурфов, минных галерей, подземных выработок и лазов.
— Это, верно, первый взвод, — сказал наконец Коберт, закончив разбираться со схемой, — работают на «Альфреде» или «Бруно». Им сейчас по графику положено. Только как ты понял, что это не «томми»?
Менно помедлил с ответом. Он знал, что язык у него неуклюжий, и болтать не любил. Даже в родном городе его считали молчуном. Здесь же, в царстве холодного камня и вечной темноты, его с самого начала считали чудаком и ничтожеством. Очень редко кто-то считал нужным задавать ему вопросы, и он никогда точно не знал, как на них отвечать.
— Голос у буров разный, — сказал он кратко.
— У кого?
— У наших буров и у британских. Модели разные.
— Да ну? По мне, так никакой разницы. Скрежещут, как мясорубки, и все.
— У «томми» обычно буры марки «Ферранти» или американские «Купер», — неохотно пояснил Менно, безуспешно пытаясь отряхнуть руки от въевшейся земли, — «Куперы» потяжелее, и голос у них хриплый. Их с нашим «Сименсом» никогда не спутать. Или вот французские «Сервис Электроник»… Вокруг них земля аж кричит. Двадцать метров в час проходят…
Коберт уважительно кивнул.
— Одно слово — слухач. А теперь бери журнал и несись крысой к Цильбергу. Он требует к себе дежурного для доклада. Я на посту.
Коберт сунул в уши наушники геофона и устроился по-турецки на деревянных нарах. Фонарик он выключил, чтоб сэкономить заряд, но зажег перед собой маленькую масляную лампу, чей живой и теплый свет поплыл по каменным стенам теплыми пятнами.
Он торчал под землей уже давно, и знал, что человеку, оказавшемуся в подземных чертогах, невозможно обойтись без света, даже если все его задачи — сидеть истуканом и напряженно вслушиваться по нескольку часов подряд.
Если света нет слишком долго, темнота начинает заговаривать с человеком. Сперва осторожно и мягко, как случайный ночной попутчик. Потом настойчивее и громче. А кончается тем, что человек начинает слышать лишь темноту, а потом и видеть лишь ее.
Способность человека выжить здесь, на тридцатиметровой глубине, определяется тем, насколько он хороший собеседник. Сколько времени он сможет провести наедине с темнотой, слушая ее. Некоторые выдерживают долго, по полгода. Иные ломаются сразу же. Не созданы для темноты.
Менно вспомнил Дарендорфа, смешливого новобранца из Дрездена. Удивительно беззаботный был тип. Смеялся и балагурил даже тогда, когда английские орудия перемалывали в кашу блиндажи и ходы сообщения, превращая людей в кровавую накипь на стенах траншей и клочья сукна. И когда на них ползли неуклюжие коробки английских танков, стегающие вокруг себя кипящими свинцовыми плетьми пулеметов, тоже держался лучше многих. А вот темноты не выдержал. В его карбидной лампе кончилось топливо, когда он патрулировал систему старых боковых штреков на «Альфреде». Лейтенанту донесли с опозданием, и он выслал за Дарендорфом поисковые партии. В те времена много было слухов про темнокожих непальских солдат, которых «томми» согнали в туннельные роты, и которые умели бесшумно удавить человека шелковым шнурком…
Дарендорфа отыскали через тридцать часов. Совсем небольшой отрезок времени для человека. Когда сидишь в обычном блиндаже под артобстрелом, а небо над тобой ревет, как огромный смертельно раненный зверь, тридцать часов могут показаться тридцатью днями. Но здесь, где десятки метров земли и камня оберегают человека лучше, чем бетон и многослойные деревянные перекрытия, что может статься плохого?..
Некоторые просто не умеют находить общий язык с темнотой.
Дарендорфа нашли скорчившимся в глухом лазу. Товарищей он не узнавал, дрожал как в лихорадке и негромко стонал. Спустя неделю выяснилось, что ротный лазарет его случаю помочь бессилен. И трясущегося, непрерывно плачущего двадцатилетнего старика санитарный поезд увез обратно в Дрезден.
Впрочем, таких парней, как Дарендорф, в двадцать второй сапёрной роте было немного. Приличную ее часть составляли рурские шахтеры, немногословные, крепкие, как окаменевший уголь, и такие же черные снаружи. Эти не паниковали, оказавшись стиснутыми камнем со всех сторон, но и они предпочитали не вести разговоров с хозяйкой подземных чертогов.
— Лейтенант ждет, — напомнил Коберт, — Журнал.
Менно затрусил головой. Мысли в ней плавали тяжелые и рыхлые, как комья земли. В ушах стоял тихий комариный звон. Тесное пространство поста прослушки, уже обжитое и знакомое, показалось ему тесным каменным мешком. Сдавило со всех сторон легкие.
— Ты что? — озадаченно спросил Коберт, — Как контуженный.
— Я… Нет.
— Ты сколько тут проторчал, слухач?
— Я? Десять… Двадцать часов, кажется.
— Странно, что не рехнулся еще. Сгноит тебя здесь лейтенант. Иди. А то еще больше достанется.
— Иду.
Менно взял вахтенный журнал подмышку. От постоянной влажности бумажные листы коробились, а кожаный переплет посеребрился плесенью. Этот журнал был похож на мертвое животное, которому всё отказывают в захоронении, хоть и хранят под землей, и пахло от него соответственно.
Здесь все скверно пахло. Собственная одежда, постоянно подгнивающая, источала едкий и прилипчивый запах тлена. Непросыхающие сапоги распространяли вонь брошенной скотобойни. Карбидный фонарь пах едко и распространял металлический привкус. А еще был особенный подземный запах, всепроникающий, давящий и тревожный, сродни запаху свежей могилы, распахнувшей свой зев. Это был запах потревоженной земли. Он кажется почти сладким, когда идешь вдоль распаханного поля. И удушливым до тошноты, когда оказываешься на тридцатиметровой глубине.
Менно оставил Коберта слушать геофон, сам же выбрался с поста прослушки через небольшой лаз с журналом подмышкой, стараясь поменьше стучать подошвами, чтоб не побеспокоить чуткий прибор. К прибору этому Менно относился с уважением, хоть и не использовал его. В этом приборе было штейнмейстерское чутье, пусть и послабее его собственного. Зато прибор был надежен и прост в использовании — в отличие от самого Менно.
— Карабин!
— А?
— Карабин возьми! — крикнул Коберт, — Растяпа.
Ах, карабин. Менно вернулся на пост и неуклюже забросил за спину тяжелую шпалу карабина, тут же повисшую мертвым грузом между лопатками. От карабина пахло тревожным запахом металла и прелого дерева. Карабин свой Менно терпеть не мог, ствол его постоянно задевал потолок или крепь в узких лазах, которые сами по себе были нелегким препятствием. Ремень то и дело сползал на живот, а приклад норовил лягнуть в бедро. Неудивительно, что Менно постоянно забывал его — то в столовой, то в казарме, то здесь, на посту…
Менно несколько раз поскользнулся, пока не выбрался в центральный штрек. Настил здесь был старый, древесина медленно гнила и лопалась. При каждом шаге лужи мутной жижи, разлитые по полу, сыто хлюпали. И то неплохо, подумалось Менно. Пост прослушки, в котором он оставил Коберта, был основным постом второго взвода и располагался в глубине подземной системы, так что за прошедшие полгода здешние штреки успели вполне сносно обустроить. Здесь был свет — вереницы подслеповато-помаргивающих лампочек под потолком, здесь был настил, здесь был воздух. Давление в трубопроводе было низким, но все-таки было. Где-то далеко мощные насосы нагнетали в штреки воздушную смесь, и трубы тихо всхлипывали, распространяя ее и разгоняя удушливый подземный дух.
На передовых постах прослушки было не в пример хуже, Менно это знал. Там, в узких крысиных лазах, среди слизкой глины и осадных пород, приходилось приникать к камню и сидеть почти в полной темноте, обращая внимание на каждый шорох. За любым из них мог последовать взрыв английской контр-мины, поджидающей своего часа. Взрыв, способный обрушить основной штрек, похоронив заживо или разорвав в клочья саперов второго взвода. Напряжение нервов подчас было такое, что Менно, отработав свою смену, до своей койки добредал в беспамятстве, шатаясь, как пьяный, а пальцы дрожали так, что не поджечь и сигареты. Лучше уж в тылу, на основном посту прослушки. Пусть и двадцать часов… Пусть и лейтенант Цильберг под боком…
Туннель с каждым шагом делался шире и просторнее. Деревянная крепь, поддерживающая его, была тут получше, лампы встречались чаще. Все верно, это прокладывали в восемнадцатом году. Тогда саперные части еще не были так истощены и обескровлены, тогда еще, в благословенном восемнадцатом году, люди не жили под землей, как крысы в гниющем подполе… Ныне о тех временах напоминали только рельсы узкоколейки, тянущиеся вдоль стены и полузасыпанные. Сейчас трудно поверить, а ведь была узкоколейка, вагонетки которой подтягивались к выходу специальной электрической лебедкой… Месяцев пять назад лебедку накрыло прямым попаданием, а запасную все никак не могли подвезти. Приходилось носить землю из штреков в носилках, отчего у многих трещали спины. Еще добро, что буровая установка осталась, подумал Менно, держась вдоль узкоколейки. В третьем взводе сломался ротор, так они уже месяц работают кайлами и лопатами. Грунт у них заторфованный, сложный, хорошо, если по пять метров в сутки сдают. Да и грохота от этих лопат… Окажется у «томми» хороший слухач, замкнет контакты контр-мины…
К казармам Менно выбрался спустя полчаса, с ноющими коленями и одышкой. Пришлось миновать два длинных шурфа, поднимающихся весьма круто, и пройти затопленной по щиколотку галереей. В его возрасте это было непросто. Но зато немного прояснилось в голове, остуженной вечной подземной прохладой. И, вроде бы, даже сон немного отступил.
Трижды он натыкался на охранные посты, замаскированные и хорошо оборудованные. По глазам всякий раз больно хлестало электрическим светом, но черные глаза карабинов, изучив его перепачканную и неловкую фигуру, всякий раз лениво опускались. Ему махали:
— Это ты, нюхач? Проходи.
В казармах дышалось полегче. Они располагались на пятиметровой глубине, так что воздух поступал сюда естественным путем, через замаскированные вентиляционные колодцы, а не прогонялся сквозь изъеденные ржавчиной вены труб. Небо здесь было серым, бетонным, испещренным стальными балками перекрытий. Другого неба здесь не было — в целях маскировки саперами категорически запрещалось подниматься на поверхность. Наблюдательные дирижабли «томми», без сомнения, быстро заметили бы странную активность в траншеях, земляные отвалы и работающие генераторы.
А еще здесь стояла почти полная тишина. Менно приходилось бывать в обычных пехотных казармах, еще до того, как его угораздило попасть под начало лейтенанта Цильберга. В них всегда стоял гомон, этакий постоянный фон ворчащей человеческой биомассы, к которому привыкаешь, как к постоянному гулу подземной реки. Кто-то открывал консервы, кто-то всласть шлепал картами по настилу, кто-то насвистывал под нос или рассказывал по-траншейному скабрезный анекдот. Там чувствовалось дыхание жизни. Уставшей, измученной, бледной, но все-таки жизни.
В казармах «крыс» жизнь была иной. Здесь она почти не издавала звуков. Не гремела голосами, не смеялась, не звякала снаряжением. Здешняя жизнь знала, что залог ее существования — тишина.
Саперы занимались своими делами, на Менно почти не обратили внимания. Ольферс придирчиво изучал запальный кабель, накручивая его на предплечье, бледные пальцы медленно ощупывали изоляцию. Работа ответственная, не терпящая суеты. Если окажется, что жилы кабеля где-то перебиты, вся работа окажется насмарку. Взрывная машинка, которую во взводе прозвали «Железным Максом», не в силах будет запустить электрический детонатор, а значит, взрыва не последует. Запальный кабель можно было проверить и с генератором, но Ольферс всегда проверял каждый миллиметр собственноручно. Среди старых саперов мало отыщется желающих рискнуть лишний раз.
Ефрейтор Пишель бездумно разбирал свой «бергманн». Во влажном воздухе подземелий оружие требовало особого ухода и частой смазки, но Менно готов был поручиться, что Пишель разбирал свою «трещотку» уже не первый раз за сегодня. И не был этому удивлен. Человеку, который спускается в темные недра и бродит там на пару со смертью, иногда надо занять руки каким-то делом.
Моммзен чертил схему, щурясь и почесывая нос кончиком карандаша. Схема получалась сложная, с огромным множеством распростертых во все стороны щупалец, похожая на причудливого океанского кальмара. Здесь были отмечены все штреки, галереи, шурфы, лазы и контрминные отвороты — точно запутанная россыпь шрамов на чьей-то спине после попадания шрапнели. Опытный глаз читал эту схему с легкостью, мгновенно преобразуя ее из отрывистых графитовых линий в язык, более знакомый сапёру.
Вот здесь по направлению «Дитмар», шурф одиннадцать-восемь резко обрывается, образуя что-то вроде аппендикса. Это в июне прошлого года наткнулись буром на закопавшийся в землю снаряд с не сработавшим взрывателем. Теперь уж и не разберешь, чей. Двоих сапёров разорвало на месте, еще трех завалило.
А вот этот драконий язык, тянущийся из «Густава» — это минная галерея третьего взвода. Хорошо проложили, толково. Несколько раз бросали, услышав рядом возню английских саперов, но довели все-таки до конца. В минную камору заложили восемнадцать тонн донарита, затампонировав кирпичом, бревнами и грунтом, чтоб направить взрывную волну вверх. Но где-то ошиблись маркшейдеры. Взрыв, вышвырнув на поверхность исполинский столб земли, почти не повредил английских позиций, лишь разрушил пару траншей. И обернулось все бедой. Пехотные части, устремившиеся на штурм, обнаружили почти неповрежденные укрепления, ощетинившиеся пулеметами, и, умывшись кровью, откатились на прежние позиции.
Косой крест к востоку от «Франца» — крохотная отметина, не сразу и разглядишь на схеме. Только тот, кто служил в сапёрной роте больше года, знает, что она означает. Именно тут Пишель устроил засаду для английских сапёров, ведущих свой ход к германским позициям. Охота была сложной, выматывающей. Пишелю с нижними чинами пришлось сидеть в темноте около десяти часов, не рискуя даже зажечь спички. Но удача в тот раз им улыбнулась. Английские «слухачи» не обнаружили подвоха, и проходчики с бурильным оборудованием угодили аккурат в расставленную западню.
Подземный бой, без сомнения, самый страшный и самый отчаянный. Здесь, на многометровой глубине, не идут в штыковую атаку и не штурмуют траншей. Бой здесь мгновенный, негромкий, ужасный — как смертельная драка голодных крыс в норе. Гранаты, пистолеты, «бергманны», иногда даже траншейные дубинки и пики, все идет в ход. Милосердия в подземном бою нет. Пишель расстрелял англичан в упор, а на месте их гибели оставил несколько мощных пироксилиновых зарядов, которые взорвались несколькими минутами спустя, обвалив весь штрек и отбив у «томми» желание лезть в этом направлении.
Пять коротких отростков, похожих на пятерню, тоже были знакомы Менно, и лучше прочих. Все они были оставлены вторым взводом в попытке добраться до англичан, но все пять раз Менно поднимал тревогу, чувствуя вблизи от ходов подозрительную возню. Опасаясь английской контрмины, лейтенант Цильберг всякий раз приказывал переносить работы. Это злило его. Каждый штрек — это потраченное время, потраченные силы. Если отрываться от работы всякий раз, как проклятый слухач что-то почует, можно провозиться здесь в земле еще лет десять. Благо земли тут много, всем хватит, и живым и мертвым… Впрочем, оставленные штреки еще можно было использовать в отдаленном будущем. Англичане не смогут прослушивать их вечно, а значит, рано или поздно переключатся на другие направление, и сапёры смогут продолжить свою работу.
У штабного блиндажа Менно остановил караульный.
— Куда?
— К лейтенанту. С докладом, — Менно достал журнал.
Караульный глядел на него пренебрежительно. И достаточно долго, чтоб пренебрежение это сделалось совершенно очевидным. Менно беспомощно стоял с вахтенным журналом в руках, заслоняясь им, как щитом. Он знал, что выглядит нелепо и смешно. Он знал, что его невысокое плотное тело на фоне поджарых сапёров кажется раздутым и грузным. Что даже несмотря на перепачканное землей лицо второй подбородок прекрасно заметен.
— У лейтенанта совещание.
— Он вызывал, — пробормотал Менно.
— Заходи, штейнмейстер.
Менно не любил, когда его называли штейнмейстером. Но никогда не возражал и не оскорблялся. Он всегда был слишком мягок характером, совсем не тот материал, из которого природа создает крепких, как гранитные булыжники, штейнмейстеров. И магильером никогда не был. Но так уж повелось, что с первых дней его в сапёрной роте иначе как штейнмейстером Менно не звали. Это насмешливое прозвище он носил со смирением и затаенным отчаяньем, как новобранец носит свой тяжелый вещмешок. Но избавиться от него не представлялось возможным. Окопные прозвища были прилипчивее вшей.
Караульный распахнул дверь в блиндаж, и Менно покорно шагнул в проем.
В блиндаже было сухо и тепло. Настолько, что озябшее тело, пропитанное ледяной водой, мгновенно обмякало. Здесь, в пяти метрах от поверхности, стояла небольшая печка, внутри которой барахтался огненный сполох. Горели электрические лампы, шуршала бумага. Лейтенант Цильберг склонился над картой, не в пример более подробной, чем у Моммзеля. На ней кроме паутины подземных ходов были нанесены и контуры вражеских укреплений — изломанные цепочки траншей и завитки ходов сообщения.
— …в конце августа. К этому моменту мы должны быть готовы. «Альфред» и «Бруно» идут с расчетным темпом, это значит, что осталось выбрать еще двести восемьдесят метров. «Дитмар» отстает, но незначительно.
— Сложный грунт, — вставил командир первого отделения, унтер Шоллингер, — Тратим много времени.
Лейтенант Цильберг нахмурился. Он терпеть не мог, когда его перебивают.
— Копайте, унтер. Хоть зубами грызите. Англичанам тоже непросто.
— У них нет проблем с электричеством. А у нас один едва работающий генератор. И так включаем насосы на три часа в день. Люди начнут задыхаться.
У Шоллингера было перекошенное на одну сторону лицо, вместо одного глаза и части щеки тянулась ужасная багровая полоса, едва скрытая черной повязкой — старый, шестнадцатого года, след французской мотыги.
— Организуйте оптимальным образом рабочие смены. И, Бога ради, обеспечьте постойное акустическое наблюдение за фоном! Один базовый пост прослушки и не менее четырех выносных. Вы меня поняли? Как только «томми» включат хотя бы один бур, я хочу, чтоб мне немедленно об этом доносили. Дрессируйте своих слухачей, господа. Они должны доносить о каждом вражеском вздохе, о каждом шаге. Если «томми» вздумается испортить воздух в туннеле, я хочу, чтоб в ту же минуту в вахтовых журналах появлялась запись.
Командиры отделений сдержанно улыбнулись. На Менно не обращали внимания. Он застыл возле двери, облизывая губы и не зная, как себя вести. Он не сомневался, что лейтенант Цильберг заметил его появление, как не сомневался и в том, что тот намеренно его не замечает. Это был лишь один из приемов лейтенанта Цильберга. Как и прочие приемы, он действовал безотказно. Менно мялся у входа, не решаясь перебить лейтенанта и доложить о своем прибытии.
— Графики работы и прослушки на следующий день подавать на утверждение лично мне. Помните правило рваного интервала. Десять минут роем, три минуты слушаем, семнадцать минут роем, семь минут слушаем, и так далее. Не считайте англичан за дураков, они не дураки, и уже слишком часто нам это доказывали. Эти подлецы очень быстро учатся на своих ошибках.
Лейтенант Цильберг медленно выдохнул и сделал несколько коротких резких шагов вокруг стола. На Менно, как и прежде, он не смотрел, хотя тот был готов поклясться, что его присутствие не осталось незамеченным. Когда дело касалось присутствия рядового Хупера, лейтенантское чутье могло дать фору самому совершенному геофону.
— Внимание, господа. По поводу наших английских друзей. Из штаба полка донесли агентурную информацию с той стороны, — все унтера напряглись, на миг окаменев, как големы, — Они опять ссыпают много грунта в отвалы. Приблизительно по сто-сто сорок кубов в сутки. Первые два — ничего особенного, песчаник с вкраплениями базальта и известняка. В третьем отвале преобладает песчанно-глинистая порода со значительным содержанием красного сланца. Кто-то знает, откуда она берется?
Буркхард, командир третьего сапёрного отделения, без колебаний ткнул пальцем в геологическую карту, пестрящую пятнами разных оттенков.
— «Франц». Раз сланец, они нырнули за тридцать пять. Я бы сказал, от тридцати восьми до сорока трех. Может, сорок четыре, мне надо сверится со своими схемами.
Лейтенант Цильберг испытывающее взглянул на него.
— Хорошо. Немедленно начинайте заглубляться. Помните, всякий раз, когда «томми» копает яму, мы должны быть минимум на три метра глубже него. На время прекратите активные работы во «Франце», но подготовьте контр-минные отводы. Четыре здесь, пять здесь. На разной глубине. Прослушку применять постоянно. Заложите сразу взрывчатку. Я думаю, семи-восьми тонн пироксилина хватит. Электрозапалы держать в минутной готовности. Камуфлет должен быть такой, чтоб их стерло в порошок вместе с техникой. Если они, конечно, работают с буром. Я слышал, там опять хозяйничает сто семьдесят пятая туннельная рота, с которой мы уже знакомы по Мессинам. Эти дьяволы горазды копать штрек даже касками и зубочистками.
Менно почувствовал, что внимание лейтенанта сейчас переключится на него. Ощутил, как ощущал едва заметное движение камня в толще породы. Так и вышло. Лейтенант Цильберг вдруг поднял на него глаза и изобразил на лице удивление. Его холодные водянистые глаза прищурились, брови поползли вверх.
— Подумать только, это же наш штейнмейстер! Удивительно тихо он сюда пробрался, верно? Господин штейнмейстер, отчего вы не считаете нужным отрапортовать старшим по званию?
Лейтенант всегда называл его исключительно «господин штейнмейстер», а никак не «рядовой Хупер».
Менно сглотнул комок в горле, большой и твердый, как валун.
— Прошу прощения, господин лейтенант! Виноват, господин лейтенант! Рядовой Хупер прибыл по вашему приказу, господин лейтенант!
Шоллингер хмыкнул в ладонь, скрывая улыбку. Неуклюжесть Менно всегда смешила его. Менно знал, что выглядит нелепо, смешно, даже глупо, но поделать с этим ничего не мог. Форма сидела на нем, как на куле с мукой: рукава слишком коротки, штаны чуть не трещат по швам. Да еще и ужасно перепачкана после подъема по шурфам. Знал Менно и то, что лицо его, даже перемазанное землей, не похоже на лица прочих сапёров, хоть он и провел тут больше двух месяцев. Слишком простодушное, с толстыми щеками и глазами навыкате.
Командир второго отделения, в которое входил Менно, унтер-офицер Шранк, был единственным, кто не улыбнулся. Менно рождал в нем лишь глухое раздражение, но не улыбку. Он был бы не прочь держать Менно в дальнем углу, засунуть в самую глухую и темную щель шахты, убрав подальше от лейтенантских глаз, но знал, что это невозможно.
— Извольте доложить, господин штейнместер, — произнес лейтенант.
Менно стал торопливо листать журнал. На пол блиндажа посыпались струйки земляной пыли. Карабин, только того и ждавший, соскользнул с плеча, сердито грохнул прикладом по настилу. Менно вздрогнул, попытался подтянуть его за узкий ремень и мгновенно уронил журнал.
Лейтенант молча наблюдал за тем, как рядовой Хупер, теряясь и паникуя, пытается подобрать и то и другое. Молчание было тягостное, давящее, страшное. Наконец Менно удалось справиться с карабином и вновь раскрыть журнал. Он торопливо зашуршал страницами.
— Так точно, господин лейтенант!.. Сегодня англичан слышно не было. Один раз были звуки бурения на двадцати семи, но пропали спустя четыре минуты. Наверно, просто отвлекающие фальш-штреки. Или у них вышел из строя бур… Один раз я почувствовал множественные шаги на третьем горизонте, метров примерно триста от поста. Не могу сказать точно, но это могли быть англичане. Человек, я бы сказал, восемь-девять…
Брови лейтенанта поднялись миллиметром выше.
— Это, по-вашему, доклад? Унтер Шранк, отчего ваши подопечные докладывают вышестоящему так, словно повстречали его в пивном баре?
Шранк лишь головой дернул. Досадливо, точно Менно был неисправным электрическим буром, присланным с фабрики. Который решительно невозможно отремонтировать, но, вместе с тем, нельзя и отослать фирме-производителю.
— Он не обучаем, господин лейтенант. Зря только бились. Солдат из Хупера как заступ из кочерги.
— Очень странно, даже удивительно, — лейтенант Цильберг и впрямь довольно талантливо изобразил удивление, — Этого можно было бы ждать от обычной деревенщины, которой только вчера выдали форму. Но штейнмейстер!.. Элита армии, опора кайзера! И вдруг такие низменные представления о воинской дисциплине и форме. Удивительно.
Менно потупился. Он боялся встречаться с лейтенантом или унтер-офицерами взглядом. Он чувствовал себя неловко, как чувствует, наверно, камень, оказавшийся среди чужих ему минеральных пород, не на своем месте. Он готов был провалиться сквозь землю, прямиком в расположенную под ногами шахту.
— Он… кхм… хороший слухач, — вставил унтер Шоллингер осторожно, — Чует удар лопатой за сто метров. Наши лучшие слухачи разве что на семидесяти. И он уже не раз предупреждал об английских контрминах. Если бы не наш господин штейнмейстер, половину моего отделения уже можно было бы хоронить.
— Кроме чутких ушей, господин унтер, неплохо бы иметь еще и то, к чему они крепятся. Голову! В этом отношении наш господин штейнмейстер являет собой настоящий природный парадокс. Он неряшлив, глуп, медлителен, неинициативен и ленив. Он худший солдат из всех, что я видел за войну. Зато, извольте видеть, голубая кровь! Штейнмейстер!..
На Менно навалилась усталость. Навалилась так, как наваливается обрушившийся от близкого фугасного взрыва вперемешку с остатками крепи каменный свод. Обмякшее его слабое тело задрожало. Оно не спало последние двадцать часов, оно ныло, оно хотело вздохнуть свежего воздуха вместо здешнего, липкого и сырого. Оно хотело скорчиться и забыться.
— Значит так, господин штейнмейстер, — лейтенант Цильберг развернулся к нему на каблуках, — Уши у вас имеются, осталось приложить их к полезному делу. Ступайте на пост прослушки и заступайте на смену. На три смены, восемнадцать часов. У вас будет время подумать о том, как себя вести. А если это не поможет… Что ж, я думаю, у нас во взводе найдется толковый учитель из фельдфебелей, который вдоволь погоняет вас по шурфу с мешком земли на плечах!
— Разрешите приступить, господин лейтенант.
— Разрешаю. Приступайте.
Отношения с лейтенантом Цильбергом не задались с самого первого дня. Менно помнил этот день во всех мелочах, хоть и предпочел бы забыть, как забыл множество похожих друг на друга дней здесь, в подземелье.
Он помнил, как тяжело пыхтящий грузовик вывалил его и еще несколько новобранцев из лендвера на землю, и как сердитый офицер, накричав на них, загнал в тесный и скверно пахнущий блиндаж с перекрытием из отсыревших бревен. Менно вертел головой на короткой шее, пытаясь сообразить, где очутился. Ему было страшно и неуютно.
Он не знал войны, знал лишь тряску и бензиновый чад, тесную форму и дрянную, без масла, кашу. Он даже не успел свыкнуться с тем, что он и война отныне составляют единое целое. Что та штука, которую называют войной, вырвалась из-за решетки газетных строк и схватила его своей огромной разверзнутой пастью. Что он теперь не дядюшка Менно, как называла его соседская ребятня, а рядовой Хупер.
Шеренга новобранцев оказалась неровна и коротка. И Менно, к собственному смущению, являл собой наиболее непривлекательную ее часть. Он попытался выпрямиться по стойке «смирно», как в учебной части, но неуклюжее тело вновь подвело его. Даже расправленные плечи и выпрямленная спина не спасали, он все равно выглядел бесформенным бурдюком на фоне узких стройных бутылок.
Взглянуть на новобранцев прибыл офицер с лейтенантскими погонами. Он ловко поднялся по сбитой из деревянных балок лестнице, вынырнул, как чертик из табакерки. Лицо его показалось Менно красивым, волевым, но и жестким. От взгляда его черных прищуренных глаз шеренга новобранцев качнулась, точно мелкая волна, налетевшая на гранитный мол.
Менно поежился, когда взгляд офицерских глаз прошел по нему. От этого взгляда его обдало резким и колючим подземным сквознячком.
— Что еще за тюфяк? — процедил офицер, глядевший на Менно, — Какому дураку, хотелось бы мне знать, вздумалось прислать этого оболтуса в сапёрную роту? Да он же застрянет как пробка в первом же лазе!
Адъютант торопливо пробежал глазами бумажный лист, который держал в руках.
— Приказ полкового штаба, господин лейтенант. Дело в том, что…
— Как звать? — коротко спросил лейтенант.
— Менно Хупер! — выпалил Менно, и поспешно исправился, — Рядовой Хупер!
— Рядовой Хупер, откуда вы свалились на мою голову? В ваших краях все говорят так, точно набили рот едой?
— Из Энзе.
— Где это Энзе?
— В Вестфалии, господин лейтенант.
— Сколько вам лет, рядовой Хупер?
— П-пятьдесят один.
Лейтенант досадливо дернул щекой и отвернулся.
— Отвратительно, — сказал он с чувством, — Они серьезно считают, что в сапёрную роту можно сливать всю дрянь, что скопилась в ландвере? Полюбуйтесь на него. Он стар, толст и, пожалуй, глуп. Что мне с ним делать? Отправь его на работу, и все английские слухачи услышат его приближение за двести метров! Я уже не говорю о том, что для него придется расширять половину туннелей!
Солдаты засмеялись. Адъютант кашлянул в кулак.
— Он штейнмейстер.
Лейтенант замер. Повернулся. Медленно, очень осторожно, словно под ногами у него было не бетонное, в грязных разводах, перекрытие, а болотная топь. Лейтенантские глаза, темные, сердитые и прищуренные, несколько раз быстро моргнули. И вновь обратились к Менно.
— Штейнмейстер? Шутить изволите?
— Никак нет, господин лейтенант. Взгляните сами.
— Штейнмейстер! Но это же замечательно. Возможно, это лучшее наше приобретение за последний год. Штейнмейстер!
— Видимо, поэтому его откомандировали в сапёрную роту, господин лейтенант.
— Наконец в чью-то светлую голову пришла мысль отправлять этих ребят под землю, в саперные части, а не сколачивать из них парадные роты и гнать шеренгами прямиком на пулемет! Здесь им самое место!
Лейтенант Цильберг улыбнулся. Он явно был не из тех, кто улыбается по любому поводу. Лицо его, сероватое, грубое, напоминало разглаженную цементную поверхность, покрытую слоем только подсохшего раствора, так что всякая улыбка, казалось, могла привести к трещине.
— Ну, рядовой Хупер, здесь для вас найдется подходящая работа. Штейнмейстер, подумать только… Толковый штейнмейстер может заменить два взвода, если не всю нашу роту. Вы нам пригодитесь, штейнмейстер Хупер. Очень пригодитесь. Вы ведь сможете обрушивать на головы «томми» их минные галереи и туннели, укреплять стены лазов, заглушать вибрацию бура… Господи, да штейнмейстер под землей — это ходячий арсенал на все случаи! Ваша родная стихия, что ни говори.
Лейтенант в порыве чувств хлопнул Менно по спине. Рука у него была худая, но тяжелая, как кайло, Менно едва не закашлялся.
— Г-господин лейтенант, — выдавил он, — Это не…
— Вы, видимо, не служили в линейных частях? Вижу, на вас нет магильерского мундира… Ничего, не переживайте. Опыта здесь много, больше чем грязи под ногами. Материальную часть вы постигнете быстро, я дам вам лучших инструкторов. Думаю, суть нашей работы вы и так прекрасно понимаете. Мы — двадцать седьмая саперная рота. Правильнее было бы сказать подземно-минная, но именуемся, как и прочие, сапёрной. А еще нас зовут крысами. Это потому, что мы не выбираемся на поверхность и роем ходы. А еще за нашу манеру драться. Вы знаете, как дерутся крысы, штейнмейстер? Молча и яростно. Всегда до смерти. Кайзерские крысы, вот кто мы.
Менно потупился. Он пытался возразить, но слова не лезли из горла, точно там образовался сыпучий завал.
— Мы роем туннели и закладываем в них мины. Скажете, простая работа? Вы даже не представляете, сколько кропотливости, осторожности и отваги она требует. Сколько человек мы теряем каждую неделю в завалах и стычках. Вся поверхность здесь изрыта воронками, но точно то же самое делается и внизу. Там тоже гремят взрывы, только воронки остаются видны немногим. Мы называем их камуфлетами. Наша задача заключается в том, чтоб дотянуть туннель незаметно для англичан и подвести его прямо под передний край их позиций. Несколько раз нам это удавалось, но успех, к сожалению, был лишь тактический, кратковременный. Англичане, хитрые бестии, быстро приходят в себя. Отводят из разрушенных траншей пострадавшие части, перегруппировывают их и отбивают атаки пехоты. Чтобы достичь несомненного успеха, мало взорвать под ними большую бомбу. Надо и расположить ее в правильном месте. А еще контр-минная борьба!.. Вы не поверите, штейнмейстер, как она выматывает нервы. И у нас и у англичан десятки людей днями напролет только тем и занимаются, что слушают землю. Засекают с помощью геофона вибрацию земли. Это наука, это театр, это кровавое соревнование! Тут уж у кого опыта больше и нервы крепче. Подвести к вражеской минной галерее контр-минный ход и погрести под завалом все его труды — что может быть слаще? Впрочем, англичане немногим нам уступают. Они медленно запрягали, но схватывать умеют налету. Уже сформировали особые туннельные роты с пневматическим и электрическим оборудованием, уже используют наши же схемы, а часто и удивляют собственными приемами. Нет, скучать вам тут не придется! Что?..
— Я…
— Да?
— Я не штейнмейстер. Это ошибка, господин офицер.
Лейтенант Цильберг уставился на него, нахмурив брови. Точно пытаясь определить смысл этой глупой шутки.
— Объяснитесь, — потребовал он холодно.
— Я кандидат в Орден Штейнмейстеров второй очереди, — выдавил Менно, не зная, куда деть собственные руки, беспомощно шарящие по скрипучему ремню, — Это написано в моих бумагах. Но я никогда по-настоящему не служил в штейнмейстерах.
— Дайте-ка…
Лейтенант Цильберг вырвал у адъютанта бумаги, взгляд его запрыгал по строчкам.
— Что за чертовщина? И что это, по-вашему, должно обозначать?
Менно хотелось развести руками, но он чувствовал, что лучше сохранять подобие солдатской стойки.
— Меня сочли недостаточно способным для обучения в Ордене.
Лейтенант шагнул к нему. Так стремительно, что Менно чуть не попятился. Он вдруг ощутил, что пахнет от этого человека не табаком и потом, как от прочих на передовой, а иначе. Тяжелым густым запахом земли. В его родном Энзе подобный запах ощущался лишь тогда, когда кто-то рыл колодец, тревожа землю. Менно часто указывал, где следует рыть колодец, в таких вещах он не ошибался. Но в этот раз запах земли показался ему иным, неприятным и пугающим.
— Вы хотите мне сказать, что вы не проходили соответствующего обучения?
— Я был признан негодным для обучения, — пробормотал Менно, — Так что…
— И вы не умеете делать всякие магильерские фокусы? Эрман, дайте-ка мне вот тот булыжник! Нет, поменьше…
Адъютант протянул командиру обломок камня размером с полновесный кулак. Здесь, в блиндаже, хватало подобных обломков. Лейтенант покрутил камень в пальцах и водрузил его на ладонь. По цвету они удивительно походили друг другу.
— Поднимите его и заставьте пробить вон ту доску. Это умеет каждый штейнмейстер.
— Господин лейтенант!
— Поднимите.
— Слишком… велик. Мне нипочем не справиться. Возможно, если бы поменьше…
— Дайте поменьше, Эрман. Да хотя бы кусок щебня. Быстрее.
Щебень на лейтенантской ладони показался Менно огромной многотонной глыбой. Он знал, что достаточно слабого щелчка, чтоб отбросить его далеко в сторону. Но чтоб собственной силой, не прикасаясь руками… Менно прикрыл глаза и попробовал. Камень был слишком тяжел. Менно даже сквозь плотно сомкнутые веки видел каждую его деталь, вплоть до мельчайших слюдяных вкраплений. Но сдвинуть его с места не мог. Когда он открыл глаза, лейтенант внимательно смотрел на него. Затем он бросил щебенку и нагнулся за следующим камнем. Это был даже на камень, скорее, комочек бетона с ноготь размером. В серой лейтенантской ладони он выглядел одиноким валуном в бескрайней пустыни.
Менно вновь закрыл глаза. Потянулся мысленно к камню. Ощутил его шероховатость, его холод. Коснулся. Налег. Усилие это было отчаянным и безоглядным, рожденным страхом. Так человек без подготовки хватает тяжелый груз, не обращая внимания на скрежещущие суставы и скрипящие сухожилия, черпая силу не в мышцах, но в отчаянье. Он ощутил, как камень движется по лейтенантской ладони. Это требовало ужасно много сил, нутро окатило горячей кровью, ноги стали подкашиваться. Но Менно устоял. Он знал, что подошел к пределу своих сил, знал и то, что за это усилия ему придется весь оставшийся день расплачиваться мучительной головной болью. Он сделал все, что смог.
Всхлипнув, Менно открыл глаза. Ладонь лейтенанта Цильберга осталась на прежнем месте. Но крошечный камешек на ней изменил свое местоположение. Сантиметра на два или три. Лейтенант Цильберг молча стряхнул его в пыль.
— Штейнмейстер, значит, — сказал он голосом, от которого у Менно заныли все кости, — Так вот какого штейнмейстера нам прислали.
— Я не штейнмейстер, — выдавил Менно, едва совладав с голосом, — Я кандидат второй очереди… Но зато я умею слушать!
— Что слушать?
— Землю. Я… — Менно слепо зашарил вокруг себя ладонями, пытаясь изобразить жестами, как надо слушать землю, — Чувствую ее.
— Из него может получиться слухач, — осторожно сказал адъютант, воспользовавшись тем, что лейтенант Цильберг хранил зловещее молчание, — Дежурный на посту прослушки. Говорят, штейнмейстеры мастера по этой части. Улавливают земные вибрации на сотни метров и могут определить состав почвы. Это может быть полезным.
Лейтенант поморщился.
— Слухачей у нас и так хватает. Мне нужен тот, кто умеет работать, а не полоскать уши! Довольно, ступайте прочь, — и только Менно развернулся, как в спину ударило, будто тяжелой винтовочной пулей, — Господин штейнмейстер!
Когда жизнь заканчивается, человек оказывается под землей. Неважно, умер ли он, обливаясь потом, в собственной постели или рухнул с размозженной пулеметной очередью грудной клеткой. Разбился в автомобиле или долго хрипел, скорчившись на дне траншеи. В любом случае, его, уложив в подобающий ситуации футляр или даже без всякого футляра, помещают под землю. Совсем иначе получилось у Менно Хупера, стрелка двадцать седьмой сапёрной роты. Под землей началась его новая жизнь.
Поначалу жизнь эта была так страшна, что вовсе не казалась жизнью, лишь мучениями, которые его душа отбывает авансом, все еще заключенная в капризную человеческую оболочку.
Менно долго не мог привыкнуть к тому, что штреки так узки, и часто надо пригибаться, чтоб не зацепить каской крепь или электрический кабель. Что воздух внизу кажется зловонным и липким — будто его пропустила через себя какая-то подземная тварь. Что от постоянной сырости ломит кости, а выстиранная форма в считанные дни покрывается похожими на изморозь узорами плесени.
Здесь было много вещей, к которым он не мог привыкнуть. И думал даже, что не сможет никогда, даже если ему суждено прожить здесь, под землей, остаток жизни.
Тяжелее всего было отказаться от солнечного света. Менно прожил пятьдесят один год, постоянно ощущая на своем лице этот свет, и даже не задумывался о нем. Только здесь, в подземной крепости, протянувшей свои щупальца на многие километры, он понял, что это такое — быть наказанным отлучением от солнца.
У нового мира, в котором он жил, не было солнца. Он знал только резкий колючий свет электрических фонарей или густой и тяжелый — карбидных ламп. Здесь же жили и порождения этого подземного света, уродливые и кривые тени. Теней было больше, чем людей. Людей насчитывалось менее трех десятков, тени же подкарауливали на каждом углу, царапая душу и выматывая дыхание.
Остальные новобранцы удивительно быстро свыклись с обстановкой. Спустя неделю они уже ловко проскальзывали в лазы, настолько крошечные, что не сразу и заметишь. Наловчились за считанные минуты разбирать оружие, расстелив на голом камне платок. Овладели хитрой и сложной наукой бурения. Грузному и неповоротливому Менно было за ними не угнаться. Он постоянно оступался, не выдерживая равновесия на бревнах, перекинутых через лужи жидкой грязи, терял направление, паниковал. Он был не приспособлен обитать под землей, и дар штейнмейстера все чаще казался ему проклятьем.
Да и какой это дар?.. В первые дни новые сослуживцы часто заставляли Менно показывать «фокус с камешком». Он не отказывал. Отчасти оттого, что боялся этих людей, перемазанных в земле, с пугающими блестящими глазами. Отчасти оттого, что он, подобно ребенку, полагал, будто выполняя их прихоти, будет принят этой новой жизнью, пусть и на правах потешного чучела. «Тяни! — кричали „крысы“ в восторге, наблюдая за тем, как Менно, страдальчески морщась, силой мысли заставляет ползти по ладони крохотный камень, — Франц, ты видал, какой он валун потащил! Тонн пять будет!» «Да этот парень настоящий атлант!» «Все в стороны, парни! Смотри, какой огромный покатился! Зашибёт!..» Все прыскали со смеху, а Менно обессилено улыбался, привалившись к холодной и мокрой стене.
Он не стал здесь своим. Он был слишком простодушен, слишком нескладен, слишком слаб. Не человек, а насмешка над званием штейнмейстера, властителя камня и подземных недр. Быть может, он привлекал их именно тем, что был смешон и жалок. Тем, что был штейнмейстером, только низвергнутым до их уровня, вечно грязных подземных крыс.
Прозвище, данное ему лейтенантом, приклеилось прочнее, чем бинт к засохшей ране. Но едва ли лейтенант предполагал, насколько больно оно может язвить.
«Господин штейнмейстер, а ну двинь назад, не видишь, всю дорогу перегородил!» «Господин штейнмейстер, есть ли слухи из офицерского борделя? Говорят, нынче ночью там наблюдались необыкновенные подземные толчки!» «Чей карабин валяется на земле, крысиное отродье? Ах, штейнмейстера?.. Ну тогда понятно».
Унтер-офицер Шранк, который теперь был непосредственным командиром Менно, называл его рядовым Хупером, но глядел на него безо всякой приязни. Болезненно-худой, всегда мрачный, угловатый, он считал ниже своего достоинства смеяться над недотепой. Чувство это, презрения не холодного, а стылого, неизменного, не рассеялось даже после того, как Менно дважды поднимал тревогу, расслышав английский бур. Чувство это было глубоко, как минные штольни под Мессиной, и ничего на свете не могло его поколебать. Даже хорошо тампонированный заряд в сто тонн пироксилина.
— Война, без сомнения, проиграна, — обронил он как-то, распекая Менно за сломанный электрический компрессор, — И вы, рядовой Хупер, лучшее тому подтверждение. Вы столь нелепы, что сам факт вашего здесь присутствия уже демонстрирует абсурдность нашего положения. Мы говорим, что война жестока, когда она сметает со стола шеренги оловянных солдатиков. Но они, по крайней мере, отливались специально для нее. А вы… Вы лучшее подтверждение тому, что война перестала быть жестокой. Она стала бессмысленной.
Менно молчал, уперев взгляд в каменный свод. Он всегда молчал, когда его бранили. Шранк разглядывал его со своим обычным выражением постылого презрения. Иногда Менно хотелось, чтоб Шранк на него разозлился, как иной раз лейтенант. Чтоб закричал. Но Шранк никогда не злился и не кричал. Он медленно курил, заставляя желтоватый дым змеиться по шершавой кладке. Курение было здесь роскошью. Нижним чинам позволялось выкурить три сигареты за день, и то, в специальном блиндаже, откуда дым не проник бы в штольни. Разлитый в каменных норах запах табака мог послужить английским сапёрам лучше путеводной нити. Правда, взводные остряки утверждали, что подобные предосторожности напрасны. Даже если английские саперы почувствуют дым сигарет, которые выдавались в пайке, они подумают, что кто-то жжет лошадиный навоз, только и всего.
— Вы, кажется, из Вестфалии, рядовой Хупер?
— Из Энзо, господин унтер-офицер.
— Маленький, наверно, городок?
— Тысяча человек, господин унтер.
— Неудивительно. Столь большие простофили обычно и расцветают в маленьких городках. Там для них самая плодородная почва… Кем вы были до войны?
— Печником, господин унтер.
— Почему вдруг печником?
— Я всегда отличал, где хороший камень, а где с внутренней чревоточиной. Печи у меня хорошие выходят, на века, — с неуместной гордостью сказал Менно. И удивился тому, с какой брезгливой жалостью взглянул на него унтер.
— Семья есть?
— Жена, два сына.
— Сидеть бы вам с ними, рядовой Хупер, — задумчиво произнес Шранк, мусоля в пальцах окурок, — Такие недотепы, как вы, здесь обычно не выживают. И повезет, если смерть окажется легкой. Под землей другие нравы, не такие, как наверху. Иные говорят, что нам, подземным крысам, везет. Нас не гонят шеренгами по нейтральной полосе, нас не поливает днем и ночью свинцовым дождем, не досаждают аэропланы. Только мало кто горит желанием записаться в саперную часть. Никто не хочет оказаться под землей прежде своего времени.
Менно кивал, хоть и не вполне понимал, о чем говорит унтер. Но тот, кажется, и не обращал внимания, понимает ли рядовой Хупер хоть что-то.
— Самая паршивая смерть — здесь, под землей. Не спорю, паршиво, наверно, умирать с развороченным животом в грязной воронке. Но это солдатская смерть. Уродливая, но вполне солдатская. А здесь… Хуже всего, когда кого-то присыпает в штреке. Сработал раньше времени заряд, или достал английский камуфлет, или просто произошла ошибка в расчете, обвалилась крепь… Далеко не всегда мы можем придти на помощь. Это значит, что человек обречен на медленную и мучительную смерть, иногда длящуюся днями. Смерть не солдата, а заживо похороненной крысы.
Менно слышал подобные истории. О том, как из-за дефектного взрывателя взрыв происходит не вовремя, обваливая десятки тонн земли и камня, отрезая штреки и лазы. Чувствительный геофон может еще сутки доносить до слухачей стоны и проклятья умирающих саперов.
Унтер-офицер Шранк молча разглядывал Менно, который скорчился в углу, пытаясь занимать как можно меньше места, точно находился не в относительно просторном штабном блиндаже, а в узкой «лисьей норе».
— Впрочем, есть в нашей работе и положительные стороны. Отсюда нет выдачи в Чумной Легион. Еще не родился тоттмейстер, который заставил бы мертвеца выкопаться с такой глубины. Если кого прикопает, то уж с концами. Вы ведь не писали прошения, рядовой Хупер?
— Никак нет, господин унтер.
— Ну конечно не писали, — унтер-офицер Шранк вдруг остервенело и яростно рванул ворот кителя, — Возвращайтесь на пост, рядовой Хупер. Свободны. И не вздумайте в дальнейшем даже приближаться к компрессору, черт вас возьми.
Но еще больше, чем лейтенант Цильберг, Менно пугала темнота. Он никогда не думал, что боится темноты, и в прежней своей жизни без опаски спускался в темный погреб или выходил ночью во двор, проверить, отчего голосит собака. Но здесь темнота была другая. Не такая, как иной раз бывает на поверхности.
В первый же день «крысы» Цильберга подшутили над Менно, заведя его в боковой штрек и бросив без фонарика. Обычный фокус, отработанный на многих сотнях призывников. Но Менно едва не сошел с ума, как тот парень, Дарендорф. Поначалу он держался, уверяя себя, что темнота не таит в себе ничего страшного, темнота по своей сути есть лишь отсутствие света, а значит, сама по себе опасной быть не может.
Но уже через полчаса его охватила истерия, заставившая Менно панически бежать по штреку, ощупывая стены, и кричать во все горло. Кончилось тем, что он споткнулся и упал, едва не сломав нос, а наблюдавшие за ним «крысы» встретили падение оглушительным хохотом. Были и другие шутки. Его будили, крича в ухо «Обвал! Бежим!» — и Менно, судорожно вскочив, мчался куда глаза глядят, не разбирая дороги. Незаметно касались кабелем от взрывной машинки обнаженной шеи, после чего пускали искру — и Менно от боли едва не лишался чувств. Угощали хлебом, где от хлеба была одна корка, а все остальное — липкая здешняя глина. У сапёров было много испытанных временем способов подшутить над новичком. Но именно темнота напугала его больше всего.
Темнота была здесь другой. Не бесплотной, как на поверхности. Иной. Она была истинной хозяйкой подземного царства, куда так настойчиво лезли люди, его хранительницей и стражем.
Если долго находиться в темноте, она начинает заговаривать с тобой. Эту шутку Менно слышал с первых же дней, но никогда не видел, чтоб люди, произнося ее, улыбались. Это была шутка «для своих», понятная лишь «крысам». И еще она не была шуткой.
Темнота умеет говорить, Менно выяснил это быстро, едва лишь только его назначили дежурным на пост прослушки. Она не сразу заговаривает с человеком. Она выжидает, а выжидать она умеет превосходно, ведь недаром она появилась за миллиарды лет до того, как зажглись первые звезды. Темнота не сразу заговаривает. Она не любит света и постороннего шума. Некоторое время она изучает человека, присматривается к нему, прежде чем заговорить.
Никто не мог понять, что она говорит. Никто и не пытался. Просто знали, что находиться в одиночестве на протяжении долгого времени нельзя, особенно если рядом нет ярко горящей лампы. Темнота начинает нашептывать что-то на ухо, постепенно гипнотизируя человека, лишая его воли, опутывая липкими, как паутина в заброшенном сарае, сетями.
Каждый спасался от темноты как мог. Сапёры разговаривали друг с другом, используя особенный, «подземный», шепот, звучный и отчетливый. Обсуждали положение на фронте, травили истории, которых у каждой «крысы» имелось неограниченное количество, барабанили по флягам нехитрые мелодии, иногда даже насвистывали под нос во время работы. Что угодно, лишь бы не оказаться со всех сторон окруженным безмолвной подземной темнотой.
Но как спастись тому, кто вынужден слушать ее сутками напролет?
Оказываясь в неизменном одиночестве на посту прослушки, Менно первым делом зажигал керосиновую лампу и ставил ее перед собой. От этого делалось легче, свет отпугивал темноту, пусть и на время. Приложив ладони к камню, Менно слушал. Слушал шорохи подземного мира, пытаясь различить в них тревожные, опасные отзвуки буров или кирок. Слушал скрип земли под чужими ногами и лязганье вагонеток. В мире темноты было не так много звуков, но каждый из них был кратковременным спасением от молчаливой чернильной бездны, сгущающейся за спиной.
Постепенно темнота привыкла к Менно и стала с ним заговаривать. Он ощущал ее присутствие, несмотря на горящую лампу. Темнота говорила. Сперва — осторожно, отрывисто. Потом начинала шептать. Она ощущала ритм колебаний света и мягко под него подстраивалась. Она хотела что-то сказать, но Менно старался ее заглушить, барабаня ногами по настилу или отбивая нехитрый мотив пальцами по каске. Это было нетрудно, если требовалось переждать лишь несколько минут, но на посту прослушки иной раз приходилось находиться сутками.
Во время дежурства Менно приучился оставлять перед собой тускло горящую лампу и маленький теплый огонек бесстрашно пытался разогнать тьму, царящую вокруг. Но и это не было достаточно действенной мерой. Постепенно Менно обнаружил, что хозяйка вечной ночи подбирается к нему все ближе. Во время дежурств он стал проваливаться в полубессознательное состояние, схожее с оцепенением. Он ощущал все происходящее вокруг, но при этом сам делался безвольным и неподвижным, как самая настоящая каменная глыба, холодная и снаружи и в середке. В этот момент его настигала полнейшая апатия, но при этом пропадали все мысли, что обычно вились в голове — о том, как затекли ноги, как хлюпает в сапогах и как протяжно жалуется желудок. Темнота нашептывала ему что-то, гипнотизируя и усыпляя, настолько, что Менно застывал, почти не способный пошевелиться, в такие моменты единственное, что он мог, это слушать. Да и желаний прочих не оставалось. Лишь касаться рукой стылой земли и ощущать мельчайшие шорохи, что доносятся из ее недр.
И он слушал. Одинокий человек в каменном закутке, наедине с вечной ночью.
В конце концов, это было единственное, что он действительно хорошо умел.
Возможно, лейтенант в конце концов забыл бы про него. Менно был нескладен и неумел, но исполнителен, а чуткость его могла дать фору любому ротному геофону. К тому же, он провел в подземелье уже три месяца — тот срок, когда позволительно уже именоваться настоящей «крысой», а не «крысёнком». Возможно, лейтенант проникся бы к нему подобием уважения и прекратил издевательски именовать «господином штейнмейстером». Если бы Менно сам не обратил на себя его гнев.
Случилось это в один непримечательный день, похожий на все прочие как одна земляная песчинка похожа на другую. Менно работал «на ногах», сопровождая одну из проходческих групп. Тяжелая, выматывающая работа. Если на взводной станции прослушки, отнесенной далеко в тыл, можно было расположиться с относительным удобством, пусть даже имея из всей обстановки лишь грубо сколоченные нары и настил, работа «на ногах» никаких удобств не предполагала вовсе. Она означала, что целый день, а то и больше придется провести в темных штреках переднего края, куда не подвели даже электричества, идти по колено в ледяной воде и дышать воздухом, тяжелым и не способным насытить.
Проходческая группа прокладывала фальш-туннель. Вооружившись заступами и лопатами, саперы вели второстепенную ветку, намеренно не маскируясь и производя больше шума, чем требовалось. Ход этот никогда не окончился бы минной галереей и предназначен был лишь для того, чтоб сбить с толку английскую прослушку. «Пусть понервничают, — посмеивался лейтенант, размечая пунктиры фальш-туннелей на своей схеме, — Пусть подгонят контрмины и заставляют своих слухачей вслушиваться до крови из ушей. Пусть готовят рубежи и считают, что угадали наше главное направление. Нам это лишь на руку. Пусть не считают себя самыми большими хитрецами на планете!..»
Через неравные промежутки времени саперы, тяжело дыша, откладывали свой инструмент и замирали, превращаясь в зыбкие подземные тени. Тогда наступало время Менно. Он приникал к слизкой и холодной, как змеиная шкура, земляной стене, и пытался ощутить исходящую от нее вибрацию. Не копают ли англичане навстречу? Не готовят ли засаду? Не подводят ли контрмину?
К тому моменту Менно уже умел определять обычные звуки подземелий и отсеивать их, обнаруживая те, что грозят настоящей опасностью. Знал, как сотрясается порода от работающего бура, даже тогда, когда его из предосторожности пускают на малых оборотах. Знал, как ощущаются шаги ног в тяжелых английских ботинках. Мог уловить шорох, который часто возникает, если тащить по земле тяжелый, набитый взрывчаткой, ящик. И еще знал, как воспринимается внутреннее напряжение недр, грозящее обвалом.
Работа была отупляющей, монотонной, и равномерный стук заступов в темноте лишь глубже погружал Менно в подобие тяжелой и мучительной дремы, когда сознание, пытаясь покинуть тело, беспомощной мухой билось о прозрачные, но мутные, как кухонное окно, своды. От постоянного холода сводило ноги, а кости казались хрупкими, способными лопнуть от неосторожного шага. Менно спрятал зябнущие руки за пазуху и, выбрав место посуше, привалился спиной к земле.
— Эй! Штейнмейстер! — окликнул его Кунце, здоровяк из второго отделения, — Послушай-ка землю.
Менно, вытянув из-за пазухи только отогревшиеся было ладони, покорно приложил их к стене, покрытой ледяной испариной, сам при этом едва держась на ногах. Он провел целый день в узких невентилируемых туннелях, к которым, вдобавок, пришлось пробираться через затопленные участки, и был уверен, что с минуты на минуту просто упадет в обморок, обеспечив взвод свежей темой для шуток на следующую неделю.
Земля молчала.
Он ощущал тысячи шорохов в ее огромном теле, но ни один из них не казался опасным. Разве что… Менно попытался сосредоточиться, хоть на секунду выгнав из тела проклятый холод. Вот этот шорох, что ближе прочих, вполне мог быть отзвуком человеческого шага. Или же шорохом крысы в тоннеле. Крысы не любили тоннелей, находя их, видимо, слишком глубокими и холодными, но иногда шли следами саперов, отыскивая следы человеческого пребывания — остатки сухого пайка, свечные огарки и консервные банки с остатками жира.
Звук повторился несколько раз, но чутье Менно, ослабшее и едва ему подвластное, не могло объяснить источника этого звука. Он слишком устал. Порой ему казалось, что если он не найдет в себе сил оторваться от стены, то сам превратиться в камень. Уродливую статую из гранита, навеки прикованную к своду.
Человек? Или крыса?
— Ну же! — поторопил Якоб нетерпеливо. Он был тощий, жилистый и серый, как колючий подземный корень, сразу видно, из шахтеров. Особенная порода, особенная манера, даже взгляд, и тот особенный, отливающий нефтью, — Ты там что, симфонию подземную слушаешь?
Менно молчал. Он догадывался, что произойдет, если он объявит тревогу.
Тревога «на ногах» — это всегда плохо. Придется сразу же останавливать работы, фиксировать в блокноте время и располагаться прямо в штреке с оружием наизготовку. Надолго, может быть, на половину ночи. Ждать, когда с верхнего уровня спустится лейтенант или кто-нибудь из унтеров. Только после этого будет принято решение — вести тоннель дальше, прекратить работы или установить особый режим бурения. И все это время он, штейнмейстер, будет сидеть здесь, вслушиваясь до одурения в мерзлый камень, до тех пор, пока ладони, потеряв чувствительность, не сделаются синевато-багрового оттенка.
Лучше бы тревоги не поднимать. Тогда можно будет вытерпеть еще час или полтора, вернуться на негнущихся скрипящих ногах в казарму и мгновенно выключиться на тюфяке, полном гниющей соломы, наслаждаясь прерывистым гулом вентиляции и тусклым светом ламп. Хорошо бы еще перехватить кружку горячего чая, но это уж как повезет.
— Тихо, — сказал Менно непослушными губами, — Все тихо. Ничего не слышу.
— Тогда отлипни от стены, — буркнул Якоб, перехватывая узловатыми пальцами рукоять заступа, — Работать надо. Четыре метра до смены. А глины столько, что хоть на хлеб мажь вместо варенья…
Менно с облегчением занял свое прежнее место на куче рыхлой земли. Единственное место в тоннеле, где ноги не торчали в воде. От этого было немногим легче — ботинки все равно не сохли, продолжая стискивать щиколотки ледяными кандалами.
Он даже успел немного задремать, когда все случилось. Земляная стена, в которую с глухим скрежетом врезались стальные когти заступов, казавшаяся неприступной и твердой, вдруг стала рассыпаться комьями прямо на глазах. В провалах мелькнули оранжевые сполохи электрических фонарей, такие яркие, что глаза мгновенно усеяло острыми колючими занозами, раздались лающие крики на английском языке.
Перестрелка в подземных норах кажется суетливой и нестрашной. Каменные изгибы быстро гасят звук, превращая выстрелы в глухие хлопки. Менно не сразу сообразил, что происходит даже тогда, когда в земляной стене, на которую он опирался спиной, набухло и мгновенно лопнуло несколько фыркнувших земляным песком язв. Одна из пуль с мягким звоном прошила карбидный фонарь, сбросив его в воду, где тот сердито зашипел, выплевывая на поверхность пузыри. Остались лишь узкие шпаги ручных фонарей, скачущие по стенам, пересекающиеся, выхватывающие из темноты незнакомые перекошенные лица.
Сердито застучали английские револьверы — будто кто-то стал резко бить молоточком по старой закопченной сковороде. Ахнула ручная граната. Так, что штрек крутанулся вокруг своей оси, а с потолка посыпались влажные комья земли. В мир вплелись тончайшие гудящие нити, и за гулом даже перестали быть слышны выстрелы.
Менно попытался сорвать с плеча карабин, но тот уперся в каменный выступ стволом. Кто-то заревел от боли, но сдавленно, приглушенно. Как зритель, сидящий в театре, и не желающий мешать окружающим. Хлопнуло еще несколько выстрелов, Менно видел их короткими белыми и алыми созвездиями, вспыхивающими в темноте.
— Руби его!
Что-то захрустело, сталь проскрежетала о сталь, что-то мягко шлепнулось в воду, что-то задергалось в луже.
— Руби! — орал Кунце хрипло и, кажется, было даже слышно, как скрипят его зубы, — Ну! Еще один где?
Менно справился наконец с карабином. Мышцы мгновенно одеревенели, отчего оружие стало казаться ему то невесомым, то ужасающе тяжелым. Ствол норовил подскочить и упереться в потолок, а рука мучительно долго шарила по влажной стали, пытаясь отыскать затворную рукоять.
Кто-то отрывисто взвыл и мгновенно смолк. С серебристым звоном лопнул чей-то фонарик, плеснула вода.
— Штейнмейстер! — рявкнула темнота, — Держи его! К тебе идет!
Менно обмер, сжимая в руках карабин. Он слышал, как торопливо хлюпает вода в считанных метрах от него, и понимал, что хлюпает она под английскими ботинками, чья поступь так хорошо ему знакома. Хорошие добротные ботинки из толстой кожи с надежными подошвами. Кто-то из англичан, перепутав направление в туннельной схватке и потеряв фонарь, движется прямо на него. Неудивительно, в темноте бывает непросто разобрать, куда бежишь.
— Стой! — закричал Менно темноте, размахивая карабином.
Из темноты на него выскочил человек. Менно видел лишь его контур в свете прыгающих пятен электрического света, но мгновенно понял, что даже контур этот — чужой, неправильный, жуткий. Это был «томми». Если у него и было оружие, он потерял его в схватке и теперь, припадая на одну ногу, бежал вслепую. Так быстро, что едва не налетел грудью на ствол карабина.
— Стреляй! — крикнул кто-то позади, — Стреляй!
Но Менно не мог выстрелить. Пальцы приржавели к карабину, перестали отзываться. «Томми» замер в полутора шагах от него. Менно не мог рассмотреть лица, лишь силуэт головы с «суповой миской», угловатый и чужой даже в мельчайших своих деталях.
Менно попытался спустить курок, но обнаружил, что усилие, которое для этого требуется, слишком велико. Маленькая металлическая деталь, спусковой крючок, оказалась тяжелее двухсоткилограммового валуна. Даже не камешек на ладони…
Они стояли так несколько секунд друг напротив друга — Менно и англичанин. Два кусочка разнородной темноты, разлитой в разные формы. Форма «томми» была угловатой и высокой, форма Менно — приземистой и лишенной всякой элегантности.
А потом кто-то, яростно дыша, навалился на англичанина сзади, пытаясь подмять его под себя. Тот оказался проворен. Мгновенно развернулся, отводя вниз руку с подрагивающим слюдяным бликом узкого штыка. Короткое, на выдохе, движение, и штык с шипением вошел в чей-то живот. Не было даже крика боли, только лишь удивленный всхлип.
Англичанин ловко вытащил штык из раны, и Менно ощутил мелкую частую вибрацию земляной пыли под ногами, какую обычно вызывает течь из проржавевшей трубы. Капли срывались с руки англичанина и падали на пол и, хоть света было недостаточно даже чтоб их разглядеть, Менно знал, что эти капли — темно-красного, винного, цвета. А еще он знал, что спустя секунду сам всхлипнет, прижимая руки к распоротому животу и оседая на внезапно ставших ватными ногах.
По счастью, секунды этой у англичанина не оказалось. Кто-то из саперов почти вслепую ткнул его узким пистолетным стволом под подбородок и спустил курок. Раздался хлопок, как от выскочившей пробки, и голова англичанина подпрыгнула, мышцы шеи мгновенно обмякли, тело стало безвольным и покладистым, выронило штык и мягко осело на чужих руках.
— Ублюдок ты, штейнмейстер, — прошипел сапёр, позволяя телу англичанина скатиться и замереть на полу, — «Томми» пожалел, значит? Такая она, значит, магильерская жалость?
Упершись спиной в стену и прижимая руки к животу, беззвучно корчился Кунце. Взгляд его прыгал из стороны в сторону, как пятно электрического света скачет по каменным сводам на бегу. И взгляд этот медленно затухал.
Лейтенант Цильберг спустился в туннель через несколько минут. Штаны его были перепачканы землей, видно, что спешил, пробираясь узкими проходами. Он был в ярости. В состоянии той ледяной и белой ярости, от которой человек делается похож на управляемую рывками марионетку, а слова клокочут во рту между скрипящими зубами. Страх мгновенно обнял Менно своими колючими лапами, едва лишь только в перекрестье лучей появилась долговязая фигура лейтенанта.
— Сколько? — только и спросил Цильберг.
— Трое, господин лейтенант, — ответил кто-то покорно, — Менцелю киркой голову раскроили, сразу отошел. Эбнер четыре дырки из револьвера заработал. И Кунце… Вот он, извольте взглянуть.
Кунце лежал на груде из солдатских кителей, голова его была запрокинута, а взгляд сделался медленным, тягучим и темным. Люди, глядящие на мир таким взглядом, никогда не возвращаются из лазарета. Они уже увидели нечто такое, что навсегда вычеркнуло их из списка живущих, узнали какую-то важную тайну о сущем мире, которая, укладываясь в их сознание, навсегда завладевает им.
Взгляд человека, который уже увидел вечную тьму. И который больше не увидит ничего.
Кунце был одним из старейших сапёров во взводе. Он помнил и Мессины[18], и «Голландскую ферму[19]», и Сен-Элой. Заслуженно считался лучшим проходчиком, не единожды выбирался из-под завалов, иногда по нескольку суток сидел в каменном мешке без света и воды, на его счету было не меньше дюжины множество удачных подрывов. И теперь Кунце умирал.
Лейтенанту Цильбергу хватило одного взгляда, чтобы понять это. Люди, проведшие много времени под землей, умеют быстро схватывать суть вещей. Лишь взглянув на крепь, определять ее прочность или оценивать глубину штрека по выходам пород и минералов.
— Проклятый штейнмейстер, — бросил кто-то беззлобно, — Застыл как столб, вместо того, чтоб в «томми» пулю всадить, вот Кунце из-за него и нанизался на английскую булавку. Магильерское племя, вечно от них одни беды.
Менно захотелось сделаться камешком, маленьким и непримечательным осколком известняка, лежащим в тени. Но белый от ярости взгляд лейтенанта Цильберга нашел его мгновенно и безошибочно.
— Хупер!
— Тут, господин лейтенант!
Легкие, казалось, были набиты колючей каменной пылью, как заброшенная каменоломня. Не только говорить, и дышать было непросто…
— Это правда? Вы не выстрелили?
— Виноват, господин лейтенант.
— Что?
Менно почувствовал себя так, словно это ему самому в живот вошло ледяное лезвие английского штыка. Вопрос лейтенанта резанул самой настоящей сталью, рывком спутав кровоточащие внутренности.
— Я не выстрелил, господин лейтенант, — горло стало заваленной штольней, удивительно было, как звуки вообще могли подниматься по нему.
— Вы стояли с карабином и не выстрелили? Отвечать!
— Так точно, господин лейтенант. Не выстрелил.
Лейтенант Цильберг оказался вдруг очень близко. Так, что Менно мог заглянуть в его блестящие, влажные и полупрозрачные от ярости, глаза. Отравленные подземные самоцветы.
— Из-за вас погиб Кунце. Вы виновны в его смерти. Быть может, лучший сапёр во взводе. Ваша жизнь против его жизни не стоит и пустой гильзы. Но вы не выстрелили. Я хочу знать, почему.
Другой офицер на месте Цильберга не сдержался бы. Дал волю гневу, может быть, даже потянул бы из кобуры пистолет. Но Цильберг был не такой. Всякий, кто провел под землей достаточно времени, кто обменял свет солнца на расплывчатое и мутное свечение фонарей, умеет держать себя в руках. Тот, кто не умеет, редко задерживается в штреках. Рано или поздно неправильно вставленная запальная трубка, наспех сколоченная крепь или небрежно выбранное направление туннеля становятся закономерным следствием для всякого, кто не способен приучить себя к железной дисциплине. Цильберг командовал взводом уже больше года. Несмотря на свою молодость, он был старой и опытной крысой.
— Разве вы не умеете стрелять? Вас не обучали ведению стрельбы?
— Обучали, господин лейтенант.
— Вы не держали прежде в руках карабина?
— Держал.
— Так отчего вы не выстрелили?
— Я… не смог, господин лейтенант. Не смог…. в человека. Он был так близко. Совсем близко. Я… — самое ужасное было в том, что лейтенант Цильберг не собирался его прерывать. Напротив, он терпеливо ждал, и внутренности Менно медленно скручивались от боли под его взглядом, — Я никого не убивал раньше. Даже куриц в Энзе. Я не солдат, не штейнмейстер, нет у меня такой привычки… Я печник. А тут человек…
— Боитесь спустить курок? — рявкнул вдруг Цильберг, да так, что Менно едва не упал, споткнувшись о приклад собственного карабина, — Трусите, значит? Да курица смелее вас будет!
— Не боюсь, — мотнул головой Менно, — Не могу просто. Я не солдат.
— Тряпка. Сопляк. Куриное дерьмо, — в голосе лейтенанта было столько ненависти, что он гудел, как телеграфный провод на жестоком ветру, и от этого гула у Менно подрагивали коленные суставы, — Из-за вас погиб человек. А вы, значит, решили тут играть в библейского старца? Крови на себя брать не хотите? В чистом, значит, хотите гулять, как у себя в этом вашем Энзе?!
Мертвый Кунце без интереса наблюдал за их разговором. Перед смертью он ощерился, оттого казалось, что на лице его застыла злая, обнажающая серые зубы, улыбка. Остальные сапёры занимались своими делами, стараясь держаться подальше от лейтенанта и от Менно. Вытаскивали бесцеремонно за ноги мертвецов в английской форме, тащили в штрек ящики со взрывчаткой, чтоб завалить камуфлетом опасную чревоточину, разматывали провод. Все подземные жители знали свои роли. Один лишь Менно стоял беспомощно перед лейтенантом, как позабытая на сцене декорация.
— Слизняк. У вас в жилах вместо крови, должно быть, магильерская моча! Но вы сильно ошибаетесь, господин штейнмейстер, если полагаете, что я буду терпеть в своем взводе подобную дрянь. Нет, под трибунал я вас не отдам, хотя, видит Бог, это было бы единственно-верным решением. Я даже помогу вам. В конце концов, может быть, что не ваша вина в том, что вы не созданы мужчиной. Но я научу вас, что значит быть солдатом. Вы станете солдатом, штейнмейстер. Я научу вас.
С того дня вся жизнь Менно, и прежде серая, как пропитанная земляной пылью черствая краюха хлеба, сделалась невыносимой. Лейтенант Цильберг сдержал свое слово. Он взялся за Менно всерьез и, как все организованные и дисциплинированные люди, уже не забывал про него ни на миг.
Менно стал постоянным дежурным на посте прослушки, вечным слухачом. Он проводил часы и дни, вслушиваясь в подземные шорохи. Он отрабатывал по две или три смены подряд — лейтенант лично следил за тем, чтоб «господин штейнмейстер» был всегда занят делом. Унтер Шранк, командир второго отделения, видел, что Менно от постоянного общения с темнотой делается все менее и менее похожим на человека, но помочь своему подчиненному ничем не мог — график слухачей неукоснительно заверялся лично самим лейтенантом.
Когда-то прежде Менно казалось, что сидеть без движения ничуть не сложно. Иной раз, после хлопотного рабочего дня, он и рад был бы посидеть часок-другой в неподвижности, лениво вслушиваясь в доносящиеся снизу звуки. В Энзе звуки были другие. Он чувствовал скрип кротовьих когтей или едва уловимое шипение копошащихся жуков. Звон подземных ручьев в их узких каменных ложах и, изредка, дрожь оседающих пород. Он привык к этим звукам. Но они относились к тому миру, к которому более не относился он сам. Он стал подземным существом. Крысой. Забывшим солнечный свет цвергом[20]. То, что прежде приносило ему удовольствие и радость, в новой жизни, состоящей из всех оттенков черного, могло быть непереносимо.
Дежурства быстро превратились в пытку. Усидеть несколько часов подряд в тесной комнатушке с земляными стенами было крайне тяжело. Невозможно было распрямиться или размять затекшие члены, невозможно было даже толком выпрямиться во весь рост. От постоянной влажности и холода мучительнейшим образом ныли кости. Менно чувствовал себя заключенным, заживо гниющим в подземной темнице. Часы сна были коротки и лишь увеличивали муку. Менно добирался до сбитой из грубых досок лежанки, покрытой прелым вонючим тряпьем, и лишался чувств. Сон не освежал, как когда-то, лишь погружал на время в трясину, где света не было вовсе, даже электрического. Просыпался Менно еще более разбитым, чем ложился. Все тело ныло, точно по нему катали острые многотонные камни, отчаянно слезились глаза, болели ставшие за месяц ненадежными и старческими колени.
Менно высиживал по две, три, иногда даже четыре смены подряд. Один наедине с темнотой, ее покорный и единственный слушатель. Подземная темнота лишь непосвященному кажется неважным и молчаливым собеседником. Менно, чей слух истончился со временем, знал, что темнота не умеет молчать. Она всегда говорит, надо лишь обучить собственный слух ловить определенные волны.
Он чувствовал, как работают буры, планомерно выгрызая извилистые ходы в каменных недрах. Как позвякивают рельсы вагонеток и лязгают лебедки. Как дрожит воздух в вентиляционных шахтах. Как идут в разных направлениях люди. Как копошатся, звеня консервными банками, грызуны. Под землей было множество звуков, он был вовсе не так безмолвен, как считают наверху. Главное — уметь слушать.
Лейтенант Цильберг следил за тем, чтоб Менно не засиживался на одном месте, то и дело отправляя его слушать «на ногах». Это выматывало еще сильнее. Тело быстро забывало о том, как мучительно сидеть в земляной каморке без движения, уже через несколько часов оно жаловалось на смертельную усталость. Вслед за бурильщиками приходилось тащиться на самые нижние уровни, где вода постоянно стояла по колено, как бы ни работали захлебывающиеся старые насосы. Там всегда было очень душно, воздух был тяжелый, вонючий, от него Менно тупел, делаясь равнодушным и безразличным, как старая домашняя скотина. И работать «на ногах» приходилось куда более напряженно. Там, где тоннель в любой миг мог соприкоснуться с английским туннелям, где за каждым камнем могла ждать контрмина, слушать требовалось напряженно, улавливая малейшую вибрацию почвы. Несколько раз Менно лишался чувств, беззвучно падая лицом в хлюпающую жижу. Его приводили в чувство и тащили дальше. Каждой сапёрной команде были установлены нормы дневного прохода, несоблюдение которых лишало добавочного пищевого рациона.
Иногда его ставили в обслугу бура, но едва ли для того, чтоб дать ему немного отдохнуть. «Сименс» второго отделения был старой, капризной и требовательной машиной, которой то и дело требовалась помощь. Менно чистил ротор, выгребая заклинившую его щебенку, бегал по туннелям с ведрами, чтоб заправить вечно текущую охлаждающую систему, сбиваясь с ног, передавал команды бурильщиков обслуге генератора. Даже находиться рядом с буром во время его работы было нелегким испытанием. От постоянной вибрации, длящейся часами, быстро приходила головная боль, у тех же, кто находился возле бура более суток, из ушей начинала идти кровь.
Иногда в такие моменты Менно даже скучал по своему закутку на посту прослушки. Он все еще боялся темноты, но уже привык доверять ее голосу. Он понял, что темнота, хоть и страшна, но по-настоящему не опасна, как может быть опасен тот же бур, способный размолоть замешкавшегося человека в кашу.
Приятелей Менно так и не завел. Он был бы не прочь их завести, но люди, которые его окружали, отчего-то казались недосягаемы, так, словно их разделяла преграда из сверхпрочной породы, неподвластной даже самому мощному электрическому буру, и, в то же время, прозрачная. Менно во взводе ценили, а его слуху со временем стали доверять больше, чем геофону, но ни уважения, ни признания он не заслужил. Сапёры смотрели на него пренебрежительно, как на сложный и капризный прибор, к тому же и непонятный в своем устройстве. Над ним подшучивали и откровенно смеялись, а он лишь беспомощно улыбался, даже не помышляя защищаться.
Унтер-офицер Шранк был прав — этот человек совершенно не годился для войны и, даже пристроенный на передовую в единственно-полезном качестве, все равно выделялся чужеродным куском, как может выделяться кварцит, оказавшийся в меловой породе.
Но лейтенант Цильберг был иного мнения.
— Служба сделает из вас настоящего солдата, господин штейнмейстер, — удовлетворенно говорил он, наблюдая за тем, как Менно, перепачканный с ног до головы, едва живой, бредет к штабу для очередного доклада, — Эта ваша трусость, несомненно, поддается лечению, как и всякая болезнь. Я думаю, мне удастся ее вылечить.
От постоянной влажности у Менно на ногах не переводился грибок, кожа между пальцами потрескалась и мучительно болела, пропитывая кровью и гноем расползающиеся ботинки. От того, что он постоянно мерз и ютился на тесном посту прослушки, спина у него болела, как у глубокого старика, так, что и выпрямиться во весь рост он почти не мог. От скудного освещения сдало зрение, а отсутствие свежего воздуха привело к астме. Но главная его болезнь не проходила. И это наполняло лейтенанта новой решимостью.
— Трусость есть болезнь духа, — заметил он как-то раз, выслушав сбивчивый и как всегда неумелый доклад, — Германия никогда не будет надежно защищена от своих врагов, пока мы не научимся лечить эту болезнь. Каждый мужчина должен быть способен убить врага своей Отчизны. Вы, вероятно, считаете себя выше прочих, господин штейнмейстер? Не хотите мараться как мы, обычные люди? Я докажу вам, что магильерская кровь не делает вас особенным. А если нет — так пусть нас похоронят в одной могиле!
В июле, когда вместе с воздухом в промерзлые земляные ходы стала проникать летняя духота, взводу улыбнулась удача. Был взят живым английский сапёр, которого контузило близким взрывом. Три дня лейтенант Цильберг допрашивал его и добился своего. Однако отдавать пленника «наверх» он не собирался.
— Крысы не берут в плен, — кратко сказал он, и приказал, — Соберите расстрельную команду!
Никто из унтеров не собирался возражать. Пленных в подземной войне не бывает. Пойманному живым врагу мстили, жестоко и без пощады. За обрушенные траншеи и задохнувшихся товарищей, за постоянное, сводящее с ума, напряжение, за страх. Мстили, при этом не рассчитывая на вражеское сострадание. «Крысы» лейтенанта Цильберга знали, что их самих ждет то же самое, если случится живыми попасть к англичанам.
То, что осталось от английского сапёра, привязали к опорам крепи на верхнем уровне. Окровавленный, в клочьях униформы, он походил на грязную, свисающую на веревках, мешковину. Нельзя было даже определить, в сознании ли он. Менно, конечно, попал в расстрельную команду. Лейтенант лично перед расстрелом раздал патроны, половина из которых по традиции была холостыми. Каждый сапёр брал их вслепую из лейтенантской каски.
— Целься!
Менно едва удерживал винтовку в руках. Она больно била в ключицу, норовя раздробить ее, оттягивала руки, лишала равновесия. Вдобавок ужасно, до рези, слезились глаза, забывшие яркий свет.
— Огонь!
Менно попытался потянуть за спусковой крючок, хоть и знал, что ничего не выйдет. Есть под землей минералы, которые кажутся мягкими, но на самом деле обладают невероятной прочностью, легко выдерживая удары кирки. Его собственный страх был таким же.
Винтовка Менно оказалась единственной молчащей, когда прочие спустили курки, отчего шеренга окуталась облаком грязно-серого порохового дыма. Когда дым неохотно рассеялся, стало видно, что английский сапёр по-прежнему висит, находясь в полубреду. Его не коснулась ни одна пуля. Все винтовки расстрельной команды оказались заряжены холостыми. Кроме винтовки Менно. Он был уверен, что его винтовка заряжена боевым патроном наверняка. Но именно она и смолчала.
— Огонь, рядовой Хупер! — рявкнул лейтенант Цильбер, на миг даже забыв поименовать его «господином штейнмейстером», — Вам требуется особый приказ? Огонь!
Менно боролся со своей винтовкой, как с живым существом. Изо всех сил стискивал ее узкую жесткую спину и пытался совершить короткое движение указательным пальцем.
— Огонь! Огонь! Стреляй, трус! Немедленно стреляй!
Менно сделал еще одно усилие — и лишился чувств. По приказу лейтенанта Цильберга его волоком, в обмоченных штанах, оттащили на пост прослушки и там бросили.
Англичанину он сам выстрелил в переносицу из «вальтера».
Блиндаж, который занимал лейтенант Цильберг, был невелик, вполовину меньше штабного, и не мог похвастать приличным интерьером. Обычная солдатская койка, правда, сбитая из ошкуренных досок, с застиранным одеялом поверх, маленький стол, стул и небольшая тумба для личных вещей. Лейтенант Цильберг презирал траншейные украшения вроде ваз из снарядных гильз или пресс-папье, которые умельцы отливали из пуль, снабжая кайзеровским орлом из проволоки. Обстановка тут была холодной, безликой, даже не по-офицерски скромной, а по-монашески аскетичной.
Оттого унтер-офицер Шранк ощущал себя здесь неудобно, несмотря на то, что блиндаж находился достаточно высоко и был почти лишен царящей в туннелях сырости. У него, привыкшего ютиться и в голой траншее и в ветхом деревянном бараке, всякий раз возникало неприятное ощущение, когда он оказывался в обиталище лейтенанта. Оно казалось ему голой коробкой, предназначенной для хранения сложной фабричной детали.
— За победу, — коротко сказал Цильберг, чокаясь с Шранком солдатской кружкой.
— За победу, — согласился Шранк.
Коньяк был дрянной, удивительно едкий и отдающий керосиновыми парами. Однако в голове после него гудело, как в генераторе на малых оборотах, отчего на время можно было забыть про одуряющие четырнадцатичасовые дежурства, отсутствие солнечного света и затхлый, как в старом склепе, воздух.
Странное дело, поначалу унтер-офицер Шранк был уверен, что человеческое существо, загнанное под землю, не способно долго прожить без света и воздуха. Он помнил свои первые дни, проведенные здесь. Первые двое суток были терпимы, но затем он едва не сошел с ума. Каменные своды немилосердно давили на череп, стискивая его содержимое, от всепроникающего запаха мокрой земли и глины подкатывала тошнота, а в ушах то и дело раздавались звуки, которые на такой глубине некому было издавать. Говорят, не все могут свыкнуться с такой жизнью. Похоронить себя заживо. Он, унтер-офицер Шранк, смог, и до сих пор удивлялся тому, как легко у него это вышло.
— Все это тупик, — сказал лейтенант Цильберг. Унтер Шранк насколько погрузился в свои мысли, что даже не заметил, продолжал ли лейтенант какую-то прерванную мысль или же развивал новую, — Тупик, в который мы продолжаем лезть с достойным лучшего применения упорством. Уверен, и вы понимаете это.
— Да. Полагаю, что понимаю.
— К шестнадцатому году с этим еще можно было поспорить, но девятнадцатый показывает полную несостоятельность концепции подземной минной войны как таковой.
— Говорят, англичане создали восемь сапёрных рот за этот год, — рассеянно сказал Шранк, — Или туннельных, как они их называют.
Лейтенант сел на кровать. Он был очень худ, окружающая со всех сторон земля давно высосала из него весь подкожный жир, даже если он когда-то имелся, но из-за размеренной медлительности движений иногда казался тяжелым, плотным.
— И пусть. Пусть создают. Англичане дураки, унтер. Они решили, что подземно-минная война — это новая игра, и вознамерились завоевать в ней больше всех очков. Как будто играют в бридж. Пыл новичка.
— Они пытаются взять реванш. Прежде им крепко доставалось от «крыс». Долгое время это было, как принято у них выражаться, игрой в одни ворота.
Лейтенант Цильберг усмехнулся.
— Вы, кажется, прилично успели их потрясти?
Шранк щелкнул себя по нашивке.
— Скорее, французов. Шампань в пятнадцатом году, высота 191. Тоже были славные времена.
На память о тех временах у унтера Шранка остались корявые пеньки вместо пальцев на правой руке и россыпь серых шрамов на предплечье. Но демонстрировать свое увечье он не любил, инстинктивно пряча ладонь в рукав потрепанного кителя.
— Слышал об этом деле. Сложная была работа?
— Необычайно сложная, — сказал Шранк, — Нам пришлось проложить восемь фальш-туннелей. И четыре вполне настоящих, ниже уровнем. Французы купились. Преждевременно взорвали несколько своих контрмин, не выдержали нервы. Мы ответили им взрывом своей, нарочно неподалеку от них.
Лейтенант понимающе кивнул.
— Ловко. Сняли, значит, подозрения?
— Так точно. Заставили их думать, что их контрмины нас напугали, и мы поспешили взорвать свой основной заряд, не доведя дела до конца. Проще говоря, показали, будто у нас не выдержали нервы, и мы бросили свою затею.
— Все верно. Крыса должна быть хитра, иначе зубы и когти ей не помогут. Но все же первейшее дело — выдержка. В нашем деле крепкие нервы означают победу. Кто первым струсил, кто запаниковал и сдался, тот и проиграл. Еще по одной?
— Благодарю, — Шранк подставил свой стакан, все еще борясь с едкой коньячной отрыжкой, — В тот раз у нас все получилось на славу. Четыре слаженных взрыва за минуту до выдвижения наших пехотных порядков. Проломили французский передний край, как ржавую каску. Взрывом уничтожило несколько траншей, а подоспевшая пехота оттеснила лягушатников до третьей линии.
— Французы. Никто хуже французов не относится к подземной войне. Иногда мне кажется, что они вообще не понимают, за что взялись.
— Совершенно справедливое замечание. Я слышал, они до сих пор используют заряды из пороха. В пятнадцатом году это еще можно было объяснить, но сейчас…
Лейтенант пожал плечами.
— Их склады забиты порохом. Им ничего не остается, как использовать его, где только возможно.
— Это самое глупое, что можно придумать, — проворчал Шранк, — Во-первых, мелкая пороховая смесь, оказавшись в воздухе, превращает туннель в одну большую динамитную шашку. Стоит кому-то из минёров зажечь газовую лампу или прикурить сигарету… Кроме того, порох отвратительно капризен. Особенно в нашем климате. Ведь он мгновенно отсыревает. Нет, англичане не в пример умнее. Они, по крайней мере, используют пироксилин.
— Говорят, английские сапёры берут с собой клетки с канарейкой, — задумчиво сказал лейтенант, зачем-то разглядывая бутылку, — Вам когда-нибудь встречались под землей англичане с канарейками, унтер?
— Никогда, господин лейтенант.
— Вот и мне никогда. Интересно было бы встретить под землей канарейку… Так чем тогда кончилось дело у вас в Шампани?
— Провалом, как и следовало ожидать. Благодаря нам пехота взяла несколько французских траншей, поврежденных взрывами, но на этом и кончилось. Подошли свежие части и контратаковали нас, заставив сдать все, что мы захватили в тот день. А ведь мы потратили три месяца, чтоб подвести минные галереи…
— Пятнадцатый год. Тогда это все было внове, — сказал лейтенант, звякая горлышком бутылки о края стаканов, — Еще не было столь изощренных тактических схем, как сейчас. Мы еще тешили себя надеждой, что удачный взрыв может мгновенно обрушить передний край обороны, после чего окажется несложно ввести туда пехоту и заполучить убедительное тактическое превосходство. Сейчас это выглядит наивным. Сейчас мы доподлинно знаем, что даже пятьсот тонн лучшей взрывчатки, оказавшись заложенными под вражескими позициями, не гарантируют ни победы, ни даже серьезного преимущества. Время подземных шахмат прошло, а мы до сих пор пытаемся делать вид, будто этого не замечаем. Цепляемся за проклятую соломинку. По-прежнему продолжаем свою крысиную работу в вечной ночи, зная, что ценой всех наших усилий будет разве что кратковременный тактический успех. Ну доведем мы свои туннели до англичан. Быть может, они даже нас не заметят и я не потеряю половину людей на контрмине. Что дальше?
— Пшик, — кратко сказал Шранк, разглядывая содержимое кружки.
— Верно, унтер. Пшик. Взрывом раскрошит пару траншеи, и только. Англичане мгновенно уведут оттуда людей, предоставив нашей пехоте отличный шанс ковылять по нейтральной полосе под артиллерийским ливнем. А когда ее остатки доберутся наконец до развороченных английских траншей, там их будут ждать свежие и перегруппированные части, которые мгновенно превратят нападавших в свежий, еще дымящийся, паштет.
Лейтенант быстрым и злым движением влил в себя мутный, как ржавая вода, коньяк, в этот раз не утрудив себя тостом. Пил он редко и, как доподлинно знал Шранк, алкоголь на Цильберга практически не действовал, разве что сужал и без того маленькие зрачки.
— Подземная война оказалась глупостью, — сказал лейтенант, разглядывая дно опустошенного стакана с медными потеками, — Пережиток Средневековья, на который мы возлагали неоправданно много надежд. Подземные мины не сломают фронта. Ирония судьбы — мы в этом убедились, но продолжаем копаться в земле по инерции. А французы с англичанами уже успели войти во вкус.
Шранк промолчал.
— Вы, кажется, явились что-то уточнить? — запоздало спросил лейтенант, — Простите, что увлек вас в дебри воспоминаний. Иногда и старым крысам вроде меня хочется вспомнить молодость. Времена, когда они были сильны и уверены в себе. А сыр казался слаще и сытнее.
Лейтенант был молод, едва ли перебрался за третий десяток, но Шранк подумал, что Цильберг и верно похож на старую крысу. Уставшую, поддавшуюся минутной слабости, но все еще сильную и хитрую. Когда-то Шранк слышал, что крысы не умирают от старости. Это не в их природе. Чувствуя приближение смерти, крысы погибают в борьбе — в пасти котов, отвлекая внимание от собратьев, или в челюстях мышеловок. Впрочем, он мало интересовался крысиной жизнью до того, как оказался в сапёрной роте.
— У меня и в самом деле был один вопрос, — сказал Шранк, — Не первостепенной важности. Касательно личного состава.
— Внимательно слушаю вас.
Третьего приглашения не последовало, лейтенант убрал в тумбу бутылку и стаканы.
— Есть один человек в моем отделении…
Цильберг усмехнулся.
— Кажется, догадываюсь. Господин штейнмейстер?
Шранк кивнул, немного смущенный тем, что лейтенант, кажется, ждал этого разговора. И в самом деле, подумалось Шранку, у лейтенанта звериная, необъяснимого свойства, интуиция. Всегда знает, чего ждать, в каком направлении копать фальш-туннель и где организовывать прослушку. С таким человеком сложно разговаривать. Он видит насквозь.
— Осмелюсь заметить, что рядовой Хупер находится в достаточно неважном состоянии. Честно говоря, едва стоит на ногах. Парня элементарно загоняли, как обозную клячу.
— И вы считаете, что я слишком строг к нему.
Шранк поморщился. Звериное чутье, иначе и не скажешь.
— Признаться, так мне показалось. Он дежурит на постах прослушки столько, что скоро сам пустит корни. И он не создан для такой жизни. Знаете, есть такие ребята, которых тяготы лишь закаляют. Их полно в траншеях. Они не похожи на румяных солдат с листовок, они истощены, облачены в тряпье и выглядят как самые настоящие черти, но в каждом из них горит внутренний костер. Хупер не таков. Он слаб, он беспомощен, он, в конце концов, просто глуп. Нынешняя жизнь ломает его. Он не становится крепче, он медленно умирает. И, поскольку он находится в моем отделении…
— Хотите попросить для него снисхождения?
Шранк несколько секунд молчал, покусывал кончик языка. Разговор с лейтенантом всегда непросто ему давался. Иногда Цильберг казался ему дьявольски-проницательным, но в другую минуту — просто циничным самодуром, жесткой и хитрой старой крысой.
— Если это возможно.
— Это невозможно.
Голос лейтенанта Цильберга клацнул подобно Железному Максу. Это смутило Шранка. Все время, что он служил в сапёрной роте под началом Цильберга, лейтенант казался ему предельно выдержанным и хладнокровным, намеренно вытравившим из себя типично человеческие черты. Неужели он опускается до обычной мести? И за что? За собственные надежды, разбитые нескладным горе-штейнмейстером? Это было бы очень глупо, очень по-человечески.
Шранк сдержанно козырнул.
— Понимаю, господин лейтенант. Извините за обращение. Разрешите вернуться в расположение отделения?
— Унтер, — произнес вдруг лейтенант Цильберг негромко, — Не спешите. Вы, конечно, считаете, что я несправедлив к господину штейнмейстеру?
— Кхм.
— Что я нарочно гною его на тяжелой службе, добиваясь того, чего от него добиться невозможно?
— Честно говоря, у меня действительно сложилось такое впечатление.
— Не позвольте обмануть себя неправильному выводу, подобно тому, как обманывались французские слухачи в Шампани. Это не личная вражда, уверяю вас. Мне безразличен рядовой Хупер. Мне нет до него дела. Однако здесь есть некоторая позиция, от которой я не отступлю. Вроде траншеи переднего края. Я намерен и в самом деле добиться от него полного подчинения.
— Он не солдат.
— Согласен. И не магильер. Просто очень глупое и нелепое существо, которое занесло в место, совершенно для него не свойственное. Однако это уже не имеет значения. Он сапёр. А я пообещал сделать из него настоящую «крысу». Чего бы это ни стоило мне или ему. Можете считать это делом принципа.
— Я не вижу…
— Чего не видите, унтер? Смысла? — лейтенант встал напротив стола и смотрел в глухую стену своего блиндажа. Так, словно там имелось окно, а за окном простирался вид, необычайно живописный и яркий. Шранк доподлинно знал, что ничего подобного там не существует, а все, что существует вокруг блиндажа — земля, камень и грязь, — Мы же «крысы», унтер. Мы гордимся тем, что не доверяем зрению, что имеем дело с вещами, зрению неподвластными. Я заставлю вашего Хупера стать солдатом, и точка.
— Вы сломаете его.
— Сломаю, — лейтенант безразлично пожал плечами, — Если придется.
Шранку вдруг показалось, что в блиндаже необычайно душно. Что вышла из строя вентиляция и остановились насосы, нагнетающие в туннели воздух с поверхности. Он вдруг подумал о том, как тяжело лейтенанту Цильбергу придется после войны. Даже магильеры рано или поздно выходят на пенсию. Но бывают ли крысы в отставке?..
— Хупер — чудак, но он приносит взводу много пользы. Он — наше лучшее ухо. Есть ли смысл уничтожать его, пытаясь добиться того, что он сделать не в силах? Он не способен убить человека, так уж он создан. Скорее умрет сам. Он тюфяк и всегда им был. Есть такая порода.
— Повторяю вам, унтер. Здесь дело не в личной прихоти, не в капризе. Я не потерплю в своем взводе человека, который одним своим существованием отрицает всю суть армии. Я не допущу этого. Я добьюсь того, что Хупер спустит курок. Заставлю его. Даже если придется, по вашему выражению, его сломать. Считайте, что во мне проснулся спортивный интерес.
Шранк взглянул на лейтенанта и нахмурился.
«Ничего не скажу, выйду».
Но почти тотчас он почувствовал, что просто так выйти не сможет. Что осталось что-то гнетущее, тягучее, невысказанное. Будто в сапоге что-то хлюпает, и не успокоишься, пока не снимешь его.
— Я полагаю, господин лейтенант, что в случае с Хупером речь идет не о спортивном интересе. Мне кажется, что это ваше личное чувство.
— Какое же?
— Полагаю, ненависть. Вы ведь ненавидите Хупера.
Шранк ожидал, что лейтенант взорвется. Полыхнет, обдав жаром. Возможно, ему даже хотелось, чтоб это произошло. Но Цильберг остался сдержан, лишь спросил с прохладным интересом:
— Вот как? Ненавижу? За что же я его ненавижу, унтер?
— За его природу, — сказал Шранк, злясь на себя за то, что не вышел, и за то, что еще не было сказано, — За его проклятую магильерскую кровь.
Лейтенант выжидающе приподнял бровь, словно приглашая его не стесняться.
— Он штейнмейстер. Точнее, лишь жалкая пародия на штейнмейстера. Вы ведь завидуете штейнмейстерам, лейтенант? Им подчиняется земная твердь, они обладают силой, о которой вам, подземной крысе, приходится лишь мечтать. Они раскалывают валуны щелчком и вызывают обвалы мановением пальца. Вы сами отчаянно хотели бы быть штейнмейстером, верно? Уверен, вы бы были отличным штейнмейстером. Вы бы покрыли славой и себя и свою роту. Ваше имя стало бы проклятьем для англичан. Но вы не штейнмейстер, господин лейтенант. Оттого ваша ненависть вылилась на голову бедолаги Менно Хупера. Он, к своему несчастью, штейнмейстер, пусть и увечный, ненастоящий. И вы презираете его — за дар, которым он сам не может распоряжаться. За насмешку судьбы — над ним и над вами.
И вновь лейтенант не разозлился. Слушая Шранка, он неспешно ходил вокруг стола, глядя себе под ноги. Под тяжелыми офицерскими ботинками тихо скрипел настил.
— Недурно, унтер. Я бы даже сказал, в риторике вы превзошли самого себя. Не знал, что вы способны произносить столь пламенные речи в защиту своих подчиненных. Но мы здесь, видите ли, не в дискуссионном кружке. И спорить я с вами не стану. Рядовой Хупер будет заниматься своими обязанностями, которые все еще определяю я. Вы желаете оспорить мои полномочия?
Шранк глядел себе под ноги.
— Нет, господин лейтенант, не желаю.
— Тогда вы свободны, унтер.
Шранк молча развернулся к выходу. Он чувствовал себя уставшим и опустошенным. Как обычно в минуты сильного напряжения, раскалилась вонзившаяся в правый висок игла — след старой контузии. Он не хотел спорить. Хотел вернуться в собственный блиндаж и лечь на койку, прикрывшись одеялом. Забыть, что в мире существуют рядовые Хуперы.
Голос лейтенанта догнал его на пороге:
— Как только придете в отделение, прикажите господину штейнмейстеру встать на вахту. Время напряженное, мы не можем позволить себе расслабиться. Пусть подежурит, скажем… две смены.
— Просыпайся, Менно!
Менно не хотел просыпаться. В мире сновидений царила тяжелая глухая темнота, но он знал, что если откроет глаза, ничего не переменится. Однако кто-то упрямо и зло тряс его за плечо.
— Подъем, господин штейнмейстер!
Он едва разомкнул веки.
— Что?
— Приказ лейтенанта. Ты включен в группу подрыва.
Мысли казались земляными комьями, прилипшими изнутри к черепной коробке. Менно потребовалось полминуты, чтоб оторвать свое тело от лежанки. Ноги распухли до такой степени, что ботинки на них не налезали. Подземный холод тысячей языков проникал за пазуху и копошился там.
— Шевелись быстрее, скоро выходим. Все второе отделение, и лейтенант с нами. Да живее же! Экий ты неповоротливый тюфяк!
— Куда идти-то? — без всякого интереса спросил Менно. На самом деле, это было ему безразлично. Любой приказ лейтенанта означал для него лишь дополнительные муки. К этому он давно привык.
— На уровне «Бруно» — торопливо зашептал Коберт, точно их могли подслушать, хотя вокруг не было никого, даже мокриц, — Помнишь пленного «томми»? Он выдал расположение английских туннелей. Не всех, но некоторых, что знал. Там у них есть подземный склад. Ящики с пироксилином. Тонн двадцать, не меньше. Англичане держат их глубоко под землей, чтоб те не попали под артобстрел. Пироксилин, понял? Для контрмин, чтоб не бегать далеко в тыл. Чертова пороховая бочка на сорокаметровой глубине. Представляешь, что будет, если поднести к ней искру?
Менно не представлял, он слишком устал и, кроме того, был лишен воображения.
— Взрыв?
— Такой, что на поверхности землю вспучит! Двадцать тонн! Ну и лейтенант решил «томми» немного проучить. Мы проложили туннель почти впритык к этой британской бочке. Четыре дня лопатами работали, даже бур не включали. Сейчас там оборудуют минную галерею. Рванет она — рванут и английские запасы. Двойной взрыв! Да еще и в их расположении!
Менно не понимал ликования в голосе Коберта. Заученными движениями он проверял амуницию и затягивал ремни. Никогда прежде ему не приходилось участвовать ни в подготовке минной галереи, ни во взрывных работах. Лейтенант Цильберг считал эти задачи слишком ответственными для того, чтоб приставить к ним недотепу вроде него.
— Последнюю партию взрывчатки уже закладывают, — сказал Коберт, — Осталось затампонировать и… Наконец снова будет работа для «Железного Макса»! Развлечется старик…
— Я не взрывник, — пробормотал Менно, — Я слухач.
— Ну, видимо для того и нужен. Будешь следить, чтоб «томми» ничего не заподозрили раньше времени. Собирайся скорее.
Второе отделение оказалось уже построено в казарме. Все были собраны и при полной экипировке, что обычно случалось нечасто — во время работы «крысы» обыкновенно снимали с себя лишнюю одежду и инструмент, зачастую работая в полуобнаженном виде.
Лейтенант Цильберг сейчас был неотличим от рядового, он сам облачился в простой рабочий китель и держал в руках заступ.
— Быстрее, — торопил он отстающих, — Занимайте места. О, смотрю, и господин штейнмейстер соизволил явиться! Надеюсь, не помешал ему смотреть сны. Отделение, внимание. Унтер Шранк, доведите обстановку до тех, кто еще не знаком с диспозицией.
Унтер-офицер Шранк кашлянул в беспалую ладонь.
— Взрыв запланирован на три сорок. Судя по всему, мы почти вплотную приблизились к английской камере со взрывчаткой. Щупы не использовали из соображений безопасности, но судя по расчетам, нас разделяет не более трех метров. Там они держат весь пироксилин, что припасен для нас.
— Скормим его хозяевам, — улыбнулся Якоб. В руках он держал Железного Макса, их взрывную машинку. Простое устройство, предназначенное лишь для того, чтоб замыкать контакт электроцепи, вызывая взрыв детонатора, оно выглядело большим и опасным. Да и было таковым по своей природе. Железного Макса во взводе любили, с ним обращались бережно и предупредительно. Обыкновенно он являлся лишь в последний момент, как палач на помост, быстро делал свою работу и отправлялся обратно на склад, ждать следующего раза.
— Тишина, ефрейтор Якоб, — унтер Шранк сделал несколько коротких бесшумных шагов вдоль шеренги, — Работа небольшая, хватит и десяти человек. Инициирующий заряд подготовлен, сто шестьдесят килограмм аммиачной селитры.
Якоб потер затылок под засаленной кепкой.
— Хватит ли ста шестидесяти?
— Хватит, — отрезал лейтенант Цильберг, — Этого будет достаточно, чтоб взорвались их собственные запасы. Мы обвалим приличный кусок их туннелей и, полагаю, надолго лишим их инициативы на этом направлении. Уже не говоря о том, какой ущерб это причинит их собственным «крысам». Ситуации на фронте это, конечно, не переменит, но мы сможем записать на свой счет одну выигранную битву. А вы, господин штейнмейстер, будете заниматься единственно тем, что у вас получается — слушать землю. Унтер, займитесь приготовлениями!
Шранк принялся распоряжаться. Он делал это множество раз и привык обходиться без лишних слов. Слушая его, «крысы» переминались с ноги на ногу. Здесь никто не стоял по стойке «смирно», да и странно выглядела бы такая шеренга, состоящая из грязных, потрепанных людей с блестящими, как антрацит, глазами.
— Движемся в полной тишине. У англичан хватает своих слухачей и, насколько мне известно, не все они глухи как ваши бабушки. Личному составу проверить дыхательные маски. Метана в этом районе мы не встречали, но когда имеешь дело с такой почвой и глубиной, никогда нельзя сказать наверняка. Проверить запасные фонари. Только электрические, никаких карбидных. Оружие на боевой взвод пока не выставлять. По три ручных гранаты на каждого. Ольферс — на вас запальный кабель. Один стометровый и один на сто двадцать. Будьте любезны проверить.
Менно слушал его, повесив голову и почти не разбирая сказанного. Он никогда прежде не ходил с группой подрыва. Страх прицепился к его сердцу скользкой холодной мокрицей.
Он знал, как работают подобные группы и не раз ощущал это на расстоянии. Он знал, как ревет от боли земля, чьи недра разрывает на части взрывной заряд титанической силы.
— Проверить оружие. Рядовой Хупер! Почему вы держите карабин как метлу? Возьмите его как полагается!
Менно торопливо поправил навеки прикованную к нему тяжелую железяку. Прочие «крысы» встряхивались, хлопали себя по карманам, щелкали затворами, проверяли фонари. Они редко собирались большими группами, чаще всего действуя по двое или по трое, но как только стали частью большой стаи, мгновенно изменили своим привычкам. Никто не переругивался шепотом, не издавал смешков, не паясничал. Они стали молчаливыми и очень спокойными, только тревожным пугающим светом заблестели глаза. Как у хищников, почуявших добычу.
Крысы готовились выбраться из подпола.
Менно встрепенулся, смутно сознавая, где находится.
Заснул! Опять заснул на посту! Испуг ужалил прямо под сердце, и по телу стали расходится волны трепещущего жара, который дал сил оторвать набитую липкой ватой голову от койки.
Снова сморило. Только бы не попасться на глаза лейтенанту, иначе ему придется сгнить здесь, на этом посту. Менно попытался нащупать доску изголовья, отполированную его собственным затылком, чтоб оттолкнуться от нее. Он знал, что в краткий момент пробуждения у тела есть крупица сил, которую надо грамотно использовать, чтоб встать. Если сразу не вскочишь, потом никакая сила не оторвет тебя от койки, даже если под ней разорвется тяжелый фугасный заряд.
Но доски не было. Не было и тусклой лампочки, которую Менно обычно оставлял гореть на время дежурства. Его окружала сплошная темнота, податливая, влажная и пугающая. Менно торопливо зашарил руками по сторонам, но не обнаружил ничего, кроме слизких комьев земли с выступающими из них острыми каменными коготками. Он был под землей. Опять под землей.
Менно инстинктивно приложил руки к ближайшей поверхности, но почти ничего не ощутил. Темнота молчала. Не было слышно буров и лопат, не ощущалось шагов, лишь неподалеку от него, метрах в двадцати, что-то едва ощутимо вибрировало, ритмично, но непонятно. Как будто кто-то дышал в землю.
Он оперся на локоть и попытался ощупать пространство вокруг себя. Конечно же, это просто чья-то шутка. Кто-то из «крыс» по привычке подшутил над господином штейнмейстером. Погасил лампочку, а сам сел поодаль, бесшумно смеясь над его недоумением. Провернуть такой фокус над задремавшим человеком для опытного шахтёра, умеющего передвигаться бесшумно, не представляло никакого труда.
Менно нащупал что-то мягкое и плотное. Что-то вроде туго набитого вещмешка. Он провел по нему рукой и ощутил на загрубевших кончиках пальцев прохладную влагу. Поднес к лицу, понюхал, но не уловил никакого запаха. Не керосин. Не моча.
Менно ощутил давящую боль в затылке и с ужасом понял, что не представляет, где находится. Он едва не впал в панику. Окружающая темнота, которая давно стала его привычным собеседником, обернулась бездонной пропастью, в которой заметалось испуганное эхо его крика. Судя по тому, как быстро оно погасло, он вновь сидел в каморке, размерами не превышающей поста прослушки.
— Свет!
Голос был хриплым, незнакомым, но Менно обмер, услышав его.
— Бога ради, штейнмейстер! У тебя должен быть фонарь! Включи его.
Рука Менно уже сама ползла в карман. Там и верно был фонарь — тяжелый рифленый металлический цилиндр. Он щелкнул выключателем — и из фонаря ударил свет, безжизненно-желтый, ослепительный.
Менно обнаружил, что сидит на груде земли в узком и извилистом туннеле с низким потолком. Из потолка торчали обломанные деревянные пики, местами измочаленные и перекрученные — остатки крепи. Менно провел лучом фонаря вдоль стены и охнул от неожиданности, когда пятно грязноватого света наткнулось на бесформенный завал с выпирающими земляными глыбами.
А потом он заметил то, что лежало неподалеку от него и что он принял за набитый вещмешок. Это был человек в сапёрной форме, но Менно не сразу это понял — в такой странной и неудобной позе тот лежал. Каска откатилась в сторону и казалась смятой, а на том месте, где она должна была располагаться… Менно вырвало.
Кажется, это был Коберт. По крайней мере, в месиве костей, присыпанном каменной крошкой, можно было разглядеть русые клочья волос. Менно, засучив ногами, попытался отползти от мертвеца.
— Штейнмейстер! — окликнули его нетерпеливо, но тихо, — Хватит возиться. Иди сюда.
Менно с трудом, пошатываясь, встал. Голова кружилась, ноги не держали, даже фонарик норовил выскочить из руки. Но он определил, откуда доносится голос. У стены, полускрытый земляной волной, лежал еще один человек в серой сапёрной форме, чуть менее поношенной, чем у самого Менно. Лейтенант Цильберг.
— Камень, — выдавил он, пытаясь приподняться на локте, — Ногу, конечно, к черту. Попытайся свернуть его.
Отчего-то выглядел лейтенант очень спокойно, даже пугающе спокойно. Лишь дергались время от времени губы. Ноги лейтенанта ниже коленей скрывались за нагромождением камней. Менно попытался разгрести их и даже скатил несколько больших булыжников, но под ними обнаружил большие неподъемные глыбы, каждая из которых была, пожалуй, в несколько раз тяжелее его самого. И еще он заметил, под каким неестественным углом вывернуты колени. Крови не было, но всякое прикосновение к неподвижному лейтенантскому телу давалось Менно ценой серьезных усилий. Цильберг тяжело дышал, временами прикрывая глаза. Он выглядел спокойным, будто бы даже и не испытывал боли, только сильно уставшим.
— Качни еще раз! Сильнее.
Менно налег на камень изо всех сил, но не сдвинул его и на миллиметр. Сердце тяжело бухало в груди, скрипела напряженная спина. Но ничего не изменилось. У него не было власти над камнем.
— Слизняк, — выдавил лейтенант Цильберг с презрением, — Даже на это не годен. Впрочем, уже неважно. Теперь, конечно, неважно.
Он замолчал, и молчал долго, разглядывая неровный каменный потолок. Менно не решался задать ему вопрос, сидел тихо поодаль. Он сам постепенно вспоминал все, что произошло — точно кто-то несоизмеримо более сильный разбирал постепенно завал в его собственной голове, высвобождая придавленные воспоминания.
Они шли со вторым отделением. Якоб, Коберт, Ольферс и прочие. Шли тихо, как умеют идти лишь крысы под покровом ночи, лишь едва слышно хрустела земля под ногами. Каждый тащил на спине деревянный ящик с серыми гранулами аммиачной селитры, а Ольферс, которого давно уже в шутку прозвали Лаокооном[21], был вдобавок обмотан связками запального кабеля, отчего казалось, что его душит в объятьях множество тонких змей. Унтер Шранк шел замыкающим, как и положено командиру отделения, а лейтенант Цильберг не уставал подгонять сапёров. Делал он это беззвучно, хлопая по спинам. В такие минуты люди забывали про дар речи, памятуя о чуткости английских слухачей. Мало того, само тело привыкало не издавать звуков. Менно помнил, как Ольферс, обрезая однажды кабель, случайно срезал кусок мяса с фаланги. При этом он не проронил ни звука, лишь стиснул зубы. Наверняка, попадись им сейчас группа проходчиков-англичан, «крысы» и в бой устремились бы бесшумно.
Но англичан не было. В полтора часа они добрались по места назначения, своей конечной точки. Здесь уже было запасено все необходимое, включая материал для забивки минной каморы — штабеля досок и камня. Работали сосредоточенно, споро. Передавали друг другу ящики со взрывчаткой и аккуратно укладывали их друг на друга. Управились очень быстро: сто шестьдесят килограмм по меркам сапёрного взвода было крошечной порцией. В прошлом «крысам» Цильберга приходилось устанавливать куда более сильные заряды — на двадцать тонн, на тридцать, даже на семьдесят.
Менно не работал с прочими. Обратившись в слух, он прижимался к стене. Тут, под английскими позициями, было царство меловой осадочной породы, распространявшей пресный, щиплющий носоглотку, запах. Чтобы сосредоточиться, он даже убрал фонарь в карман. Но оснований поднимать тревогу не было. Он не ощущал ни ритмичных ударов английских лопат, ни отзвука шагов. Лишь естественный шорох земли, который звучал ночью и днем, и к которому он давно привык, как привыкают к негромкому сопению спящего на соседней койке товарища.
В полчаса с работой было покончено, Ольферс установил электрический детонатор, и лейтенант приказал готовить забивку. Здесь пришлось повозиться больше, но сапёры не жаловались. Бревна перекладывали дёрном и укладывали ровным накатом, так, чтоб те образовали идеальную поленницу. Затем пришел черед мешков с песком. «Крысы» тихо кряхтели, перетаскивая их на своих узких, но удивительно выносливых, как у мулов, спинах. Унтер-офицер Шранк лично проверял качество забивки, и угодить ему было непросто. Забивка — непростая штука. Окажись забивка недостаточно плотной — взрывная волна не будет сфокусирована, обратится бесполезным сотрясением грунта. Слишком плотная забивка станет непроходимым завалом после взрыва, отрезав штурмующие части от выхода на поверхность. Но сегодня «крысы» не готовили штурма.
— Хорошо должно получиться, — шепотом сказал лейтенант Цильберг наблюдающему за укладкой Шранку, — Если сложится удачно, похороним добрую дюжину английских штреков. Кроме того, если данные разведки верны, неподалеку располагается и казарма. Большой удачей будет прихлопнуть этих тараканов прямо в их гнезде.
Шранк что-то ответил, но что именно, Менно не знал — он слушал землю.
А потом…
Они возвращались, это он помнил. Прежним путем, легко считывая понятные только «крысам» метки. Ольферс аккуратно отматывал за собой кабель. Кажется, успели пройти не менее половины пути, прежде чем…
— Это не контрмина, — неожиданно сказал лейтенант Цильберг. Тело его обмякло, уже не пытаясь противостоять раздробившим ноги валунам, в свете фонарика блестело мокрое от пота лицо, — Сперва я думал, что англичане взорвали на нашем пути контрмину. «Томми» всегда были хитрыми ублюдками. С них бы сталось специально обозначить для нас ложную цель и окружить ее контрминами. Выманить крыс к наживке и перебить. Но нет. Это была не мина. Что-то другое. Возможно, обычный обвал. Почва здесь ненадежная, взрыв тяжелого фугаса на поверхности мог обрушить сотни тонн породы, перерезав наш туннель. Какое досадное совпадение, верно? Именно в тот момент, когда мы были здесь…
Больше лейтенант Цильберг ничего не сказал, задохнулся от боли и, прикрыв глаза, стал размеренно и глубоко дышать.
Сам обвал Менно почти не помнил. Осталось лишь воспоминание о том, как мягко качнулась земля под ногами, а потом вдруг кто-то истошно закричал, может быть, Якоб?.. Вокруг загудел камень, потом сердито затрещал, как огонь, который заливают водой, но страшнее всего был едва различимый треск — это лопалась удерживающая своды крепь, на глазах превращаясь в болтающиеся измочаленные щепки… Он успел увидеть, как каскад камня вминает в землю впереди идущего, превращая человеческое тело в разлохмаченное, пересыпанное песком, тряпьё.
А потом черная волна ударила Менно и поглотила без следа, совершенно стерев все прочее. И он оказался в темноте. В той, где не было ни малейшего звука.
Лейтенант долго молчал. Возможно, потерял сознание от боли, Менно этого не знал. Он настолько боялся Цильберга, что предпочитал лишний раз не глядеть на него. А больше здесь глядеть было не на что. От того, что осталось от Коберта, взгляд отскакивал сам. Коберту попросту не повезло. Он успел отскочить в сторону, едва не сметенный завалом, но большой камень, вывалившийся из потолка над Кобертом, мгновенно обрушил крепь и ударил его в голову. Стальная каска для него оказалась не прочнее куриной скорлупы. Каска лопнула вместе с тем, что в ней находилось, и Коберт уткнулся в землю.
Больше не было никого. Менно с помощью фонарика обследовал штрек и не нашел никаких следов человеческого присутствия, если не считать раздавленного, как консервная банка, чьего-то фонаря и чудом уцелевшего Железного Макса. Взрывная машинка была помята, но, зная ее неприхотливый характер, Менно был уверен, что внутренности уцелели. От нее к минной каморе по-прежнему тянулся электрический кабель. Все верно, Железного Макса нес под мышкой Коберт, прежде чем…
Никто из второго отделение не выжил, это Менно понимал и сам, без помощи лейтенанта. Захлебываясь от страха и отгоняя его светом фонарика, он обошел весь завал, но ничего иного не обнаружил. Некоторое время он пытался разобрать его, сдирая в кровь пальцы и тихонько постанывая, но попытка эта была рождена не разумом, а невыносимостью ожидания. Он умел чувствовать камень. И если чутье еще не изменило ему, завал был огромен. Метров двадцать перемешанной породы, земли, камня и потолочных балок. Если бы весь сапёрный взвод взялся за расчистку, на это ушло бы два дня. Но Менно почему-то не слышал отзвуков работающего инструмента.
— Они не станут сразу начинать работу, — сказал лейтенант Цильберг уверенно, — Сперва они должны убедиться, что не будет новых обвалов. Шоллингер — старый шахтер, он знает правила. Он немного выждет и примется за работу.
Когда лейтенант говорил, Менно не мог понять, обращается ли он к нему, господину штейнмейстеру, или общается сам с собой. Лейтенант чувствовал себя скверно, как раздавленная котом крыса, по какой-то прихоти оставленная в живых. Большую часть времени он проводил в бессознательном состоянии, а когда приходил в себя, глаза у него были безразличные, под прозрачной корочкой, как слюдяные. Менно осторожно прикрыл лейтенанта рваным кителем Коберта.
Темноты делалось все больше. Единственный фонарик Менно не выпускал из рук, сжимая даже в краткие моменты сна, и старался включать пореже. Лучше было бы вообще его не включать, экономя заряд, но тут уж он сам не выдерживал. Если света долго не было, темнота начинала говорить с ним все громче и громче. Поначалу это был шепот сродни вечному шороху земли, но он делался все настойчивее, все явственнее, до тех пор, пока Менно не начинало казаться, будто темнота ледяным языком пытается проникнуть через уши в его голову. Темнота давно знала его. Он только думал, что темноту прогоняют фонари и газовые лампы, что ей нет хода в казармы и посты прослушки. На самом деле она всегда держалась поблизости. Она и была здесь всегда. Даже тогда, когда в мире не было ничего, кроме самой темноты.
— Послушай теперь, штейнмейстер, — слабо говорил лейтенант со своего места, — Они уже должны быть близко.
Менно слушал.
— Ничего нет, господин лейтенант.
Он не сказал Цильбергу, что в первые часы после обвала он ощутил неподалеку слабое движение почвы. Это был кто-то из «крыс» сапёрной роты, и лежал он в каких-нибудь дюжине метров от них. Менно ощущал быстрые прерывистые удары чужого сердца. Судя по всему, человека вжало в землю, но у него остался крошечный воздушный карман. И теперь он медленно и мучительно умирал, заживо похороненный в темноте, с переломанными ребрами, задыхающийся. Менно чувствовал все, что чувствовала земля. Как силится расшириться грудная клетка, как хрипят легкие, пытаясь втянуть в себя хотя бы крошечную порцию отравленного углекислотой воздуха, как дрожат голосовые связки, не способные породить крик. Менно даже не знал, кто это. Возможно, это был унтер Шранк. Или кто-то еще. Сейчас это уже не имело значения. Его мучения длились долго, впрочем, у Менно не было часов, а часы лейтенанта оказались разбиты тем же камнем, что превратил в месиво из костей его ноги. Потом человек затих. Менно чувствовал, как земля вокруг него содрогается все меньше и меньше, делается спокойней. В какой-то миг она совсем успокоилась, ее больше не тревожила посторонняя вибрация.
— Слушай, штейнмейстер! — приказывал лейтенант, вновь приходя в себя. Держался он отчаянно, но было видно, что боль выедает его изнутри. Глаза запали, кожа сделалась тонкой, полупрозрачной, как оберточная бумага.
— Ничего нет, господин лейтенант.
— Шоллингер осторожен, — размышлял Цильберг вслух, — Конечно, он не станет сразу копать. Он ведь не хочет потерять оставшийся взвод. Он немного выждет, потом заведёт щупы… Ты чувствуешь щупы, штейнмейстер?
— Никак нет, господин лейтенант.
— Дурак! — лейтенант часто моргал и дрожащей рукой пытался стереть с лица конденсированную влагу, тысячи крошечных капель, — Слушай, слушай…
Менно слушал.
Теперь темнота говорила с ним постоянно. Ее уже нельзя было заставить замолчать. Она говорила с Менно, когда он бодрствовал, съежившись и обхватив руками колени. И когда он проваливался в сон, краткие моменты блаженного беспамятства, из которых выныривал взмокшим и дергающимся, она что-то напевала ему. Он стал ее избранным собеседником, которому она доверяла свои тайны, ее компаньоном. Больше слушать было некого. Его мир, сдавленный со всех сторон острыми каменными выступами, был мал, кроме него в нем находился лишь мертвый Коберт и умирающий лейтенант. Первый был беззвучен, второй то мычал от боли, то хрипло дышал, дрожа всем телом.
Менно выкопал в земле небольшую выемку, где собиралась вода. Ее было мало, и отдавала она чем-то тухлым, с железистым привкусом, но Менно пил ее, потому что больше ничего не было. Время от времени он собирал воду в оторванную от кителя тряпицу и относил лейтенанту, чтобы тот тоже мог утолить жажду. Цильберг распахивал рот и ловил капли губами, похожими на потрескавшееся и разбухшее дерево. Взгляд его был расфокусирован, пьян. Но лейтенант все еще сознавал происходящее. Возможно, ему было бы лучше умереть. Если бы какой-нибудь булыжник вывалился из свода и угодил ему на голову, для лейтенанта Цильберга было бы лучше. Его переломанные ноги, от которых была видна лишь багровая мякоть в обрывках серой формы, распространяли скверный запах, похожий на тот, что издает мертвая крыса, пролежавшая несколько дней под настилом. Возможно, источником запаха был Коберт. На всякий случай Менно перетащил мертвеца в дальний угол их норы.
Он продолжал слушать — иначе уже не мог. Время от времени он слышал сердитые голоса буров, но это были английские «Ферранти», да и те доносились издалека. Он не слышал звяканья кирок, не слышал поступи человеческих ног.
— Нас не станут искать, — однажды вдруг сказал лейтенант. И хоть голос его был едва слышим, Менно вздрогнул от неожиданности, — Прекрасно понимаю Шоллингера. Они считают, что нас раздавило. Я бы и сам так считал на их месте. Никаких поисков. «Крысы» не рискуют понапрасну. Нас бросили, штейнмейстер.
Менно не верил в это. Темнота убаюкивала его, убеждала, что все будет хорошо. Она была очень ласкова и убедительна, ее голос заставлял Менно оцепенеть, не обращая внимания на неудобную позу и отекшие ноги. Темнота знала ответы на все вопросы, надо было лишь научиться ее слушать. И Менно слушал. Постепенно он забывал, что у него есть тело, страдающее от голода, со сведенными от сырости членами. Он забывал о том, что вообще существует, весь обращаясь в слух.
Ему казалось, что его слух истончился, достиг невероятной чуткости. Ему мерещилось, что он слышит гораздо больше, чем прежде, когда между ним и темнотой были преграды. Прежде ему мешал свет, хотя он сам этого даже не сознавал. Свет и другие люди — они заглушали темноту, прерывали ее бесконечный, веками длящийся, монолог. Теперь же он слышал все. Как скрипят на своих насиженных местах старые камни, которые давно поняли жизнь, хоть и были заточены там, куда не проникал солнечный свет. Как шуршит оседающая порода, мягко и почти нежно. Как скрипят растущие где-то над ними корни.
Менно все реже включал фонарь — свет мешал ему слушать.
Иногда слушать мешал лейтенант. Он слабо ворочался на своем предсмертном ложе, иногда что-то бормотал под нос, все тише и тише.
— Какая насмешка… Умирать в обществе штейнмейстера. Хуже и придумать нельзя. Ты думаешь, что победил меня? Ты ведь верно так думаешь. Чистым остался, да? Так и не нажал на спусковой крючок. Думаешь, обманул меня. Ты дурак, штейнмейстер. Мне просто не хватило времени.
Менно не вникал в смысл слов. Он, научившийся слушать темноту, постепенно забывал примитивный и уродливый язык вибрации в человеческом горле. Человек — тлен, ерунда. Он живет так мало, что обычный камень кажется по сравнению с ним бессмертным старцем. Он настолько слаб, что кусок гранита выглядит против него несокрушимым. Человеку нечего делать здесь, в недрах земли, где обитают самые древние и сильные существа, сотворенные задолго до того, как он возник. Где с ними беседует темнота, единственная властительница этих мест.
— Скажи что-нибудь, штейнмейстер! Неужели ты не хочешь ничего сказать? Не хочу умирать в тишине.
Менно молчал. Ему не нужны были слова. Он провел дни, сидя в неподвижности, слушая то, что ему было нужно.
Он ждал, сам не зная, чего. Темнота сказала ему, что надо ждать. И он ждал.
— Штейнмейстер!
В этот раз голос лейтенанта звучал как-то по-иному. Он был тих, так, что даже шуршание земли под подошвой могло его заглушить. Но звучал иначе. Менно встрепенулся, впервые за много времени. Голос лейтенанта звучал на удивление уверенно. Не как у умирающего, а как когда-то давно, десятилетия или столетия назад. В нем что-то появилось, и тонкий слух Менно безошибочно распознал это.
— Что, господин лейтенант?
— Взрывная машинка. Она ведь здесь?
Железный Макс все это время был с ними, деля с людьми тишину. Он был сродни камням, тяжелый, холодный и спокойный. Менно ощупал его железный бок.
— Так точно, господин лейтенант.
— Проверь запальный кабель. Он цел?
Менно проверил, хоть и не видел в этом никакой необходимости. Жесткий хвост кабеля, выходящий из Железного Макса, тянулся по полу, уходя в завал. Он доложил об этом лейтенанту.
— Хорошо, — выдохнул тот, — Тогда подойди сюда.
Менно приблизился к умирающему. Лейтенант был похож на статую из старого янтаря, уже потрескавшегося, но горящего внутренним светом.
— Возможно, завал не перебил камень. Не так-то просто перебить защищенный кабель, верно? Значит, он все еще подключен к взрывчатке. Метров сорок от нас. Полная камора взрывчатки. И английский пороховой погреб. Одна искра — и… Я думал об этом. В этом нет никакого толку, конечно. Но для нас с тобой, штейнмейстер, это может быть важно. Поставь машинку здесь.
Менно покорно поставил Железного Макса неподалеку от лейтенанта. Он не видел никаких причин выполнять приказы, как и слушать этого человека, но подчинился по привычке. Возможно, лейтенант Цильберг хочет перед смертью привести запальную машинку в действие? Взорвать груду взрывчатки, отомстив тем самым английским сапёрам? Менно это было безразлично.
Но лейтенант, с улыбкой взглянув на Железного Макса, не стал протягивать к нему руку. Вместо этого он расстегнул кобуру. Удивительно, но ему хватило сил, чтоб вытащить из нее «вальтер» и положить его себе на живот — так, что ствол смотрел в лицо Менно. Внутри вороненого ствола тоже была темнота, свой кусочек темноты, тоже очень мудрой и имеющей ответ на все вопросы. Именно она сейчас смотрела на Менно.
— Это сделаешь ты, штейнмейстер. Прямо сейчас.
Менно непонимающе смотрел на железную коробку.
— Понял? Тяни рычаг. Отличное окончание для истории. Ты взорвешь их. Приведешь в действие заряд. Это даже лучше, чем спусковой крючок.
Менно замотал головой. Но темнота в стволе лейтенантского пистолета подсказала ему, что стоит сделать шаг — и тот выстрелит. Менно привык доверять темноте.
— Представь, как это будет. Ты дергаешь рычаг, и одна крошечная искра начинает свое путешествие. Она бежит по проводу, как пуля по стволу, икасается детонатора. Взрыв. Аммиачная селитра, лежащая в деревянных ящиках, как в гробах… Она ждет этой искры. Все взлетает на воздух. Английский склад превращается в адскую бездну. И смерть бежит по туннелям, обращая людей в пыль. Стирая их. Английские траншеи, десятки кричащих людей. Блиндажи, переходы. Все в труху. В тлен. В землю. Нажимай, штейнмейстер. Ты сделаешь это сам, своей собственной рукой. Когда-то я обещал Шранку, что сломаю тебя. Так и будет. Это даже лучше. Нажимай. А если ты не нажмешь, я тебя убью. Прямо сейчас.
Менно знал, что это правда. Пистолет на животе лейтенанта ёрзал, устраиваясь поудобнее, но ствол его был устремлен безошибочно. И силы в пальцах Цильберга все еще оставалось достаточно, чтоб спустить курок.
— Все-таки получится по-моему, штейнмейстер. Это ни для кого не имеет значения, только для нас двоих.
Менно замер. Он сидел на корточках возле лейтенанта, не обращая внимания на смрад. Достаточно было протянуть руку, чтоб положить ее на Железного Макса, терпеливого и всегда готового выполнить свою работу. Менно не хотел этого делать. Взрыв потрясет каменные недра, потревожит землю и, пусть на крошечный миг, нарушит власть темноты. Вечная тишина окажется заглушена чужеродным шумом. Это было неправильно. Он чувствовал это.
— Нажимай, штейнмейстер, — прохрипел лейтенант, — Сейчас же.
Менно, не отдавая себе отчета, что делает, протянул руку и положил ее на прохладный металл. На тыльной стороне ладони осталось лежать несколько вмятых в кожу камешков, крохотных серых горошин. Когда-то он заставлял такие камешки двигаться по руки, закусывая от боли губу и слушая смех сослуживцев.
Франц, ты видал, какой он валун потащил! Тонн пять будет! Да этот парень настоящий атлант! Все в стороны, парни! Смотри, какой огромный покатился! Зашибёт!..
— Нажимай, — кажется, лейтенант улыбался. Менно не мог этого определить, поскольку не смотрел на Цильберга. Только на крошечные камешки, удобно устроившиеся на его ладони.
— Нажимай. Или я прострелю тебе голову прямо сейчас.
Глаза лейтенанта были черны от ярости, но чернота их была фальшива, обманчива. В них не было той темноты, что дает ответы.
— Считаю до трех, штейнмейстер. Раз.
Менно сглотнул. И рефлекторно прикрыл глаза, ограждая себя от тусклого света фонарика, от лейтенанта, от Железного Макса. Показалось ему, или камешки на ладони вдруг защекотали огрубевшую кожу?
— Два.
Менно доверился темноте. Когда закрываешь глаза, внутри тебя образовывается достаточно темноты, чтоб не мешал беспокоящий свет. А темнота всегда знает ответы. Даже на те вопросы, которые ты пока не можешь задать.
Сказать «три» лейтенант Цильберг не успел. Захрипел, глотая воздух, выгнулся и стал судорожно дергаться, забыв про пистолет. Пальцы его царапали землю, почти не оставляя следов. По лицу беззвучно зазмеился прерывистый алый ручей. Длилось это недолго. Лейтенант, выпучив глаза, выдохнул, попытался вдохнуть — и не смог. Так и остался лежать, глядя в пустоту грязно-серыми мраморными бусинами глаз. Лицо его тут же стало незнакомым, как будто это был уже не лейтенант Цильберг, а его выполненная из камня статуя, сработанная скульптором, позабывшим какую-то незначительную, но очень важную деталь.
Может, всему виной была дырка во лбу, исказившая лицо — совсем маленькое отверстие величиной не больше ногтя. Менно прислушался. Камешек внутри лейтенантского черепа чувствовал себя уютно и спокойно, как в теплом теле матери-земли. Удивительно, как быстро и легко этот камешек, вспорхнув с ладони Менно, умудрившись проломить череп.
Но Менно почти сразу забыл про лейтенанта. Он устроил поудобнее на лейтенантской груди холодеющие, но еще мягкие руки, так и не выпустившие пистолета, а рядом с телом поставил Железного Макса, чтоб тот, как часовой, охранял сон Цильберга.
Сам он вернулся в свой угол и привалился спиной к знакомой до мельчайшей шероховатости скале. Потом, подумав, переложил фонарик в правую руку и изо всех сил ударил им об камень. Жалобно загудел металл, брызнула в стороны стеклянная крошка, и все погрузилось в темноту. Теперь уже, без сомнения, окончательную и полную.
Менно улыбнулся, испытывая удовольствие от того, что может улыбаться, и никто этого не заметит. Темнота наконец объяла его. Прохладная, бездонная, мягкая темнота, и принялась сладко шептать на ухо.
Темнота знает ответы на все вопросы. Она мудра, терпелива и бесконечно спокойна. Она может поведать множество вещей, но лишь тому, кто умеет ее слушать.
Менно умел слушать.
Первым молчание нарушил Кинкель, чтобы произнести нечто настоль же очевидное, насколько и бесполезное, водилась за ним издавна такая привычка.
— Отчаянно лупят сегодня, — пожаловался он, неуклюже вороша кочергой в печи, — С обеда заладили. Просто черт знает что.
Печь в нашем блиндаже была крошечная, из снарядной гильзы, внутри нее трепыхалось бледное пламя, слишком слабое, чтоб согреть продрогших людей, тянущих к нему руки, но достаточно яркое, чтоб высветить их лица — заострившиеся, уставшие, выступившие болезненно-бледными пятнами из темноты.
Холод в блиндаже стоял оглушающий. Он просачивался во все щели, не обращая внимания на шипение нашей печки, и терзал нас своими тупыми зубами, заставляя тонкое солдатское мясо промерзать до самой кости. Слова замерзали еще в глотке, и на языке хрустели, как раскалываемая подошвами наледь. Да и жаль было выпускать в окружающую нас почти космическую ледяную темноту теплые крохи воздуха, сбереженные в легких. Оттого мы старались не говорить. Съежившись вокруг печки, смотрели в огонь, пытаясь хотя бы видимостью пламени согреть мысли.
Но Кинкель был прав — сегодня французы били с особенным остервенением. На трехметровой глубине, в окружении промерзшей земли, выстрелы уже не казались такими страшными, как на поверхности, но мы все равно вздрагивали всякий раз, когда где-то бесконечно далеко французские гаубицы принимались тоскливо лаять огромными стальными псами: «Уу-у-у-уууммм… Ваа-а-ау-ууум! Гру-м-м-мм!». Страшные это были звери, безжалостные и с тяжелым, истинно звериным, нравом. Печка вздрагивала от каждого близкого разрыва, рассыпая вокруг себя бледные искры.
— Кажется, у меня на голове появляется по шишке от каждого близкого попадания, — пожаловался Кинкель, не выпуская кочерги. В нем, единственном из всех нас, страх рождал не придавленную замкнутость забитого существа, стиснутого в тесной коробке, а говорливость, — Если так пойдет и дальше, скоро каску на голову натянуть не смогу. Удивительно, господа фойрмейстеры, как в нас еще не угодило прямым. Бьют-то совсем рядом, чуете?.. Один такой гостинец, и готово, перекрытие не спасет. Стройся перед небесными вратами в две шеренги да докладывайся старичку… Мол, прибыли на постоянное расположение, извольте указать диспозицию, и все такое… Кстати, как полагаете, в каком чине состоит Святой Петр? Полагается ли при докладе вытягиваться по стойке «смирно» или довольно будет просто отдать ему честь? Или же он лицо гражданское?
Сочетание холода и страха удивительным образом воздействует на человека, запирая его мысли и чувства внутри окостеневшей и потерявшей чувствительность оболочки. В другое время болтовня Кинкеля раздражала бы, но сейчас мы все слишком замерзли и устали, чтобы одернуть его.
Страшная штука — замерзающий человек. Мы берегли дыхание, прижимая ко ртам скрюченные пальцы, белые и ломкие, как пальцы столетних египетских мумий, мы прижимались друг к другу острыми боками и переминались, как лошади, с ноги на ногу. Иногда то один, то другой, сдавленно ругаясь, высвобождал руку — и посреди блиндажа вспыхивал в воздухе сноп пламени, такой яркий, что заслонял даже печку. Но пламя это быстро таяло в воздухе, почти не отдавая тепла. Для мощного пламени нужно топливо и силы. Ни того, ни другого у нас не было.
— Заткнул бы ты рот, пока не надуло, — зло бросил Мольтер по прозвищу Траншейный Клоп, ерзавший на снарядном ящике, — Святой Петр!.. Придумаешь тоже, чурбан! Так тебя и пустят к нему с докладом!
— А чего бы и нет?
— Тебя в иное распоряжение отошлют, пониже. Небось уже и сковорода греется…
— И то недурно. Хоть там-то, полагаю, тепло.
— Магильеров в рай не берут, — подал голос Райф. Обычно насмешливый и язвительный, сейчас он напоминал старого больного ворона, нахохлившегося в углу и глядящего на нас мутными от холода глазами, — Мне это доподлинно известно, сообщил лично один штатский священник. Колдовство наше, говорил он, противно Господу, и отягощает христианскую душу. Так что, вне зависимости от заслуг и прегрешений, все мы с вами, господа, суть чудовища дьявольские, на прощение не претендующие.
— Так и сказал — чудовища? — уточнил Траншейный Клоп с непонятным интересом.
— Ровно так и сказал, можешь себе представить.
— Я-то себя чудовищем вроде как не ощущаю. Может, ты? У тебя и рожа подходящая…
— Если не заткнешься, я тебе живо перевод обеспечу. А уж куда…
Их перепалка пробудила Тиле, нашего хауптмана, от тяжелого оцепенения. Его немигающий взгляд, устремленный к огню, ожил, на миг став почти человеческим.
— Чудовище чудовищу рознь, — задумчиво произнес Тиле, дыханием отогревая ладони, — Не могу сказать, что сведущ в духовных делах, но мне кажется, что и чудовищ можно выстроить по ранжиру. Наверняка, среди них найдется то, что вполне достойно пройти райскими вратами.
— У меня был один приятель, который сжег церковь, — торопливо сказал Кинкель, суетясь у печки, — Не специально, а просто так вышло. В церкви французы устроили наблюдательный пост, ну он и запалил ее целиком, одним щелчком. С одной стороны, вроде как так и полагается на войне, а с другой, он после этого неделю мрачнее тучи ходил. Боялся, что грех совершил.
Смех уставших и замерзших людей похож на скрежет челюстей мертвецов. Но мы все равно смеялись.
— Ну, церковь, предположим, это глупость, — решительно сказал Траншейный Клоп, — Не великий это грех, я так считаю. Ну сжег ты церковь, и что? Камень и камень, крест, разве что, сверху. А вот с людьми как?
Странный был вопрос. Мы переглянулись, не понимая, куда он клонит. Мы все, здесь сидящие, были фойрмейстерами. Нам доводилось кормить огонь не только скудным мерзлым воздухом, но и иным, более богатым, топливом. Мы знали запах паленого мяса так же хорошо, как и запах порохового дыма. Иной раз даже казалось, что он идет за нами неотступно.
— Сжигать людей — наша работа, — сказал наконец Тиле, наш хауптман, ровным голосом, — Не самая приятная, допускаю. Что ж здесь рассуждать? Как с людьми… Да как обычно. Не ты ли вчера сжег в траншее пятерых французских гренадир?
Траншейный Клоп выглядел тощим до такой степени, будто какая-то болезнь заживо пожирала мясо на его костях, но во взгляде его видна была едва заметная мерцающая искра, отпечаток фойрмейстерской души, зерно еще не рожденного адского пламени.
— Именно я и сжег, хауптман. Но это были солдаты. Сжег я их заживо или застрелил из винтовки, не все ли, в сущности, равно? Едва ли можно стать настоящим чудовищем, если просто выполняешь свою работу, так ведь? Это как пенять люфтмейстеру за сквозняк. Оглянись вокруг! Нет, чтоб стать настоящим чудовищем и погубить свою святую душу, требуется что-то большее. Так мне кажется. Что-то более серьезное.
Разговор казался нашим спасением — от холода, от темноты, от страха, от того сосущего чувства, которое возникало между ребрами всякий раз, когда неподалеку падал снаряд.
Хауптман Тиле улыбнулся. Губы его были так бледны и сухи, что удивительно было, как от улыбки не треснули подобно ледышками.
— Так вот ты о чем, Франц. Значит, сжигать людей заживо еще недостаточно для того, чтоб стать чудовищем? Требуется что-то иное? Что-то большее, полагаю?
— Именно так. Мы сжигаем людей только лишь потому, что идет война. Огонь — не самая милосердная стихия, однако же в данном случае наша жестокость не только неизбежна, но и оправдана. Чудовищем можно стать только по своей воле, а не выполняя приказ, так мне кажется. Чужая воля никогда не превратит тебя в чудовище. А вот напротив… Если в твоей душе уже есть чудовищные черты, они рано или поздно станут явственно видны, обретут плоть, так сказать. Тут вопрос лишь в том, у кого они есть изначально.
— Заладили о чудовищах… — проворчал Райф, неодобрительно косясь на сослуживца, — Это война, и все тут чудовища. И я, и вы, и прочие. Скажете, не так?
Хауптман Тиле зашелся кашлем. Когда он откашлялся, лицо его приняло едва ли не фиолетовый оттенок.
— Не соглашусь, — через силу выдохнул он, когда кашель прошел, — Клоп отчасти прав. Есть люди необычайной жестокости, такие, для которых война лишь прикрытие, маскирующая ткань. Глупо считать, что их нет среди магильеров и даже фойрмейстеров.
— Мы выполняем волю кайзера! Это война.
— Одно не отменяет другого.
Райф скривился.
— Что по мне, так все одинаковы. Все мы в равной степени чудовищны. Людей жжем? Жжем. Ну так нечего придумывать пустое. Философы. Ад им, рай…
Райф заворчал и попытался поплотнее укутаться в свое тряпье. От холода и усталости он зверел, и разговоры едва ли могли его расшевелить, только злили.
— У меня был знакомый, лейтенант-фойрмейстер, — сказал хауптман Тиле так тихо, что невозможно было определить, к кому он обращается, — Умер в шестнадцатом. Он любил поджигать у французов руки и ноги. Особенно когда они бежали в атаку. Брал бинокль и нарочно высматривал. И смеялся, когда у пехотинцев загорались конечности. Они бросали оружие и начинали метаться. Иные падали на землю и катались, иные пытались бежать дальше, не обращая внимания на то, что обуглившиеся пальцы уже не могли держать винтовку. Мундиры спекались с телами, а люди все бежали. Он нарочно не давал им быстрой смерти. Его очень это развлекало.
Фойрмейстеры завозились вокруг печи, кто-то хмыкнул. Из приоткрытых ртов струился густой пар.
— Бывает, — сказали из задних рядов, где ютились те, чья очередь греться еще не настала, — Это от злости. Один мой приятель, бывало, тоже…
Гулко хлопнула наружная дверь блиндажа. Кто-то стал спускаться по лестнице вниз, судя по отзвуку шагов, промерзший до такой степени, что едва шевелился. Райф выругался, когда порыв ледяного ветра жестко тряхнул горящие угли, мгновенно выдув из нашей тесной пещеры те крупицы тепла, что чудом удалось здесь сохранить.
Это был Герстель, похожий на собственного призрака и покачивающийся от слабости. Последний час он провел на наблюдательной позиции, наверху, и теперь спустился вниз погреться, едва передвигая ноги. Ему молча освободили место у печи, и он, зашипев сквозь зубы, придвинулся к зыбкому огню, протягивая скрюченные, побагровевшие от мороза пальцы. Густая седина в его волосах походила на иней, а подбородок был покрыт тонкой ледяной коркой с ржавой табачной примесью, и это удивительным образом казалось даже естественным, учитывая его холодное, не умеющее выражать чувств, лицо.
Герстеля мы знали недавно, его приписали к нашей роте лишь в ноябре, и, кажется, никто не мог похвастаться тем, что близко с ним сошелся. Ян Герстель был человек того особенного склада, что выпадает из любого общества, но не в силу гордости или отчужденности, а просто потому, что общество не способно удержать его, как пробитая каска не удерживает зачерпнутую воду.
Он был таким же, как мы, тощим, обтрепанным, бледным от усталости и недоедания, словом, таким, какими были все фойрмейстеры зимой тысяча девятьсот девятнадцатого года. Но все-таки он чем-то отличался от нас, и мы, старые фронтовые псы, безошибочно чувствовали этот запах, хоть и не понимали его природы.
Этот запах отчего-то заставлял нас инстинктивно сторониться Герстеля, оттого, оказываясь в любом обществе, он неизменно создавал вокруг себя зону пустого пространства. Вот и сейчас, несмотря на холод, от которого съеживались сухожилия, некоторые безотчетно отсели от него.
Едва ли одиночество мучило Герстеля. Он всегда держался молчаливо, с той подчеркнутой вежливостью, которая быстро создает ареол человека замкнутого и не ищущего компании. С его приходом, как обычно и бывало, атмосфера сделалась более скованной, но разговор не умолк.
— Разве это чудовищно? — Кинкель, заваривший весь разговор, не к месту засмеялся, — Да у нас таких чудовищ по десять штук на каждый взвод найдется. Руки, ноги… Скажете тоже. Знал я в прошлом году одного парня, вот то был мастер! Он умел сжигать человека так долго, что тот сходил с ума от боли. Каким-то особенным образом поджигал его подкожный жир и тянул, пока мог. Люди сгорали как свечи, оплывая от жара. Он так мог по полчаса развлекаться. Вот это было сущее чудовище. Уверяю, никто не переживал, когда ему осколком шею распороло. Война войной, а есть все-таки, господа, некоторая мера…
Кинкель не знал, как закончить и, прочистив горло, принялся молча мешать угли. Теплее от этого не делалось, но зрелище перекатывающихся багровых глыб завораживало, помогая хоть на миг забыть про холод.
— Допустим, и это не предел, — наблюдая за углями, обронил Траншейный Клоп, — Зачастую люди словно нарочно соревнуются, кто из них большее чудовище, а война лишь прекрасная сцена для подобных занятий. Мне приходилось знать немало садистов и психопатов, и каждый из них был чудовищен по-своему. Например, я знал одного фойрмейстера, который сжег пять человек из своих же за бегство. Никакого трибунала, никакого суда. Поднял руку — и готово, пять обугленных скелетов на земле. Была ли в этом необходимость? Нет, не было. Он поступил так не потому, что подобного требовали обстоятельства, а единственно потому, что чувствовал в этом потребность. Вот что такое настоящее чудовище. Человек, который по доброй воле отдается тому черному, что есть в его душе. Человек же, чистый в помыслах, чудовищем быть никак не может, предлагаю на этом и…
Герстель встрепенулся, отчего его смерзшаяся шинель издала неприятный хруст. Он никогда не проявлял интереса к нашим разговорам и не вставлял реплик. Даже реагировал с подчеркнутым равнодушием, если требовалось вставить слово. Но тут он с интересом взглянул на Мольтера.
— Простите, что прерываю, — сказал он хрипло, голосовые связки, тронутые льдом, еще не успели оттаять, — Вы, кажется, ведете разговор о чудовищах?
— Да, вроде того. Все лучше, чем впустую лязгать зубами.
— Очень интересная тема. Значит, полагаете, что чудовище есть следствие сознательного морального выбора? Что каждый человек сам выбирает, быть ли ему чудовищем?
— Полагаю, что так, — неохотно сказал Траншейный Клоп. Герстеля он не любил, считая того человеком гордым и себе на уме.
Герстель неожиданно улыбнулся. Кажется, впервые за все время, что я его знал, то есть, за два месяца. Улыбка его не красила, лицо оставалось по-прежнему отчужденным и холодным.
— Чудовища бывают разные, — сказал он негромко, — Мне в свое время пришлось познакомиться с одним достаточно необычным.
— Да? И как его звали?
Герстель не ответил. Несколько секунд он сидел в оцепенении, подобно прочим, глядя на языки огня. Казалось даже, что он совершенно забыл про собеседника, выпав по своему обыкновению из беседы. Но он все же заговорил.
— Сейчас январь… Значит, это было почти полтора года назад, летом семнадцатого. Да, определенно, семнадцатый. Наверно, мне до самой смерти будет казаться, что все это произошло вчера. Вам приходилось бывать в N? — Герстель назвал город, оказавшийся большинству из присутствующих незнакомым, — Нет?.. Хороший город, во Франции. Наш полк отвели туда с передовой на переформирование. До этого мы с французами изводили друг друга несколько месяцев. Контратака за контратакой. Тяжелое было время. Иногда мертвецов в занятых траншеях оказывалось столь много, что нам приходилось снимать несколько слоев. Один слой — наш, затем французы, затем снова наш…. Мы дрались с остервенением, как бешенные псы, которые не в силах выпустить друг друга из зубов, даже истекая кровью. Артиллерия ревела днем и ночью и, в конце концов сделалась настолько привычной, что мы в ужасе обмирали, стоило ей замолчать хоть на минуту. Все повторялось из раза в раз. Мы поднимались в атаку и перли на французские позиции, а лягушатники выкатывали пулеметы и укладывали целые шеренги лицом вниз, как меткие мальчишки роняют в тире ряды деревянных фигурок. Осколки звенели над землей, срезая людей, превращая их в кровавые лохмотья в обрамлении клочьев «фельдграу»[22]. После того, как мы прокатывались по нейтральной полосе, делалось страшно обернуться. Поле всплошную было засыпано солдатскими телами, выпотрошенными, обожженными, обезглавленными и четвертованными. Мы выбивали французов из траншей, но они перекидывали резерв, и следующим ударом вышибали нас обратно. И сами шли в наступление по тому же проклятому полю, платя ему свою обязательную дань. Все повторялось. Такой вот ежедневный спектакль без антракта и перемены сцен. И слишком много испорченного реквизита под ногами.
Герстель говорил глухо, почти без всякого выражения, до хруста комкая пальцы. Может, пытался отогреть руки, а может, делал это бессознательно. Рассказчик из него был неважный. Он не артикулировал, не оставлял пауз, не смотрел по сторонам, лишь монотонно говорил себе под нос. Однако в этой манере было что-то затягивающее, гипнотизирующее, как в ровных выверенных залпах полевой артиллерии, идущих через равные интервалы.
— Мы поднимались в атаку каждый день поутру. И всякий раз, готовясь выпрыгнуть из траншеи, я думал о том, в каком качестве встречу вечер. Может, в моих внутренностях поскользнется бегущий пехотинец и мимоходом проклянет меня. Или же мне суждено долго умирать, нафаршированному свинцом, вися на проволочных заграждениях. Судьба, однако, по какой-то прихоти меня хранила. Я оказался единственным уцелевшим фойрмейстером во всем полку, хоть и дважды раненным. Кончилось все контузией. Возле меня взорвался фугас, едва не вытряхнув мозги из головы, и я понял, что пришло мое время отдохнуть. Моя нервная система к тому моменту находилась уже в крайне истощенном состоянии, так что наш штатный лебенсмейстер, осмотрев меня, строжайше рекомендовал длительный отдых. Возможность для которого представилась почти сразу же. Как я уже сказал, наш измотанный и окровавленный полк отвели в ближайший город на переформирование. В него требовалось влить свежей крови, поскольку старая давно уже вытекла, как из дырявого бурдюка.
Хороший городок. Никогда не любил французских городов, но этот мне сразу понравился. Удивительно уютный и совсем невелик, населением едва ли в пять тысяч. Светлые чистые дома, много зелени и эта, как ее, жимолость, кажется. Тихое, приятное местечко. Стрельбу мы здесь не слышали, даже издалека. Даже возникло такое ощущение, будто никакой войны и нет, а мы все, раненные, грязные, в провонявших порохом, мочой и карболкой обносках, явились сюда по какой-то непонятной ошибке, словно актеры, перепутавшие впопыхах представления и явившиеся на чужой спектакль.
Правда, расслабиться в полной мере мне не удавалось. Последствия контузии навалились на меня, вознамерившись, видно, закончить то, что не удалось шрапнели. Днем я чувствовал себя относительно недурно, но с приходом ночи мне делалось все хуже. Постоянная мигрень, головокружения, ужасная слабость. Такая, что я валился с ног. И еще совершенно испортился сон. На фронте я засыпал даже под грохот стопятидесятимиллиметровых гаубиц, здесь же, окруженный сонной тишиной города, по полночи ворочался на мокрых от пота простынях. Да и сон не приносил облегчения. Бывало, просыпался я, скорчившись, на полу, в совершенном беспамятстве и с раскалывающейся головой. Лебенсмейстер, однако, обещал, что в скором времени это должно пройти. И я даже верил ему, не подозревая, что отдых мой в самом скором времени закончится.
Первое тело мы обнаружили спустя две или три недели после того, как расположились в городе. Нашли его ночные патрули на окраине. Впрочем, как, тело… Телом это едва ли можно было назвать. Германский пехотный мундир, валяющийся комом на земле, а внутри — несколько горстей жирного человеческого пепла. Огнемет никогда не оставит такой картины. Это был не огнемет. Кто-то сжег его, используя магильерские силы.
Слушавшие Герстеля магильеры нахмурились. Едва ли он это заметил. Герстель глядел только в огонь, так пристально, точно именно там, между перекатывающимися языками пламени, происходили все события его рассказа.
— Оказался покойник одним из нижних чинов, простой пехотинец, вышедший в темноте из дома, где был расквартирован его взвод, по какой-то необходимости. А ведь я был единственным фойрмейстером на сотни километров в округе. И тут такой номер…
Спустя несколько дней это повторилось. Вновь пепел в еще теплом мундире, распростертом посреди улицы, и вновь среди ночи. Подняли патрули, обыскали все окрестности, но вновь ничего не обнаружили. Тот, кто сжег заживо пехотинца, пропал бесследно. Ну а пепел разговорить не под силу и тоттмейстеру. Вот тогда-то и закончился наш отдых. Сделалось ясно, что город вовсе не так безобиден и тих, как нам казалось. По его улицам бродит кто-то, обладающий даром фойрмейстера, и дар свой он использует для того, чтоб превращать в пепел ничего не подозревающих германских солдат. То ли диверсант, то ли тайный убийца, поди разбери…
— А нечего доверять лягушатникам, — вставил Траншейный Клоп со сдерживаемым злорадством, хлопая ладонью о ладонь, чтобы согреться, — Мне известно множество случаев, когда городские жители, объединившись в отряды, нападали на армейские патрули. Кое-где, говорят, заканчивалось даже полностью вырезанными гарнизонами! Расслабились вы, значит…
Герстель принял его реплику безо всякого интереса.
— Такие случаи бывали, — кивнул он, — И мне отлично знакомы. Не раз нам приходилось выставлять на площади виселицу, чтоб вздернуть какого-нибудь самоуверенного мстителя. Иногда приходилось и расстрельные команды использовать. Но фойрмейстер!.. С таким я никогда прежде не сталкивался. Ночной убийца-магильер! Причем, судя по его действиям, самоуверенный, опытный и дерзкий. С его появлением город из убежища превратился для нас в волчий капкан.
Сразу же сильно упал моральный настрой в нашем полку. Когда пехотинец напряжен на передовой, это нормально. Но если даже вдали от грохота снарядов он ощущает себя так, словно ступает по минному полю, в любой миг рискуя превратиться в воющий от боли факел, в самом скором времени это приведет к массовому нарушению спокойствия, а следом и дисциплины. Солдату нужен отдых, а отдых невозможен там, где ночами бродит неизвестный убийца. Разумеется, о случайности не могло идти и речи. В самом скором времени ночные смерти сделались постоянными, не реже одной в неделю. Да, господа, минимум раз в неделю то на одном конце города, то на другом обнаруживали очередной испепеленный остов в германской форме. И в скором времени это число увеличилось до пяти. Сперва проблема казалась нам крайне досадной и неприятной, но и только. Нам было не привыкать терять и по сотне человек в день. Лишь с опозданием мы поняли, в каком положении очутились.
— Патрули, — бесцеремонно предложил Райф, — Только требуется тщательная организация. Несколько десятков групп с фонарями и карабинами очень быстро изловят любого ночного мстителя, будь он хоть француз, хоть африканец.
— Многочисленные патрули передвигались по городу каждую ночь. Без всякого толку. Мы использовали замаскированных наблюдателей, собак, организовывали целые засады, объявили комендантский час, но ни разу не увидели и тени. Судя по всему, этот француз ориентировался в городе безошибочно. А еще — обладал звериной осторожностью. Доходило до того, что после обнаружения очередного тела оберст приказывал мгновенно оцепить город — и мы перегораживали каждую его улочку. Тоже без толку. Убийца-фойрмейстер исчезал мгновенно, и никто не знал, куда.
— Тогда полный обыск. Перевернуть вверх дном весь город, — подал голос хауптман Тиле, как всегда спокойный и рассудительный, — Осмотреть каждый дом и каждого жителя. Ведь этот ваш фойрмейстер был из французской армии?.. Ну, форму-то он, конечно, снял, но все равно остался пришлым. Рано или поздно что-то выдало бы его. Чужому человеку не так-то просто затеряться в небольшом городе…
Где-то неподалеку ухнул снаряд, раздался тяжелый треск, будто кто-то с натугой рвал прочную ткань, а блиндаж на миг просел глубже. Кинкель грубо выругался. Единственный стоящий из всех, он едва сохранил равновесие.
Герстель подождал, пока пройдет звон в ушах и смахнул с лица земляную пыль.
— Мы обыскали весь город. Дом за домом. Безо всякого результата, разумеется. Ни одного пришлого обнаружить не удалось. Несомненно, убийцу утаивали жители, оберст в этом не сомневался. Да и я тоже. Однако допросы и угрозы не помогали. Время от времени очередная ночь поставляла нам горсть золы в военной форме.
— А вы-то сами участвовали? — не очень вежливо поинтересовался Райф.
— И не раз. Но все ночи, что я был в патруле или оцеплении, обходились без нападений. Солдаты рассуждали, что французский фойрмейстер боится связываться со своим германским коллегой. Их это даже успокаивало. А я… Я прекрасно понимал, что моей заслуги тут нет. Сжечь фойрмейстера ничуть не труднее, чем обычного человека. Француз чрезмерно осторожничал, только и всего. В другие ночи, когда я пытался забыться сном, он уже не был так осторожен. Скорее, он даже проявлял невероятную дерзость. Ему ничего не стоило сжечь патрульного в двадцати шагах от штаба. Или прямо в дверях казармы. Он издевался, проверяя нашу выдержку и, правду сказать, выдержка эта делалась все хуже и хуже.
Оберст был в ярости. Дисциплина неумолимо падала, а солдаты ощущали себя хуже, чем в траншеях под ураганным огнем. Дошло до того, что многие боялись покидать дома. Но даже это их не спасало. Французу ничего не стоило сжечь свою жертву внутри. Некоторое время мы пытались найти систему в его действиях, показать преимущества германской тактики, так сказать. Вычислить, по какому принципу он осуществляет свои нападения и выбирает жертву. Без особого толку, если честно. Выяснили только, что он предпочитает орудовать на том конце города, где расквартированы солдаты и, в частности, от моего собственного дома. Он насмехался над нами. Демонстрировал собственную неуловимость. И наше бессилие. Один-единственный француз парализовал волю целого полка и терроризировал его.
Нас хватило на месяц с небольшим. После того, как был обнаружен прах пятнадцатого по счету пехотинца, оберст заявил, что ждать более не намерен.
«Покидаем город?» — уточнил я.
Он вскипел так, будто его самого едва не сожгло изнутри магильерским огнем.
«Никогда! — крикнул он в запале, — Никогда еще полк германской армии не сдавался одному проклятому фойрмейстеру! Мы останемся в городе, что бы ни случилось! Даже если над нами сгорит само небо!»
«Мы теряем людей», — напомнил я осторожно.
«Мы потеряем гораздо больше, если позволим этому подонку диктовать нам свою волю! Вы представляете, чем это обернется, Герстель? Я имею в виду стратегическую перспективу. Если лягушатники узнают, что одного провинциального магильера достаточно, чтоб обратить в бегство несколько сотен солдат, что последует дальше? Я скажу вам, что! Война террора! В тылу возникнут десятки новых партизанских банд, окрыленных успехом, и вскоре уже не только отдых сделается невозможен! Нет, мы должны справиться с выродком сами. Не волнуйтесь, я уже договорился о помощи. Испытаем против него новое оружие».
«Танки? — кисло осведомился я, не скрывая скепсиса. Месяц постоянного страха, бессонницы и ночных кошмаров сделали из меня живого мертвеца, — Может, аэропланы с ядовитыми газами?..»
«Ни того, ни другого. Нам противостоит не полоса укреплений и не траншеи. Нам, фойрмейстер Герстель, противостоят люди. Людская масса, укрывающая убийцу, сделалась нашим препятствием, в котором мы безнадежно вязнем. Нам нужно особое оружие против нее».
«Какое же?»
«Он прибудет послезавтра, если не случится задержки поезда».
«Кто он»? — озадаченно спросил я.
«Особый фронтовой дознаватель, — оберст впервые позволил себе улыбку, не очень-то веселую, наполненную мрачным торжеством, — Очень надежный специалист, как мне сообщили и, между прочим, ваш коллега, из Ордена Фойрмейстеров. Он организует полевую следственную комиссию и станет участником трибунала. Вы будете работать при нем».
Это звучало глупо, надежды оберста казались мне необоснованными. Конечно, присутствие коллеги радовало, но я не тешил себя надеждой на то, что два фойрмейстера окажутся эффективнее, чем один. Я торчал в городе уже месяц, но не мог похвастаться даже тем, что видел силуэт француза. Чем мне поможет «специальный дознаватель?»
Он прибыл через три дня — железнодорожное сообщение давно сделалось ненадежным.
«Добрый день, — сказал он, пожимая мою руку, — Зовите меня Руди».
Он мне сразу не понравился. Мгновенно и безотчетно, сам не знаю, отчего. Лет сорока, сам какой-то мягкий и потертый, как подушка с гостиничной кушетки. При этом он был очень добродушен и улыбчив, даже излишне обходителен. Сразу стал держаться так, будто мы — лучшие приятели, знакомые много лет. Не люблю таких людей, признаться. Несмотря на фойрмейстерский мундир держался он вежливо, предупредительно и свободно.
«Руди?.. Вас зовут Рудольф?» — уточнил я.
«Рудиберг».
«Позвольте узнать и фамилию».
«Шейман. Едва ли она что-нибудь вам скажет. Впрочем, вам, быть может, окажется знакомым мое прозвище. В некоторых местах я известен, как Красный Руди».
Хауптан Тиле едва заметно вздрогнул и уставился в безразличное лицо Герстеля, будто что-то припоминая.
— Красный Руди, вы сказали?
Герстель кивнул.
— Да. Знакомо?
— Я… Возможно. Кажется, я слышал что-то о человеке с таким прозвищем. Или Алый Руди… Вы ведь не имеете в виду того, который в восемнадцатом году сжег…
Но Герстель уже отвернулся от него. Теперь он глядел в собственную ладонь, забыв про пламя и гул канонады. Слова, невыразительные и блеклые, как и прежде, шлепались с размеренным интервалом.
— Первым делом он попросил организовать общее собрание жителей городка тем же вечером. Это не показалось мне странным. Мы и прежде собирали всех горожан, чтоб довести до них очередную бессмысленную угрозу за укрывательство убийцы. Никаких последствий это не возымело. Я сообщил это Руди, но тот ничуть не смутился. Наоборот, удовлетворенно кивнул. Взгляд у него был немного сонный, и в сочетании с постоянно блуждавшей по лицу улыбкой, Красный Руди выглядел сытым и простодушным вестфальским крестьянином. С лица его не сходило бессмысленно-благожелательнное выражение. Он явно не был умен, хоть и с хитрецой, и явно не был хорошо образован. Но, несмотря на свою мягкость и потертость, держался по-свойски и вполне уверенно.
«У меня большой опыт по подобным делам, — заявил он, немного самодовольно, — Уверен, мы с вами, коллега, быстро наведем здесь порядок. Я знаю, как управляться с французами. Они, видите ли, считают себя хитрее прочих. Пришло время разрушить это заблуждение».
К вечеру все горожане столпились на площади. Руди удовлетворенно наблюдал, как собирается толпа и сохранял свой обычный вид, благодушный и несколько ленивый. Он вел себя так, словно предстояло что-то рутинное, обыденное и, вместе с тем, не лишенное интереса. Потом он произнес речь, причем на довольно хорошем французском, речь, которую я запомнил почти дословно.
«В свете того, что на фронте продолжается война, в которой Германия ежедневно несет чудовищные потери, недопустимо мириться с тем, что убийцы под покровом ночи наносят нам удары, лишая добропорядочных граждан спокойствия и защиты. Нам стало известно, что среди вас скрывается фойрмейстер или, как у вас выражаются, „мэтр дю фэ“. Этот человек под покровом ночи осуществил преступное нападение на императорских солдат и теперь должен ответить перед законом за свои деяния, — он прохаживался перед толпой, как пухлый и самоуверенный воробей, — Мне доподлинно известно, что некоторые из вас знают преступника. И я требую, чтоб он немедленно был назван».
Толпа угрюмо молчала. Мне показалось, что Руди провалится со своей тактикой и даже, если честно, предвкушал это с изрядным злорадством. Время речей и убеждений прошло, мы давно убедились, что самые страшные угрозы не несут никакой пользы. Апеллировать к законности? Требовать выдачи преступника?.. Оберст едва ли не ежедневно грозил толпе расстрелами, и даже это не возымело никаких последствий. Так что мне было решительно очевидно, что раздувшийся «особый дознаватель» попросту теряет время.
Но молчание толпы его не смущало. Он невозмутимо ждал, не вызовется ли кто-то. Никто не вызвался. Тогда он вздохнул. Всем своим видом изобразив искреннее сожаление.
«Что ж, кажется, никогда не желает выполнить свой долг перед законом и справедливостью, мне придется приступить к более действенным и, главное, наглядным, мерам».
Он картинно вздернул руки. Наверно, я мог бы его остановить, я стоял в шаге от него, но даже я не мог поверить в то, что он задумал.
А потом уже было поздно.
Люди, стоявшие ближе всех, вспыхнули. Сразу десять человек превратились в извивающиеся оранжевые коконы, шипящие и дергающиеся на ветру. Над толпой пронесся даже не крик, а единый, исполненный ужаса, вздох. Люди горели прямо на площади, десять огромных живых костров живыми бабочками трепетали перед нами. Они горели долго. Руди, как и любой фойрмейстер, мог убить их мгновенно. Превратить плоть в налипший на брусчатку пепел, в мелкую золу. Но он этого не сделал. Они горели так долго, что я едва сумел сдержать спазм желудка. Невыносимо долго. Как праздничные свечи на пироге.
Кажется, некоторые из них кричали, за треском пламени я не мог разобрать. Несколько человек упало сразу, другие мучительно долго оставались на ногах — извивающие и дрожащие живые факелы. Страшная, чудовищная картина. За которой Руди наблюдал со сдержанным удовлетворением. Это длилось несколько минут, пока, наконец, все эти люди не осели на землю, сделавшись грудами трещащей золы.
«С этого дня собрание будет проводиться ежедневно, — возвестил он, наблюдая за тем, как солдаты сметают с мостовой липнущий к брусчатке пепел, — Говорят, вы не понимаете обычного языка. В таком случае, будем говорить с вами при помощи математики. Говорят, это универсальный язык. Так вот, я доведу до вас его нехитрые принципы. Каждый день, пока французский фойрмейстер остается на свободе, я буду сжигать десять человек из числа местных жителей. И дополнительно еще десять за каждого мертвого германского солдата. Надеюсь, вы сносно умеете считать».
Клянусь, если бы не наши винтовки и благоразумно выставленный оберстом пулемет, Руди бы растерзали там же, на площади. Просто разорвали бы на части, не считаясь с тем, сколько людей он успел бы перед этим сжечь. Но человек — очень сложное существо, и даже за теми душевными порывами, что кажутся нам неудержимыми, стихийными, всегда прячется осознанный или неосознанный расчет. Никто не хотел первым отправляться на смерть, несмотря на все то, что произошло на площади. Толпа глухо выла, изрыгала ругательства, стонала, но никто не сделал шага вперед. Я почувствовал, как в толпе рождается что-то новое, но столь сильное, что его щупальца оплетают каждого находящегося в ней. Это был страх. Страх перед человеком, способным сжечь людей с безразличным лицом, перед человеком, не способным осознать всю чудовищность своих действий.
Я даже не знаю, сознавал ли Руди свою дьявольскую силу. Возможно, нет. Возможно, он просто ощущал себя повелителем огненной стихии и наслаждался этим, не понимая истинной природы человеческого страха. Как я уже сказал, он не производил впечатления умного или проницательного человека. Но наверняка он должен был ощущать это каким-нибудь отупевшим нервом своего тела. Если бы он провел свое аутодафе с яростью, с искренней страстью палача, его бы ничто не спасло. Ни винтовки, ни пулемет. Толпа бы раздавила его.
Но его отстраненность, безразличная, какая-то бюрократическая холодность, сделали его неуязвимым. Он сжигал людей так простодушно и спокойно, словно выполнял опостылевшую и давно потерявшую смысл обязанность. В нем не было ни грамма ненависти, ни крупинки страсти. Он был бездушным профессионалом, давно задавившим внутри себя удовольствие от выполняемой работы. Он был мебелью, он был предметом, он был сухим и безразличным орудием Ордена Фойрмейстеров. И это пугало больше, чем треск огня, пожирающего человеческую плоть. Человек склонен бояться непонятных вещей. А Красный Руди был непонятен даже мне. Мне казалось невероятным, как человек может забирать чужие жизни так равнодушно, с легким презрением, даже со скукой. В этом было что-то тошнотворное, что-то, не свойственное человеческой душе. Мы все убивали. Но мы убивали, подчиняясь порыву ярости, древнему, как само пламя. А Руди убивал так, как подстригал кустарник или читал газету. Безразлично. И оттого выглядел большим чудовищем, чем любой из нас.
Должно быть, я смотрелся жалко, когда попытался объяснить все это оберсту. Голос дрожал, взгляд прыгал, ладони безотчетно потирали одна другую, точно пытаясь стереть въевшуюся в кожу копоть. Оберст и сам был растерян, но он был старым служакой и умел владеть собой.
«Пусть этот Руди работает своими методами, — твердо сказал он, — Зрелище, конечно, ужасное, но будем справедливы. Местные не имеют ничего против горящих германских солдат? Ну так пусть посмотрят, как горят другие».
С этого дня город разительно переменился. В нем поселилось чудовище. Это не был огромный дракон, от поступи которого дрожали дома. Это не был дикий волк, бродящий по улицам. Но город чувствовал присутствие чудовища и обмер от ужаса. Теперь ужас был везде. В лицах, в глазах, даже в звуках и запахах. Я ощущал его явственно, как ядовитый гангренозный запах из-под бинтов.
Чудовище по имени Красный Руди.
Оно пировало ежедневно. Каждый день солдаты сгоняли на площадь людей и каждый раз, после того, как все было закончено, они сметали пепел. Жирный, липнущий к камню, человеческий пепел. Все было неизменно. Люди превращались в статуи из живого огня, а затем — в прах под ногами. Каждый день. Это был спектакль, который повторялся так часто, что превратился в чудовищный фарс. Каждый раз чудовище, принявшее человеческий облик, спрашивало, готов ли кто-то выдать французского фойрмейстера. И каждый раз, вежливо выслушав тишину, исполненную смертельного ужаса, воздевало руки. И снова крик, треск пламени и животный, рвущийся из объятой пламенем груди, вой.
Он сжигал по десять человек ежедневно, как обещал. И по десять за каждого германского солдата. К концу недели его счет дошел до восьмидесяти. Но Руди не выглядел раздосадованным.
«Так происходит всегда, — пояснил он невозмутимо, пуская табачные кольца, — Поверьте моему опыту, коллега Герстель. Всегда одно и то же. Мне вечно приходится сталкиваться с необъяснимым упрямством. Так уж люди, наверно, скроены. Им было бы проще покончить со всем этим, выдать фойрмейстера и зажить спокойно, но они не сделают этого. На первых порах. Они будут обманывать нас и самих себя. Будут ждать помощи, зная, что никакой помощи не будет. Попытаются уверить себя, что вины на них нет. Хотя прекрасно понимают, что пищу огню дает их собственное нежелание совершить справедливость».
К тому моменту мне невыносимо было находиться с ним в одном помещении. Всякий раз, когда этот улыбчивый простак оказывался неподалеку, мне казалось, что я ощущаю запах паленого мяса и тлеющей ткани. Этот человек сжигал людей, находя это ничем не примечательной и монотонной работой. Красный Руди. Палач. Чудовище. Убийца. Повелитель яростного жертвенного огня.
«Возможно, они ничего не скрывают, — выдавил я из себя, — Возможно, здесь нет настоящего французского фойрмейстера. Иначе его уже выдали бы. Вполне вероятно, что мы имеем дело с самоучкой, стихийным магильером из горожан. Человеком, который не проходил фойрмейстерской службы и не носил мундира».
Красный Руди пожал плечами. Он не видел в этом затруднения.
«Это не имеет значения, — сказал он спокойно, — Даже если он стихийный магильер, он не мог сохранить это в тайне. Кто-то должен знать о его способности управлять процессами грениея. Родители, соседи, одноклассники или кто-то еще. Вы же и сами знаете, коллега, до чего трудно сохранить этот дар в полной тайне. Так что, в сущности, ничего не меняется».
Он был прав. Да и вы и сами, господа, знаете, что это такое — до поры до времени дремлющий внутри фойрмейстерский дар. Что-то вроде тлеющей искры, которая ждет удобного повода выскочить на свободу и воспламенить все вокруг.
Траншейный Клоп исторг из себя неестественный глухой смешок.
— В одиннадцать лет я чуть не сжег отцовский банк.
— Все мы учились контролировать магильерский дар, — кивнул Герстель, — Кто-то учился этому раньше, кто-то позже. Но все мы знаем, что основа контроля — сознание, дух. Внутреннее пламя подчиняется нашему рассудку, поэтому неудивительно, что в детстве огонь вырывается из нас стихийно, он едва поддается управлению. Бывали случаи, когда младенцы-фойрмейстеры сжигали дома, не сознавая своих действий. И неудивительно, ведь у них не было разума, главного инструмента, который позволяет направлять пламя. Так что Руди был прав. Если наш француз и был стихийным магильером, не проходившим обучения и не носившим мундира, сохранить свой дар в тайне он не мог. Рано или поздно родственники или соседи или почтальон должны были заметить, что вокруг ребенка некоторые вещи иногда вспыхивают так, будто их обдали из огнемета. Подобные проявления огненной стихии неизбежны. Лишь разум способен обуздать пламя, а если нет разума, пламя подчинено лишь своей хаотической стихии рано или поздно вырвется из-под контроля… Впрочем, виноват, за этими банальностями я отклонился от рассказа.
Никто не укорил его за это. Герстель несколько секунд помолчал, будто ожидал чьей-то реплики, потом вновь уставился в огонь и заговорил:
— Руди совершенно ничем не выделялся среди прочих магильеров. Я бы даже сказал, на их фоне он был совершенно непримечателен. Он с аппетитом ел, после обеда имел привычку дремать в кресле с трубкой в руках, читал какую-то бесхитростную беллетристику и вел себя так, как ведет обычно скучающий офицер, оказавшийся в провинциальном городке. Но это был его внешний облик. Внутри он был чудовищем, за которым я наблюдал с искренним отвращением и ужасом. Что ж, сейчас лгать бесполезно, было и любопытство.
Я никогда прежде не видел чудовищ в человеческом обличье, даже спустя два года войны. Они казались мне вымышленными существами, слухи о которых передают друг другу пехотинцы. Мне приходилось слышать о жутких казарменных нравах, о бесчеловечных пытках пленных, о расстрелах и казнях. Да и кто из нас не слышал? У каждого из нас есть в запасе десяток историй из разряда тех, что мы едва ли станем рассказывать дома за рождественским обедом. О том, как кто-то намеренно пустил облако иприта на деревню из-за того, что там укрывали партизан, и о том, как несколько дней солдаты крючьями стаскивали вперемешку распухшие коровьи туши и человеческие тела. О том, как женщину, отказавшуюся накормить солдат, изнасиловали и распяли на двери собственного дома. О том, как пытают пленных разведчиков, отрезая им пальцы и уши. Мы привыкли к этому. Чудовища, которые это совершают, всегда обитают вокруг нас, но почти никогда не попадаются нам на глаза. Мы лишь ощущаем запах их присутствия. Страшный, но вместе с тем удивительно возбуждающий любопытство.
— Возможно, — сказал хауптман Тиле, поглядывая на Герстеля с каким-то новым выражением, — Возможно, в глубине души мы все — маленькие дети. Детям свойственно бояться чудовищ, но вместе с тем какой ребенок откажется поглазеть на настоящее чудовище?.. Разумеется, если это безопасно, в щелку двери или из-под одеяла.
Герстель кивнул, даже не взглянув на него.
— Да. Именно так. Красный Руди стал моим чудовищем. Оно постоянно находилось рядом и не угрожало мне, оттого я мог днями напролет разглядывать его. Удивительное ощущение. Мне казалось, что я почти загипнотизирован им. Он был самым настоящим чудовищем, пирующим в городе подобно тому, как гиена пирует на теле еще трепыхающейся добычи. Он был невыразимо отвратителен мне, меня мутило от одной лишь его обычной улыбки, но я не мог с собой ничего поделать. Я наблюдал за ним.
Герстель молчал некоторое время, бессмысленно глядя в огонь. Но если у обычного человека глаза теплеют, отражая тлеющие угли и пламя, у Герстеля они остались равнодушными и холодными, как пустые окна вымороженного лютым холодом дома. Дома, который уже никогда и ничем не согреть, даже если его недра окажутся охвачены пожаром.
Он молчал и при этом сам был центром сгустившейся тишины. Это было удивительное наблюдение, но, мне кажется, это заметили все, сидящие вокруг печи. Внутренности блиндажа то и дело встряхивало от близкого накрытия. Тревожно, как корпус корабля в шторм, скрипело перекрытие, и постоянно лаяли французские гаубицы, но все эти звуки каким-то образом вязли в тишине, окружающей Герстеля. Мы уже привыкли дышать холодным и зловонным воздухом подземелья, но вокруг Герстеля даже воздух был иным. Разряженным и безвкусным, точно весь содержащийся в нем кислород в одно мгновенье выгорел.
Траншейный Клоп предложил было перекинуться в «три листка», но так неуверенно, что ему никто не ответил. Тишина Герстеля обволокла всех присутствующих в блиндаже. И по сравнению с ней даже стылый холод, норовивший пробраться сквозь тонкую ткань и вгрызться в теплое человеческое тело, уже не казался столь докучливым.
— Отвратительный человек этот ваш Руди, — пробормотал Райф, ежась в своем углу.
— Вы так думаете? — с вежливым удивлением отозвался Герстель. Бледность и кривая улыбка придала его красивому выбритому лицу насмешливое выражение, — Мне так не кажется. Уверен, он был хорошим человеком. Его уважали односельчане и любили соседские дети. На улице его звали «дядюшка Руди», а по вечерам часто зазывали в гости, выпить кофе и посидеть над доской для шашек. У него были две дочери, в которых он души не чаял, Мария и Эмма. На радость им он поджигал лучинки и превращал свечи в крошечные факела. Эмма любила теребить его за усы, а Мария притворно пугалась, когда он изображал француза и топал ногами…
— Вы, кажется, многое о нем узнали, — буркнул Райф, отводя взгляд.
— Ничего я о нем не узнал, — сказал Герстель, — Это все я только что выдумал. Но, в сущности, нет никакой разницы. Про многих чудовищ можно сказать, что они укрываются чужой шкурой. Что прячут свою личину под маскировочным слоем. Но с Руди все было не так. Он и в самом деле был неплохим парнем, смешливым, простодушным и по-своему искренним. Он ничего не прятал в себе, не рядился под кого-то другого и не притворялся. Просто время от времени он сжигал заживо людей.
У меня была возможность хорошо его узнать. Единственные фойрмейстеры во всем полку, мы так или иначе оказывались неподалеку. Не проходило дня, чтоб я его не увидел. Я привык к его неказистым и предсказуемым шуткам, к веселому блеску глаз, к гулкому голосу и раскатистому смеху. Привык, несмотря на то, что при одной мысли о нем меня скрючивало от отвращения. Мне казалось, что я ощущаю запах паленых волос всякий раз, когда Красный Руди возникал неподалеку.
Как и многие бесчувственные и толстокожие люди, он совершенно не замечал того, что я сторонюсь его общества. Напротив, он искренне стремился завязать дружбу, полагая меня коллегой-фойрмейстером. Видно, ему и в голову не могло придти, что между нами могут быть какие-то разногласия. Я пытался избежать его общества, но недостаточно умело, к тому же, он обладал способностью парализовать мою волю. Очень скоро мы стали почти неразлучны. Мое личное чудовище, прикованное ко мне несгораемой цепью.
Герстель сделал несколько шагов вокруг печки, похлопывая себя по ляжкам и животу, чтоб выгнать из-под шинели холод.
— Куда бы я ни направился, он неизменно был рядом. Он обедал за тем же столом, что и я. Прогуливался вместе со мной. Со мной же ходил в офицерский клуб. Кажется, он не замечал того, какие страдания мне причиняет. Как многие люди его типа, Руди не замечал многих вещей. Например, ужаса, с которым смотрят на него окружающие. Он часто смеялся, глухим и немелодичным смехом, любил по утрам вслух читать новости многозначительным тоном, сам не всегда понимая их в полной мере, и курил какой-то особенно вонючий табак. Наверно, он решил, что раз уж мы делаем тут одно дело, нам стоит стать лучшими приятелями. Господи, да я скорее завел бы дружбу с бешеным псом!..
Как фойрмейстер он не выказывал особенного таланта. Умение медленно жечь людей было единственным, в полной мере им освоенным. Он не был способен поджечь даже стог сена на расстоянии свыше трехсот метров, не умел поддерживать горение в воде, а о горении при сверхвысоких температурах имел лишь самое приблизительное представление. Он не интересовался научной стороной фойрмейстерского дара и никогда не пытался развивать свой талант. Он полагал, что и без того умеет все необходимое.
Он не любил подолгу ходить пешком и, как многие вестфальцы, иногда выглядел ленивым. Он не любил вина, утверждая, что правильно делать вино умеют лишь в его краях. Слабо разбирался в истории и не любил о ней говорить. При этом он был весьма добродушен и любил поболтать о всяких легкомысленных пустяках. О том, что крольчатина по нежности даст фору даже курятине, о том, что если кот приглаживает затылок, будет хорошая погода, о средстве от мозолей, хоровом пении и литературных листках в газете. Словом, это был человек вполне обычного склада характера, не поражающий воображения и определенно не скрывающий в себе сложных граней. И при этом он был самым настоящим чудовищем. Самым реальным во всем мире.
Я видел, как он сжег ребенка, десятилетнего мальчишку. Мальчишка стоял на площади, с угрюмым интересом разглядывая блестящие ремни вытянувшихся солдат. Наверно, он даже толком не понимал, что происходит. Пока Руди не вскинул руки. Мальчишка вскрикнул от удивления и уставился на свою ладонь, зачарованно наблюдая, как между пальцами растут, ширясь во все стороны, желтые искры. Возможно, это показалось ему чудесным ярмарочным фокусом. Возможно, первые секунды он даже не испытывал боли, лишь бескрайнее детское удивление. А потом искры превратились в гудящее пламя, которое перекинулось с его руки на тело и стало пировать, стреляя по сторонам дымными углями. Мать, закричав от ужаса, попыталась схватить его, но было поздно. Он превратился в пылающую куклу вроде тех, что жгут иногда по осени, чтоб отпраздновать хороший урожай. Маленькую кричащую куклу. Она не выпускала его из рук даже тогда, когда вспыхнули ее собственные волосы. Окружающие оттащили ее лишь тогда, когда она сама наполовину превратилась в уголь.
Это не произвело никакого впечатления на Руди. Он не был жесток, он просто не делал разницы между тем, кого сжигать. Ему было все равно, что отдать яростному пламени — деревянное полено или человека. Он выполнял свою работу, бесхитростно и спокойно. Это было очень ответственное чудовище, которое никогда не допускало ничего личного.
Красный Руди стал моим живым проклятьем. Я был ослеплен его чудовищной натурой, которую он даже не пытался скрыть, тем, как спокойно он относится к своему заданию. Что-то вроде слепоты мотылька, сужающего спираль вокруг полыхающего огня. Я не мог представить, что человек способен на что-то подобное, что чужая боль не вызывает в нем ни садистского восторга, ни душевной муки. Мне казалось, что Руди скрывает в себе какую-то загадку, которую мне непременно надо разгадать.
Неподалеку от блиндажа ухнул очередной снаряд, с такой силой, что пол под ногами подпрыгнул, едва не опрокинув и замерзших людей и печку. Но в этот раз никто даже не выругался.
— Эге, — пробормотал Герстель, потирая узкий подбородок, — Кажется, в шестую траншею влетело. Придется завтра откапывать. А земля нынче как бетон… Простите, сбился с мысли. Хотел рассказать вам про город.
В городе воцарилась отвратительная атмосфера. Он был засыпан пеплом. Мелким человеческим пеплом. Пепел лип к брусчатке мостовой и зданиям, к фонарным столбам и водосточным трубам, к тротуарам и тумбам. Пехотинцы собирали его лопатами, как только затихал последний язык пламени, тщащийся добыть немного пищи, и выбрасывали в реку, но тщетно. Сколько бы пепла они ни убирали, его делалось все больше. Достаточно было прикоснуться к стене, чтоб на ладони образовался угольно-черный отпечаток. Выжившие дышали пеплом. Пепел невесомо парил в воздухе, отчего казалось, что над городом постоянно идет черный снег. Стоило высморкаться в платок, и тот чернел — потому что пепел был уже внутри нас. Проклятый черный снег проник даже в наши легкие, испачкав их изнутри. Мы дышали тем, что когда-то было людьми.
И запах. Я вставлял в ноздри шарики, смоченные карболкой, но все равно ощущал запах, который проник в город и завладел им от погребов до церковной колокольни. Запах паленого мяса. Никогда он еще не был столь омерзителен. Я ощущал его постоянно, днем и ночью, и задыхался от него. Жирный и сладкий запах, проникающий в каждую щель.
Чудовище медленно пожирало город. Смертоносный яд был уже впрыснут в вены, а мышцы парализованы. Он превратился в проклятую землю, наполненную болью и пеплом настолько, что, казалось, здесь уже никогда ничего не вырастет. Люди сделались похожи на перепуганных птиц, боящихся показаться кому-нибудь на глазах. Но каждый день их вновь тащили на площадь. Некоторые пытались бежать, но тщетно — городок был окружен со всей армейской обстоятельностью, тех, кто хотел его покинуть, встречали пулеметы.
Мне кажется, и оберст тоже был загипнотизирован тем, что там происходило. Он наблюдал за тем, как Руди сжигает людей почти без эмоций. Быть может, его тоже парализовала та чудовищная красота превращения человека в летучий пепел, в золу между камней. А может, он тоже пытался разгадать загадку чудовища, пугающую в своей простоте.
Все это воздействовало на меня разрушающе. Я почти перестал спать. А если мне удавалось провалиться в зловонную трясину сна, я выныривал из нее через считанные минуты, задыхаясь от ужаса. Ночные кошмары терзали меня, как пламя терзает привязанного к столбу грешника. Они рвали мою душу в кровоточащие лоскуты. Я просыпался, холодный, как ледяная статуя, и в полумраке мне казалось, что ладони мои испачканы пеплом. Он был чудовищем, но кем был я? Слугой чудовища? Коллегой? Или жертвой?
Французский фойрмейстер, несомненно, был не менее безумен, чем Красный Руди. Он не бежал и не бросил своей охоты, на которую Руди отвечал безжалостно и обстоятельно.
Как и прежде, не проходило недели без того, чтоб несколько германских солдат не превратилось в пепел. Более того, подобные случаи все учащались. Это не смущало Руди. Лишенный воображения, он не мог даже представить, что эта битва, среди корчащегося в агонии и засыпанного пеплом города, может кончиться не в его пользу.
«Осталось немного, — уверял он, беззаботно пуская кольца дыма, от одного вида которых у меня стискивало нутро, — Скоро его выдадут, не сомневайтесь. Городок, конечно, упрямый, но шансов у него, будем откровенны, попросту нет. Наберемся терпения, приятель».
Чудовище. Равнодушное, не знающее сомнений, чудовище. Мне кажется, мы все превращались в чудовищ. Мы задыхались в пепле из заживо сожженных людей, а вокруг нас был скорчившийся от страха город. Мы сходили с ума, ощущая с утра до ночи запах паленого мяса, который был везде. И мне было хуже прочих. Я слишком много времени провел в обществе Руди. Я пропадал, я тонул. Я пытался понять его, разгадать его секрет, как можно сохранять внешнее сходство с человеком, если внутри тебя постоянно горит адское пламя, но слишком поздно понял, что сам угодил в западню. Руди стал не просто моим чудовищем, он стал моим проклятием. Огнем, терзающим мое тело изнутри.
Я наблюдал за тем, как он режет столовым ножом отбивную, как набирает толстыми пальцами соль из захватанной солонки. Как, довольно улыбаясь в усы, набивает своим вонючим табаком трубку. Его не терзали муки совести, он не ощущал во рту привкуса от десятков сожженных им людей. Как я уже говорил, это было очень обстоятельное и спокойное чудовище. Знающее себе цену.
И я понял, что больше не выдержу. В моих венах текла отравленная кровь. Я не спал несколько дней подряд. Я дышал пеплом мертвых людей и постоянно ощущал на зубах пепел, который от них остался. Я, опытный фронтовой фойрмейстер, ощущал, что совершенно теряю над собой контроль, что еще немного, и чудовище поглотит меня без остатка. Нервы мои походили на оплавленную решетку, а стоило закрыть глаза, как меня слепил оранжевый отблеск — пожирающее людей пламя.
И я понял, что есть лишь единственный способ сохранить рассудок, сберечь душу, которая уже подернулась по краям тленом. Надо уничтожить чудовище. Стереть его с лица земли.
Мне надо убить Красного Руди.
Герстель произнес это спокойно и буднично, без всякого чувства. Тем же тоном, что прежде говорил про засыпанную траншею. Он сделал небольшую паузу, точно ожидал чьего-то вопроса, но вопросов не последовало. Он передернул плечами, будто от холода, но мне показалось, что как раз холода он сейчас не испытывал.
Герстель улыбнулся сухой и неискренней улыбкой. Было видно, что ему в тягость находиться среди нас. С его приходом в сыром нутре блиндажа поселилось что-то еще, кроме холода. Что-то, с чем никто из присутствующих не хотел бы остаться наедине.
— Не стану лгать, что мысль эта пришла мне в голову под влиянием ненависти. К тому моменту я уже был слишком сильно отравлен. Близость чудовища стерла обычные человеческие чувства. Я не испытывал ненависти к Руди. Я лишь хотел, чтобы все закончилось. И неважно, чем. Вполне может быть, что чудовища бессмертны. Что мне не под силу убить его. Но я знал, что должен попытаться. К тому моменту я сам находился на грани безумия. Крики, пепел, бессонница… Я бродил по городу, как сумасшедший, никого не узнавая. На моих подошвах всегда был пепел. Жирный растертый пепел человеческих тел.
Я составил план, бесхитростный, но вполне действенный, благо Руди, как и прежде, вполне мне доверял. Я не хотел сжигать его живьем, хоть это и было бы в некотором роде справедливо. Некоторые чудовище не погибают в огне. На самом деле, я опасался, что мой фойрмейстерский дар ослаблен и я могу не успеть сжечь его достаточно быстро. В отличие от Руди, у меня в последнее время не было практики. Нет, никакого огня, хватит обычного свинца. У меня был мой «вальтер» восьмой модели, а большего и не требовалось. Я собирался выманить Руди под благовидным предлогом за город на небольшую прогулку. И выстрелить ему в затылок. Я даже представлял себе, как это произойдет. Чувствовал мгновенную отдачу «вальтера» и слышал хруст, с которым его затылок вминается внутрь. Ну а тело можно и сжечь. Превратить его в пепел и развеять без следа.
Решиться было тяжело. Пусть я был не в себе, что-то вроде предохранителя мешало мне осуществить план. Я вспоминал живые костры на площади и стискивал холодную рифленую рукоять пистолета, но все равно не мог заставить себя принять решение. Чудовище должно было умереть. Пусть речь шла не о честном бое, в котором рыцари обычно побеждают чудовищ, а о предательском ударе в спину, чудовище не имело права на милосердие. Я пытался представить себя слепым орудием судьбы. И все равно не мог ничего с собой поделать. Убийство ничего не подозревающего человека, поверившегося мне, казалось мне невероятным и постыдным поступком. Таким, после которого мир покинет одно чудовище, но другое придет ему на смену. Руди, будто прочитав мои мысли, в последнее время относился ко мне с явственной симпатией. То и дело присаживался рядом, чтоб поболтать и, чувствуя ужасное состояние моего духа, силился развеселить своего коллегу.
Но в конце концов я уверил себя, что другого варианта нет. Чудовище должно быть повержено. И нет никакой разницы в том, как именно это пройдет. Даже самое низкое предательство можно оправдать, если речь идет о человеке вроде Красного Руди. Ведь он чудовище, а я — тот единственный человек, который может избавить от него мир.
Все получилось гладко, словно Руди заранее был ознакомлен с моим планом и тщательно выполнял его со своей стороны. Он с радостью согласился предпринять небольшую прогулку, чтоб подышать свежим загородным воздухом, и сам же предложил оставить в городе адъютантов. «Прекрасная идея, старина, — благодушно улыбнулся он, — С удовольствием составлю вам компанию. От здешнего воздуха, признаться, у меня в последнее время ноет затылок». Так и сказал, слово в слово.
Мы шли с ним через покрытый пеплом город, а потом еще долго — петляя лесными тропами. Он беззаботно шел впереди, грыз травинку и, по своему обыкновению, разглагольствовал, не ожидая от меня ответа. За мной еще тогда закрепилась слава угрюмого молчуна. Мы давно уже отошли достаточно далеко, чтоб часовые не услышали пистолетного хлопка, но я все медлил. Бесшумно расстегнул кобуру, положил ладонь на рукоять «вальтера», а вытащить его все не мог. «Стреляй, дурак! — хотелось мне крикнуть вслух, — Перед тобой идет убийца! Самое настоящее и осязаемое чудовище из всех возможных! Убей его!».
А потом Руди повернулся, и я увидел, что он смотрит на меня внимательно и немного настороженно.
«Вот что, приятель, — сказал он, приглаживая усы, — Есть одна вещь, в которой нам надо бы разобраться. Я нарочно не хотел говорить об этом в городе».
Я промычал что-то неразборчивое. Кобура на боку была все еще расстегнута. Я машинально отметил, что теперь мы с ним находимся практически в равных условиях. Чудовище и герой, замершие друг напротив друга на арене. Что случится раньше? Я вышибу розовые комья его мозгов на хвойную подстилку, в россыпь сухих иголок, или он щелкнет пальцами, превратив меня в воющий и гудящий костер?.. Жутко мне тогда стало. А он сказал, не переменившись в лице:
«Я хотел поговорить с вами про нашего француза-поджигателя. С некоторых пор мне стало казаться, что мои методы недостаточно действенны. Признаться, подобное я вижу впервые. Более того, теперь я уверен, что мы никогда его не найдем».
«Отчего это?» — выдавил я из себя.
«Да оттого, что никакого французского фойрмейстера в городе нет».
Это было так неожиданно, что я даже забыл про пистолет.
«Куда же он делся? Неужели сбежал? Но оцепление…»
«Оцепление здесь ни при чем, оберст может не волноваться».
«Тогда куда он исчез?»
Руди хмыкнул.
«Дело, видите ли, не в том, куда он исчез, а в том, где он был. Вся штука в том, что нигде. Проще говоря, никакого французского фойрмейстера не существует. Все это время мы гонялись за миражом».
Мне показалось, что он смеется надо мной. Что все это — какой-то очередной трюк, шутка чудовища, насмешка.
«Не разделяю этой теории, — произнес я с неуместным достоинством, — Кто-то сжег заживо почти два десятка наших солдат, и если вы полагаете, что речь идет о неизученных наукой случаях самопроизвольного возгорания…»
«Нет-нет, — поспешил сказать он, — Разумеется, о самовозгорании не может идти и речи. Их сожгли. Вопрос лишь в том, кто это сделал».
«Кто?» — спросил я машинально.
«Вы, — просто ответил Руди, глядя на меня ясным и спокойным взглядом, — Это сделали вы, фойрмейстер Герстель».
«Извольте объяснить!» — отчеканил я, чувствуя внезапно накатившую слабость. В таком состоянии я не смог бы зажечь и спички. Чудовище нависло надо мной, с интересом разглядывая. Спокойное и любопытное чудовище, сложившее руки за спиной.
«Вы сожгли этих людей, — повторил Руди, — Только, пожалуйста, не хватайтесь за пистолет, это лишнее… Да, спасибо. Дайте мне закончить. Я не говорю об убийстве, заметьте. Скорее, это можно считать несчастным случаем, повлекшим гибельные последствия. Знаете, как разрывает иной раз на позиции пушку…»
«Вы с ума сошли! Я за всю жизнь не сжег ни одного германского солдата!»
«Сознательно — нет, — согласился он, — Я же говорю, речь идет не о преступлении. Вы сделали это, не контролируя себя, не сознавая, что делаете. В сомнамбулическом бредовом состоянии. Проще говоря, во время сна».
Наверно, я уставился на него с совершенно диким выражением лица. Но его это не смутило.
«В этом нет ничего удивительного, я слышал о таких случаях. Сила огня, которую контролирует каждый из нас, управляется разумом, волей. Сознанием, проще говоря. Сознание — это и ствол, и спусковой крючок. В обычном своем состоянии оно само определяет, когда использовать магильерский дар. Но у вас, кажется, с некоторых пор непорядок с предохранителем…»
Я вспомнил свои сны. Кошмары, в которых меня заживо поедало пламя. Сведенное судорогой тело, сжавшееся в немыслимой позе, и мокрые от пота простыни. Я вспомнил пепел, завернутый в серую форму. Понимание пришло мгновенно и безжалостно. Я еще пытался сопротивляться ему, спорить, но реакция организма была мгновенной, и секунду спустя меня уже рвало в хвойную подстилку, в россыпи пожелтевших елочных иголок. Руди наблюдал за мной с сочувствием.
Задумчивое и сочувствующее чудовище, наблюдающее за тем, как благородного рыцаря мучительно рвет, выжимая досуха.
«Как жаль, что я слишком поздно это понял, — сказал он, — Мне следовало догадаться раньше. Сопоставить ваше психическое состояние со всеми этими смертями. Ведь это было совсем несложно. Все возгорания происходили в те ночи, когда вас мучили кошмары. И, наоборот, не происходили никогда, если вы находились на дежурстве или в патруле. В своих слепых поисках французского фойрмейстера я забыл учесть то, что в основе нашей магильерской силы находится бессознательное. То, что мы берем в узду, чтобы использовать. И совсем забыл о том, что происходит, если рука, слабея, эту узду выпускает…»
Я должен был убить его. Вытащить проклятый пистолет из расстегнутой кобуры — и спустить курок. Руки были испачканы желудочной желчью и усыпаны старой хвоей, но все еще подчинялись мне. Надо мной стояло, по-прежнему держа руки за спиной, чудовище. Превратившее город в огненную геенну, хладнокровно испепелившее несколько десятков людей. Оно ничуть не изменилось. Я должен был выстрелить, пусть не в затылок, пусть ему в лицо.
И я выстрелил. Руди пошатнулся и впервые взглянул на меня с удивлением. А потом споткнулся и упал лицом в хвою. Буднично и совершенно обыденно.
Герстель поднял голову, и все сидевшие в блиндаже, вздрогнули. На его невыразительном лице, бледном как у мертвеца, пролежавшего несколько дней в траншее, блуждала слабая улыбка. Такая призрачная, что ее можно было и не заметить. Наверно, даже нужно было не заметить. Но мы все, до последнего человека, заметили.
— Извините, господа, — сказал он негромко, — Я лишь хотел передать вам, что увидел в тот краткий миг. Но это не значит, что я действительно так поступил. На самом деле, я даже не достал пистолет. Даже не попытался, если начистоту.
Удивительная ирония, господа. Я уверился в том, что чудовище погубило город. Я даже попытался избавиться от него. Но не учел лишь того, что задолго до того, как чудовище пришло в город, другое уже вовсю в нем хозяйничало. Это был я. С самого начала.
Я должен был убить Руди. Он был виновен в смерти десятков людей. Он заслуживал смерти. Но может ли одно чудовище судить другое? И если да, то за что?
А дальше ничего не было. Ни выстрелов, ни огненных вспышек. Руди помог мне подняться, и в город мы вернулись вместе, как лучшие приятели. На следующий день он доложил оберсту, что складывает с себя полномочия, и покинул город. Навсегда, я полагаю. И я даже не знаю, что с ним сталось. Кое-кто говорит, что его еще не раз видели в других местах по всей Франции. Иногда его даже видят до сих пор. Возможно, это правда. Возможно, именно сейчас Красный Руди стоит на площади какого-нибудь города, невозмутимый, спокойный и немного насмешливый, а вокруг него догорают чадящие жирным дымом костры. Слышал я и о том, что он мертв. Что застрелен каким-то французом, мстящим за соотечественников, что разорван на части снарядом, что умер в тылу от тифа. В это я бы тоже поверил. Честно говоря, с тех пор я ни разу не задумывался о нем. Что-то не дает мне задуматься. Что-то вроде предохранителя, должно быть.
Герстель, ни на кого не глядя, стал натягивать перчатки.
— Вот и вся история про чудовище, господа. Есть у нее эпилог, скучный и неинтересный. Я излечился от своего недуга, хоть и не без труда. Некоторое время провел в клинике для душевнобольных, потом едва не пристрастился к морфию. Я перестал видеть кошмары, хотя для этого потребовалось несколько месяцев. Несколько месяцев постоянного страха и отвращения к себе, несколько месяцев привкуса пороховой гари во рту, когда сжимаешь зубами ствол пистолета… Но я не застрелился, и не сошел с ума. Со временем я понял одну важную вещь. Мы, чудовища, должны быть осторожны и терпеливы. Ведь нас не так уж и много, если разобраться. А если нас не станет, кого тогда считать чудовищем?..
Герстель обвел нас взглядом, тягучим и прозрачным, как медленно замерзающая в котелке вода, и тяжело поднялся на ноги.
— А теперь, если вы не против, господа, я вернусь на наблюдательный пост. Смените меня через полчаса, холод там совершенно невыносимый.
Герстель вышел. Мы слышали его шаги по лестнице, слышали, как захлопнулась за ним дверь блиндажа. Но тишина, которую он принес, осталась с нами. Большой кусок очень тяжелой тишины, который окутал всех нас сильнее, чем мороз. В этой мертвой тишине нам было мучительно, до тошноты, неудобно, и мы тщетно стискивали зубы, пытаясь заставить себя хоть что-нибудь сказать. Первым не выдержал Кинкель.
— С ума сошли эти французы, — сказал он, — Хоть бы один перерыв за день сделали… С самого рассвета лупят, черти! Когда это закончится, хотел бы я знать?..
И стал без всякого смысла ковырять кочергой в печи.
Закончилось все странно, быстро и нелепо. Как всегда заканчиваются затянувшиеся, ничего кроме усталости не вызывающие вещи вроде бездарно поставленной пьесы. Людендорф, отозванный адъютантом, просто вышел на минуту в телеграфную комнату, а когда вернулся, все уже было кончено, хотя мы этого и не знали. Но что-то мелькнуло в его невыразительных глазах, когда он обвел нас взглядом.
— Господа…
Голос его треснул, как холостой ружейный выстрел в безветренную погоду.
Мы встрепенулись. Не люди, а какие-то сонные стервятники. Бессонная ночь, проведенная в кабинете, сделала нас раздраженными и медлительными. Но мы уже знали, что скажет нам Людендорф. Чувствовали истончившейся за последние дни печенкой.
— Господа, — повторил он тихо, и тут же, мгновенно решившись, как с ним это бывало, сделавшись спокойным и сосредоточенным, быстро произнес, — Кайзер подписал отречение от престола.
Никто не закричал, никто не вскочил со своего места. В наступившей тишине, душной и едкой от выкуренных за ночь папирос, я услышал только два голоса.
— Давно пора, — буркнул гросс-лебенсмейстер Хандлозер, — Комедия слишком затянулась.
— От которого из престолов? — спросил гросс-люфтмейстер Келлер.
От него как раз можно было этого ожидать. Выскочка, педант.
— От обоих, — сухо сказал Людендорф[23]. Откашлялся, словно собирался что-то добавить, но ничего не добавил, подошел к столу и стал перекладывать бумаги без всякого смысла. Единственный человек в окружении магильеров, он, должно быть, впервые ощущал себя столь скованно.
— Где он находится? — спросил я.
— Поезд Его Величества пересек границу Нидерландов этим днем, на рассвете. Он в безопасности.
Рюдигер фон дер Гольц, гросс-фойрмейстер, рассмеялся неприятным скрипучим смехом.
— Отрадно знать. Текст отречения уже оглашен?
— Да, — сказал Людендорф, — Его Величество освободил от присяги всех офицеров и магильеров.
— А мы?
Глупый вопрос. Взглянув друг другу в глаза — шестеро человек в запертой комнате — мы и так знали ответ. Он витал между нами с самого начала, но только Гольц решился задать его вслух. Впрочем, для меня этот вопрос уже не имел значения.
— Его Величество кайзер Вильгельм Второй освобождает все магильерские Ордена от своих обязанностей, а их гроссмейстеров от личной клятвы. Магильерский совет при Генеральном штабе с этого момента также считается распущенным.
Это означало, что нас больше нет.
— А магильеры?
— Их больше не существует.
Вот так все и закончилось. И хоть мы знали, что закончится все именно так, в этом самом кабинете, в обрамлении грязных ноябрьских сумерек, решающее известие оставило нас почти равнодушными. Не было ни проклятий, ни отчаянья. Комедия слишком затянулась, Хандлозер был прав, и вот теперь она закончена. Но зрители слишком устали, и актерам едва ли сорвать апплодисмент.
— Это ужасно, — сказал Кройц приглушенно. Самый старый из нас, почтенный гросс-штейнмейстер, чьи седины всегда казались мне вкраплениями мраморной породы в гранит, он единственный попытался хоть как-то отобразить чувства, — Но я рад, что кайзер в безопасности. Если бы социалисты его настигли… Будьте уверены, господа, его участь была бы решена. Палачи Эберта[24] не стали бы с ним церемониться. Он метит в новые Робеспьеры.
— Им хватит еды, — сказал я резко, — Подумайте лучше о нас. Кто мы теперь? Гроссмейстеры несуществующих Орденов? Опоры пустого трона?
— Мы магильеры, Витцель, — сказал Кройц с деланным достоинством, от которого меня передернуло, — Неужели этого мало?
— Вы слышали Людендорфа. Магильеров больше не существует. Значит, и нас больше не существует. Вы ведь знаете, что это означает?
Он знал. Мы все знали.
Возможно, оттого и оказались сейчас здесь. Страх согнал нас вместе, как зверей. Возможно, когда-то мы выглядели грозными и сильными зверьми. Но страх изменил нас. Теперь мы просто псы, забившиеся в подвал при звуках бомбежки, скулим и прячем покрытые свалявшейся шерстью бока. Гадостное зрелище, но без него нельзя.
Я ведь и сам здесь почему-то оказался. Как гросс-люфтмейстер Келлер, молодой, но с дергающимся, как у старика, взглядом. Как гросс-штейнмейстер Кройц, бессмысленно крутящий гербовую пуговицу дрожащими тонкими пальцами. Как гросс-фойрмейстер Гольц, с отвращением глядящий на зажатую в кулаке папиросу. Как Хандлозер, который выглядит неопрятным стариканом даже в выглаженном магильерском мундире. Как Линдеман, проклятая чумная крыса Линдеман, гросс-тоттмейстер Его Императорского Величества, главный его могильщик.
Я ведь мог не поехать. Какой смысл являться на совещание Магильерского совета при Генеральном штабе, когда война уже закончилась? Обсуждать, как превратить озверевшие орды вчерашних пехотинцев в стройные шеренги и продолжить наступление на Париж? Смешно. Может, как обеспечить снабжение снарядами разложенные падальщиками-социалистами части? Как запустить мертвые заводы? Здесь бесполезны силы магильеров. Даже если мне подчинится весь мировой океан, я не смогу затушить гудящее пламя, выбравшееся на поверхность. И никто из нас не может.
Страна тронута трупным окоченением, она мертва, как слуги Линдемана, ее нервы потеряли чувствительность, а члены больше не управляются. Что мы делаем здесь, в окружении смердящих некрозных тканей? Неужели нельзя обойтись без этого отвратительного последнего ритуала?
От накатившей тоски сжало холодной рукой сердце. Мог ведь не ехать. Послать к чертовой матери посыльного Людендорфа или сказаться больным. Всем плевать. А потом… План был подготовлен загодя. Я всегда все планировал загодя, как морские баталии, даже мысленный список действий составил. Бумаги из сейфа уже приведены в порядок, только убрать их, да спрятать ключ. Сейф откроют, конечно. Может, бумаги даже сожгут на площади, как обычно бывает при бунтах, да и все равно, если честно. Нет там ничего ценного, лишь стопка полнящихся жалкой и суетливой чепухой листов. Даже лучше, если сожгут.
Жена и дочь в надежном месте. Молодец, хоть что-то успел. Там до них не дотянутся. Это главное. Отпустить прислугу и личную охрану из вассермейстеров, это тоже уже решено. Только древнегерманские варвары считали, что путешествовать на тот свет лучше свитой. Меня же одиночество не тяготит. А потом… Все уже спланировано. Загодя подготовлена бутылочка хорошего вина, в кобуре лежит заряженный пистолет. Никаких записок напоследок — пошлость. Все обстоятельно и спокойно, как подобает если не магильеру, то мужчине.
Но ничего этого я не сделал. Вызвал личный автомобиль и поехал на совещание уже не существующего Совета. Зачем? Теперь уже и сам не знаю. Может, тело просто подчинилось рефлексу. А может, это страх вышвырнул меня из дома, из моего несбывшегося смертного ложа, в общество других трясущихся стариков. Страх сгоняет в кучу всех зверей. В обществе себе подобных им кажется, что страха можно не замечать.
Тревожный быстрый стук в дверь рассыпал мои мысли. В кабинет вошел молодой лейтенант, кажется, начальник охраны штаба. Торопливо козырнул сидящим за столом магильерам и повернулся всем корпусом к Людендорфу:
— Господин генерал! Ситуация на улице ухудшается.
— Должно быть, собирается дождь, — легкомысленно улыбнулся гросс-фойрмейстер Гольц. Мы знали, какой ценой ему далась эта улыбка.
— Докладывайте, лейтенант! — отрывисто приказал Людендорф.
Кайзерская косточка. Раритет. Наследие ушедшей минуту назад эпохи. Все еще делает вид, будто погоны и звания что-то значат. Губы у него упрямо стиснуты и, кажется, не дрожат. Впрочем, что с него взять? Он-то, может, и выкарабкается. Он всего лишь заместитель начальника штаба, даже не магильер. И в армии его, кажется, любят. По крайней мере, не вышвырнут из окна на мостовую, как мешок с тряпьем, когда все начнется.
В том, что начнется все очень скоро, я не сомневался.
— Все больше людей собирается вокруг здания. По моим оценкам, не менее тысячи, и это не считая окрестных улиц. Много дезертировавших солдат, и есть вооруженные. Кричат, разжигают костры. Выковыривают брусчатку. От завода подошли рабочие-социалисты.
Людендорф даже не изменился в лице. За это я его уважал.
— Спасибо, лейтенант. Вы свободны.
Но тот, побледнев от собственной дерзости, остался стоять на месте.
— Господин генерал…
— Что вам?
— У меня внизу два отделения при двух пулеметах.
Голос молодого лейтенанта прозвучал как мольба. Людендорф — каменный старик — взглянул на него презрительно, как на запаниковавшего при первом артналете мальчишку.
— Вы свободны, — веско повторил он, — Будьте любезны обеспечивать охрану здания вплоть до дальнейших распоряжений. Все провокации пресекать. На стрельбу отвечать, но в меру.
Лейтенант щелкнул каблуками и вышел. Людендорф молча смотрел ему вслед.
— Еще есть шанс, господа, — сказал он, повернувшись к столу, — Два пулемета это, конечно, ерунда, но если собраться сейчас, есть возможность прорваться. Я не откажу вам в помощи, сделаю все, что смогу.
— Прорваться? — гросс-фойрмейстер Гольц уже не скрывал насмешки, — И куда же нам следует прорываться? Может, на вокзал?
Кто-то мрачно хохотнул. О том, что люди Эберта взяли вокзал еще вчера, знали все присутствующие. Торопились схватить кайзера, но не успели. Вокзал теперь мертв и оцеплен. Там ходят непонятные люди в штатском с винтовками, спрашивают у всех документы, а себя называют бойцами какого-то совета.
— На вокзал, предположим, смысла нет, а вот вырваться из города…
Людендорф замолчал, досадливо дернул плечом. Из города не вырваться, он и сам это знает. Даже с двумя ротами, не то что горсткой тощих мальчишек в форме при двух пулеметах. Годом бы ранее… Я почувствовал, как скапливается в желудке едкий сок. Годом ранее я бы поднял части вассермейстеров и превратил этот уличный горланящий сброд в кровавый кисель, прилипший к стенам домов. В жижу под ногами. Годом ранее все было другим. И мы были другие.
— Внизу у нас адъютанты и свиты, — прикинул Кройц, приглаживая седеющие волосы, первая уступка отступающему хладнокровию, — Все не так уж скверно, по-моему. Это почти две дюжины магильеров. Хватит, чтоб продержаться до утра.
— До утра! — рыкнул Хандлозер, — Какого еще утра, Отто? Ты что думаешь, там сидят школьники? Что они побьют окна в штабе и разойдутся? Или, может, растворятся с рассветом, как призраки? Они собрались здесь, чтоб сожрать нас с потрохами! И две дюжины балбесов в мундирах ничем тебе не помогут, потому что к тому моменту, как эту дверь вынесут, их попросту разорвут на части и передавят ногами. И останутся от них только окровавленные тряпки на пороге!
Удивительно, но из всех присутствующих Зигфрид Хандлозер менее всего похож на врача. В нем нет ни капли тактичности, он нарочно груб, напорист и вечно сердит, как стареющий бульдог со скверным нравом. А ведь он — гросс-лебенсмейстер, единственный, к слову, среди нас генерал-полковник. С другой стороны, кто из нас похож на свою стихию? Едва ли я сейчас кажусь безмятежным, как море. Разве что фон дер Гольц, гросс-фойрмейстер. Он похож на беспокойно скачущий язычок пламени. Я заметил, что Гольц постоянно потирает ладони друг о друга. Интересно, зачем? Какой-то особый фойрмейстерский жест? Или это нервное?
— Отрекся кайзер или нет, неважно! — громко сказал гросс-штейнмейстер Кройц, — Мы еще не отреклись. Даже если бы хотели бы, это не в нашей власти. От магильерского дара не отрекаются. Вы ведь не думаете, что я позволю этим кухаркиным детям просто ворваться сюда и передушить нас, как цыплят? Мы магильеры. У нас есть сила духа. Надо лишь продержаться, пока не подойдет помощь. Они увидят, что слуги кайзера стоят насмерть, не боясь угроз и не отступая ни на шаг. Это произведет впечатление на сатанинское отродье! Еще как произведет. Они бросятся врассыпную, сообразив, на кого подняли свои грязные руки. И уже завтра будут молить, чтоб Ордена не гневались на них за все эти костры, всю эту мерзость…
Гросс-штейнмейстер Кройц говорил уверенно, еще не подозревая, что его собственное тело изменило ему. Что нижняя челюсть самым явственным образом подрагивает, а колени дрожат. Удивительно. Когда он появлялся на заседании Совета, печатая шаг тяжелой, как у Статуи Командора, поступью, мне казалось, что стоит ему ударить посильнее ногой, и мраморный пол попросту лопнет, как фарфоровая тарелка. Он и в самом деле мог бы сделать подобное. Я видел, как он щелчком пальцев на выездной инспекции смял бетонный французский блиндаж, так, точно это была жестяная коробочка из-под конфет. Но его тело более не было каменным, оно сдалось. Теперь гросс-штейнмейстер Кройц был сделан не из тяжелого гранита, а из липкой глины. И мне сделалось неприятно, когда он положил свою необычно мягкую подрагивающую ладонь на мое плечо. Сейчас он не расколол бы и черепка.
Я сбросил его руку и шагнул к окну, делая вид, что меня интересует происходящее на улицах и не слушая более сердитого рыка гросс-лебейнсмейстера Хандлозера.
Там происходило черт знает что. Днем собравшиеся вокруг здания штаба люди походили на разбросанные хлебные крошки, только суетливые, ни минуты не пребывающие в неподвижности. Тревожные, беспокойные крошки. Они вьюгой вились вокруг здания, подчиняясь невидимому ветру, собирались в группки, то более крупные, то помельче, рассыпались и вновь собирались. Я не видел их лиц, но мне казалось, что все они неотрывно глядят на меня, и в такие моменты дурнота подкатывала к горлу, а тело делалось слабым, наполнялось тяжелой и мутной жижей, как от грязного растаявшего снега, что обычно остается на половой тряпке в прихожей.
Над толпой реяли плакаты на серой бумаге и неряшливо написанные транспаранты с корявыми буквами. Несколько я, то ли от скуки, то ли бравируя собственной выдержкой, прочел. «Кровавой своре кайзера не уйти от ответа!»«Приговор палачам из Киля!» «Мертвецы не прощают!». Кажется, меня заметили. Толпа засвистела, заулюлюкала, зазвенела вразнобой сотнями голосов. Потом полетели булыжники.
Сразу два или три ударили в стену здания этажом ниже, тревожно и гадко зазвенело выбитое стекло. Из толпы выпорхнуло еще несколько быстро приближающихся точек. Одна из них явственно стала отклоняться в сторону, зато другая устремилась прямо ко мне, на глазах делаясь отчетливее. Она бы непременно проломила стекло в кабинете для совещаний Совета, а может, и размозжила бы мою отупевшую от бессонницы голову, если бы вдруг не замерла неподвижно на некотором удалении.
— Витцель! — раздраженно бросил гросс-люфтмейстер Келлер с такой гримасой, словно у него внезапно разболелся зуб, — Извольте держаться подальше от окна. Пару булыжников я, конечно, перехвачу, но не уповайте на меня, когда оттуда полетят пули! Или вам не терпится пополнить свиту нашего обер-могильщика?..
Я поспешно отошел от окна. Келлер прав. Совершенно ни к чему изображать подсадную утку.
— Возможно, это было бы не самым плохим развитием событий, — усмехнулся я, — В нынешней Германии, кажется, мертвецом быть проще, чем живым. Хотя и они, я слышал, в последнее время изъявляют недовольство. Кажется, даже бунтуют. Там внизу, случайно, нет мертвецов?
— Нет, — сказал Линдеман, — Пока нет.
Гросс-тоттмейстер заговорил впервые за долгое время. Не из надменности, он был молчалив по своей природе. Не знаю, правда или нет, но говорят, что могильщики — самые молчаливые люди на свете. Если так, гросс-тоттмейстеру Георгу Линдеману следовало бы быть немым. Он был могильщиком миллионов.
Упоминание мертвецов разозлило гросс-фойрмейстера Гольца, все еще вертящего свою папиросу. Забавная деталь — он, способный превратить в огромный костер целое здание, никогда не подкуривал папирос, используя свой магильерский дар. Считая подобные жесты рисовкой, он всегда держал при себе старомодную серебряную зажигалку.
— Очень ободряюще, господин смертоед! Очень замечательно! Если бы мы были осаждены ордой гниющих мертвецов в мундире, ситуацию можно было бы назвать действительно неприятной, а?
— Мертвецы недовольны, — сказал на это гросс-тоттмейстер, — С этим нельзя спорить. Но они находятся в полном подчинении моих тоттмейстеров. И бунтовать не способны, как не могут бунтовать пальцы против руки.
— Поразительно обнадеживающие сведения! Значит, ваше некрозное воинство пока еще удерживается на поводке? Удивительно, господа. Единственное в этой стране, что подчиняется хоть какому-то порядку, уже кишит могильными червями. Удивительно, честное слово!
— Можно вернуть человека из мертвых и без привязки его воли к воле поднявшего его тоттмейстера, — пожал плечами Линдеман, — С точки зрения нашего Ордена это не представляется чем-то сложным, даже напротив. Но традиции Чумного Легиона и воля кайзера не допускают существования свободных, подчиненных лишь самим себе, мертвецов. Так что нет. Мертвецы не будут бунтовать, пока находятся в распоряжении моих тоттмейстеров.
Линдеману, несомненно, скоро поставят памятники на всех главных площадях французских и британских городов. Его вклад в разгром Германии трудно преуменьшить. Однако не завидую скульпторам в таком случае, им придется несладко. Потому что во внешности Линдемана, несмотря на весь тоттмейстерский ореол, нет ничего зловещего или даже примечательного. Он — маленький сутулый человечек с бритой головой, молчаливый и склонный к нервному тику. А послушать его прозвища!.. Пожиратель. Кладбищенский Генерал. Чумная Гиена Кайзера. И такое неказистое воплощение. Многие будут разочарованы, когда тысячи каменных, медных и чугунных Линдеманов увидят свет.
Гольц отшвырнул зажигалку.
— Да! Только свободных мертвецов нам пока не доставало! Мало нам было облаченных в мундиры покойников, марширующих по вашему щелчку. А так бы нас штурмовали уже разлагающиеся солдаты! Жаждущие разорвать на части всех живых — за то, что приговорили честно выполнивших свою задачу мертвецов вновь идти на фронт. За то, что раскопали могилы и отправили их вместо себя жрать осколки! Траншейное мясо!..
— Рюдигер! — Людендорф поднял руку, призывая гросс-фойрмейстера к спокойствию.
Гросс-тоттмейстер Линдеман, ничуть не смущенный, поднял голову и сказал, медленно, разделяя слова:
— Мое траншейное мясо, господин Гольц, год назад спасло всю Германию, когда все мы стояли на пороге поражения, самого страшного в нашей истории. Насколько я помню, ваши фойрмейстерские части не оправдали возложенного на них доверия. Германию, как и много лет назад, спас Чумной Легион. Мы переломили ход войны и одержали несколько значительных побед.
— От ваших побед разит могильной гнилью!
— От всех побед пахнет одинаково, — возразил гросс-тоттмейстер невозмутимо, — Вопрос в том, к чему вы принюхиваетесь. Но едва ли вы будете отрицать, что именно мертвецы спасли Германию год назад, в восемнадцатом. Они сдержали атакующие британские и французские части, когда обескровленная армия уже не способна была удержать позиций. Мы разбили противника рядом блестящих контратак, полностью лишив его стратегической инициативы, и сами перешли в наступление. Победа при Марне обезглавила армию Клемансо, открыв дорогу на Париж. Британские части неорганизованно отступают к Ла-Маншу. Русская армия давно оставила попытки к сопротивлению и совершенно разложена. Американцы, уже собиравшиеся вступить в войну, так и не решились показаться из-за океана. Вот то, что дало вам траншейное мясо. Оно принесло вам победу в тот момент, когда вы готовились к поражению. И если вы находите, что от нее пахнет могильной гнилью, советую вам представить, чем пахло бы поражение.
— Победа!.. — Гольц хватил кулаком по столу, хрустнули разложенные карты, давно ставшие бесполезным украшением кабинета, — Ваша победа и стала нашим поражением, глупец! Ваши мертвецы сотворили то, чего не могли бы сделать британцы и французы. Они уничтожили волю немецкого народа, ту самую, что поддерживала его даже в самые мрачные моменты нашей истории! Воля мертва — так же, как и ваши бравые солдаты, Линдеман! Мы могли бы уйти в историю гордыми и несломленными проигравшими. Но тщетно. Теперь мы перепачканы вашей проклятой победой! Да так, что вовек не отмыться. Запах гангренозной победы теперь от нас неотделим!
— Господа! — Людендорф повысил голос. Совсем незначительно, но этого было довольно. Наверно, таким голосом можно было остановить изготовившийся к штыковой атаке батальон, — Хватит. Нет смысла спорить о том, что не может быть изменено или обращено вспять. На формирование мертвецких частей была воля кайзера. Но кайзера более нет и…
На улице щелкнуло вразнобой несколько выстрелов. Кажется, револьверы. Возможно, охрана штаба отгоняет не в меру настойчивых социалистов. Подумалось о том, что внизу, должно быть, сейчас куда беспокойно. Там нет уютного кабинета и теплого света ламп, там стоят навытяжку мальчишки в серой форме, а за окнами ворчит и пузырится толпа. Злая, рокочущая, набирающаяся собственной злой силой. Может, дело в подсознании, но я ощущал ее океаном. Колеблющимся, предштормовым, собирающим в своих недрах тяжелые волны, которые вот-вот ударят в мол, размалывая его. Я хорошо знал, на что способна стихия воды. Все-таки я был гросс-вассермейстером, а это что-то да значит. Жаль, что при всем этом я не мог остановить ледяные реки пота, катящиеся по собственной спине.
Мне вдруг вспомнилось детство, проведенное в Бюзуме[25]. Мягкая и ласковая морская волна, бьющая в грудь, детский смех, привкус соленой воды во рту. И семилетний сопляк Карл Эрнст Витцель, барахтающийся на мелководье. Радующийся своей новоприобретенной способности образовывать на поверхности воды пенные водовороты. Тогда еще не знающий, что бывают и другие волны. Проламывающие бортовую броню эсминцев и превращающие в розовую накипь на палубе орудийные расчеты. Или как эта, что набирает силу и вот-вот сотрет с лица земли и штаб, и спрятавшихся в нем глупцов.
Выстрелы подействовали гнетуще на всех. Кройц постарел на глазах, даже смотреть неприятно. Хандлозер бормотал под нос ругательства, отстраненно и даже без злости, как бормочут обычно перед атакой молитву, не концентрируясь на смысле, механически проговаривая слова.
Захотелось взвыть. От собственной беспомощности, от липкого стыда, от чувства безмерной опустошенности. Мы глядели друг на друга затравленно, как приговоренные к смерти висельники, и взгляды взаимно отталкивались, встречая друг друга. Мы знали, отчего находимся здесь, и знали, что последует. Знание это разделялось на две половинки, одну тяжелую, наполненную безнадежным пониманием, другую зыбкую, неуверенную, мятущуюся, полную трусливых надежд.
Жертвоприношение.
Кайзера нет и, конечно, уже никогда не будет. Он в Нидерландах, в безопасности, вместе с семьей. Министры разбежались еще раньше, а кто не успел, уже украсил своими мозгами стену в тупике возле городского полицайпрезидиума. Офицеры частично перешли на сторону социалистов, частично болтаются на столбах. «Берлинская люстра» — так это называют сейчас. Пришло время магильеров, белой кости империи. Дойдет дело и до костей, раз обглодано мясо, непременно дойдет. Вопрос был лишь в том, когда.
Келлер, педант и выскочка, вдруг напрягся, глаза закатились. Судя по всему, принял «мыслетелеграмму» по своему воздушному каналу. Обычно для этого у него был адъютант, но тут, видимо, что-то особой важности.
— Какие новости? — спросил я, через силу раздвигая немеющие губы в улыбке, — Социалисты приносят нам извинения и покорнейше просят присоединиться к ним, приняв чины революционных товарищей магильеров?
Но Келлер был не склонен шутить. Обычно подтянутый, молодцеватый, ясноглазый, он оплывал на глазах. Словно из него выходил весь воздух, оставляя бесцветную оболочку.
— Казармы, — только и сказал он.
— Что такое с казармами?
— Они осадили казармы Ордена под городом. Там двести курсантов-люфтмейстеров. У них нет даже винтовок. Двести вчерашних гимназистов, не способных и ветер поднять. Зажали их, как щенят, собираются громить «магильерское отродье». Их там передавят всех к чертям… Угрожают жечь живьем. Я поеду.
— Сидите! — буркнул я зло, — Поздно.
— Поеду.
Келлер резко поднялся, судорожно оправил портупею. Глаза заблестели лихорадочным болезненным блеском, как у тифозного.
— Вы до них даже не доберетесь, Альфред. Перехватят по пути. Город в их руках. А если и доберетесь, что толку?
— Не знаю. Не мешайте мне. Свяжусь с вами, если доберусь до казарм.
— Конечно, Келлер, обязательно свяжитесь с нами, — Кройц отвел глаза, — Немедленно доложите.
— Конечно. Господа!..
Келлер вытянулся, дрожащий и бледный. Он уже принял свою судьбу. Оказался смелее нас.
— Да хранит вас Бог, Альфред, — сказал на прощание за всех нас Людендорф.
Людендорф — мудрый старик. В нет и крупицы магильерского дара, но он первым понял, к чему идет. Еще вчера разогнал всех — штабных офицеров, армейских инспекторов, телеграфистов, машинисток, всю обслугу. Оставил только взвод охраны. И сам остался.
Келлер вышел, прямой как спица. Несколькими минутами позже на улице начался переполох. Выстрелы затрещали, теперь уже перемежающиеся гулкими винтовочными хлопками, кто-то пронзительно закричал, застучал размеренно и жутко пулемет. Я хотел сказать что-то оптимистическое, но не смог, лишь беспомощно улыбнулся.
— Зря он поехал, — с досадой сказал Гольц, и разломал пополам свою так и не подожженную папиросу, — И сам не доедет, и нас погубит. Он даже из города не выберется. Вздернут на первом же фонаре. Мальчишка.
Стекла в кабинете тревожно загудели — по улицам, окружающим штаб, вдруг пронесся порыв резкого ветра, злого даже по ноябрьским меркам. Где-то посыпалось из рамы разбитое стекло, затрещала крыша. На улице закричали десятки голосов, и голоса эти слились в единую мутную волну, проникнутую ужасом и ненавистью. Судя по всему, вступила в бой свита Келлера. Я не знал, что они делали. Пытались ли удержать воздушным потоком прущих на них обезумевших людей или принялись уже бить на поражение, заставляя головы лопаться от чудовищного давления. Можно было подойти к окну, чтоб взглянуть, что творится снаружи, но я не смог. Прирос к своему креслу. Ледяные реки на моей спине чертили под кителем причудливую карту.
Что-то взорвалось под окнами, возможно, ручная граната. От ее грохота тревожно заныли внутренности. Выстрелы стучали уже не переставая. С улиц били винтовки, им сердито, короткими очередями, отвечал пулемет. За выстрелами нельзя было разобрать криков. На моих глазах пуля ударила в верхний край рамы и оставила глубокую борозду на потолке, непоправимо испортив изящную узорчатую лепнину. Вниз, на заваленный картами стол, посыпалась невесомая алебастровая пыль.
— По окнам бьют, — тихо сказал Людендорф, — К окнам не подходите.
— Теперь уж все, — отозвался Гольц, тоже тихо, подавленно, — Началось.
— Господа, слушайте… Постойте.
Гросс-штейнмейстер Кройц потирал колени, взгляд прыгал по лицам, точно пытаясь что-то нащупать.
— Что?
— Это ведь безумие, глупость… — забормотал Кройц голосом то сердитым, то жалобным, — Бессмыслица. Они не станут нас казнить, конечно. Они социалисты, но они же разумные люди. Мы не в ответе за кайзера и его идейки. Ведь так? Мы, в сущности, сами были заложниками его воли! За это не полагается казнь. Да, я понимаю, новое время, новые порядки, я даже готов согласиться… Мы…. Мы все понимаем, с чем пришлось столкнуться немецкому народу. Надо выйти на улицу. Смело, не как пленники, а как офицеры, гроссмейстеры. Пусть арестуют. Конечно же, сразу арестуют, но это пустяк, это, в сущности, даже ерунда, что арестуют. Посадят в какой-нибудь замок лет на десять… Новой власти не нужны бессмысленные жертвы.
Все отводили от него взгляд. Это было жалко. Даже омерзительно. Взгляд Кройца все метался от одного магильера к другому, но нигде не мог найти опоры. И это отражалось в голосе.
— Мы всего лишь служили своей стране! Они это прекрасно понимают. Да, есть враги, у всех нас есть враги, но мы никогда…
Наконец не выдержал даже Хандлозер.
— Заткнитесь! — бросил он с искренним презрением, — Бога ради, заткнитесь, Отто!
Хандлозер походил на старого сердитого бульдога. Ни капли элегантности, ни грамма аристократизма, лишь тяжелая, ходящая из стороны в сторону челюсть да тронутые желтизной глаза, сердито глядящие из-под неряшливых клочковатых бровей. Говорят, он оперировал еще при Железном Канцлере. Вполне возможно. У него всегда был сварливый нрав старого фельдфебеля, не соответствующий его чину и положению.
Часом ранее этого бы хватило. Но теперь Кройц уже не принадлежал себе. Он принадлежал страху.
— Мы должны пойти под суд! — воскликнул он, — Это будет справедливо! Я согласен! Но они не могут нас линчевать. Это нелепо. Я полагаю, мы должны дождаться делегации и объявить наши ус…
— Никто не будет нас судить, — сказал я.
Кройц поднял на меня по-стариковски влажный взгляд.
— Мы не преступники! Мы магильеры. Солдаты Германии.
— Значит, полагаете, мы достойны снисхождения?
— Да. Конечно. Возможно, не все из нас. Некоторые, конечно же, должны понести… Я имею в виду, возможно, кто-то из нас…
Линдеман молча улыбнулся. От улыбки Главного Могильщика кайзера у меня по позвоночнику прошел холодок, хотя ничего пугающего в ней не было. Просто усталая улыбка маленького, ничем не примечательного, человека. Но я на миг ощутил себя в тени огромной могильной плиты.
— Спасибо, — тихо сказал гросс-тоттмейстер Линдеман, — Я польщен.
Кройц смутился, насколько это было возможно в его состоянии.
— Простите, Георг, я совсем не имел в виду, что…
— Все в порядке. Я не рассчитывал на снисхождение, когда формировал мертвецкие части. Не рассчитываю и сейчас. Меня не простит ни одна власть, какая бы ни установилась. Я это сознаю.
— Линдеману лучше не даваться им живым, — резко сказал Гольц, — И он сам это понимает, уж поверьте. С ним могут сотворить что-то ужасное. Нам же, полагаю, придется полегче. Нас попросту растерзает толпа. Разорвет в клочья, как тряпье. И вышвырнет наши обезображенные тела на улицу. Может, еще пару дней будет таскать их по городу. Тоже незавидная участь, конечно. Не так представляешь себе смерть, верно? Видится что-то красивое, возвышенное… Пороховой дым, плывущий над полями… Фландрия… Эх, черт.
За окном разорвалось еще несколько гранат. Кто-то с истошными воплями катался по мостовой, и кричал отвратительно долго, выматывая нервы, точно нарочно. Кажется, я расслышал несколько отрывистых лейтенантских команд. Толпа немного отползла от здания, но я знал, что это лишь сиюминутное колебание. Бывает, что тяжелая волна замирает на миг, прежде чем обрушить свою многотонную ярость на мол. Это был как раз такой момент. Волны, если родились, уже не отступают. Они не могут вернуться обратно в море.
Опять вспомнился Бюзум — к чему бы это? Чистая детская радость. Соленые хлопья воды на руках. Как давно это было! Тогда, кажется, магильеры еще носили старого образца синие мундиры с огромными саблями на боку… С тех пор море больше не казалось мне мягким и игривым. Оно стало моим оружием. Я учился использовать его силу, а теперь, какая ирония, сам качаюсь беспомощным обломком на рокочущей человеческой волне. И вот-вот меня утянет, переломав кости, на непроглядную глубину…
— Тоттмейстеры сами заслужили свою участь! — крикнул Кройц, — Не стану их жалеть!
Некрасивое лицо Гольца потемнело.
— А сами претендуете на жалость?
— Мы — магильеры, мы не имеем отношения к грязным делам тоттмейстеров!
— Киль. Восемнадцатый год. Потом Вильгельмсхафен. И Дрезден.
Плечи Кройца поникли. Глина раскисала на глазах.
— Это был бунт, — едва слышно сказал он, — Мы действовали по приказу кайзера.
— Расскажете это революционному суду, — с издевкой бросил гросс-фойрмейстер Гольц, — Про то, что у кайзера не оставалось надежных частей, чтоб подавить народные выступления. И что он был вынужден обратиться к своим верным псам. К опоре трона. Расскажете, как ваши штейнмейстеры дробили камнями ноги протестующим, и разбивали головы. Как мои фойрмейстеры превращали их в факела, как… Ладно, оставим. Мы, все здесь присутствующие, знаем, что пощады нам не будет. Верные псы охраняют даже пустой трон. Нет, никакого суда, исключено. Могут перейти на сторону мятежников даже штабные генералы… Не обижайтесь, Эрих, я не про вас, вы всегда были честным солдатом. Но не магильеры. Мы не просто опора империи, мы ее суть. Кость.
Хандлозер сдержанно кивнул.
— Чтобы перестроить тело, кость придется сломать. Все просто. На месте Эберта я поступил бы также. Он социалист и подонок, но все делает верно. Сначала переломает кости, а после уже станет наращивать на них новое мясо.
Кройц уставился на него слепым ненавидящим взглядом.
— Мерзавец! — взвизгнул он, — Чувствуешь себя в безопасности? Хочешь выйти сухим из воды? Конечно, ты же лебенсмейстер! Не карал мятежников, не поднимал трупы! Думаешь, нас вздернут, а тебе все сойдет с рук? Что тебя эта мразь не поставит к стенке? Не посмеет поднять руку на благородного врачевателя? На наших плечах захотел?..
Я думал, что Хандлозер взорвется, а то и пустит в ход свои тяжелые крестьянские кулаки. О его суровом нраве в Ордене Лебенсмейстеров ходили легенды. Но ничего подобного не произошло. Гросс-лебенсмейстер взглянул на коллегу с выражением явственного отвращения на лице. И, кажется, с примесью жалости.
— Дурак, — сказал он на удивление спокойно, — Ты даже не представляешь, какими проектами мы занимались последние двадцать лет. «Нойманн». «Энгель». «Анстерблич». Да когда они поднимут эти дела, даже дети захотят разорвать меня собственными руками! Я ничем не лучше вас, господа. И судьба и меня та же. А ты дурак, Отто.
Вновь затрещали выстрелы. Одна из пуль угодила в переплет оконной рамы и вытряхнула стекла на ковер россыпью сверкающих елочных украшений. Другая со скрежетом сорвала водосточную трубу с карниза. И опять кто-то закричал, кажется, женщина. Пулемет все бил и бил, но теперь его стрельба казалась нервной, неуверенной. Может ли быть такое, что даже железная машина преисполнилась фатализма?..
На лестнице загрохотали подкованные сапоги. От этого звука оборвались внутренности, запульсировал кишечник. Страшный, тревожный звук, от которого хочется скорчиться. Но это был лейтенант из охраны.
— Господин генерал!..
Он был без каски, с солдатским карабином в руках, ко лбу прилипли мокрые волосы.
— Докладывайте.
— Едва удерживаем вход, — выдохнул лейтенант, мгновенно твердея под генеральским взглядом, — Потерял пятерых за последние полчаса. К социалистам стягиваются дезертиры с оружием. Один пулемет заклинило, второго хватит на полчаса боя. У меня мало людей. Не выдержим.
Людендорф все понял мгновенно. На его невыразительном лице не дернулась ни одна мышца.
— Сейчас разберемся, лейтенант, — спокойно сказал он, и повернулся к нам, — Господа магильеры, на этом я, как представитель Генерального штаба, совещание Совета объявляю закрытым. Вплоть до… дальнейших распоряжений. Если вы не возражаете, я спущусь вниз. Там от меня сейчас больше проку. Храни вас Бог.
И, ничего более не говоря, вышел вместе с лейтенантом. Я слышал, как он спросил на лестнице:
— У вас ведь найдется еще один карабин?..
Но что ответил лейтенант, я уже не слышал. На улице вновь началась лихорадочная пальба, и вновь устало, с частыми передышками, застучал пулемет. Толпа скрежетала на тысячу чужих и злых голосов.
Кройц поднялся на непослушных ногах, от поступи которых когда-то содрогался мраморный пол. Он был сер, как пороховая гарь, губы подрагивали.
— Я… выйду в телеграфную комнату, — пробормотал он, поймав мой взгляд, хотя я не собирался ничего спрашивать, — Возможно, есть новости от двадцать четвертой штейнмейстерской роты. Их прижали под Бабельбергом, уже сутки нет никаких новостей… Если позволите.
— Конечно, — сказал Гольц с непонятным выражением на лице, — Идите, Отто.
Кройц оправил мундир и удалился в телеграфную комнату, прикрыв за собой дверь.
Несколько минут мы молчали. Хандлозер безразлично глядел в окно, Гольц нервно прохаживался, а Линдеман сидел в своем кресле, ни разу не переменив позы. Наконец в телеграфной что-то негромко хлопнуло — точно бутылка шампанского в руках неумелого гимназиста, слишком быстро потянувшего пробку. Мы переглянулись.
— Хоть на это у него хватило ума, — грубовато сказал Хандлозер, отворачиваясь, — Не такой уж и дурак, оказывается.
— Через какое-то время и я вынужден буду вас покинуть, господа, — сказал тихо, в своей обычной серьезной манере, Линдеман, — Надеюсь, вы войдете в мое положение. Не хочу, чтоб меня здесь застали.
Чудовище, которым пугали детей, при одном упоминании имени которого бледнели французские гренадеры, печально улыбнулось.
— Все в порядке, Георг, — сказал я, — Мы понимаем. Если нужна будет помощь…
— Нет, благодарю. Справлюсь сам. Не самая хитрая штука.
Он не рисовался, он в самом деле был спокоен и говорил о вещах самых очевидных, естественных и давно решенных. И он был совершенно прав. Что бы ни сотворили с нами эбертовские псы, для Главного Могильщика они бы придумали нечто несоизмеримо худшее.
— Как это глупо, — вдруг сказал я, поддавшись какому-то внутреннему порыву, — Я понимаю, отчего это жестоко. Иначе и быть не может. Но как глупо! Они ведь идут по пути большевиков, полностью его копируют! Сперва они объявят всех магильеров прислужниками сановных палачей и узурпаторами народа, запретят Ордена и торжественно казнят тех, кто первым попался под руку. Потом опьянение революцией пройдет, а остается мучительное похмелье. Это неизбежно. И выяснится, что без магильеров государство, что бы ни было изображено на его гербе, существовать не способно. Что оно стремительно катится в адскую бездну. Ладно еще обезглавленная армия, мгновенно утратившая свой основной ударный потенциал. Война уже проиграна. Точнее, мы выиграли ее против самих себя. Но индустриальный потенциал! Сельское хозяйство! Медицина! Те самые фабрики, за которые они так радеют! Неужели им в самом деле кажется, что без магильерского сословия им удастся удержать все это? Существует ли человек, который точнее фойрмейстера определит точку плавленияметалла в домне? Сколько тысяч километров телеграфного кабеля потребуется, если они вздумают отказаться от услуг люфтмейстеров? И что станется с ирригационной системой без нас, вассермейстеров? Все это глупость, кромешная человеческая самонадеянная глупость… Их глупость обидна мне больше всего!
— Им придется переболеть этой глупостью, — сказал Гольц жестко, тщетно шаря рукой в поисках зажигалки, — И течение болезни будет проходить именно так. Сперва аресты и расстрелы. Запрет магильерства и выдворение из страны всех подозреваемых в нем. Торжественные процессу по делу Орденов, конечно. Общественное презрение, гневные статьи, фиглярские пасквили в газетах. А потом — голод, инфляция, парализованная промышленность, новые бунты. Рано или поздно они придут к тому же, к чему пришли большевики. Мир без магильеров — крайне плохая и неуютная штука, как его ни называй и как ни апеллируй к всеобщему равенству. И мы начнем возвращаться. Те, кто уцелел в траншеях и миновал виселицу, кто не бежал и не наложил на себя руки. Сперва возвращение будет осторожным, медленным, с великим множеством условностей и оговорок. Но даже Троцкий в конце концов вынужден был сдаться. В Красную Армию уже вербуют бывших имперских магильеров, только теперь они именуются всякими чинами и специалистами. Значит, пройдем этот путь и мы.
— Переболеть глупостью, — Хандлозер кивнул большой тяжелой головой, — И ненавистью. На это могут уйти десятилетия, но в конце концов это болезни не смертельные. Со временем мы перестанем ассоциироваться с бесконечными войнами, с аристократией, со смертью. Как знать, может когда-нибудь проклятый маятник качнется и в другую сторону?..
— Нас объявят святыми? — криво усмехнулся Гольц. В этот краткий миг он казался почти красивым, несмотря на эту усмешку.
— В святые не примут. Мучениками. Когда-нибудь Германия избавится от этого морока, от этого массового помрачения, и все вернется на круги своя. Без нас уже, конечно. А жаль. Было бы любопытно взглянуть…
Пулемет, огрызавшийся короткими очередями, застучал без остановок, кроя беглым огнем невидимые цели. По контрасту с захлебывавшей от ненависти толпой он казался равнодушным автоматом, выполняющим свою работу. Но даже в его металлическом голосе мне послышалось что-то паническое, что-то почти человеческое.
А потом пулемет замолк. И мы все переглянулись, поняв, что это означает. Понимание это мгновенно отравило нас, исказив лица. Гольц вскочил на ноги, как всполошенная птица, Хандлозер подобрался. С первого этажа донеслась ожесточенная стрельба, и теперь невозможно было разобрать, кто стреляет и из чего. Затрещало дерево, взорвалось еще несколько гранат. Задрожал тяжелой дрожью мраморный пол под ногами.
И все закончилось. Я вдруг понял это в полной мере, мгновенно, жутко, в единый миг. Изнутри опалило кислотой, внутренности задергались, как у умирающей жабы, растянутой под микроскопом на предметном столе.
Все закончилось, понял я. Закончилась эпоха, закончились магильеры, закончились мы сами. И я, Карл Эрнст Витцель, гросс-вассейрмейстер, тоже закончусь. И ужасная жажда жизни, запоздавшая, трусливая, таившаяся все это время где-то под мертвой тяжестью предрешенности, затопила меня изнутри, затрепыхалась в муках. Ужасно вдруг захотелось жить. До чертиков, до дрожи в пальцах с искусанными ногтями.
Быстрее всех справился Линдеман. Ничего не говоря, неспешно и спокойно, он расстегнул кобуру. Я думал, он скажет что-то, но гросс-тоттмейстер ничего не сказал. Он сосредоточенно упер ствол пистолета под узкий подбородок.
Хлопнуло, из головы Линдмана мгновенно вырос ярко-красный цветок, рассыпавшийся в воздухе, а тело, зашатавшись, осело кулем на пол. Странно, но после смерти Главный Могильщик выглядел растерянным и удивленным, совсем не таким, как при жизни.
— Может, и мы? — усмехнулся Хандлозер, щелкая костяшками пальцев.
— Ну уж нет, — процедил сквозь зубы Гольц, глаза его сверкнули злостью и в то же время непонятной радостью, — Много им чести будет.
— Вам проще, — Хандлозер достал собственный пистолет, старый и потертый, не идущий к блестящей кобуре.
— Не спорю. Может, успеете наградить кого-нибудь из них опухолью…
С улицы донеслись крики, ликующие, звенящие, победные. Я успел заметить, как над ближайшим к зданию фонарем взлетает в сумерках тело в обрывках грязно-серой формы. Может быть, недавний лейтенант. В сумерках лица не разглядеть. К тому же, показалось, что и не осталось на нем никакого лица…
— Спокойно, господа, — обронил Гольц ледяным голосом, — Мы покажем этому сброду, как умирают магильеры. Мы…
По лестнице застучали подошвы, бесцеремонно, торопливо, зло. Крики незнакомых голосов наполнили кабинет, мгновенно ставший чужим. Не было никакой нужды выламывать дверь, она была не заперта. Но толпа ударила в нее, мгновенно выбив створки, хлынула внутрь с яростностью воды, проникающей в пробоину тонущего корабля. Мгновенно запах табака оказался вымещен прочими запахами — пороха, улицы, какой-то едкой дряни. Здесь были люди в солдатском сукне и гражданской одежде, молодые, старые, окровавленные и полные ненависти. В мою душу, казалось, одновременно заглянуло миллион черных от ярости глаз.
«Они не посмеют, — зазвенела, вытесняя дыхание, мысль, — Никак невозможно…»
Мы ведь магильеры. Пусть уже не опора трона. И не белая кость. Но мы веками олицетворяли все то, чем жила империя. Не эта завшивленная дрянь. А мы. Мы символизировали Германию. Может, мы и были мерзавцами. Но мы хорошо умели это делать.
— Именем трибунала… — выдохнул тот, кто был впереди, еще задыхаясь от быстрого подъема и накатившей пьянящей радости.
Хандлозер выстрелил ему в грудь, тот попятился и повалился под ноги напиравших сзади. Ответным выстрелом гросс-лебенсмейстеру перебило руку, еще несколько пуль угодили в живот. На его мундире, непоправимо испортив хорошее сукно, вперемешку с орденами возникли рваные отверстия.
Гольц закричал. Он протянул к толпе растопыренные пальцы, смешной и нелепый жест, как в какой-нибудь детской игре. На протяжении одного удара сердца ничего не происходило, а потом в кабинете полыхнуло пламя. Те, кто стоял ближе всех, мгновенно превратились в коптящие факелы, трубно ревущие подобно раненым животным. В нос ударило смрадом паленой шерсти и паленого мяса — жуткий, чудовищный запах. Кто-то направил на Гольца пистолет, но тот взорвался прямо в руке у стрелка, превратив его лицо в дымящуюся, с черно-красной бахромой, рану. Кто-то попытался подскочить к Гольцу сбоку, сжимая длинный тесак, но гросс-фойрмейстер быстро повернулся к нему — и удар пламени впечатал человека в стену, окутав полыхающими крыльями портьер, превратив в воющую, сросшуюся с камнем и текущую жидким огнем массу. Кто-то, нечленораздельно завывая, бросился в окно — и вылетел в ночь в облаке стеклянных осколков и шлейфах оранжевого пламени. С улиц заголосили — то ли испуганно, то ли восторженно.
— Вот вам социализм! — закричал Гольц безумным голосом, пламя танцевало в его глазах, — Вот вам виселицы! Вот кайзер!.. Берите! Все берите! Забыли, что такое магильер, шакалы?
Я знал, что жить ему осталось недолго. Подобно дикому зверю, толпа, испуганная огнем, отшатнулась, но не бросилась в бегство. С лестницы в кабинет пробирались все новые и новые люди. Все перепачканные, взлохмаченные, иные с палками или обломками кирпича в руках. Пламя бушевало подобно бичу. Оно с шипением опоясывало их, рвало тела, поднимая в воздух горящие клочья одежды, но оно бессильно было побороть другую стихию. Еще более слепую, злую и беспощадную.
— Режь магильеров! — завыл кто-то.
Я видел, как упал лицом вниз Хандлозер, седая грива которого превратилась в окровавленную тряпку — кто-то размозжил ему голову ружейным прикладом. Гольц медленно пятился, продолжая выбрасывать из пустых рук стрелы яростного пламени. Кабинет заволокло удушливым дымом, трещала обуглившаяся мебель.
— Витцель! — закричал Гольц, не видя меня, — Бейте! Дайте этим мерзавцам!
Я поднял руки. От страха они едва повиновались мне.
Обломок камня угодил Гольцу в подбородок, но не сбил с ног. Гросс-фойрмейстер пошатнулся, сплюнул сквозь кровавую кашу осколки зубов, и превратил еще двоих или троих в черную угольную взвесь, метелью крутящуюся в комнате.
— Витцель!
Сосредоточиться было тяжело. Все, что составляло мою суть, все мысли, страхи, чувства, обратилось миллионом парящих в воде песчинок, поднятых с потревоженного морского дна. Но у меня получилось. В конце концов, я был гросс-вассермейстером, а это кое-что да значит.
Я поднял трясущиеся руки, стиснул зубы и…
Гольц на мгновение замер. Сквозь шипение и гул пламени донесся новый звук, похожий на низкое бульканье. Из уха Гольца вдруг показался ярко-алый потек, похожий на длинный змеиный язык, лизнувший его шею. А потом, с оглушительным всплеском, гросс-фойрмейстер Гольц лопнул, превратившись в рваный мундир, валяющийся на полу, алую взвесь и слизкие, еще исторгающие пар, комья, прилипшие к мебели и стенам.
Толпа замерла. При всей своей необоримой силе, стихии требовалось время, чтоб осознать очевидное. Стихии несопоставимо более древней и могущественной, чем пламя или вода. И совершенно неподконтрольной, неуправляемой, дикой.
— Товарищи! — закричал я чужим голосом, хриплым и ломким, и поспешно поднял руки, — Свобода! Мир!
Толпа, ворча, подступала ко мне. Обожженная, еще чадящая дымом, оскалившаяся тысячью острых ухмылок. В этой толпе я отчего-то не мог различить ни одного лица. Сплошь покатые лбы, челюсти и мутные провалы глаз. Горевшие тела, усеявшие кабинет, даже не тушили. Переступали через них, не обращая внимания на едкий запах сожженной плоти. И молча двигались ко мне.
— Долой кайзеровскую клику! — закричал я, отступая под нажимом этой стихии, — Да здравствуют национал-социалисты! Победа! Конец братоубийству!
Я едва не споткнулся о тело Линдемана. Он лежал, безучастный, растерянный, уже совсем не страшный и не таинственный. На миг это показалось мне даже обидным. Он, молчаливый могильщик, кажется, знал больше меня об этой человеческой стихии. Но обида мгновенно прошла. Из толпы ко мне потянулись руки. Грязные, кривые, похожие на крючья. И в тысячах глаз я увидел одно и то же выражение.
— Товарищи! — воскликнул я, теряя дыхание, обмякая, тая, — Я за революцию! Что же вы, това…
Волна навалилась на меня, подминая под себя, ревущая, давящая, огромная. Я успел ощутить толчок в грудь сродни тому, что я испытал в Бюзуме, смешливый мальчишка, с упоением наблюдающий за тем, как море неохотно подчиняется его воле.
Но эта волна была другая. Я успел ощутить, как со спичечным треском ломается моя рука, как кто-то с визгом пытается схватить меня за волосы, как десятки рук впиваются в шею, плечи, живот, пах. Боли не было, но в этот краткий миг, пока я еще видел свет, это показалось мне незначительным.
А потом волна накрыла меня с головой и увлекла в непроглядную и темную глубину.
Поезд подходит к городу на рассвете. Он старый, разбитый, и движется рывками, как животное с перебитым позвоночником. Со скрежетом разношенных рельс он подходит к станции и высыпает на перроны свое содержимое, тысячи грязных уставших людей в поношенной форме. Это похоже на механические роды, на безразличное опорожнение стального чрева. Механическая громада просто вывалила груды своих копошащихся отпрысков на серый холодный камень и замерла, выполнив свой долг. Какая насмешка над самой сутью рождения. Какая отвратительно злая ирония.
Альберт выпрыгивает из вагона сразу же, как только поезд полностью останавливается. Но он все равно оказывается стиснут со всех сторон людьми. Кто-то из попутчиков на прощанье успевает всучить ему сверток с бутылкой вина и парой помятых яблок. С этим свертком Альберт чувствует себя неудобно, оказавшись в людской трясине, состоящей из серого месива солдатского сукна, табачного дыма и незнакомых грязных лиц. Сверток тяжел, выскакивает из-под мышки, оттого приходится придерживать его локтем.
Альберт куда-то бредет, не видя цели. В этой сдержанно ворчащей толпе невозможно выбрать направления, все идут в одну сторону. Эта новая жизнь, выплеснутая в предрассветный город, пока еще слишком неопытна и смущена, но она быстро становится энергичной и целеустремленной. Как молодой организм в новой, но питательной среде. Альберт бредет, ощущая себя ее частью, малой клеточкой этого странного и отвратительного по своей сути организма. Он думает о том, как бы удержать сверток, а заодно и вещмешок. И еще о том, что правую ногу надо бы ставить аккуратнее, а то подметка не дойдет до дому. Сапоги еще хорошие, английские, добытые парой месяцев ранее, их бы подлатать, и еще на год хватит…
Какой-то пехотный лейтенант, идущий за его правым плечом, заливисто смеется и рассказывает спутникам, что в первую очередь направится в кабачок возле дома и пропьет там все, включая портянки. Его подначивают, но благодушно, даже с завистью. «Поверить невозможно, что все кончилось, — говорит кто-то еще, но, кажется, из другой компании, — Война кончилась, ну бывает же… Это как если бы мне сказали, что море закончилось или там…».
Тут же разгорается спор. Люди говорят хриплыми, негромкими, но удивительно звучными голосами. «Траншейный шепот» отлипает от человека еще дольше, чем умение связно выдавать цепочки заковыристых ругательств. Или вши. Кто-то клянет кайзера, люто, в его почти бессвязных словах слышится шрапнельный свист. Какой-то солдатский депутат уже рассказывает товарищам последние политические новости, но Альберт его не слушает. Ему это не интересно.
Правее него шагает, глядя под ноги, коренастый сапер. Один рукав его куртки пустой и болтается, нелепо покачиваясь, как какой-то причудливый отросток, случайно созданный эволюцией и никчемный. Лицо у сапера темное, потрескавшееся, кажется невозможным, что на нем способны двигаться какие-то мимические мышцы. Но губы сапера беззвучно шевелятся.
Какой-то парень со смешливыми глазами легко касается плеча Альберта, вынуждая его поднять взгляд.
— Ты, никак, фойрмейстер, отец?
Глазастый. Альберт вспоминает, что еще в поезде собирался перочинным ножом срезать с рукава шеврон. Но замотался, не успел, а потом рухнул в тяжелый и липкий, как на передовой, сон. Не успел. А может, пожалел красивое сукно. Три переплетающихся языка пламени похожи на какую-то хитрую руну древнего алфавита. Когда-то багряные, они впитали в себя гарь, копоть и грязь, стали серыми, едва различимыми. Только внимательный взгляд и выхватит.
— Да, — говорит Альберт. Когда-то ему польстило бы, что парень, парой лет его младше, почтительно называет Альберта «отцом», как ветерана. Сейчас ему кажется это глупым.
— Жег, значит, врагов кайзера огнем? — спрашивает тот, что со смешливыми глазами. Не понять, всерьез, или шутит так.
— Жег, — кивает Альберт, — Бывало.
— Французов жег?
— Да.
— А «томми»?
— Тоже жег.
— Силен! А закурить не дашь, фойрмейстер?
Парень уже тянет самокрутку, свернутую из газеты, с мятой стружкой эрзац-табака внутри. Альберт рефлекторно протягивает руку и выпрямляет указательный палец. Все давно отработано до автоматизма, происходит само собой, как в хорошо смазанном пулемете. Мгновенная концентрация, краткое усилие, и на кончике его пальца уже пляшет крохотный желтоватый огонек. Парень восхищенно охает и успевает прикурить, прежде чем Альберт поспешно прячет руку под полу. Окружающие, кажется, не заметили. Иначе забросали бы вопросами.
Вокруг Альберта уже новые лица, тоже незнакомые и чужие. Сонные, пустые, отрешенные. Как будто художник сделал подложку для группового портрета, загрунтовал холст, очертил контуры будущих лиц, но так и бросил, не обозначив на них толком черт, оставил бесцветными пятнами. Иногда художнику приходится прервать свою работу. Альберт вспоминает маленького Тило, выпускника художественного училища. В своем блокноте тот углем и карандашами рисовал удивительно забавные шаржи — толстых ефрейторов, оберстов с бульдожьми мордами, французских гренадер с тонкими лягушачьими лапками. Но Тило сейчас висит на колючей проволоке во Фландрии.
Чтобы отвлечься, Альберт смотрит по сторонам. Он уже в городе, хоть и сдавлен со всех сторон костлявыми солдатскими плечами. Город не узнает Альберта. Он равнодушно смотрит на него, как на какую-нибудь козявку провалами своих окон. Город сильно изменился за те полгода, что Альберт здесь не был. Многие дома целы, но хватает и развалин, особенно возле вокзала. Груды серого камня, пласты обломанных перекрытий, рассыпанный по мостовой кирпич. Альберт уже не смотрит на них.
В проплешинах, возникающих в сером солдатском сукне, как в разрывах меж плотных туч, он видит средоточие кажущихся удивительно яркими красок. Гражданская одежда. Там стоят люди, которые кого-то ждут, кого-то встречают. Их мало, но они стойко выдерживают давку, и лица у них сосредоточенные, как будто они стоят под шквальным пулеметным огнем. Альберт устремляется туда, ожесточенно работая локтями. Он знает, кого хочет там увидеть. Он знает, чей взгляд сейчас блуждает по одинаковым солдатским затылкам, пытаясь найти знакомые вихры.
— Ида! — кричит Альберт. Дыхание в давке теряется даже быстрее, чем в драке, — Ида! Ида! Ида!
— …берт!.. — восклицает кто-то совсем рядом, — Альберт!
Он хватает трепещущий сверток еще прежде, чем успевает рассмотреть лицо. Хватает и прижимает к груди. Под ребрами ноет потревоженный след от осколка, но сейчас Альберт этого не чувствует. Он прижимает к себе податливое и дрожащее женское тело и зарывается лицом в волосы. Запах женских волос, удивительный, неповторимый и свежий. Он чувствует себя так, словно уткнулся в свежескошенный луг, душистый и пряный, еще не изрытый траншеями, не успевший пропитаться разложением и смрадом гниющих лошадиных туш.
Ида бьется в его объятиях, то ли рыдая, то ли сотрясаясь в судорогах. Так иногда бывает у контуженных на фронте. Они совершенно теряют способность контролировать свое тело. Но Альберт, не обращая внимания на сердитые тычки тех, кому он загораживает дорогу, сжимает Иду изо всех сил. Она целует его. В щеку, в глаз, в шею, опять в щеку. Целует и дрожит, как будто весь ужас войны только сейчас навалился на нее. Так тощая уличная собака гложет кость, дрожа от волнения и ужаса, опасаясь, что в последнее мгновенье кто-то заберет у нее добычу. Неприятное сравнение. Альберт мгновенно забывает его.
— Ида… — шепчет он, — Успокойся, Ида ты моя, звереныш ты… Ну успокойся. Я вернулся.
— Ты возвращаешься, а потом снова уходишь! — шепчет она яростно и жарко, — К своему проклятому фронту, к своему проклятому кайзеру… А я каждый раз… О, Альберт!
— Я больше не солдат, — улыбается он, — Война закончилась, помнишь? Кайзер свергнут. Все кончилось. Скину это тряпье, натяну пиджак и пойду на работу. Найду настоящую работу, как полагается. К черту лычки, — он порывается сорвать шеврон с тремя языками пламени, но, конечно, без перочинного ножа тут не обойтись, шов крепкий, — Слышишь? Ида моя, Ида…
— Пошли домой, — бормочет она, пытаясь вытащить его из толпы серого сукна, — Тебе надо вымыться. У тебя же, наверно, вши? Я выгладила белье. Купила носки. Шерстяные, почти не штопанные. И суп. Настоящий картофельный суп. Альберт…
Все еще сжимая ее в объятьях, он поднимает за ее спиной руки, чтобы смахнуть непрошенную слезу, щекочущую щеку. И замирает, увидев свою ладонь. Пять пальцев, загрубевшая кожа, мозоли. На коже — тонкий серый налет. Как размазанный табачный пепел. Как копоть от лампы.
Ерунда, думает он, чувствуя предательскую слабость в коленях, ерунда. В поезде испачкался, вот и все. Там столько грязи, не сложно схватиться за что-то закопченное. Грязь. Не пепел, не тлен. Просто грязь. Надо будет сразу вымыть с мылом руки, да и не пустит его Ида за стол с грязными руками… Предательски колотится сердце.
Прах и пепел на ладонях. Тонкий серый налет.
Едва ощутимо пахнет паленым…
— Альберт! — она с ужасом заглядывает в его лицо.
— Что такое?
Наверно, лицо у него ужасное. Стянутое судорогой, искаженное гнетом неожиданных воспоминаний. Тело скрипит, мгновенно заржавевшее. Он пытается улыбнуться.
— Все в порядке. Старая контузия. Пустое. Пошли домой скорее.
И они идут домой. Так и не выпустив друг друга из объятий.
…где-то позади хрипит Ульрих. Английский штык, скользнув по ремню, разорвал ему горло. И теперь Ульрих медленно умирает, заливая пол траншеи дымящейся кровью. Но Альберт этого не видит. Он видит ночь, вспоротую тысячью угловатых огненных сполохов. Он слышит лязгающий, захлебывающийся от ненависти, механический лай пулеметов и одуряющий, выбивающий из головы сознание, грохот разрывов. Он чувствует запах сгоревшего пороха, гнилой ткани, горелой плоти и земли. Он чувствует, как земля под ногами подпрыгивает, а траншея раскачивается, точно бревно, подвешенное на пару веревок. С каждым разрывом в глаза сыпется древесная труха и земляная крошка. Где-то высоко в небе повисает осветительная ракета, окрашивая траншеи и людей в них ядовито-зеленым цветом. Особенное фронтовое солнце, в злом свете которого цвета искажены и причудливы.
— Вперед! — кричит лейтенант, — Вперед, взвод! Фойрмейстер, в авангард!
Они куда-то бегут. Где-то рядом хлопает граната, нестрашно, как детская хлопушка. Потом еще несколько. Бегущий рядом с ним Рихард вдруг вздрагивает всем телом, выпускает винтовку и неловко падает. В груди у него несколько маленьких курящихся отверстий. Карл вскидывает пистолет, направляя его куда-то вверх, стреляет. Им на головы скатывается тело в английском мундире. Глаза распахнуты и в свете осветительной ракеты кажутся поросшими тонким слоем водорослей, как застоявшиеся мертвые пруды. «Двигай! — ободряюще шепчет Карл, ухмыляясь Альберту, — Давай, дружище…»
Они куда-то бегут, и тишины между разрывами снарядов хватает только на то, чтоб услышать обрывки лейтенантских команд. Но их смысла Альберт не понимает. Он просто бежит вперед вместе со всеми, петляя в траншее и прикрывая глаза. Только он единственный, кто не держит оружия. Правая рука выставлена вперед, немного оттопыриваются пальцы. Фойрмейстеру не нужен грубый металл. В его власти — огненная стихия, безбрежная, испепеляющая врагов кайзера, смертоносная. Он, фойрмейстер, ее носитель и хозяин. Ее прицел. Ее плоть и кровь.
Какой-то англичанин, высунувшись из бокового хода, пыряет лейтенанта ножом. Лейтенант вскрикивает и всаживает тому в бок штык. Подоспевшие Вилли и Хельмут разбивают англичанину голову своими траншейными палицами. Смятая английская каска катится по земле. Все происходит тихо и слаженно. Только лейтенант шипит сквозь зубы.
— Вперед! — кричит он, — Вперед, взвод! Мы почти добрались! Мы уже в глубине их обороны! Мы…
Срикошетивший от бруствера заряд шрапнели сносит ему голову и одно плечо. Лейтенант кулем шлепается на пол траншеи и лежит неподвижно. Унтер-офицер Ханс досадливо дергает плечом.
— Три года… — шепчет он, потом поднимает на замерших людей глаза, красные из-за полопавшихся сосудов, дрожащие, — Вперед, взвод! Вперед!
Они бегут. Они бьют кого-то штыками. Комья влажного человеческого мяса в английском сукне остаются там, где они прошли. Но их самих остается все меньше. Хельмута срезает пулеметной очередью, когда он приподнимается над траншеей, чтоб метнуть гранату. Он оседает, делаясь мягким и безвольным, как ворох тряпья. Зубы вперемешку с кусками челюсти усеивают бруствер белыми и желтыми бусинами. Дитриху сносят полголовы отточенной лопаткой. Молодой Петер сползает по стене с развороченным дробью животом. Они щедро платят за каждый пройденный шаг и за каждый пулемет, который они заставляют заткнуться.
Альберт судорожно дышит. Вонь, смрад, гарь. Не может сознание удерживаться в этом изнуренном, едва держащемся на ногах теле. Но ведь держится. Значит, вперед. Вперед, взвод!
«Томми» выскакивает перед ним словно из-под земли. Плоская каска, нелепая, как суповая тарелка, под ней — молодое безусое лицо. Только глаза серые, взрослые. «Томми» поднимает револьвер, что-то негромко хлопает. И Карл, старый добрый дружище Карл, спотыкается на ровном месте. Пониже глаза у него чернеет влажное отверстие, по лицу бежит тонкий изломанный ручей. Альберт вскидывает руку. И чувствует, как гудящее пламя наполняет застывший вокруг него воздух. Чтобы спустить пламя с поводка, не нужно много сил, оно уже рвется к застывшему с револьвером пехотинцу. И Альберт позволяет ему устремиться вперед. Дает огню свободу.
Фойрмейстеру не нужен грубый металл.
Просто движение пальцами.
«Томми» не успевает выстрелить во второй раз. Он вдруг вскрикивает — по-мальчишечьи тонко — и обхватывает себя руками за грудь. Он не может видеть, как пламя, родившееся в его теле, мгновенно разгорается до огромной температуры, от которой чернеют и съеживаются внутренности. Он не может видеть, как лопаются в его груди легкие. Как огненные когти разрывают на части сердце и потрошат кишечник. Как кости оборачиваются головешками, по которым течет жидкий огонь, еще недавно бывший костным мозгом. А потом голова «томми» лопается. Шипящее содержимое головы выплескивается из опаленных глаз, похожих на амбразуры бункера, выжженного огнеметом. Под плоской каской трещат волосы. На груди висят тлеющие остатки языка.
Враги Германии и кайзера да упадут углями.
Альберт чувствует горько-сладкий запах паленого мяса и зачем-то смотрит на свою правую руку. Ладонь перепачкана серым. Тонкий налет пепла, только и всего.
Унтер-офицера Ханса уже нет. Лежит, уткнувшись лицом в землю. Хельмут жалобно причитает, схватившись за развороченное пулей бедро. Но в траншее еще остались фигуры в сером сукне. Истощенные, грязные, с пустыми лицами, они тащат винтовки и гранаты. Они куда-то бегут. Они безвольны, мертвы, но они — то пламя, которое надо бросить вперед.
— Вперед, — хрипит Альберт, вытирая руку о штанину, — Вперед, взвод…
…он просыпается, чувствуя на груди липкую корку пота. Сердце горит, легкие хрипят, как у умирающей лошади. Ида тихо плачет, обхватив его голову руками. Руки у нее восхитительно прохладные. Где-то в большой комнате хрипло, с отдышкой, бьют часы.
— Шестой раз… — всхлипывает Ида, глупая маленькая Ида, — Ты опять кричишь во сне. Страшно кричишь. Плачешь. Зовешь кого-то. Мне страшно, Альберт.
Альберт достает из-под мокрой простыни руку и смотрит на ладонь. В полумраке она кажется белой. Но он практически чувствует тонкий налет пепла на коже. Боже, как стучит сердце…
— Опять будешь мыть до рассвета руки? — всхлипывает Ида, — Ты себе всю кожу сдерешь… Зачем? Что с тобой?
Альберт улыбается в темноте. Он шепчет.
— Ты ведь знаешь, что мы, фойрмейстеры, нечувствительны к огню? Пламя не оставляет на наших руках ожогов. Только легкую копоть. Мне объяснял один человек… Это частички пепла, которые остаются от сожженного на наших ладонях микроскопического мусора. Отслаивающаяся кожа, пыль… Близкий контакт со сверхвысокой температурой. Печать фойрмейстера. После боя, когда мы разжимали кулаки, ладони у всех были закопченными, как будто… Как будто мы горстями брали прах сожженных нами тел.
Она не слушает его. Плачет.
— Я вспоминаю ту ночь, Ида. Мы прорвали фронт англичан, ворвались в их траншеи. Лейтенанта убило, и унтера уже не было, и остался только я с дюжиной мальчишек… Мы рвались вперед, к штабу. Я сжигал тех, кто вставал на пути, их остатки жирной копотью липли к стенам траншеи. И мы дошли. Нашли укрепления. Но это был не штаб. Мертвый лейтенант где-то ошибся. Огромная землянка, полная людей. Там пахло спиртом, гноем и карболкой. Там лежали люди, Ида. Десятки «томми», скрючившихся от боли или без сознания. Стонущих от жара и грызущих губы от рези в швах. Многие были в сознании. Они смотрели на нас с ужасом. С детским ужасом, как на чудовищ, пришедших из ночи. Не штаб. Это был полевой госпиталь, Ида.
Она пытается заткнуть ему рот, но он продолжает говорить, перехватив ее пальцы.
— И я сжег их. Поднял руку и сказал огню забирать их всех. Я был в ярости. Я потерял друзей. Карла, Ганса, Хельмута и молодого Петера. Я нес пламя не врагам Германии и кайзера. Мне уже было все равно.
Он говорит и машинально трет ладонь. Не может заставить себя прекратить.
— Огонь взял их всех. Я слышал, как лопаются от жара брезентовые койки. Как визжат превратившиеся в факела люди. У некоторых из них не было ног, но даже если бы были, никто не мог бы выйти из той огромной печи. Огонь сожрал их без остатка. Там не осталось ни одной целой кости. Только головешки и зола. Зола человеческих тел. Как будто их кремировали в одной братской могиле.
Он берет со стола полупустую бутылку вина и пьет его. Вино кажется кислым, как уксус.
— Я пришел в себя на рассвете. Снова вспомнил, кто я. Вспомнил, как меня зовут. И на ладони у меня была густая серая копоть. Как если бы я взял чей-то сожженный прах и сжал его в кулаке. Хотя это, в сущности, совершенно не так. Просто сверхвысокие температуры испепеляют пыль на руке и… Я думал, дома это пройдет. Но оно не проходит, Ида. Ничто не проходит. Я снова там. Я вижу лица раненных, текущие, как горячий воск. Слышу крики. Скрежет их лопающихся костей. В моих ладонях снова прах.
Она тихо всхлипывает. Альберт поднимается и начинает одеваться. Кальсоны, старая солдатская форма, английские сапоги с истоптанной правой подошвой.
На рукаве штопанного кителя сереет круг — три сплетенных огненных языка. Печать фойрмейстера.
— Пойду пройдусь, — говорит он тихо, — Подышу ночным воздухом.
Он выходит на улицу, но ночной ветер, метущий мусор вдоль стен, не может охладить его горящее изнутри тело. Нестерпимо жарко. Глупое сердце стучит так, что аж задыхается. Чтобы угомонить его, Альберт прикладывает к груди руку.
Ничего не проходит. Нельзя стереть воспоминания так же легко, как легкую копоть с ладони. От них нельзя убежать, какую бы форму он ни надел и как далеко от траншей ни оказался бы.
Есть только одна возможность сделать так, чтобы они покинули его. Это, в сущности, просто. Даже слишком просто, может, оттого он прежде не думал об этом.
Надо лишь хорошо сосредоточиться. Освободить гудящее пламя, пока еще невидимое. Впервые — не во славу Германии и кайзера. Впервые — для фойрмейстера Альберта.
Альберт улыбается, чувствуя под ладонью горячо бьющееся сердце.
Все оказалось очень просто. Он даже не успевает почувствовать, как все заканчивается.
— …хуже, чем мы думали, Франц, — говорит седой хауптман с погонами шутц-полиции своему собеседнику, лихо опрокидывающему пивную кружку, — Когда фронт лопнул, мы знали, сколько остервеневшей солдатни устремится домой. Дезертиры, воры, растлители… Неуправляемая, безумная масса. Новые готы! Вандалы! Но хуже всего на улицах. Убийства и грабежи вспыхнули необычайно сильно. И неудивительно! Это то же самое, что запустить в курятник целый выводок голодных хорьков!.. Каждую ночь доставляют тела, подчас убитые весьма изощренно. До чего доходит… Этой ночью, как раз в мое дежурство, приносят руку. Человеческую руку, Франц!
— Отрезана? — деловито спрашивает его приятель, вытирая усы от липкой пены.
— Если бы отрезана! Как будто огнеметом оторвало. Срез обожжен, а сама рука — целехонька! Что эти мерзавцы удумали в этот раз даже не представляю… Тела нет, только золы немного. А рука есть. Лежит…
— Может, на ней следы есть? Иной раз помогает разобраться. Кровь под ногтями, татуировки, еще что?
— Нету следов. Никаких. Разве что ладонь немного в копоти, ну так это у всякого бывает.
— Страшное время, — вздыхает тот, — Жестокое, новое, страшное. То ли еще будет.
— И верно, страшное, — вздыхает седой хауптман, потом моргает, вскидывает голову, — Эй, хозяин, ты, никак, спишь? А ну-ка еще две кружки господам полицейским!
Деревня встретила Клауса сухо и неприветливо. Не как соскучившаяся родная душа, ждавшая его возвращения четыре года. Скорее, как сердитая и сильно постаревшая женщина, которую он бросил на произвол судьбы. Теперь она со старческой желчностью наблюдала за тем, как ее блудный сын озирается, опершись на суковатую палку, как бестолково крутит головой, пытаясь понять, что же тут переменилось.
Переменилось многое. Пропала ивовая рощица у пруда, в которой он школьником любил пропадать по несколько часов кряду. То ли посекло снарядами, то ли сами жители порубили на дрова. Сам пруд выглядел темным и заболоченным и походил больше на большую грязную лужу. Нечего и думать было удить на его берегу пескарей на ивовую уду. Впрочем, какие уж тут пескари…
Да и дома, обозначившиеся в сером рассветном воздухе, претерпели изменения, хоть Клаус сразу и не смог разобрать, какие. Дома как дома, все знакомы, как родинки на собственной руке. Но проходя между них, он ощущал какую-то чужеродность, досадное несоответствие. То ли дома и верно как-то незримо изменились, то ли он сам, Клаус, стал другим. Четыре года, а?..
Наконец он понял, что его смутило. Дома, хоть и оставшиеся на прежних местах, обрели те признаки, которые обычно обретают обедневшие и опустившиеся люди. Давно не подновленная краска, рассохшиеся калитки, отсутствие стекол, заросшие сорняком дорожки. Все осталось на прежнем месте, но все изменилось. Деревня, которая снилась Клаусу в горячечных снах на передовой, деревня, мыслями о которой он забивал страх перед воющими гаубицами и треском пулеметных очередей, постарела и как-то осунулась, что лишь подчеркивалось тревожным рассветным свечением.
Клаус постоял немного на околице, чувствуя себя неловко, как на чужом пороге. Он шел от станции всю ночь и теперь едва держался на ногах. Большое и сильное прежде тело, способное когда-то приподнять двухгодовалую лошадь, ныло и жаловалось. Ужасно саднил засевший повыше колена осколок и каждый шаг давался немалым трудом. Когда-то Клаус считался первым здоровяком в своей деревне. Теперь он чувствовал себя немощным, как дряхлый старик. Четыре года на западном фронте сделают развалину даже из пышущего здоровьем парня. Клаус зачем-то нагнулся и подобрал с земли камень. Повертел машинально в руке, покатал на ладони. Прищурился, зачем-то разглядывая его. Затем щелчком отправил камень в заросли бурьяна. И зашагал, опираясь на свой импровизированный костыль. Он хотел увидеть знакомые очертания своего дома и в полной мере осознать то, что разум отказывался признавать. Что война окончена, а он дома.
Через два или три двора залаяла собака, встревоженная странным рассветным гостем. Из дома, охая и глухо ругаясь, выбралась какая-то фигура и двинулась к забору, проверять, кого принесло в такой час. По бесформенной бороде и сутулости Клаус узнал Феликса, старого кровельщика. Феликс ругал бесстыжую собаку, вздумавшую поднять тревогу посреди ночи, погоду, Господа Бога и весь окружающий мир. Клаус улыбнулся. Некоторые вещи изменить не под силу даже войне.
— Доброго утра, Феликс! — крикнул он через забор.
Кровельщик встрепенулся, как старая птица, испуганно дернулся, но вспомнил, видимо, голос.
— Клаус! — воскликнул он хрипло, даже руками всплеснув от неожиданности, — Вот это дело! Клаус! Вот же оно как… Ну ты подумай. Собственной персоной!
— Во плоти, как видишь.
— Вот это радость нашим палестинами, — забормотал Феликс, щурясь, чтобы рассмотреть собеседника, — Никак Господь Бог наконец проверил дальний ящик с корреспонденцией… С фронта, значит?
— А то откуда же.
— Отвоевался?
— Похоже на то. Третьего дня получил документы, сразу на поезд… Ну и вот.
Клаус не знал, что еще сказать. А старый Феликс, кажется, не знал, что еще спросить.
— Вовремя ты вернулся, Клаус. Нам сейчас штейнмейстеры позарез нужны. А тут наш магильер домой вернулся, то-то радости будет…
Клаус без всякой цели покрутил в руках посох.
— К сожалению, я больше не занимаюсь магильерством, — сказал он, — Хватит с меня этих штучек. Ухожу на покой.
— Это как это? — заволновался Феликс, щуря свои беспокойные выцветшие глаза, — Это как так? Со службы, что ли, уходишь?
Клаус шутливо козырнул ему, как какому-нибудь офицеру:
— Так точно. Бросаю кайзерскую службу. Кладу шапку на полку, знаете ли.
— Но ты же штейнмейстер, Клаус?
— Ну не по гроб жизни же мне лычки носить? Был штейнмейстер Его Величества кайзера сорок первого инженерного батальона, а стал просто Клаус. Такой вот фокус, понимаешь.
Феликс выглядел смятенным, на Клауса смотрел недоверчиво, точно пытаясь определить, не пытаются ли с ним, старым уважаемым кровельщиком, сыграть какую-то глупую шутку.
— Странные времена настали, — наконец сказал он, — Отродясь не слышал, чтоб кто-то магильерскую службу бросал по собственной воле.
— К чему она мне? Присягали мы кайзеру, а где кайзер сейчас, сам черт не разберет. Войну мы профукали. Что ж мне теперь, греметь шпорами на парадах? К чему? Так что я демобилизовался, забрал документы, да и махнул домой. Лучше тут жить, чем штейнмейстерскую лямку тянуть. Буду себе хозяйство вести, работать, воздухом чистым дышать, да как-нибудь и протяну без магильерских чинов. Вот так я думаю.
Феликс покачал головой.
— Ну Бог с ней, со службой. Главное, чтоб человек добрый был, а что за мундир на нем, неважно. Но ведь ремесло свое штейнмейстерское не бросишь? У нас тут половину домов, знаешь ли, смело. Чинить надо, печи класть, колодцы чистить, канавы копать… Работы невпроворот.
— И ремесло бросаю, — сказал Клаус и заметил в глазах Феликса настоящий испуг, сверкнувший, как линзы артиллерийского наблюдателя из-под маскировочной сети, — Закончилось мое ремесло. Как шеврон снял, так себе и приказ — отныне никаких магильерских приемов. Заживу, как человек. Даже кирпичика магильерством не подниму. Разве что руками. Рукам доверия больше.
— Вот же выдумал! — не сдержался Феликс, глядя на Клауса то испуганно, то сердито, а то и вовсе с каким-то непонятным выражением, — Ну как же это так? Чем тебе от магильерства плохо? Это же сила, дар… Не каждому дано валуны одним взглядом тягать! Не каждому, Клаус!
— Ну раз не каждому, так и я, пожалуй, перебьюсь.
— Подумал бы ты, пока не поздно. Ведь какая силища в тебе была! Вся деревня сбегалась смотреть, как ты огромными валунами жонглируешь, как простыми кеглями. А как ты рвы копал!.. Пальцами щелкнешь, нахмуришься, и только земля сама собой во все стороны летит… А как землетрясение в двенадцатом году остановил!..
Клаус положил свою тяжелую ладонь на его сморщенное хрупкое плечо.
— Хватит с меня этих фокусов, Феликс. Насмотрелся. Руки у меня, слава Богу, не оторвало, голова на месте, довольно и этого. А кто при руках и голове себе в жизни места не найдет, у того и верно камень вместо мозга. Кстати, что там мой дом? Чинить, небось, пора?
— Твой дом… — Феликс смущенно опустил глаза, — Извини, Клаус. Забыл сказать. Как увидел тебя, так все из головы высыпалось, как стружка из ящика… Дом…
— Что с ним?
— Под снаряд он попал. А может, бомбу. Черт разберет. Весной минувшего года, как раз снег сошел… Француз и про нашу деревню вспомнил. Прятались по погребам или в лес бежали, а уж сколько скотины осколками перебило… У Зебельца враз — две коровы…
— А дом? — напомнил Клаус, мрачнея. Что-то черное вползло в душу, зашевелилось там, закололо. Будто какая-то змеиная гадина заползла на крыльцо.
— Говорю же, накрыло его. Я так думаю, не случайно. Самый большой дом в деревне, сплошь камень, немудрено приметить. Наверняка француз решил, что там склад или какой-нибудь еще важный объект. Ну и врезал, для верности…
— Сильно ему досталось?
— Да, по правде, изрядно. Снесло, считай, под корешок. Странно, что под землю не провалился…
— Ясно, — сказал Клаус, вновь поднимая потрепанный вещмешок на плечо, — Ну, я гляну, что к чему. Может, не так все и плохо. Что сломалось, всегда починить можно.
— Так-то оно так, — согласился Феликс с сомнением, — Только не думаю я, что без твоих магильерских ухваток что-то сделать можно. Столько камня битого, считай, все с начала строить…
— Разберемся. Бывай, Феликс. Пойду я к себе.
Клаус миновал почту, поднялся вверх по улочке, повернул возле скобяной лавки. Привычный маршрут, который помнили его ноги. Даже осколок повыше колена перестал как будто досаждать, только царапал тихонько под кожей.
Клаус помнил свой дом в мелочах, мог бы нарисовать с закрытыми глазами. Неудивительно, ведь каждый его камень был любовно вставлен им самим, еще в те времена, когда золотое галунное шитье господ магильеров вызывало лишь восторг окружающих. Когда не все подозревали, что дар штейнмейстера управлять мертвым камнем можно использовать не только для возведения домов.
Дом был большой, двухэтажный, очень просторный. Как и все штейнмейстеры, Клаус даже в юности отличался массивным телосложением, и дом клал соответственный, под стать себе. Без узких мест и низких потолков, с широкими светлыми окнами, с массивными лестницами и просторным погребом. Клаус ничего не знал об архитектуре, но каждый штейнмейстер едва ли не от рождения способен соорудить дом. Для этого надо лишь чувствовать камень, его вес, структуру и внутреннее строение. Умение складывать дома дается штейнмейстерам так же легко, как фойрмейстерам — умение показывать огненные фокусы с разлетающимися во все стороны языками пламени.
У дома была пристройка, в которой Клаус держал разнообразный инструмент. На заднем дворе он соорудил навес, даровавший даже в летний зной прохладу, ведь ничто кроме камня не может сохранять холод так долго. Был у дома и мезонин, выдающийся из средней части крыши подобно башенке средневекового замка. Там Клаус когда-то хотел оборудовать кабинет, сам не зная, зачем. Письма он писал редко, да и газет не читал. Если тебе на роду предназначено быть штейнмейстером, едва ли руки, созданные для работы с многотонным весом, привыкнут к бумаге. Но иметь собственный кабинет ему всегда хотелось.
В собственном доме Клаус всегда ощущал покой и умиротворение. Он вложил в каменные стены частичку своей души, и частичка эта поселилась тут. Дома Клаус бывал редко, такова уж судьба всякого магильера, хорошо, если по паре недель в году. Но где бы он ни находился, на учениях или на идеально выложенной брусчатке плаца Ордена Штейнмейстеров в Берлине, мысль о доме всегда грела его. Он знал, что его дом терпеливо стоит и ждет своего хозяина. Что это частичка мира, которая всегда останется неизменной. И он всякий раз напоминал себе об этом, когда очередной артобстрел вспахивал поле, высекая на его поверхности чудовищно извилистые овраги, или срывал в несколько часов целый лес. На передовой, где превращения постоянны и неминуемы, где одни вещи подчас мгновенно превращаются в другие, и даже люди превращаются в вещи, скорчившиеся на полу траншей, неподвижные, учишься ценить то, что остается неизменным.
Клаус любил свой дом, как живого человека. Родители умерли давно, женой он обзавестись так и не успел. Дом был единственным близким ему существом, пусть даже многие считали его состоящим из мертвого камня. Во всяком камне есть сердце, маленькая теплая горошинка в холодной толще. Умение увидеть ее и делает из человека штейнмейстера. Прикасаясь к прочным стенам или поглаживая плиты пола, Клаус ощущал голос дома, мягкий, спокойный и баюкающий.
Дом, который он любил, который построил собственными руками, пропал.
Клаус недоверчиво уставился на то место, где он был, проклиная зыбкое рассветное свечение неба. Какой-то морок, наваждение… Вот приметный поворот улочки, вот старый рассохшийся почтовый ящик, вот захиревшие кусты ежевики, про которую он совсем позабыл. Но где дом?
Клаус отворил калитку, тревожно скрипнувшую ржавой петлей, сделал несколько шагов на негнущихся ногах, и только тогда понял. Что невысокая угловатая громада, торчащая неподалеку и похожая на развалившийся старый зуб, точнее, на его остов, это и есть то, что осталось от дома.
Картина была столь неожиданна и непривычна, что Клаус даже не сразу почувствовал отчаянье. Он замер, оглушенный, возле калитки, и все смотрел на изувеченные остатки дома, не в силах осознать случившееся. Так может замереть пехотинец на полушаге, почувствовав удар пули в грудь. Он видит рваную дыру в своей форме, чувствует, как мертвеют собственные пальцы, как под ногами делается влажно от пролитой крови… Но отчаянье с опозданием добирается до него. Первое что он ощущает, это величайшее изумление. От того, что все-таки случилась та невозможная вещь, в которую он в глубине души никогда не верил. Изумление столь велико, что просто не оставляет места чему-то кроме.
Клаус замер, разглядывая руины, в которые превратился его дом. Беспомощные, жалкие, они ничем не напоминали то, что прежде находилось на их месте. Груды битого камня, разбросанные далеко вокруг чудовищным разрывом. Кусок перекрытия, топорщившийся откуда-то из глубин каменной раны, как обломок кости. Дверная створка, сломанная пополам, лежащая в канаве позади дома. Россыпь кирпичей на месте колодца. Рваные клочья винограда, который когда-то поднимался по стене. Осколки стекла. Половицы. Перила от лестницы, выглядящие почти целыми.
Дома больше не было. Неведомая сила смяла его и разорвала чудовищными когтями, с легкостью справившись с камнем и деревом. Сила глупая, злая, бессмысленная, ведь никому не мешал этот дом, простоявший тут уже десять лет, ладный, крепкий и красивый. Но сила, пронесшаяся здесь, умела лишь уничтожать. Она, в отличие от штейнмейстера Его Величества, не могла противиться своему предназначению. Она просто выполнила свою работу.
Клаус опустился на остатки кладки, положил руку на изувеченный камень. Ему показалось, что он чувствует чужую боль. Боль большого, сильного, но смертельно раненного тела. Клаус погладил камень, словно это могло приглушить боль.
— Ничего, старичок, — сказал Клаус камню, — Мы с тобой старые вояки, не в таких переделках бывали, верно? Вернешься и ты в строй, дай мне только время. Руки у меня на месте, голова как будто тоже… Выстроим тебя заново, будешь краше, чем прежде.
Клаус раскрыл ладонь и сделал несколько коротких движений пальцами. Пальцы были большими и сильными, под стать телу, но умели двигаться удивительно ловко, едва заметно. Надо только проникнуть сквозь каменную толщу, увидеть теплое зерно, прикоснуться к нему и…
Несколько каменных блоков беззвучно оторвались от земли и воспарили, невесомо покачиваясь, точно сработанные из папье-маше. Клаус некоторое время смотрел на них рассеянно. Потом щелкнул пальцами. Камни попадали с сердитым брюзжанием, только земля во все стороны полетела.
— Но в этот раз мы будем работать иначе, — сказал Клаус вслух, — По старинке. Больше никаких магильерских фокусов, старичок. Теперь все по-честному. По-настоящему, понимаешь?
Он взял в руки большой расколотый камень. Мертвая тяжесть заставила его напрячь мышцы. Осколок в ноге раскалился, стал нестерпимо жечь. Но Клаус заставил себя оттащить расколотый камень на самый угол своего участка. Потом вернулся за следующим. Перенес и его. Взялся за третий. Он не собирался даром терять времени. Про штейнмейстеров по трактирам болтают всякие россказни, но в одном они соответствуют истине. Штейнмейстеры — очень упорные ребята.
Он работал с рассвета, и к полудню уже выбился из сил. Тело отказывалось подчиняться, кости скрипели, как балки, на которые возложили излишнюю тяжесть, мышцы трепетали, охваченные жидким огнем. Когда-то сильное и выносливое, его тело двигалось медленно и неохотно. Ужасно мучила одышка. Под ребрами тяжело билось сердце. По лицу тек липкий пот.
Клаус растаскивал остовы своего дома, сортируя камни и выделяя те из них, что еще можно будет использовать. Таких было мало. Многие превратились в крошево и пыль. Разбирая завалы, кашляя от висящей в воздухе пыли, Клаус то и дело находил что-то знакомое, занозой впивающееся в грудь. Осколок настенной лампы. Треснувшая столешница из его кабинета. Сплющенный заварочный чайник. Оконный переплет. Каминные щипцы. Держать эти находки в руках было тяжело. Клаус заставлял себя сосредоточиться на основной работе.
Если он хочет построить дом, ему придется начать с нуля. Даже фундамент настолько пострадал, что его пришлось бы менять. Это означало огромное, неисчислимое количество усилий. Обычному человеку не так просто построить большой каменный дом в одиночку. Практически невозможно. Разве что он обладает упрямством и упорностью настоящего штейнмейстера…
Возле его дома за этот день успели побывать люди со всей деревни. Всякий раз, видя знакомое лицо, Клаус кивал, здоровался, но работы не прекращал. Работы впереди было так много, что необходимость хоть на минуту прервать ее, вызывала у него едва ли не ужас. Поэтому он работал, тяжело дыша, обливаясь потом, таща очередной камень с упорством Сизифа.
Поначалу его появление произвело немалый шум. Многие торопились поздравить его с прибытием домой, спросить, как ему служилось, что в столице слышно из новостей, и верно ли то, что теперь командовать всем будут французы? Но поддерживать разговор с человеком, который ни на секунду не отрывается от работы, тяжело. Поэтому от него довольно быстро отстали. Некоторые и вовсе не стали близко подходить. Штейнмейстер, ворочающий тяжеленные камни собственными руками, когда мог бы выпростать пальцы и сделать камни легкими и послушными, как игрушечные цепеллины — нормально ли это? Кое-где уже шушукались, пока стыдливо, отводя взгляд.
Да, четыре года назад парень ушел на войну. Всей деревней провожали, целый праздник закатили… Помните? Золотые галуны на прекрасном сукне, и герб Ордена Штейнмейстеров сверкал на солнце. Вся деревня гордилась Клаусом. Тем, какой он сильный, отважный и красивый. Конечно, хороший штейнмейстер и в деревне без работы не останется, но раз уж кайзер собирается на войну… А теперь пожалуйста, посмотрите на него. Форма ветхая, рвань какая-то, а не форма. Штейнмейстерского знака вовсе нету, только на том месте, где он был, рваная дырка на сукне. Нет ни блестящего пикельхельма, ни скрипящей портупеи. И делает он то, что ни одному здравомыслящему магильеру и в голову не придет. Копается руками в земле, вытягивает камни и носит их! Не иначе, контузило его где-то во Фландрии…
После полудня пришел Феликс. Постоял у ограды, жуя губами, поглядел на работу Клауса, тихонько вздохнул.
— Странное ты дело затеял, — пробормотал он, — Что это за выдумки? Ну сколько ты этих камней перетаскаешь, пока спину не сломаешь? Дюжины три? А что потом? Помрешь, как лошадь, под открытым небом?
— Может, и так, — ответил ему Клаус, не отрываясь от работы, хрипло, — Я же сказал, что буду работать. А это настоящая работа. Честная.
— А штейнмейстерская работа что, нечестная?
— Нечестная, Феликс. Кровавая это работа, злая. Как и любая магильерская.
— Вот уже выдумал! Нет, ну среди господ магильеров всякие водятся. Те же смертоеды, чтоб им повылазило, тоттмейстеры которые. С мертвецами водиться — это любому противно. Но прочие-то? Люфтмейстеры ветры направляют, вассермейстеры воду крутят, ваш брат, штейнмейстер, камнем управляет. Что ж тут нечестного, объясни! Ордена ваши магильерские еще сотни лет назад милостиво учреждены были императором и выполняли его высочайшую волю. На войне ли, еще где…
Феликс все бормотал и бормотал себе под нос, сердито поджимая губы. В его глазах Клаус, несомненно, выглядел последним олухом, который по какой-то прихоти валяет сущего дурака. Вместо того, чтоб заняться настоящей работой.
— Можешь думать, что хочешь, а я свое слово уже сказал. Я больше не штейнмейстер, понял? Не желаю быть заодно с этим отродьем. И со всеми господами магильерами. К черту их, вот что! Я теперь сам по себе, никому не слуга и не начальник. И не надо мне Орденов с высочайшим… Небось, не пропаду.
Феликс убрался восвояси, все еще потрясенно покачивая седой головой. Он так и не мог понять, отчего человек, обласканный высшими силами, получивший при рождении дар магильера, столь странным способом закапывает его в землю. Верно говорят старики, после этой безумной войны мир больше никогда не станет таким, как прежде. Безумие распространяется еще быстрее, чем окопные вши, кто знает, что станется дальше, если уж Клаус, всегда бывший разумным и сообразительным…
Были и другие посетители.
Маленький Максимилиан прибежал посмотреть на фокусы. Он помнил, как когда-то давно Клаус с улыбкой жонглировал валунами, заставляя их порхать в воздухе, как он одним взглядом раскалывал каменную плиту или щелчком пальцев отрывал целый погреб. Но в этот раз ему пришлось уйти ни с чем.
Клаус больше не показывал фокусов. Засучив рукава, он носил камни и процесс этот казался бесконечным и скучным, как все дела, которыми заняты обычно взрослые. Укрывшись в кустах ежевики, Максимилиан на всякий случай выждал какое-то время. Вдруг Клаус специально вредничает и, как только останется один, устроит какой-нибудь свой фокус? Но Клаус не делал ничего подобного, он носил камни. И Максимилиан, разочарованно вздохнув, ушел домой.
Заходил и староста. Наслышанный о чудачествах вернувшегося Клауса, он не стал удивляться. Спрашивал про фронт, поглядывая на него со снисхождением, от которого камни делались в два раза тяжелее, о дальнейших планах, о семье. Клаус отвечал невпопад и без желания.
— Бедный юноша, — сказал под конец староста, сочувствие которого показалось Клаусу таким же фальшивым, как табак в солдатском пайке, — Я представляю, что вам пришлось пережить. Тысячи наших сыновей расстались со своими жизнями, чтобы купить Германии мир. Тысячи!.. Конечно, я знаю, какая сложная нынче обстановка в столице. Но мы сможем пережить это. Мы будем сплочены и дружны, как того требует время испытаний германского народа… Мы сделаны из особого теста!
— Знаете, в чем фокус? — спросил Клаус, отшвыривая очередной булыжник размером с ведро, покореженный и неровный, — Я когда-то тоже думал про это самое тесто… Мол, потроха у нас закалены, как сталь, как и говорит кайзер, а дух никогда не будет сломлен!.. А потом на Сомме мой приятель, Стефан, попал под ответный удар английских штейнмейстеров. Мы пытались обрушить их укрепления и сами не заметили, как стали целью. В нашу траншею скатились два валуна. И, прежде чем кто-то успел пошевелиться, они подскочили и сошлись вместе. Там, где раньше стоял Стефан. Странно, я не помню грохота, будто это произошло беззвучно. Хотя камни всегда грохочут. А помню только, как камни отваливаются друг от друга, а между ними течет что-то яркое и густое, как кисель. И еще лохмотья серой ткани. Удар был столь силен, что его кости превратились в порошок, а пуговицы стали плоскими, как монетки. Под гроб мы позже приспособили снарядный ящик. Так что нет, я с уверенностью могу утверждать, что уж потроха-то у нас всех одинаковы… Что французские, что немецкие. И всякие другие.
— Вы… хорошо себя чувствуете? — пробормотал староста, явственно бледнея.
— Сносно, — ответил Клаус, — Нога немного ноет, и спина трещит. Но я перед работой не пасую.
Проводив старосту взглядом, он посмотрел на небо. Солнце стояло еще высоко. Это значило, что работать предстоит еще долго. Закряхтев, Клаус схватился за очередной камень.
Клаус с удивлением заметил, что работа съедает время с остервенелым аппетитом, вроде того, с которым солдаты набрасываются на горячую похлебку. Он вдруг понял, что перестал отмечать прошедшее время, все дни превратились в размазанные полосы, намотанные друг на друга. Он просыпался, пытаясь не обращать внимания на стоны тела, потом работал, потом ложился спать. Поутру тело было разбито настолько, словно побывало под камнепадом, и все его мышцы, все внутренности и кости были размозжены и перетерты. Поэтому приходилось тратить время, чтоб заставить его двигаться. Для этого требовалось только упорство, а его у Клауса хватало. В сон он проваливался мгновенно, едва лишь забравшись в остатки погреба и прикрывшись тем тряпьем, что составляло его гардероб. Ничего, на фронте иной раз приходилось спать в земляной норе, до половины залитой грязной жижей.
Он работал день за днем, с размеренностью большого коня-тяжеловоза. Сложнее всего было разобрать остов дома. Кое-где камни еще держались вместе, приходилось орудовать ломом и молотом. Потом сортировать камни и растаскивать по разным кучам. К облегчению Клауса, выяснилось, что многие достаточно неплохо сохранились и могут пригодиться. Он бережно вынимал камни из развороченной кладки, баюкал их на руках, как раненных, и относил в сторону. Он не задумывался о том, сколько времени займет у него то, что он задумал. Да и не было времени думать о посторонних вещах. Хорошо еще, удалось одолжить у соседей недостающий инструмент…
Сложнее было с камнем. Оставшийся на руинах почти весь был поврежден настолько, что не годился в работу. Клаус потратил много времени, пытаясь сообразить, где же достать стройматериалы. Потом понял. В деревне, как он выяснил, осталось множество брошенных разрушенных домов. Какие-то задела французская артиллерия — стреляли, кажется, больше по привычке, чем для какой-то цели — часть разобрали германские солдаты в восемнадцатом. Но оставалось еще достаточно.
Клаус находил брошенные дома, зияющие развороченными дверными проемами и чернеющие обожженными внутренностями. Вытаскивал из них то, что может пригодиться, и тащил к себе. Иногда удавалось найти пару неплохо сохранившихся балок, иногда — никелированную водосточную трубу. Но в первую очередь он собирал камень. Каждый камень он, подняв, придирчиво изучал, ощупывая руками. Старые рефлексы твердили ему — «Вот этого будет достаточно, чтоб проломить лобовую броню английского танка» или «Таким булыжником можно уложить целый пулеметный расчет», но на них, как выяснилось, можно не обращать внимания. Как и на косые взгляды на улицах.
Как и раньше, к дому Клауса приходили люди, но изо дня в день все меньше и меньше. Им всем нужно было одно и то же. Чудо. В деревне было полно поврежденных домов, провалившихся крыш и разбитых конюшен. Штейнмейстер не сидел бы тут без работы и часа. Там поправить кладку, там укрепить перекрытия, тут — выправить ступени… Люди шли к Клаусу и просили помощи. Но он отказывал всем. «Извините, — говорил он, смущенно улыбаясь, — Я больше не штейнмейстер».
— Дурак ты! — корил его Феликс, заходивший время от времени, но все реже, — Неужели ты не понимаешь? Ты нужен им, Клаус. Ты можешь сделать работу, за которую они будут платить. Ты единственный штейнмейстер во всей округе! Черт возьми, что ты тогда будешь завтра есть?
С деньгами все обстояло скверно. Чтобы не умереть с голоду, Клаус стал урывать часы у своей основной работы, чтобы вспахать кому-то огород или подновить изгородь. Заработанных денег ему хватало для того, чтоб худо-бедно питаться, не давая измождению свалить его. Иногда хватало на кружку пива в деревенской пивной, но туда Клаус забредал редко. Слишком уж непозволительная роскошь, терять столько времени. Кроме того, на него стали слишком уж откровенно коситься.
«Контуженный, — шептали за его спиной, — Мозги на войне вышибло. Мучается, бедняга, все камни свои катает… Лучше б уж пуля, в самом деле…»
Работа двигалась вперед, невероятно медленно, но двигалась. Клаус заново переложил фундамент. Получилось не так аккуратно, как раньше, но достаточно надежно. Он начал класть стены, используя тот камень, что был в его распоряжении. Стены росли медленно, ужасно медленно, но дом с каждым днем обретал очертания, и Клауса радовало это.
В прошлом ему приходилось много строить. Укрытия, индивидуальные и общие. Казематы, бункера, капониры. «Лисьи норы», наблюдательные посты, блиндажи обычные и блиндажи офицерские, в три перекрытия. Позиции для артиллерийских орудий и штабы. Эскарпы, противотанковые рвы и ходы сообщений. Штейнмейстер никогда не остается без дела. Но это было другое. Оно не дарило радости. Глядя, как змеятся очерченные колючей проволокой траншеи, сооруженные его штейнмейстерской силой, Клаус не испытывал удовольствия. Другое дело — дом.
Дом рос медленно, как ребенок растет на руках любящего родителя. Он был хрупок и беззащитен, и в то же время по-своему красив.
Собственное здоровье все больше беспокоило Клауса. Иногда ему казалось, что тело медленно превращается в камень, такое оно делалось тяжелое и нечувствительное. Ему приходилось волочь правую ногу во время ходьбы, она уже давно не выпрямлялась. Когда-то он мог оторвать от земли самый тяжелый камень, теперь же ему приходилось поднимать камни меньше, но и при этом кости мучительно скрежетали. Сухожилия, бывшие когда-то прочными, как стальные канаты, обвисли. Мышцы потеряли былую силу. Позвоночник ныл на каждом шагу. Но Клаус заставлял себя работать дальше. Еще один камень. Еще один. Еще.
— Ты работаешь так исступленно, словно строишь себе мавзолей, — проворчал как-то раз Феликс, — Посмотри на себя, Клаус. Кожа да кости. Ты выглядишь так, словно уже мертв.
— Ерунда, — ответил он, возясь с заступом, — Впервые в жизни я делаю то, что мне нравится.
— Но это дом! Это всего лишь дом!
— И что же? А я всего лишь человек.
Спустя два дня у дома появились окна.
На стук за спиной Клаус не обратил внимания. К нему уже несколько недель никто не приходил, он стал привыкать к одиночеству. Наверно, опять кто-то из деревенских явился повторять свои бессмысленные просьбы… Может, позубоскалить или даже швырнуть в него щебенкой, уже не опасаясь, что бывший штейнмейстер в полете перехватит снаряд и отправит его обратно обидчику.
В калитку вновь застучали. В этот раз так громко и требовательно, что Клаус вынужден был выпустить заступ и повернуться на звук. За калиткой стоял человек, и в первую секунду Клаус даже ощутил легкое головокружение. Человек был в гражданской одежде, хорошо скроенной и превосходно сидящей. В их деревне такой не носили. Брюки, пиджак, немного старомодный плащ. Впрочем, даже хороший портной не мог скрыть тканью массивность его кряжистой фигуры. Да и двигался он медленно, тяжело, точно состоял из гранита, обернутого дорогим вельветом.
Призрак из прошлого. Клаус покачнулся, в голове зазвенело, как в пустом котле, которого коснулся брошенный кем-то камешек.
— Клаус?
Он сделал несколько шагов навстречу призраку. Не может быть.
— Манфред! Что это ты костюм напялил? Выглядишь, как какой-нибудь адвокатишка…
— Моя новая шкура. А что, смотрится не хуже мундира, пожалуй. Конечно, меньше всякой позолоты, зато аксельбанты не дребезжат, как сбруя на кобыле…
Они обменялись рукопожатием. Столь крепким, что если бы между ладонями оказался камень, искрошился бы в пыль. Мало кто выдержит рукопожатие штейнмейстера.
— А ты, я смотрю, обжился здесь, — Манфред окинул постройку одобрительным взглядом, — Ну и ну. Кстати, с трудом тебя нашел. Жуткая дыра, доложу я тебе, даже говор какой-то чудной тут у вас. Я, собственно, был в гостях у Фридриха, а потом и вспомнил, что ты где-то рядом обретаешься. Решил вот заскочить.
— Какой Фридрих?
— Фридрих «Кремень», — пояснил Манфред, и эта кличка заставила Клауса все вспомнить, — Из второго взвода.
— И как он поживает?
— Удивительное дело. Под Бостонью он один раз обрушил огромный блиндаж прямо на головы французов, помнишь? Ухлопал целый взвод одним махом. А теперь работает архитектором. Показывал мне чертежи церкви… Подумать только. Как меняет людей мирная жизнь!
Возникла неловкая тишина. Клаус пытался вспомнить, какие вопросы следует задавать из вежливости после долгой разлуки, но ничего не вспомнил.
— Сколько мы не виделись? Два года? — спросил он, лишь бы что-то спросить.
— Год. Я валялся с пулей в животе, когда ты вышел на пенсию и вернулся в свой медвежий угол. Ну что ж, пригласишь?
Манфред ничуть не изменился, разве что морщинки вокруг внимательных серых глаз стали резче и выделялись на фоне кожи как трещины в граните. Широкоплечий, как и все штейнмейстеры, он почему-то никогда не выглядел неповоротливым или неуклюжим.
Клаус ощутил смешанное с тревогой любопытство. Штейнмейстер Манфред, его старый приятель из инженерного батальона, всегда был истым горожанином. Запаху пашни и фруктовых деревьев он предпочитал ароматы бензина и табака. Причина, которая заставила бы его направиться в деревню, где так мало камня, а больше земли и конского навоза, должна быть весьма весомой.
— Выглядишь ты плохо, — сказал Манфред, миновав калитку, — Слухи не врали. Ты похож на жертву тоттмейстера, уже тронутую гниением. И все это… ты построил сам?
— Да, — сказал Клаус с чувством сдержанной гордости, — Мне понадобилось чуть больше десяти месяцев.
— Это внушает уважение.
Первый этаж был уже закончен. Оконные проемы получились не такими широкими, как прежде, кое-где были заметны неровности, сколы и трещины, но это не имело значения. Клаус любовался домом, как величайшим своим достижением.
— Ни капли магильерства? — спросил Манфред, с немного брезгливым интересом разглядывая постройку.
— Ни капли. Только руки да голова.
— Удивительный памятник человеческому безумству. Я видел, как ты за полчаса строишь бетонный бункер на десятиметровой глубине. Даже не запачкав перчаток пылью.
— Дом — это другое.
Манфред обошел постройку кругом, уважительно похлопал рукой по кладке.
— Настоящее безумие, однако, впечатляющее. Знаешь, про тебя уже ходят легенды. Я, по крайней мере, еще в поезде слышал историю одного про сумасшедшего штейнмейстера. Который отказался от своих способностей и сделался обычным человеком. Не правда ли, похоже на какую-то древнюю сказку? Столь же романтично, сколь и напыщенно.
— Я больше не магильер, Манфред, — сказал Клаус, с некоторым облегчением отряхивая с себя доброжелательность, словно каменную пыль из рукавиц, — Зачем пришел-то?
— Да уж не отстаивать цеховую репутацию.
Манфред усмехнулся. Серые глаза смотрели уверенно, почти не мигая. Клаусу на миг показалось, что это не глаза, а два идеально обточенных камня, почти круглых по форме, из серого мрамора. В любом камне дремлет искра, которую несложно разбудить. Но только не в этих серых камнях. Эти могут раздавить любого, и нет в мире силы, которая смогла бы ими повелевать.
Обер-штейнмейстер сорок первого инженерного батальона Манфред Кухер был образцовым офицером, которого часто ставили в пример. Всегда подтянутый, собранный, по-военному лаконичный, в бою он действовал расчетливо и с величайшим хладнокровием. Немаловажное достоинство, когда мир вокруг тебя, кажется, перемалывается в песок, а щебень оглушающее свистит подобно шрапнели. Манфред был талантливым и усердным штейнмейстером, многие говорили, что он далеко пойдет. Было в нем что-то такое, от чего людям в его обществе было неуютно. Но было и то, за что его ценили. Со своими товарищами Манфред Кухер всегда был честен и открыт.
С Клаусом они сдружились еще в марте пятнадцатого года, под Артуа. Гул от артиллерийских орудий стоял такой, словно сотни тысяч стальных демонов, захлебываясь от собственной ярости, грызли землю. Их взводу приказали подготовить траншеи на одном из направлений, где ожидался французский удар. Они сделали это. В несколько часов выкопали в земле глубокие щели, оборудовали блиндажи, бермы и брустверы. Они были специалистами в фортификационном деле, и они были людьми, которым подчиняются земля и камень. А потом оказалось, что французы уже рядом, и что свежеотрытые траншеи надо бросать, потому что заполнить их уже некому. Оставалось отступать, чтоб сохранить собственные головы.
Тяжелая, бесконечная ночь. Они ползли по-пластунски, используя свои силы, чтобы делать землю под собой мягкой и рыхлой. Иногда это помогало. Иногда нет. Несколько штейнмейстеров так и остались лежать в этой земле, раскинув руки и оскалив в посмертной гримасе лица. Французы крыли из пулеметов, земля вокруг прыскала крошечными злыми фонтанами, шипела, пенилась. Они казались себе крошечными муравьями, очутившимися в смертельно-опасной воронке муравьиного льва.
«У нас есть преимущество перед другими магильерами, — сказал в какой-то момент обер-штейнмейстер Манфред Кюхер, — В отличие от них, мы давно уже привыкли к земле…»
Кажется, он сказал это как раз тогда, после отступления из-под Артуа. Клаус помнил, как они вместе ползли сквозь ночь, как от запаха чернозема и пороха жгло горло. Помнил и то, как в боку вдруг разорвался плотный белый комок боли, как изгибается в судороге собственное тело. И как Манфред тащит его, полубессознательного, куда-то в ночь, отплевываясь и ругаясь по-баварски…
— Что значит «больше не магильер»? — спокойно спросил Манфред, — Что ты хочешь этим сказать, Клаус? Не бывает бывших магильеров. Если у тебя есть дар, ты неволен им распоряжаться или от него отказываться.
— Уже отказался. Смотри, — Клаус указал на дом, — Вот и свидетельство. Нет, серьезно, так и есть. Конечно, я не смогу очистить вены от ядовитой магильерской крови, но я смогу запереть ее в себе. У меня это получается.
Манфред фыркнул.
— Посмотри на себя, дорогой Клаус. Ты настолько истощен, что не доживешь даже до того момента, когда плод твоей жизни будет закончен. Впрочем, наверняка ты скажешь что-то вроде того, что лучше умереть человеком, чем жить магильером…. Это будет в достаточной мере пафосно, чтоб отвечать моменту.
— Не зубоскаль, пожалуйста. Если ты решил меня в чем-то переубедить, это пустая трата времени. Я уже сказал свое слово.
— Я этого слова еще не слышал, — заметил Манфред, — Но уверен, что надолго оно не затянется. Ты никогда не был силен в ораторском искусстве. Итак — почему? К чему это показное юродство? В чем смысл этих наигранных жестов? Король в изгнании? Добровольный отшельник?
— Мне стало отвратительно все магильерское, — ответил Клаус. Рядом с Манфредом, облаченный в висящую лохмотьями старую форму, он чувствовал себя дряхлой развалиной, — Я понял, что такое магильеры. Магильеры — это смерть. Разные обличья, но суть…
— Искусство.
— Это искусство рано или поздно встанет на известные нам с тобой рельсы, Манфред. Не при одном кайзере, так при другом. Слишком уж ценное… искусство. Да, я слышал, что сейчас творится в Берлине. Но я с этих рельс спрыгнул. Извини.
— Магильерство — это дар. Способность подчинять себе материю, — терпеливо и почти мягко сказал Манфред, — Если ты используешь инструмент только для убийства, это не значит, что им нельзя и созидать. Каждый из нас умеет дробить камнями кости, проламывать головы и копать траншеи. Мы мастера осадного и инженерного дела. Но вместе с тем мы способны на множество вещей. Строить дома и мосты, копать шахты и колодцы, искать полезные минералы…
— Если дар может использоваться для войны, это проклятый дар.
— Конечно, — Манфред развел руками, и сделал какой-то неопределенный жест. Не такой, какой он обычно делал, чтоб поднять валун и обрушить его на пулеметное гнездо, — В этом, кажется, есть что-то библейское. Отречение. Очищение. Ты агнец, Клаус. Ты отрекся от своего искусства только лишь ради того, чтоб это искусство кого-то не погубило. В некотором роде это даже красиво.
Клаус мотнул головой. Присутствие Манфреда подавляло его и злило. Это был какой-то другой Манфред. А может, это он был другим. Каким-то другим Клаусом, беспомощным и глупым, стоящим перед многотонным валуном с безоружными руками.
— У нас есть сила, — сказал он, — А тот, у кого сила, всегда будет солдатом. В этой войне или любой другой. Я не хочу.
— Поэтому ты сдался.
— Поэтому я сделал свой выбор.
— Самокастрация. Удел мучеников, — Манфред поморщился, — Опять-таки, в этом есть что-то библейское. Ты — праведник, отрекшийся от проклятого дара, а я, видимо, змей-искуситель.
— Я всегда плохо знал Библию. Но я всегда знал, как строить… дома.
Клаус закашлялся. Оказывается, даже от небольшого монолога можно устать так, что начнут подламываться ноги. Словно перетаскал на спине добрую тонну камней.
Манфред поднялся с камня, на котором сидел, внимательно осмотрел брюки и стряхнул с них пыль. Он не воспользовался для этого своей силой, и Клаус был ему за это даже благодарен.
— Значит, так? Останешься тут? Блестящий штейнмейстер так и будет тягать камни на своем горбу, пока не умрет, всеми забытый, точно дешевая лошадь?
— Называй как хочешь. И закончим разговор на этом. У меня… много работы впереди.
— Извини, не хотел тебе помешать.
— Зачем ты приехал? — спросил Клаус устало.
— Чтобы повидать своего старого боевого товарища, конечно.
— Чепуха. Я слишком хорошо тебя знаю, Манфред. Заканчивай.
Манфред переменился в лице. Он не смутился. Такие, как он, не умеют смущаться, но холодные серые камни на миг утратили свою твердость.
— Ты прав, у меня к тебе есть нечто большее, чем пустой школярский разговор на тему жизни, смерти и библейского предназначения. У меня есть предложение.
— Даже не представляешь, сколько предложений мне пришлось отвергнуть в последнее время… — пробормотал Клаус.
— Но я могу помочь тебе.
Один из камней вдруг поднялся в воздух и осторожно попытался приткнуться в кладку из прочих. Он двигался мягко и легко, как невесомая бабочка. Клаус следил за его передвижениями, но когда камень уже готовился занять свое место, оттолкнул его рукой. Камень не стал настаивать. Опустился на прежнее место.
— Мне не нужна помощь, Манфред. Выкладывай, что хотел, и хватит на этом.
Бывший обер-штейнмейстер вздохнул. Этот вздох оказался гулким и протяжным, как эхо, блуждающее в утесах.
— Понимаешь ли, сейчас — особенное время… Время, когда делается будущее.
— Теперь уже ты впал в философствующий тон.
— Это не преувеличение. В Берлине сейчас творятся большие дела. Ты давненько отошел от столичной жизни и многого не знаешь.
— Кайзер бежал, страна в руинах, инфляция, голод…
Манфред дернул плечом.
— Да, наш старый дом рухнул. От него остались руины. Как и от твоего. Но на руинах часто поднимается что-то новое. Есть люди, которые хотят построить дом — как ты. Восстановить разрушенное.
Клаус недоверчиво усмехнулся.
— Масоны?
— Нет. «Вольные каменщики» не знают, что такое камень. Другие люди, Клаус. Люди, которые не хотят быть слепым оружием — как и ты. Люди, которые были им, но решили более не исполнять чужих приказов. Оружие поумнело, Клаус. Оно стало мыслить. Как ты.
— Оружие не мыслит.
— Магильеров запретили по всей стране. Но как ты думаешь, сколько из них осталось? Из тех, что не легли в пашни Франции, не сбежали за границу, не раскаялись? Их очень много, Клаус. Ты даже представить себе не можешь, как много. Они хотят возвести на руинах старой Германии что-то новое. Они запрещены, но они не ушли. Они тут. Всегда будут тут. От дара не отрекаются. Даже если он объявлен запретным.
Клаус пожевал губами.
— Значит, ты вербуешь меня? Куда? Партия этого… Дрекслера[26]?
Манфред осклабился.
— Значит, что-то все-таки слышал, агнец?
— Немного. Слышал, он собирает под своим крылом старых фронтовых магильеров. Укрывает их от новых законов, сколачивает, преобразует. Какие-то тайные пароли, квартиры… Манфред, я слишком стар для этого. И, к тому же, мне есть, чем заняться. Перевороты не для меня.
— Перевороты? Оставь их детям. Никаких переворотов, — Манфред приблизился к нему, положил на спину руку, кажущуюся легкой, но способной сокрушить бетонную плиту толщиной в двадцать сантиметров, — Все серьезнее. У них есть власть.
— У вас, — машинально сказал Клаус.
— Что?
— У вас есть власть — ты это хотел сказать.
— Да. У нас. У нас есть политические партии и газеты. Чиновники и судьи. Есть старые боевые товарищи, вроде нас с тобой. Они не хотят прятаться по норам. Они лишь выжидают.
Клаус кисло улыбнулся.
— Чего? Восстановления Ордена Штейнмейстеров? Возвращения права носить красивую синюю форму?
— Не Ордена. Пора выбросить старые игрушки на помойку. Орден — архаизм, глупость… Магильеры объединяются друг с другом. Пламя с водой, камень с воздухом. Жизнь со смертью. Неважно. Этот союз основан на чем-то большем, чем родство банальных стихий.
— Объединяются, чтобы дорваться до власти? Я верно понял?
— Не просто дорваться, — терпеливо поправил Манфред, — Чтобы взять власть, как опасную вещь, как снаряд с неисправным взрывателем, и хранить ее от дураков вроде нынешних. От всех этих безумных социалистов и напыщенных аристократических дураков. И те и другие оказались вредоносными организмами, уничтожающими Германию. Больше никаких социальных фокусов. Нам нужны надежные, проверенные люди. Которые в полной мере хлебнули фландрийской грязи. И не хотят быть больше оружием тех самых дураков и подлецов.
— А хотят быть теми, кто указывает, куда стрелять? — Клаус улыбнулся, но зубы сами собой заскрипели, точно камни, притиснутые друг к другу близящимся обвалом, — И я, значит, из таких людей?
— Да. По крайней мере, мне хочется в это верить. Берлин, Клаус! Поехали со мной в Берлин. Ты найдешь там свое место. Ты не хотел быть оружием, теперь ты будешь самим стрелком. Мундира тебе больше носить не придется. К черту галуны и медали. Хватит и обычного костюма. Ну?
Клаус несколько секунд стоял без движения, позволив гудящим рукам повиснуть вдоль туловища. Мыслей не было, только влажная глинистая каша, чавкающая в черепе.
— Манфред.
— Что? — внимательные серые камни выжидающе прищурились.
— Убирайся отсюда. Проваливай с моей земли и от моего дома. Я не знал, что война так изменила тебя. Что она сделала тебя подлецом. Убирайся, слышишь? Если я еще раз увижу тебя поблизости, клянусь, я проломлю тебе голову…
Голос Манфреда перехватило от злости. Эту злость Клаус знал, научился узнавать, как фронтовик учится разбирать в утробном грохоте канонады шрапнельный свист. Это была опасная злость, злость человека в мундире штейнмейстера, а не в сером костюме. И она вот-вот готова была загрохотать, вырвавшись наружу смертоносным камнепадом.
— Сопляк! — выдохнул Манфред, желваки под кожей надулись и опали, глаза сверкнули, — Ах ты, жалкий слабовольный трус! Значит, будешь сидеть здесь, спрятавшись от всего, как отведавший ремня мальчишка? Будешь строить свой проклятый воздушный замок? Тешится своей беспомощностью, когда страна нуждается в тебе? Твой дар принадлежит Германии, а ты вознамерился похоронить его в земле?
— Да, — кратко сказал Клаус, чувствуя спиной прохладу каменной стены, возведенной человеческими, его собственными, руками.
— Ты труслив, — сказал бывший обер-штейнмейстер с искренним презрением, — Ты боишься быть оружием и боишься брать в руки оружие. Вместо этого ты прячешься в земляной норе и пытаешься себя уверить в том, что именно это и есть доблесть. Твой символ… Я покажу тебе символ. Символ новой, открывающейся, жизни…
Клаус понял, что сейчас произойдет, лишь тогда, когда раздался едва слышимый треск ткани. Манфред поднял предплечья и выгнул спину, не обращая внимания на расползающиеся швы своего пиджака. Клаус обмер.
— Нет! — крикнул он, — Не вздумай!..
Пальцы штейнмейстера шевельнулись совсем незначительно, но это скупое движение отозвалось в окружающем их мире. Сразу три или четыре булыжника, из тех, что Клаус отложил как безнадежно испорченные, взмыли в воздух и закачались, как деревяшки на поверхности волнующейся воды. Клаус чувствовал невидимые нити, к которым эти булыжники были присоединены. Вибрирующие от волн проходящей по ним энергии.
— Манфред!..
Булыжники устремились вперед. Не в Клауса, а в стену недостроенного дома за его стеной. Захрустел камень, стены зашатались. Каменная пыль хлынула волнами из оконных проемов, застелилась мягко по земле. От чудовищного удара, которым можно было уничтожить блиндаж, дом застонал, одна из стен осела.
— Вот тебе! — рявкнул Манфред, сжимая и разжимая огромные кулаки, — Вот тебе твои проклятые иллюзии! Твоя трусость! Твоя награда!
Новые камни взлетели в воздух. Большие и маленькие, они двигались на невидимых струнах, издавая грозный рокот, когда задевали друг друга. Неисчислимое множество разрушительных снарядов. Послушная и податливая материя, которой так просто манипулировать.
Клаус видел, как стена дома, возведенная им с таким трудом, качается. Одновременное попадание сразу нескольких камней сделало ее неустойчивой. С грохотом в ней возникали все новые и новые отверстия, монолитная прежде кладка уже щерилась десятками неровных дыр. Один из снарядов с хрустом вырвал кусок угла и закрутился по земле. Другой ударил в незаконченный оконный проем, от которого тотчас поползла жирная извилистая трещина.
На глазах Клауса его дом умирал.
От него отлетали камни и целые куски кладки. Ровные стены уродовались, оползали, ссыпались вниз каскадами крошева и пыли. Хруст, лязг и скрежет — симфония камня. Клаус кричал, но сам не знал, что. Глаза запорошило каменной пылью, она же хрустела на зубах. Манфред подхватывал с земли все новые и новые камни. Он бомбардировал дом с неистовой яростью, словно это был английский бункер. Он бил во всю силу, и силы этой было достаточно, чтоб земля под домом гудела и тряслась, как во время землетрясения.
Клаус потянулся к груде бесформенных обломков. И не сразу понял, что потянулся не рукой, а взглядом. В каждом камне спит зерно, которое можно разбудить. Надо лишь, чтоб человек был к этому готов. Клаус представил, как булыжник, к которому он потянулся невидимыми пальцами, мягко поднимается в воздух. Как он короткой белесой молнией мелькает в воздухе — и бьет Манфреда в висок. Как лопается с яичным треском череп, как летят в сторону зубы и сизые комки мозга. Как обезглавленное тело в хорошем костюме, нелепо расставив ноги, медленно валится в клубы пыли, не боясь запачкать дорогую ткань…
Но камень остался лежать без движения.
Простой обломок булыжника, серый, с небольшой трещиной. Клаус тянулся к нему, но тщетно. Он ничего не ощущал. Не было той нити, которая позволяла ему прикоснуться мысленно к камню. Нащупать его сокрытые глубины. Просто камень, бесполезный и холодный, лежащий под ногами.
Клаус отказался от камня. И теперь камень предал его. Не отзывался на зов. Оставался бесстрастно лежать, как и полагается обычному камню.
Дом стонал и умирал под непрекращающимися ударами. Клаус бросился на Манфреда, чтобы своим телом прикрыть то, что осталось. И тут же рухнул, когда каменный осколок ударил его в грудь. Боль липкой черной кляксой растеклась под ребрами. Перед глазами на миг потемнело. Но Клаус кое-как поднялся. Сделал еще один короткий шаг, шатаясь, как пьяный.
— Мало? — Манфред перевел дух, штанины его брюк вновь были испачканы пылью, — Тебе нужна жертвенность? Очищение? Считай, что я принес их тебе. Получай. Может, старая добрая боль напомнит тебе кое-что.
Целая россыпь мелких каменных осколков резанула Клауса, задев плечо и шею. По груди потекло что-то теплое. Защипала рассеченная бровь. В этот раз Клаус не упал, не позволил себе. Говорят, нет никого упрямее штейнмейстеров…
Он нашел силы для еще одного шага.
Сразу несколько камней врезались в него, Клаус взвыл и растянулся на земле. Кажется, он слышал, как лопнула кость, но даже не знал, какая. Боли было так много, что казалось удивительным, как она вся умещается в маленьком человеческом теле…
Клаус закашлялся и вновь попытался встать. Тело не слушалось его, как и камни. Тело медленно плыло в густой солоноватой воде, едва ощущаемое, бесконечно далекое. Перед глазами пульсировали, то и дело сплетаясь, фиолетовые колючие звезды.
Лучше было оставаться без движения, дать сознанию возможность милосердно погаснуть. Любой на его месте так и поступил бы. Едва живое тело просто не вынесет следующего удара. А Манфред будет бить. Он в ярости. Он в бешенстве. Он уничтожит и дом и его жалкого немощного строителя.
Клаус нащупал возле себя обломок булыжника размером с буханку хлеба. И, зарычав от злости, метнул его в Манфреда. Жалкая попытка. Не достигнув цели, обломок замер в воздухе под взглядом серых штейнмейстерских глаз, дрогнул — и молнией метнулся обратно, врезавшись в руку, что его бросила. Рука повисла плетью, как сорванная танковая гусеница.
Клаус все-таки поднялся. Боль плясала в суставах и костях, выворачивала наизнанку внутренности. Но Клаус все равно сделал шаг в сторону Манфреда, над головой которого покачивалась новая порция камней, точно эскадрилья изготовившихся к бою аэропланов. Сейчас один из них метнется беззвучно в сторону Клауса, на лицо упадет легкая тень… А потом — влажный хруст и небытие.
«Прав был старый кровельщик, этот дом станет моим мавзолеем. Я умру среди битого камня», — подумал Клаус, пытаясь нащупать вокруг себя хоть что-то, чем можно отсрочить гибель, но попадался только камень. Бесполезный камень, который отныне не был его оружием. Только символом.
Но он нащупал что-то. Что-то, что не было камнем. И, не задумываясь, сделал тот шаг, который отделял его от Манфреда. Тот шаг, который был обречен с самого начала. Который заставило его сделать извечное упрямство. И ударил тем, что держал в руке. Бездумно, не вложив в удар ни ярости, ни силы.
Манфред отшатнулся. Вокруг него с неба посыпались камни. Большие и маленькие, неровные и хорошо обтесанные, они падали кругом, дробно перестукивая, как огромная россыпь гороха, сброшенная с неведомой высоты.
— Дурак… — пробормотал Манфред, прижимая руку к лицу. Между пальцев текла кровь, с челюсти сорван лоскут кожи, — Жалкий, никчемный дурак…
Клаус замахнулся вновь. В руке у него, как только сейчас понял, был заступ, которым он недавно ковырял землю. Совсем неподходящее оружие для схватки с тем, кто способен двигать горы.
Манфред отнял руку от окровавленного лица и запустил ее под полу пиджака. Вельвет шевельнулся, обнажив кобуру из хорошей кожи и масляный блеск стали. Клаус не делал попытки помешать ему. Он знал, что не успеет. Поэтому он просто стоял и держал в руке заступ. Больше ему ничего и не оставалось.
Манфред вдруг усмехнулся, зло и презрительно, сплюнул кровавым сгустком в каменную пыль. Запахнул пиджак, так и не достав пистолет.
— Ты болван, Клаус, — сказал он, со злостью и отчаяньем. Такое лицо у него было в ту ночь под Артуа, когда они ползли вслепую, а земля вокруг шипела и рвалась вверх бурлящими грязно-серыми гейзерами, — Знаешь, что случается с камнями, которые недостаточно хороши для кладки? Их выбрасывают.
— Уходи, — Клаус махнул заступом в сторону калитки. И больше ничего не добавил.
Манфред ушел. Повернулся и зашагал по дорожке, ни разу не обернувшись. Через полминуты он уже был силуэтом, а через минуты совершенно растворился. Только тогда Клаус выпустил мотыгу и, тяжело дыша, вернулся к своему дому.
Дома больше не было. На его месте остались бесформенные руины сродни тем, что он нашел после бомбежки. Осыпи каменного крошева и остов фундамента, над которым еще вилась облаками белесая пыль. Кругом валялся битый камень, напоминая кучи раздробленных костей на поле боя.
Несколько минут Клаус молча смотрел, забыв про боль и тянущую тошноту в кишках. Когда ему наконец захотелось что-то сказать, губам пришлось приложить усилие, чтоб разорвать спекшуюся корку крови на лице.
— Ничего, переживем как-нибудь. Переживем, старик. То ли еще было…
Хромая, прижимая к боку поврежденную руку, Клаус доковылял до руин. Охнув от боли, неуклюже подцепил один из испорченных камней. И потащил, на каждом шагу делая перерыв. Он знал, сколько работы ему предстояло, и старался экономить силы.
На ощупь камень почему-то казался теплым.
Море встретило Кронберга пренебрежительно, даже безразлично, точно знакомство между ними было легким и ни к чему не обязывающим. По бирюзовой поверхности катились белые зигзаги волн, невысоких, но мощных, похожих на костяные гребни, украшающие спину огромного чудовища. Волны врезались в прибрежную полосу и громко фыркали, разбрасывая по песку соленую морскую пену. И отползали с тихим рокочущим шелестом. Они делали это раз за разом, совершенно игнорируя человеческую фигуру, и у Кронберга даже возникло ощущение, что море не замечает его намеренно, подчеркнуто, как не замечают неудобного, явившегося без приглашения, гостя.
Кронберг улыбнулся морю и ощутил на губах знакомый соленый привкус. Утро выдалось прохладным, как часто бывает в здешних местах, оттого море выглядело хмурым, неприветливым, темным. Волны казались тяжеловесными, способными раздавить неосторожно сунувшегося человека. И Кронберг знал, что они действительно на это способны. Надо лишь помочь им обрести подходящую плотность, дать им силу — и тогда море, ворча как огромный зверь, легко сомнет броневую сталь, камень, бетон и дерево…
Кронберг спустился с невысокого обрыва и зашагал по песку к линии прилива. Он специально выбрал эту закрытую крошечную бухту подальше от отеля, чтобы обойтись без лишних зрителей. С этой точки зрения позиция была выбрана крайне удачно. Постояльцы «Виндфлюхтера», тучные уставшие бюргеры и их бледнокожие молодые жены, купались, как правило, на ухоженном пляже возле отеля. Никто из них не стал бы вставать спозаранку и предпринимать долгие пешие прогулки. Не было здесь и местных жителей из Бад-Доберана. Только море, это доисторическое гигантское существо, ворочающееся на своем ложе, грозное даже в спокойствии, видевшее за свою жизнь столько всего, что человек на его фоне был даже не букашкой, а мимолетной пылинкой.
— Привет, — сказал Кронберг морю, как старому приятелю, — Давно не виделись, а?
Кажется, море приветственно рыкнуло в ответ. Может, узнало. Кронберг же узнал его, хотя в последний раз, когда они виделись, море выглядело иначе.
В тот раз оно было серым, как солдатское шерстяное одеяло, мерно колышущимся, тревожным. По его поверхности плыли остро очерченные силуэты стальных громад, состоящих, казалось, из одних лишь орудийных башен, антенн и труб. Серое на сером. И только дым, плотными струями бивший в небо, был угольно-черным, жирным, как дым над горящими городами. Кронберг тогда стоял, впившись потерявшими чувствительность пальцами в ледяной поручень, ему казалось, что он чувствует нарастающую тревогу моря.
Огромный зверь, проживший миллионы лет, тоже ощущал движение на своей поверхности, чувствовал, как неумолимо сближаются хищные стальные силуэты, может, даже чувствовал, как тревожно в их глубине пульсируют по нервам-проводам мысли-приказы.
«Подтверждаю контакт с целью. Цель предварительно опознана как дредноут класса „Куин Элизабет“. Вероятно, это „Вэлиент“. Главный калибр в полной боевой готовности, готов стрелять по команде…»
Кронберг подошел к линии прибоя и улыбнулся, когда волны жадно схватили его за ноги. Они защекотали его, мигом промочив ноги до самых колен, но быстро поняли, что добыча слишком велика и, разочарованно шелестя, откатились обратно. Вода была холодной, несмотря на летнее время, даже у побережья она заставляла кожу болезненно неметь. Но Кронберг не собирался купаться. Не за этим он так долго шел, выбирая безлюдное место. Он еще раз втянул в себя воздух, пахнущий острой морской солью, разлагающимися водорослями и мокрым песком. Протянул руку вперед, словно для дружеского рукопожатия. И море на миг замерло, пенные шапки волн на мгновенье застыли в своем бесконечном движении, или же Кронбергу так лишь показалось. И еще он ощутил, как в стылой колышущейся туше вдруг родилась крохотная теплая частица, и как эта частица задрожала в такт с биением его сердца.
— Все-таки помнишь меня, — улыбнулся Кронберг. Говорил он беззвучно, одними губами. Морю не интересны чужие звуки, — Помнишь… Ну, давай. Вот так, вот так…
Протянутая для рукопожатия рука немного дрогнула, пальцы стали осторожно двигаться, на ходу вспоминая нужный порядок, подстраиваясь, как пальцы опытного скрипача, они не столько давили на что-то, сколько воспринимали чужую пульсацию, играли с ней, нащупывали что-то.
Море, раз за разом окатывающее его ноги ледяными брызгами и тающей пеной, изменилось. Из его серо-зеленого тела поднялась колонна воды толщиной с человеческое запястье, не больше. Эта колонна вырастала из воды и медленно тянулась к руке Кронберга, точно неуклюжее щупальце, ищущее рукопожатия. Кронберг позволил ему коснуться своей ладони, ощутил чужое холодное прикосновение. Какая же соленая вода… Давно ему не приходилось иметь с такой дела. Но это не страшно. Море его помнит. А уж он-то сумеет найти язык с этим зверем…
Кронберг резко поднял руку выше, и колонна морской воды стала расти вертикально вверх. Секунда — и она уже выше человеческого роста, причудливый побег на поверхности волнующегося и шипящего морского поля. Две секунды — и водяное щупальце качается уже высоко над головой Кронберга. Под порывами ветра оно рябило, в его толще можно было разглядеть беспорядочные водовороты клочьев водорослей, но вместе с тем казалось незыблемым, как каменный столб.
Едва уловимое глазом движение пальцев — и водяное щупальце утратило эту незыблемость, стало пластичным, упругим, танцующим на ветру. Кронберг заставил его выгнуться резкой дугой, потом хлестнул по поверхности моря, срезая с волн пенную шапку, потом вновь поднял свой водный хлыст высоко над головой.
— Порядок, — пробормотал он, прислушиваясь к собственным ощущениям, — Надо думать, я все еще в неплохой форме. А теперь попробуем-ка номер посложнее.
Сразу несколько водных стеблей поднялись над поверхностью моря. Они покачивались из стороны в сторону, как змеи, но двигались мягко, с недостижимой грубым мышцам теплокровных существ грациозностью. Их движение было похоже на движения падающего дубового листа, который скользит плавно, но плавность мгновенно переходит в резкость и стремительность. Нет ничего, что способно было бы двигаться мягче и плавне воды. Послушные воле Кронберга, водяные хлысты стали переплетаться между собой, образовывая причудливую фигуру, с каждой секундой все более усложняющуюся. От вертикалей отделились отростки, мгновенно переплелись между собой, образовав сложную систему из тончайших связей. Это был какой-то сказочный лабиринт, состоящий из морской воды, водорослей и мельчайших частиц песка, циркулировавших в ней. Спустя несколько секунд он уже стал так сложен, что человеческий взгляд принял бы его за безумное переплетение форм. Водяные петли охватывали друг друга, между ними скользили толстые и тонкие водяные жилы, а самые крошечные уже были толщиной с нитку.
Кронберг удовлетворенно кивал, не отрываясь от работы. Поначалу он двигался скованно, пальцы ощущали непривычное сопротивление, как у человека, взявшего в руки сложный инструмент после долгого перерыва. Но это быстро проходило. Кронберг ощущал покорность водной стихии, и эта покорность наполняла его внутренним ликованием. Он ощущал бегущие в собственном теле потоки воды, горячей и густой. Тоже жидкость, лишь другого цвета и состава. Дураки те, кто говорят, что кровь — не вода. Кровь — это вода, просто заключена она в хрупкую человеческую оболочку, ей не позволено, подобно морю, жить своей жизнью, укрывая в непроглядных глубинах собственные сокровенные секреты. Она поставлена на службу человеку, как сейчас морская вода служит Кронбергу. Но, в сущности, есть ли между ними разница?..
Кронберг почувствовал, что от упражнений на сосредоточенность и контроль пора переходить к активной фазе. Он выполнил пару переходных упражнений, просто чтоб пробудить память, и резко распрямил руку.
Лабиринт дрогнул — и рассыпался водяной пылью, превратившись в мириады застывших капель. Но эти капли не упали вниз, влившись обратно в море, а остались висеть — множество полупрозрачных идеально-круглых шариков. Кронберг ощущал каждый из них, и каждый из них был подвластен ему. Он уже приметил подходящую цель — навеки вросший в песок валун. Его грубая серая поверхность походила на слоновью шкуру и даже на вид была необычайно прочная. Раз уж ее за много лет не стесали волны прибоя…
Кронберг заставил тело вытянуться в струну, накапливая необходимую энергию — а потом швырнул по направлению к валуну россыпь висящих в воздухе капель.
Это было похоже на выстрел, снятый кинокамерой старого образца. Капли висят в воздухе перед Кронбергом, и в каждой крохотной искрой отражается солнце — скачок пленки — и валун с громким хрустом раскалывается на множество частей. Когда водная пыль осела, стало видно, что от валуна почти ничего не осталось, его раздробило на части, самые мелкие из которых волны с готовностью утащили за собой. Большие остались лежать, их поверхность была неровной, изломанной, точно каменную шкуру испещрили удары тысячи крохотных снарядов.
Кронберг удовлетворенно кивнул. Всем известно, вода точит камень. Она может делать это день за днем на протяжении многих лет, или же за секунду, зависит лишь от ее силы и плотности. Вода может быть тверже стали и острее бритвы. Надо лишь подыскать для нее правильную форму. И еще — найти руку, способную удержать получившийся инструмент.
Кронберг потер онемевшие от напряжения пальцы. В последний миг перед тем, как он обрушил удар воды на выбранную цель, ему показалось, что из воды торчит не грубая туша каменного валуна, а косой нос боевого корабля с выступающей хищной скулой. И бил он, как по кораблю, заставляя капли прорубать препятствие, словно многослойную бронированную сталь. Барабанные перепонки заранее напряглись, ожидая услышать скрежет и звон разрываемого на части металла, и теперь ныли, ощущая лишь ритмичный плеск волн.
Корабли остались в прошлом. Как и многое другое. С кораблями ему сражаться больше не придется. Война давно закончена, да и под ногами у него много лет не броневая палуба, а асфальт и паркет. Или же, как сейчас, мелкий желтый песок Хайлигендамма…
«Но один корабль мне потопить все же осталось, — подумал Кронберг, разминая похолодевшие от морского дыхания пальцы, — Один, самый последний, корабль. Совсем небольшой, совсем хрупкий. С ним проблем не будет, сноровки я не утратил».
Кронберг сделал несколько шагов по мокрому песку, не обращая внимания на волны. Надо сделать еще несколько упражнений, чтоб убедиться в том, что водная стихия так же послушна ему, как и прежде. Легко работать с пресной и теплой водой, но работа с морем требует серьезного напряжения, этот инструмент не только опасен, но и сложен. Надо проникнуть в глубины моря, ощутить каждое мельчайшее течение у его берегов, каждую складку дна. Море не даст управлять собой самонадеянному глупцу, скорее, раздавит его самого. Как и все древние существа этой планеты, море обладает бесконечным запасом спокойствия, но даже самое спокойное существо можно разозлить.
Некстати вспомнился Дитмар с «Фон дер Тана». Его тощая серая фигура в морской форме, замершая на палубе в таком напряжении, точно на плечах приходится удерживать само небо. И его лицо, белое, как у утопленника, с глазами из непрозрачного стекла вроде тех осколков, что море выкидывает на пляж…
Дитмар попытался отшвырнуть торпеду, идущую наперерез линейному крейсеру, но сделал это слишком поспешно. Он выплеснул ее на поверхность вместе с фонтаном воды, вместо того, чтоб просто сбить с курса и заставить уйти на дно. Дитмар поторопился. Не проявил к морю должного уважения. Торпеда ударилась брюхом о бронированный бок «Фон дер Танна» и отскочила в сторону, не разорвавшись, но каскад вскипевшей от высвобожденной энергии воды окатил самого Дитмара. В следующее мгновение он уже выл от боли, прижимая руки к обваренному лицу, а спасательная команда срывала с него пышущую паром раскаленную одежду… Нельзя позволять себе неосторожности, когда работаешь с морем.
Кронберг открыл портсигар, закусил губами папиросную гильзу. Небольшая пауза перед следующими упражнениями. Сперва — повышение силы поверхностного натяжения. Упражнение сложное, но без него не обойтись. Потом — смена подводных течений с термальным контролем. Это то, что понадобится ему в самое ближайшее время. А потом…
Кронберг услышал звук, который вплелся между гулом моря, шелестом волн и рокотом перекатывающихся камней. Звук, который не под силу издать водной стихии — резкий звук осыпающейся земли. Кронберг быстро обернулся.
И на фоне утреннего бледно-синего неба увидел человеческую фигуру, замершую на обрыве, окаймлявшем бухту. Потрепанные шорты, застиранная рубаха, сандалии с ремешком. Мальчишка. Лет восемь или, может, девять. А то и все десять — Кронберг всегда плохо разбирался в детском возрасте. Детей он не любил и в их обществе находился редко.
Мальчишка стоял на обрыве, напряженный, точно держал в руках валун сродни тому, чьи осколки усеяли пляж, и во все глаза смотрел на Кронберга. Поняв, что его заметили, он ссутулился — ну точно гимназист, которого поймали на краже почтовых марок.
«Видел, — раздраженно подумал Кронберг, — Наверняка видел. Торчит здесь уже Бог знает сколько времени, а я, конечно, его и не заметил. Проклятая детская любознательность. И вот пожалуйста».
— Эй, ты! — крикнул он громко, морской ветер разметал его слова, как беспомощных чаек, — Слышишь, ты!.. Иди сюда! Спускайся!
Мальчишка опасливо и медленно слез на песок, скрипя по камню старыми сандалиями на ремешке. Но на Кронберга он смотрел без испуга, как полагается всякому мальчишке смотреть на сердитого взрослого, напротив, с едва сдерживаемым восхищением. Его глаза были прозрачны, как горный родник, и все чувства находились на поверхности. Никаких глубинных течений. Мальчишка смотрел на Кронберга, как на фокусника, спрятавшего в цилиндр толстого белого кролика и заставившего его пропасть. Пожалуй, это было даже не восхищение, а благоговение. Кронберг почувствовал себя неуютно, словно в мокром нижнем белье под сухой одеждой.
Глупейшая ситуация.
— Ты кто? — спросил он строго, — Ну! Не слышишь? Отвечай!
— Франц, — пробормотал мальчишка, стараясь не встретиться с ним взглядом, — Франц меня зовут.
— Кто такой?
— Сын горничной из отеля. Из «Виндфлюхтера». Это здесь, рядом. Вы же у нас остановились, да?
Кронберг нахмурился.
— Откуда тебе знать, что у вас?
— На этот пляж только от «Виндфлюхтера» тропа идет, господин магильер.
«Господин магильер» — он мысленно скривился. Значит, все видел. Пропало дело. Что ж, он ведь допускал и такую ситуацию. И даже план на этот случай имеется, давно составленный и выверенный.
Вернуться в гостиницу, быстро собрать вещи — и на вокзал. Вечером будет поезд на Берлин. Впрочем, сперва надо зайти на телефонную станцию, предупредить Мартина. Он, конечно, будет очень расстроен. Мартин ничего не скажет Кронбергу, по крайней мере, не по телефону. Но в укорах не будет нужды. Собственная совесть истыкает его тысячами ядовитых булавок. Простейшее дело, на два дня работы, а засыпался как самый последний олух. Потренироваться захотел… Силы проверить. Опытный магильер проиграл сыну горничной. И теперь уж ничего не поделаешь.
— Значит, все видел, а? — спросил он мальчишку, стараясь говорить не сердито, а весело, отчего голос зазвучал искусственно и саркастично, — Подглядывал, выходит?
— Не подглядывал, господин магильер, — вздернул голову Франц, — Просто… Ну, заметил. На пляж хотел спуститься, за ракушками… И увидел ваш фокус.
— Фокус! — передразнил Кронберг, сам не понимая, отчего тратит время на этот разговор. Все уже определено, — Разве можно детям подглядывать за взрослыми!
— Я не подглядывал! И я же не знал, что… нельзя.
Мальчишка, в сущности, был прав. Смотреть на чудака, замершего у воды и машущего руками, не запрещено. Да и махать руками тоже. Пять лет назад, узнав, что ты магильер, человек мог плюнуть тебе под ноги, да еще и выкрикнуть что-то вроде «кайзеровский пес!». Сейчас народ к этому спокойнее относится. Забывают войну, забывают господ магильеров, верное кайзеровское племя… Но разоблачение инкогнито иногда может быть очень опасно. Как в его, Кронберга, случае. Даже смертельно-опасно.
Надо уезжать. Поймать машину — и тут же на станцию. Дело не выгорело. Мартину придется смириться. Кронберг вздохнул и поднял голову, чтоб в последний раз взглянуть на море. Когда еще удастся свидеться?..
Море волновалось, сердито выбрасывая пенные языки, но злость эта казалась не опасной, как на войне, а по-старушечьи сердитой. Море злилось на Кронберга за то, что он снова бросает его и пропадает. Как пропал в тот раз. Кронбергу не хотелось бросать море. Только сейчас, прикоснувшись к его холодному соленому телу, он понял, как скучал по нему все эти годы. Как ему не хватало этих прикосновений. Ворчания этого древнего чудовища под боком, бесконечно чужого человеку, бесконечно мудрого и непонятного. Но, может… Может, есть шанс?
Кронберг облизнул губы, ощутив на них соленую морскую влагу, и наклонился над мальчишкой, требовательно уставившись ему в глаза.
— Слушай, ты… Франц. Ты знаешь, кто я такой?
Тот кивнул.
— Вы магильер. Вассермейстер, верно? Вы водой управляете.
— Молодец, — сказал Кронберг, поморщившись, — Все верно. Вассермейстер.
— Вы такие штуки делали… — Франц округлил глаза, взмахнул руками, — Ух! Как фонтан! Как кит! Я такого нигде прежде не видал. Слушайте, а вы пузырь из воды выдувать можете? Мы в цирке как-то раз видели, там дяденька вроде вас взял ведро и…
— Франц, — ему пришлось изобразить еще один строгий взгляд, чтоб мальчишка замолчал, Строгий-Взгляд-Взрослого-Человека, — Слушай меня внимательно, пожалуйста. Да, я вассермейстер. Магильер. Но об этом ты никому не скажешь. Понял? Ни маме, ни приятелям, ни постояльцам гостиницы. Никому. Дело в том, что я тут по… частному делу. Я бы не хотел, чтоб ко мне приставали, и не ищу компании. Понимаешь, что я говорю, да? Я тут отдыхаю. Общаюсь с морем и все такое. Вспоминаю старые деньки. Мне не нужно чужое внимание. Знаешь, что такое «инкогнито»?
— Знаю. Это когда втайне.
— Вот именно. Я в Хайлигендамме в некотором роде инкогнито. Поэтому ты никому не должен говорить, что я — вассермейстер. У нас с тобой будет уговор. Секрет. Верно? Ну, держи. Секреты полагается скреплять.
Он вытащил из кармана потертую рейхсмарку и щелчком отправил в ладонь мальчишки.
«Как глупо, — подумал он, — Ведь это ребенок. Он непременно проболтается. Дети иначе не могут. Слишком большой секрет для маленького мальчика. „А вы знаете, у нас в „Виндфлюхтере“ остановился настоящий вассермейстер! Да серьезно, я видел, как он из воды всякие штуки делал! Ух!“».
Франц с благодарностью принял монету и быстро спрятал ее в карман шорт.
— Я буду молчать, — пообещал он, — Вы не беспокойтесь, господин магильер, я ни слова! Даже маме.
— Молодец, Франц. Этим ты очень поможешь господину магильеру. А теперь отведи меня обратно в гостиницу. Чертовски холодный ветер тут у вас по утрам… Пожалуй, мне не повредит горячий завтрак и чашка кофе.
Прежде, чем подняться с пляжа вслед за Францем, Кронберг бросил взгляд на море. Кажется, оно опять сердилось. Поверхность из темно-зеленой сделалась синевато-серой, волны шли тяжело, одна за другой, как отлитые из свинца заготовки каких-то деталей на конвейерной ленте.
«Мы еще увидимся, — пообещал морю Кронберг, — Подожди немного…»
В гостиной у Мартина пахло легким французским табаком и туалетной водой, чей аромат всегда казался Кронбергу излишне цветочным и легкомысленным, как для мужчины и отставного офицера. Впрочем, у каждого есть право на странности, и упрекать в них Мартина он не собирался. Правду говорят, все магильеры в чем-то безумны, просто у каждого это выражается по-своему.
Мартин был высок ростом и коренаст и, хоть его фигура успела несколько оплыть за пять лет гражданской жизни, утратить резкость очертаний и рельеф мышц, эти перемены хорошо скрывал дорогой шелковый халат с кистями, в который тот был облачен.
Кронберг мысленно улыбался всякий раз, когда видел этот халат, то есть, практически всякий раз, когда бывал у Мартина в гостях. Хозяин апартаментов предпочитал именно этот вид одежды в домашней обстановке. Слишком уж хорошо сидел в памяти тот Мартин, которого он помнил по девятнадцатому году.
В лохмотьях серого сукна, бывших когда-то прекрасного покроя магильерской формой, без нижних кальсон, в какой-то неуместной бесформенной шапке на голове, фойрмейстер Его Величества кайзера Мартин являл тогда плачевное зрелище. Почти такое же, как сам Кронберг. И вот теперь — шелковый халат с кистями… На халате маленьким пятном висел партийный значок, неброский и элегантный.
— Ах, это ты? — Мартин поднялся ему навстречу из глубокого кресла, радушно улыбаясь. Кронберга он встретил крепким рукопожатием, как старого друга, хотя отношения между ними, аккуратно поддерживаемые с обеих сторон на протяжении последних шести лет, носили скорее характер приятелей по службе, один из которых стал начальником, но не считает нужным обозначать это или подчеркивать, — Заходи, садись. Опять опоздал, негодяй такой!
— Время течет, сам понимаешь, — ответил Кронберг старой вассермейстерской шуткой, которую Мартин принял с понимающим смешком, — Явился, как только смог. Что-то срочное?
Мартин махнул рукой.
— Если бы было срочное, я бы вызвал тебя в партийную контору. Нет, дело такое… неспешное. Вина?
Кронберг принял наполненный бокал. Мартин пил исключительно красное вино, к которому, как он уверял, пристрастился еще в шестнадцатом году во Франции. Кронберг был безразличен к вину, но созерцание жидкости, мягко переливающейся в прозрачной полости бокала, всегда его успокаивало. Можно представить, что это заключенное в хрусталь багрово-красное море, на поверхности которого тоже гуляют волны, а глубины непроглядны и таинственны.
Слушая Мартина, Кронберг пил вино крошечными глотками, больше смачивая губы. По счастью, вникать в смысл пространного монолога Мартина необходимости не было — тот любил долгие пространные вступления, предпочитая, по его словам, сперва настроиться на волну собеседника, а потом уже переходить к делу. Поэтому Кронберг рассеянно кивал и вертел в руках бокал. Из всего, сказанного Мартином, ничего нового или интригующего он пока не узнал.
Страна в руинах. Инфляция скачет, как взбесившаяся гадюка. Грядущие Олимпийские игры в Париже, несомненно, принесут Германии очередные унижения — вшивые лягушатники даже не удосужились пригласить германскую команду. Гинденбург, кажется, всерьез надеется стать рейхспрезидентом. Представляешь, этот старый индюк!.. Зато, если слухи не врут, на родину собирается вернуться фон Лютвиц. Славно он задал этим проклятым социалистам в двадцатом… Они, конечно, скалятся, но времена переменились, старик, сам понимаешь…
Политические новости Мартин пересказывал с презрительно-благодушной улыбкой, в такие минуты в нем как никогда ощущался не старый фронтовик, а партийная фигура. Наблюдая за тем, как он пьет вино и говорит, Кронберг подумал о том, как меняет людей мелочь вроде партийного значка. Казалось бы, капля металла на лацкане, похожая на след голубиного помета. Но как она преображает человека!
Свой собственный значок он надевал редко. Не стыдился, но предпочитал обходиться без него, цепляя только по торжественным поводам или собираясь фотографироваться на партийных съездах, до которых не был большим охотником.
«Партия магильеров в отставке», как со смехом именовал ее Мартин, уже не была детской игрушкой, как в самом начале, после войны, когда они только затеяли всю эту историю. Она стала политической силой, пока не очень заметной на общем фоне, но Кронберг привык оценивать силу течения, пусть даже оно неразличимо на поверхности воды. И с каждым годом он все сильнее убеждался в том, что течение, в котором оказался после войны он сам, способно занести куда-то очень далеко.
С Мартином он этими соображениями не делился — едва ли отставной фойрмейстер поймет аллюзию. Интересно, с чем сравнивал партию сам Мартин? С искрой, из которой вот-вот вспыхнет пламя?..
— Ты тяжело поработал последние несколько месяцев, — сказал Мартин, серьезнея и подливая себе еще вина. Кажется, вступительная часть закончилась, — Кое-кто наверху решил, что тебе нужен отдых.
Кронберг насторожился. Слишком уж вкрадчиво Мартин произнес эти слова.
— Отдых? — переспросил он, — Ты имеешь в виду, мне предоставлен внеочередной отпуск?
— Да, именно это я и имею в виду. Нельзя же постоянно работать, мой дорогой! Мы уже не молоды с тобой, надо учиться с уважениемотноситься к собственному здоровью.
— Честно говоря, даже не знаю, как его использовать.
— В городе невозможно нормально отдохнуть, особенно в таком беспокойном и шумном, как Берлин. Нет, города совершенно исключены. Тебе нужна перемена обстановки и поменьше людей вокруг. Чистый воздух, прозрачное небо над головой, все прочее в этом духе.
Кронберг всегда считал себя убежденным горожанином, но тут не возразил, позволив течению Мартину продолжать ткать свои извилистые петли.
— Не имею ничего против загородного курорта. Куда в этот раз? Эберсвальде? Кёнигштайн?
Мартин улыбнулся.
— Ни к чему тебе эта глухомань. Ты же, мой дорогой, урожденный вассермейстер, повелитель воды. Я думаю, морской курорт подойдет тебе больше всего.
— Морской курорт, отлично. Есть какие-то конкретные предположения?
— Хайлигендамма. Это в Бад-Доберан[27]. Думаю, партия может позволить тебе неделю отдохнуть на морском берегу и отрешиться от суетности Берлина. Он, кажется, делается все более и более мрачен с каждым годом. Что скажешь?
Кронберг вспомнил неприветливое Балтийское море. Всегда прохладное, всегда тяжелое, сонное, как прооперированный тяжелораненый, отходящий после наркоза.
— Предпочитаю французские курорты, — осторожно сказал он, — Может, Ривьера?.. Там сейчас должно быть весьма славно.
Мартин покачал головой. Так убежденно, что сразу делалось ясно — спора не последует.
— Извини, старик, но в этот раз ты будешь отдыхать в Хайлигендамме. Что такого? Прелестное место. Белый город! Отличный отель, между прочим, я сам там останавливался в прошлом году. Как его… «Виндфлюхтер». Немного помпезно, но в лучших традициях старой империи. Все к твоим услугам. Ты, кажется, все еще холост?..
— Да, — подтвердил Кронберг, — Партия сэкономит на одном билете.
— Может, подруга?..
— На данный момент в штате не числится.
— Жаль, — Мартин искренне огорчился, — Парой было бы удачнее. Маскировка изящнее. Знаешь, как это бывает… Уставший партийный чиновник с пассией, непродолжительный роман на морском берегу…
— Ничего не могу поделать, Мартин. Придется мне ехать одному.
— Еще вина?
— Нет, не стоит.
— Хорошо, — Мартин откинулся в кресле, забарабанил пальцами по подлокотнику, — Билеты на поезд уже заказаны. Поедешь первым классом, конечно. Ах да, выезд через два дня, в среду. Извини, не мог предупредить тебя заранее.
— Ничего страшного. Я привык к разъездам, и вещи собирать недолго. Фронтовая привычка.
— Хорошо. Ладно, так даже проще.
Мартин подобрался, мгновенно сделавшись из расслабленно-небрежного собранным и внимательным. Глаза прищурились, и даже шелковое одеяние перестало выглядеть так нелепо, под ним даже как будто проступили крепкие мышцы. Подобные перемены были Кронбергу знакомы. И предвещали они только одно. Наконец-то начиналась работа. Настоящая работа.
— Кто? — прямо спросил он.
Мартин удовлетворенно кивнул, словно ждал этого вопроса.
— Держи.
Из кожаной папки с тиснением, лежавшей на кофейном столике, Мартин ловко извлек небольшую фотокарточку, взглянул на нее, усмехнулся, и передал Кронбергу. Кронберг принял маленький картонный листок и, еще не повернув его к себе матовой поверхностью, понял, что не обнаружит там чарующего пейзажа Шварцвальда, разлива Рейна весной или какого-нибудь древнего собора. Фотокарточки, хранящие тепло рук Мартина, были особенного свойства.
Всегда особенного.
С этой на Кронберга глядел незнакомый мужчина лет сорока с небольшим. Короткие волосы с уже заметными залысинами, массивный крепкий лоб, вытянутое лицо с несоразмерно узким подбородком. Наверняка, упрямец и пылкий оратор, есть что-то такое в беспокойном взгляде, который угадывается даже в неподвижном изображении.
— Кто он? — спросил Кронберг.
— Не имеет значения, — Мартин отпил вино и, судя по движению челюсти, стал гонять его языком во рту. Кронберг ощутил циркуляцию жидкости в его ротовой полости. И едва подавил искушение загнать это вино Мартину в носоглотку, заставив закашляться.
— Если ты думаешь, что меня возьмут, и я расколюсь на допросе…
Мартин замахал руками, чуть не пролив вино из бокала на отличный ковер.
— Не подумай, что я тебе не доверяю. Ты работаешь чисто. Всегда очень чисто. Ни полиция, ни ищейки Гинденбурга даже не думают глядеть в твою сторону. Ты вне подозрений, мой дорогой. Просто мне показалось, что имя — лишнее. Нам, старым воякам, не стоит слишком глубоко лезть в политику. Там, на войне, мы убивали людей, видя только их лица, не зная ни имен, ни воззрений. Чужое лицо уже было мишенью, и имен мы не спрашивали.
— Мы не на войне, — сказал Кронберг безразлично. Порция безразличности была щедрее, чем напиток в стакане. И даже лед был отмерян в равных пропорциях.
В глубине роскошных апартаментов Мартина он видел зеркало в богатой раме, и отразившихся в них людей — тяжелого коренастого толстяка в багровом шелковом халате с кистями, развалившегося в кресле с бокалом в руке, и худого строгого господина лет пятидесяти с подкрашенными волосами и тонкими ухоженными усами. Господин этот сидел в кресле вытянувшись, как жердь, и даже гражданский, хорошего сукна, костюм не мог скрыть его военной выправки и напряженной позы.
Господин в костюме выглядел уставшим и нервным. Это ему ужасно не понравилось.
— Ошибаешься, приятель, мы на войне, — Мартин негромко рыгнул и потер краем бокала нос, — Если стихает шум канонады, это не значит, что война закончилась. Это значит, что обслуга подтаскивает к пушкам новые снаряды. Наша война еще не закончилась. Просто пушки на время замолчали… Но будь уверен, мы их еще услышим. И скорее всего, довольно скоро. Мы все еще на войне. Дело в том, что война сместилась с нейтральных газетных полос в глубокие политические траншеи и дипломатические блиндажи. Раньше мы воевали за клочок земли, теперь — за голоса избирателей и финансовые источники. Ничего, в сущности, не изменилось. И, в отличие от войны кайзера, свою войну мы ведем куда как успешнее. Мы уже стали одной из ведущих политических сил во всей Германии. В этом году Гинденбурга нам не свалить, но помяни мое слово, на следующих выборах мы возьмем свое…
Кажется, Мартин опять собирался приступить к одному из своих бесконечных монологов. Форма их постоянно менялась, но суть Кронберг давно понял. Суть эта оставалась неизменной. Менялась форма, но основные тезисы были легко узнаваемы, как знакомые до мельчайших деталей силуэты британских линкоров.
Кайзер, бросивший цвет магильерства в бессмысленную мясорубку войны, предавший своих верных слуг, на чьих плечах столько лет держалась династия. Подлые социалисты, ударившие в спину и видящие в магильерах лишь имперских псов, достойных живодерни. Французы, которые хотят выжать Германию досуха, до той степени слабости, чтоб она не могла даже протестовать против непомерных репараций. Ну и, конечно, затаившиеся коммунисты, которые пытаются улучить момент и вновь нанести смертоносный удар.
Некоторые тезисы казались Кронбергу не грозными линкорами, а смазанными низкими силуэтами подводных лодок, которые сложно различить на фоне волн, но которые, в то же время, таят в себе огромную опасность. Германию надо спасать. И сделать это сможет лишь спаянная сила, способная действовать организованно, решительно и сплоченно. Этой силы нет у социалистов, у анархистов, у Гинденбурга, даже у коммунистов. Она есть только у тех, кто с рождения привык чувствовать себя опорой государства, быть членом особой касты, скрытой в германском народе, но, в то же время, всегда державшейся наособицу. Сила поднять Германию и вести ее вперед есть только у магильеров, брошенных и преданных слуг империи. Но политическая война — особая война, тут нет атак во фронт, а стрекот газетных станков эффективнее пулеметного заграждения…
Иногда Кронбергу казалось, что море, в котором плавают идеи Мартина и его партийного руководства, гораздо глубже и опаснее, чем кажется им самим. Но, считая себя профаном в политике, он никогда не говорил этого вслух. Может, из-за этого его и считали профессионалом.
— Хватит. Я все понял, — Кронберг выставил вперед ладони, — Политика — это ваша стихия. Так ты не назовешь мне имя?
— А оно действительно тебе надо?
— Не глупи, Мартин. Ваша партийная конспирация зачастую совершенно бессмысленна. Все равно на следующий день газеты напечатают некролог в черной рамке, где будет написано, как выдающийся сын Германии нелепо погиб во время купания… Ведь будет, так?
Мартин усмехнулся. И подмигнул Кронбергу:
— Будет. Ладно, ты прав, глупо плодить секретность там, где ей не место. Его зовут Штрассер. Грегор Штрассер[28], если тебе это что-то скажет.
— Ничего не говорит.
— Я так и думал. Тем лучше.
— Кто он? Социалист?
— Ну что ты. Где ты видел социалистов с таким умным лицом?..
— Анархист? Коммунист?
— Снова нет. Скажем так, одно время он относился к числу наших союзников. Не очень долго, к сожалению.
— Слишком хитер?
— Слишком жаден, — вздохнул Мартин, — Некоторым союзникам это качество долго можно прощать. Но Штрассер определенно израсходовал отпущенный ему запас терпения. Одно время он помогал нам по части пропаганды и организационной работы, а его брат сейчас выпускает «Берлинскую рабочую газету».
— Редко читаю газеты.
— Не читай вовсе. Помои для свиней. Причем все, вне зависимости от названия. Так вот, с некоторых пор Штрассер решил, что наша партия недостаточно заинтересована в его услугах. Исключительно политический аспект. С тех пор, как наш старик Дрекслер поднял в рейхстаге вопрос о том, чтоб реабилитировать магильеров… Ты же понимаешь, что мы всегда зондируем почву на счет этого и осторожно продавливаем позиции. Некоторых это пугает. Большей частью это безумные старики, но есть среди них и иная публика. Из тех, что яростно противятся реставрации старых традиций. Нашему возвращению, проще говоря.
— А Штрассер? — коротко спросил Кронберг. Он терпеть не мог долгие политические беседы, в процессе которых нередко терял нить рассуждения. В отличие от Мартина, который в этой стихии ощущал себя благотворно и уверенно, как рыба в воде.
— Он решил уйти от Дрекслера. От нас. Предложить свои услуги… другим игрокам. Нашел себе достаточно влиятельного покровителя из гинденбургских птенцов, имеющего свою, весьма крепкую, партийную платформу. Судя по всему, Штрассер планирует стать нашим противником, используя накопленный политический вес и, конечно, «Берлинскую рабочую газету», — Мартин поддался вперед, опершись о подлокотники кресла, и Кронбергу на миг показалось, что под его шелковым халатом еще остались крепкие мышцы, — Его газета может стать рупором враждебной нам силы. Громить наши с Дрекслером позиции, клеймить проклятых магильеров и морочить честным людям головы. Партия считает, что это неправильно. Партия считает, тебе надо им заняться.
Кронберг убрал фотокарточку в карман. Позже он сожжет ее, как только убедится в том, что хорошо запомнил лицо.
— Бывший военный?
— Иных сейчас в политике не бывает. Хауптман, два Железных креста на Западном фронте.
— Наверняка, готов к покушениям и хорошо защищен, — предположил Кронберг, — Пистолет под пиджаком, куча крепких парней вокруг, а то и что посерьезней.
— Аплодирую твоей проницательности. Как догадался?
— Иначе бы вы ко мне не обратились.
— Молодец, соображаешь, — Мартин поджал губы, — Штрассер осторожен, и неудивительно. Мы же сами его и выдрессировали. Но что поделать. Дрекслер не любит, когда сопляки вроде Штрассера мнят себя великими игроками. Как показывает практика, проще натаскать еще пару сопляков, чем разбираться с очередным самоуверенным выскочкой, уверенным в том, что ухватил удачу за шею.
— Оставь политику, она меня не интересует. Что с его безопасностью?
— На уровне. Прочный дом, верные друзья и неподкупные любовницы. Бронированный автомобиль, вроде тех, в которых американские полицейские гоняются за бутлегерами. Должно быть, удивительно счастливый человек…
Кронберг кивнул самому себе.
— Ясно. Значит, будем планомерно взламывать оборону?
— Этого не потребуется. Цени прежде всего не артиллерию, а разведку, дорогой мой! В его обороне есть брешь, в которую мы введем наши пехотные части. Видишь ли, штурм не потребуется. Штрассер слишком любит купальни Хайлигендамма, ездит туда каждое лето на десять дней. Эй, прекрати, что ты делаешь!
Мартин смотрел на свой бокал. Вина там уже не было. Собравшись в один багровый пузырь, оно покачивалось перед лицом Мартина как крошечный планетарный спутник.
Кронберг улыбнулся и шевельнул пальцем, позволив вину мягко опуститься обратно и приобрести естественную форму. Этот фокус он проделывал не впервые, но всякий раз фойрмейстер выглядел сбитым с толку и удивленным. Привыкший управлять огненной стихией, в водной он привык видеть лишь пассивную и безвольную среду. Это забавляло. Иногда Кронбергу доставляло удовольствие сбить с приятеля спесь.
— Вассермейстерские приёмчики… — проворчал Мартин, с подозрением глядя на бокал, по поверхности вина еще разбегались круги, — А что будет, если я на людях начну раскуривать папиросы без спичек или воспламеню на каком-то дураке шляпу?.. Кстати, на счет фокусов. Надеюсь, ты понимаешь, что про них придется забыть накрепко. Ни одна живая душа не должна узнать в тебе вассермейстера.
— Понимаю.
— Если во время купания утонет видная партийная шишка, их собственная служба безопасности встанет на дыбы. Или какой-то не в меру дотошный журналист докопается до правды. Сложить один факт с другим не сложнее, чем примкнуть штык к винтовке. Поэтому ты не под каким видом не должен раскрывать маскировки. Ты просто функционер на отдыхе. Партийные бонзы всех мастей Хайлигендамм ценят, так что выделяться ты не будешь.
— Этот человек просто утонет? — по-деловому спросил Кронберг.
Мартин кивнул.
— Да. Это прискорбное событие произойдет прямо возле гостиницы. Лучше всего без свидетелей.
— Тело обнаружат?
— Да, уже через несколько часов. Ты сможешь это сделать?
— Без труда. Тело может всплыть хоть через неделю.
Мартин поморщился.
— Не надо через неделю. Пусть всплывет в тот же день. Это, конечно, вызовет волнение, но не панику. В конце концов, в столь солидном возрасте несколько безрассудно плавать подолгу в холодной воде…
— Разумеется. Я позабочусь, чтоб все выглядело предельно естественно.
— Прежде твои способности нас не разочаровывали. И не спеши сразу приступать к работе. У тебя будет десять дней в запасе. Изучи цель, понаблюдай, и приступай тогда, когда будешь готов. Как только все закончится, позвони мне, в гостинице установлен телефон. Если все сложится удачно, скажи, что едешь домой и везешь мне в подарок заварочный чайник из арцбергского фарфора. В случае срыва, скажи, что схватил простуду.
— Я помню стандартные шифры.
— Замечательно, — Мартин широко улыбнулся, — От твоего имени наша партия преподнесет отдельный траурный венок. Но помни, ты не можешь позволить себя выдать, ни словом, ни делом, ни даже взглядом. Работай чисто, и партия будет тебе благодарна.
Кронберг устало улыбнулся. В том, что партия будет ему благодарна, он не сомневался с тех пор, как переступил порог квартиры Мартина.
Через три дня Кронберг уже вышел из вагона поезда в Бад-Доберане. Все его имущество могло уместиться в одном дорожном саквояже, однако пришлось набить бесполезными вещами еще три кофра, а на перроне скандалить и мучительно долго искать носильщика — образ партийного функционера на морском курорте не располагал к аскезе.
«Виндфлюхтер» вполне оправдал ожидания Кронберга. Это была старая гостиница, расположившаяся на самом берегу моря, гостиница в характерном старом имперском стиле, помнящая, наверно, еще деда последнего кайзера. Тяжеловесная, с толстыми стенами и литыми решетками, с классической прогулочной террасой, с монументальными дубовыми дверями и просторными, немного затхлыми, залами. Она выглядела в достаточной степени солидной, чтобы оправдывать свою цену. Тем более, что обслуга была дисциплинированная и вышколенная, а внутренняя обстановка — вполне современная и не лишенная изящества. У гостиницы, как и говорил Мартин, была даже собственная телефонная станция с междугородней связью.
Понравился ему и номер. Пожалуй, он был чересчур помпезен, как для человека с хорошим вкусом, неуклюжая деревянная мебель в стиле ампир поначалу смущала своими тяжеловесными формами, а панно на стене — пастушка с букетом луговых цветов — казалось напыщенным и лишним. Но Кронберг быстро привык к своему новому обиталищу. Плох тот солдат, который не способен обвыкнуться в новой траншее, как говорили на фронте. А еще из окон номера было видно море.
Лишь только он оказался здесь, море поглотило его внимание без остатка, как поглощает брошенный в его воды камень. Кронберг несколько часов разглядывал его темную колышущуюся поверхность из окна своего номера, чувствуя, как клетки тела поглощают рассеянную в воздухе соленую влагу. Удивительно приятный запах. Сколько лет он не видел моря?.. Почти шесть, выходит.
После войны он оказался в Берлине, как и многие магильеры, в одночасье потерявшие и хозяина и цель существования. В Берлин тогда тянулись все. Как тромбы больного организма стягиваются в одну точку, влекомые единым течением, так стягивались в Берлин политики, отставные офицеры, предприниматели, дезертиры, аферисты, шпионы, артисты, проститутки и наемные убийцы.
Все они безотчетно чувствовали, что именно там, в работающем с перебоями сердце уже разлагающейся империи, рождается что-то новое. Там решаются судьбы. Там меняется мир.
В Берлине он и встретил Мартина. Там же вступил в «партию отставных магильеров», как ее шутливо именовали, убедившись, что рядом нет лишних ушей. После этого было много всего, были разъезды по всей стране, поручения разной степени законности, привычная работа — но моря Кронберг с тех пор ни разу не видел. Несколько раз собирался в отпуск на побережье, но всякий раз откладывал, даже тогда, когда находилось свободное время. Хотел увидеть море, но подсознательно боялся, что оно разбудит в нем воспоминания, надежно, казалось бы, упокоенные на дне, в пластах памяти, зарастающих все более толстым слоем ила.
И вот — снова море.
Кронберг не подошел к морю в первый же день. Надо было следить за образом. Вместо этого он направился в ресторан при гостинице и здорово надрался американским брэнди. Рассказывал пошлые анекдоты про Эберта и Шейнмана[29], вызывая язвительные замечания других посетителей, опрокинул кофейник, пытался приставать с грязными намеками и пошлым флиртом к какой-то некрасивой замужней даме, заставлял официанта пить вместе с ним портер, потом устроил разнос метрдотелю… Словом, вел себя так, как должна вести фигура его уровня. Мартин был бы доволен.
В первый же вечер Штрассера он не встретил. Человек с тяжелым вытянутым лицом если и въехал в свой номер, то не спешил разделить компанию ресторанных гуляк. Конечно, о нем можно было бы узнать у прислуги. Кронберг был уверен, что достаточно сунуть горничной пять рейхсмарок, чтоб она выдала все, что знает о постояльцах, но уверен он также был и в том, что подобными методами в его положении действовать никак нельзя.
Как только тело Штрассера всплывет кверху брюхом возле уютно обустроенного гостиничного пляжа, тут же начнется форменный переполох. Примчится целая куча щелкающих от злости зубами национал-демократов. Они будут допрашивать обслугу, пугая ее блеском злых ефрейторских глаз, угрожать, устраивать перекрестные допросы. Может даже прибудет кто-то из политической полиции господина Гинденбурга. И если вскроется, что Кронберг наводил детальные справки о покойном, ситуация может стать конфузной. Нет, решил Кронберг, в этот раз я совершаю одиночное плавание.
Удача улыбнулась ему уже на следующий день — он наконец встретил Штрассера. Тот выглядел помятым и уставшим, должно быть, Берлин порядком измотал его нервы. Ставшее уже знакомым лицо с мощным лбом осунулось, утратив то упрямство, что было хорошо различимо на фотокарточке, глаза близоруко щурились, нижняя губа отвисала. Но все-таки это был Штрассер. Кронберг не подошел к нему, напротив, наметил минимальную дистанцию, которую нельзя сокращать. И стал наблюдать.
Его опасения на счет того, что Штрассер все семь дней проведет в разнузданных возлияниях, не сбылись, точнее, сбылись совершенно обратным образом. Штрассер ни разу не участвовал в гулянках, которые закатывались почти ежедневно в ресторане, а если и пил, то в меру и за своим столиком, не ища компании.
Ни разу он не заглянул в бильярдную, не сыграл в крикет. Чаще всего сидел в зале, покуривая трубку и глядя в стену отсутствующим взглядом, или же читал газеты — «Берлинскую рабочую», «Фолкише беобахтер», «Вельт ам монтаг». На пляже он также не появлялся, что насторожило Кронберга и даже заставило нервничать. Опытный вассермейстер может наполнить легкие человека водой, где бы то ни находился, но странно же будет выглядеть утопленник в холе гостиницы…
Была еще одна странность — к завтраку Штрассер не появлялся, в общем холле возникал лишь к девяти часам, когда большая часть постояльцев уже приканчивали свои кровяные сосиски с горчицей, булочки с джемом и кофе. Значит, где-то отсутствовал с самого утра. Это надо было выяснить.
На четвертое утро Кронберг сам встал с рассветом и был вознагражден за это судьбой самым щедрым образом. Как выяснилось, Штрассер был ранней пташкой. В шесть часов утра он покидал свой номер, выходил из гостиницы и отправлялся к гостиничному пляжу.
Не обращая внимания на холодную, как это всегда бывает в Хайлигендамме, воду, он купался не менее четверти часа, получая, казалось, от этого искреннее удовольствие. Потом совершал получасовую прогулку по берегу, покуривая трубку, и возвращался в гостиницу.
Кронберг едва подавил желание сразу же воспользоваться удачной ситуацией. Глядя, как голова Штрассера мелькает среди волн, похожая на облепленный редким белым мхом камень, он машинально сжимал и разжимал кулаки. Утопить человека, плывущего в море — элементарная задача. Достаточно понизить плотность окружающей человека воды, чтоб он стал беспомощно барахтаться, чувствуя, как поддерживающая прежде сила моря вдруг отступает, а тело наливается гибельной, тянущей на дно, тяжестью. Можно, напротив, заставить воду сжать человеческое тело, так плотно, чтоб пловец на несколько секунд потерял сознание. Этого достаточно. Господин Штрассер в последний раз увидит небо над головой и больше уже никогда не вынырнет.
Но Кронберг сдержал себя.
Он привык планировать заблаговременно каждое свое действие, оттого и считался в партии одним из лучших исполнителей, перфекционистом в своем роде. По наитию, экспромтом, поступают лишь дураки и лишенные здоровой охотничьей выдержки дилетанты. Кроме того, в глубине души зрело опасение, которого Кронберг не мог не принять в расчет.
Он много лет не работал с соленой водой. Прослужив почти тридцать лет на флоте, знавший море лучше собственного тела, Кронберг не без оснований полагал, что в решающую минуту может допустить роковую ошибку.
Как Дитмар на палубе «Фон дер Тана». Обваренный Дитмар в лохмотьях слезающей кожи, который прожил после этого еще два дня, несмотря на все усилия корабельных лебенсмейстеров.
Последние пять лет Кронберг убивал без помощи моря. Человека на каждом шагу окружает множество жидкостей, и каждая из них может стать смертоносным оружием вассермейстера. Человек, способный повелевать жидкой средой, в любом городе мира обнаружит целый арсенал. Вода в водопроводе и баках. Напитки в бутылках, бочках, термосах и кувшинах. Чернила. Краска. Канализационные воды. Масла и смазки. Лужи и сточные канавы.
Кронберг сполна использовал оказавшиеся в его распоряжении возможности.
Одного штурмовика из «Фрайкора», которого партия приговорила к смерти, он убил пивной бутылкой. Для этого не потребовалось подстерегать его на темной улице и бить по затылку в худших традициях тогдашней политической обстановки. Вассермейстеры, в отличие от фойрмейстеров или штейнмейстеров, способны работать куда аккуратнее и незаметнее. Тоньше.
Кронберг оказался в кабачке, в котором приговоренный с приятелями сидели за пивом дружеской компанией, и улучил момент, когда тот взял в руку не откупоренную бутылку. Мгновенное изменение давления жидкости — и бутылка взорвалась в руках приговоренного штурмовика настоящей гранатой, разорвав стеклянными осколками его шею, лицо и руки. Штурмовик истек кровью на руках своих приятелей несколькими минутами спустя. Что ж, бутылки иногда взрываются. Нелепая случайность, несчастный случай. Впрочем, кажется, хозяина трактира застрелили, несмотря на то, что он доказывал, будто это заводской брак, а не его вина…
В Гамбурге ему как-то раз пришлось устранить судью, одного подозрительного, но еще крепкого старика. Этот пива не пил, но имел привычку каждый вечер принимать ванну, вполне простительную в его почтенном возрасте. Пробравшись в его дом, Кронберг в одно мгновенье охладил температуру воды в ванне до предельно возможной, на грани замерзания. Это потребовало чудовищного усилия, носом пошла кровь, но судья умер почти мгновенно — изношенное сердце не выдержало гипотермического шока. После этого оставалось лишь вернуть воде ее исходную температуру и наслаждаться хорошо выполненной работой. В естественности его смерти не усомнился бы даже самый дотошный следователь.
Иногда ему приходилось использовать громоздкое оружие, но он всегда добивался нужного результата, ведь значение имеет не размер, а степень послушности. Как-то в Киле он размазал по стене дома одного партийного доносчика, использовав для этого тяжелый грузовик — не самый характерный инструмент для вассермейстера. Достаточно было определенным образом нарушить силу трения автомобильных колес и состояние тормозной жидкости, чтоб огромная машина потеряла управление и вылетела на тротуар, аккурат на случайного прохожего.
Был еще случай в Дрездене, который Кронберг любил вспоминать, находя в нем своеобразную элегантность. В Дрездене жил граф Куно фон Вестарп, которого Мартин презрительно именовал «старым пугалом». Вышвырнутый из собственной «Немецкой национальной народной партии», он не собирался уходить с политической сцены, напротив, копил силы для нового удара по позициям Дрекслера, для чего устанавливал многочисленные контакты и заручался поддержкой заинтересованных лиц.
Граф ненавидел магильеров так истово, как это только возможно, усматривая в них причину падения старой империи. Он сравнивал магильеров с неконтролируемыми, гуляющими без поводка, псами, которые утратили хозяина и готовы собраться в стаю, лишь только раздастся призывный клич. Пророчества графа Куно фон Верстарпа были мстительны и по-стариковски брюзгливы, но никогда нельзя исключать того, что отыщется пара не в меру чутких ушей. «Жаль устранять этот реликт, — сказал как-то раз Мартин с сожалением, — Но приходится признать, что он становится неудобен. Того и гляди, в его старую прохудившуюся голову придет идея о том, что магильеры могут уйти в тень, вместо того, чтоб маячить перед глазами. Граф должен замолчать».
Решить проблему с графом фон Вестарпом оказалось сложно. Поначалу Кронберг даже решил, что в этом случае весь его опыт бессилен. Всю свою жизнь выступавший против магильеров, старый граф не без оснований опасался за свою жизнь и предпринял меры для ее защиты. Он жил в собственном доме, куда не пропускал незнакомцев. Вся мебель в нем была из металла — чтобы лишить огонь фойрмейстеров пищи. Воздух подавался через сложную систему фильтров, чтоб не позволить проникнуть внутрь люфтмейстерам. Бессильны здесь были и вассермейстеры — проклятая графская крепость была лишена водопровода, слуги приносили необходимое количество воды, и они уже уносили помои.
Конечно, Кронберг в любой момент мог остановить кровь в жилах старого графа, но подобный трюк не давал настоящей гарантии — какой-нибудь врач или, тем более, лебенсмейстер, могли бы докопаться до истинной причины смерти. Значит, требовалось что-то иное. Другой способ превратить воду в оружие.
Кронберг нашел его через несколько дней размышлений. Ему потребовалась кое-какая медицинская литература, а также возможность снять дом неподалеку от графской крепости — оба вопроса были легко решены Мартином и его партийными приятелями. План был настолько прост и в то же время изящен, что Кронберг почти сразу поверил в его успех.
Любой вассермейстер с детских лет умеет фильтровать воду. Один из экзаменов для начинающих неофитов в Ордене заключался в том, чтоб заставить стать кристально-чистой воду, в которую экзаменатор бросил горсть мелкой алебастровой пыли. Это достаточно простая работа для того, кто умеет управлять жидкостью, хоть и требующая высокой концентрации. Необходимо всего лишь отделить мельчайшие фракции и осадить их.
Именно этой работой и занялся в Дрездене Кронберг. Каждый день по нескольку раз он совершал механический процесс очистки жидкости, отделяя ее от растворенных в ней веществ, пропуская сквозь невидимые фильтры и сети. Но фильтровал Кронберг не воду. Человеческий организм использует мочу, чтобы выводить соли. Если он с этим не справляется, соли накапливаются в его мочевом пузыре, вызывая мочекаменную болезнь.
Через неделю старый граф обратился к врачам, но к тому моменту его почки находились в столь плачевном состоянии, что помочь не смог бы и светило лебенсмейстерской науки, профессор Виттерштейн. Еще через две недели он умер. Работа была выполнена превосходно и чисто, потеря времени полностью окупилась. С тех пор Кронберг окончательно убедился в том, что хорошая работа не терпит спешки. Вода может сломить сопротивление самого прочного камня, но она никогда не торопится.
Именно поэтому утро пятого дня Штрассер встретил живым.
— Вы служили во флоте?
Кронберг едва не вздрогнул от неожиданности. Потребовалось короткое усилие, чтобы вернуть на лицо безмятежную, немного пьяную, улыбку отдыхающего бюргера.
— Я же сказал тебе молчать! — прошипел он.
— Извините, — Франц потупился, неумело изображая раскаянье, — Все равно на террасе никого нет. Гости пьют кофе и играют на бильярде.
Это было правдой, на террасе «Виндфлюхтера» кроме них двоих никого не было. Когда Кронберг вышел подышать воздухом после обеда, здесь не было и самого Франца. Что ж, мальчишки умеют передвигаться бесшумно…
И уходить Франц не собирался. Замер неподалеку, разглядывая Кронберга, как что-то удивительное, редкое, но вместе с тем и опасное. Что-то такое, за чем интересно наблюдать с расстояния, но к чему не стоит приближаться. Подобное внимание Кронбергу определенно казалось лишним.
— Иди сюда, — буркнул он, похлопав по перилам, — Не пялься ты так. Господи, на меня все начнут коситься, если на хвосте будет болтаться этакое пугало… И в другую сторону смотреть тоже не надо. Встань рядом. Вот так. Давай просто сделаем вид, что мы беседуем. О гимназии, например.
Мальчишки презирают взрослых, которые говорят о гимназии. Глаза Франца сердито сверкнули.
— Лучше о флоте.
— С чего бы это мне говорить с тобой о флоте?
— Ну мы же все равно делаем вид, что разговариваем, — заметил Франц, — Так чего бы не о флоте?
Кронберг улыбнулся. Поразительная для столь юного возраста наглость.
Но было в этой мальчишеской наглости что-то такое, что заставило его не рассердиться, а испытать что-то похожее на симпатию. Спустя секунду, он понял, отчего. Этот Франц чертовски походил на него самого сорока годами младше. Такие же сверкающие нетерпением глаза.
— Любишь военные корабли, парень?
— Да, — Франц тряхнул головой, — После гимназии на флот пойду служить. Отец у меня моряком был.
Кронберг верно распознал интонацию, с которой Франц произнес это самое «был».
— Не вернулся?
— Не-а.
— А где служил?
— Легкий крейсер «Майнц», господин магильер. Ох, извините…
— Не называй меня так! — Кронберг досадливо дернул плечом, — Держи язык за зубами, понял? Ладно… Значит, «Майнц»? И что же с ним?
— Утоплен в Гельголандской битве[30] английской торпедой, — без выражения сказал Франц, словно отвечал выученный урок, — В четырнадцатом году. Двадцать восьмого августа.
— Гельголандская бухта… Я там не был. Я служил на «Регенсбурге», а он вступил в строй лишь в следующем году.
К его удивлению, Франц вскинул голову:
— «Регенсбург»? Вы участвовали в Ютландском сражении[31]?
— А ты неплохо знаешь историю кайзерского флота, похоже.
— Я читал книги. Мемуары и… всякие. Так вы были в Скагерракском проливе?
— Был.
— И как это было? Расскажите мне про Ютландию!
Франц даже губы стиснул, лишь бы не помешать некстати вырвавшимся звуком господину магильеру. Наверно, он ожидал услышать захватывающую историю сродни тем, что печатают обычно в патриотических листках. Что-то про грохот орудий, стелящийся над водой дым и осколки погружающихся в пучину британских кораблей.
Кронберг машинально разгладил усы, глядя с террасы в море. Море выглядело спокойным, умиротворенным, ленивым. Глядя на пенные прожилки в его зеленой толще, сложно представить, как в нее погружаются острова горящего металла, полные кричащих от боли и отчаянья людей.
— Там было страшно, — произнес Кронберг и только после этого понял, что слова эти вытекли из него сами собой, как жидкость из прохудившегося сосуда, — Страшно до одури, если честно. Наверно, ты ждал чего-то другого. Мы двигались на юг, и мы и англичане, в наших плавучих коробках из броневой стали, и бомбардировали друг друга так, что море стало похоже на котел кипящего супа. Время от времени мы слышали попадания. Что-то вроде ударов гонга и скрежета стали. Звуки летели над поверхностью моря, и мы не всегда даже могли определить, откуда они доносятся. Иногда палуба под ногами вздрагивала, так, что мы чуть не падали навзничь. Это означало прямое попадание. Мы даже не знали, куда оно пришлось, лишь видели черный дым и слышали треск огня, пожирающего механические потроха…
Кронберг стал рассказывать, медленно, не торопясь, равнодушно глядя на море. Про то, как снаряд «Куин Мэри» попал в башню «Зейдлица», и та стала огромным стальным крематорием, который сжег в себе людей вперемешку с остатками элеватора и орудийных казенников. Про то, как выстрел с «Лютцова» пронзил серую броню британского «Лайона», разворотил обшивку, и как из пролома стало вырываться трещащее и гудящее пламя, словно воспламенилась хлещущая наружу кровь огромного чудовища. Про взрыв «Индефетигебла», стерший жизни тысячи с лишним британских моряков, превративший их в барабанящие по воде осколки.
Франц слушал молча, не делая попытки перебить. Только лицо у него серело с каждой минутой, делалось похожим на поверхность моря на рассвете осеннего дня. Кронберг хотел было остановиться, но обнаружил, что слов внутри накопилось слишком много, как воды в пробитом корабельном отсеке. И если не сбросить хотя бы часть их, они могут увлечь на дно, в холодную черную глубину неизвестного ему моря. Поэтому он продолжал говорить, даже не глядя на Франца.
Про то, как кричат кочегары, когда их, ошпаренных, вытаскивают на палубу, как трещит на них тлеющая форма и как матросы вокруг зажимают носы, стараясь не вырвать от запаха паленого мяса. Как оседают безвольными манекенами люди с черными глазами, по много часов к ряду борющиеся с хлещущей в пробоины водой.
— А потом на нас навалились чертовы английские эсминцы. Это жутко выглядит со стороны. Как стая хищных стальных рыб, равнодушных и в то же время смертельно-опасных. Тринадцатая флотилия Флэри, чтоб ее… Мы уже потопили «Куин Мэри» и «Индефетигебла», но положение делалось все хуже с каждой минутой. Наш «Дерфлингер» получил с небольшим интервалом сразу пять попаданий и отчаянно дымил, стреляя по большей части вслепую. «Зейдлиц» потерял одну орудийную башню и получил две торпеды в борт. Мы знали, что если не отойдем, британские эсминцы свяжут нас боем, подставляя под снаряды линкоров, которые пока еще были слишком далеко, но быстро приближались. И Гейнрих с «Регенсбурга» отдал приказ своей флотилии контратаковать британские эсминцы на ближней дистанции.
Франц вскинул голову, обнажив тощую кадыкастую шею.
— Вы были там? — тихо спросил он.
— Я как раз был на «Регенсбурге», где Гейнрих держал флаг. Поэтому я видел все от первой минуты до последней. Британские канониры обрушили на нас целый град. Одним из первых же выстрелов повредило переднюю трубу, еще один отрикошетил от бронированной палубы и снес площадку зенитного орудия вместе с обслугой. Британские «Номад» и «Нестор» уже заходили с правого борта, почуяв вкус добычи. У нас было лишь семь пятнадцатисантиметровых орудий и тонкая броня против кучи их колотушек. Это означало пять-семь минут боя…
— И что вы сделали? — подрагивающим голосом спросил Франц.
Кронберг подавил желание отеческим жестом положить ладонь ему на плечо. Во-первых, на террасе не было зрителей, которым требовался бы подобный спектакль. Во-вторых, он не любил детей.
— Ты знаешь, что такое плотность жидкости?
Франц замотал головой. И в самом деле, куда ему. Такие вещи учат в высших классах.
— Это сила, которой маленькие частички воды прижимаются друг к другу. Именно из-за определенной плотности предметы держатся на поверхности воды.
— И он?..
— Утонул. Эсминец — очень большая штука. У меня ушло десять минут, чтобы добиться нужного эффекта под его килем, слишком уж велика была эта скорлупка. Снизить плотность воды до такой степени, чтобы она перестала поддерживать корабль. И каждая минута могла стать для всех нас последней. Но у меня получилось. Это был «Номад». Он ловко заходил с фланга, не прекращая поливать нас огнем, когда его ход внезапно замедлился. Словно капитан вдруг сошел с ума в разгар боя и дал команду идти на малых парах. «Номад» клюнул носом, едва заметно, как будто врезался в небольшую волну и слегка зарылся носом. А потом он бесшумно стал проваливаться в водную толщу. Бесшумно и очень быстро. Я не видел лиц британских матросов, но я слышал их изумленные крики. Они так и не поняли, что происходит. И они все ушли на дно со своим кораблем. Плотность воды вокруг тонущего корабля была так мала, что спасательные жилеты могли помочь не больше, чем железные кирасы. Шлюпки тоже проваливались сквозь морскую поверхность. Вода стала сверхжидкой, перестала держать что-либо. Для металла и человеческой плоти она различий не делала. На поверхности остались только масляные пятна.
— А второй?
— Он назывался «Нестор». На него у меня уже сил не хватило. Ты даже не представляешь, как тяжело проделывать с водой такие фокусы. Запросто можно заработать инсульт или что-то вроде того… Я просто ударил «Нестор» водой. Так, как на пляже, когда ударил валун. Представь себе, что из воды можно сплести струны. Очень тонкие, но очень прочные. Тысячи водных бичей, которые послушны тебе. Я сделал такой водный хлыст и ударил им по «Нестору». Я едва стоял на ногах, палуба качалась и местами была залита кровью, и я шатался, как пьяный клоун на цирковом представлении… Удар пришелся вдоль борта. Мой хлыст скользнул по боевой рубке эсминца, разбивая в пыль стекла и срывая куски бронированной обшивки. Где-то внутри кричали люди, которых водой разрезало на части. Я вспорол корабль как консервную банку, вышвырнув наружу его внутренности, обнажив торчащие ребра шпангоутов и перебитые вены трубопроводов. Там внутри копошились люди, точно крошечные кишечные паразиты в огромной туше животного. «Нестор» мгновенно завалился на бок и стал тонуть. Впрочем, этого я уже не видел.
— Почему? — тут же спросил Франц.
— Потому что упал без сознания там же, на палубе. И провалялся две недели в проклятой горячке. Полное нервное истощение, как сказал врач. А когда очнулся, оказалось, что Ютландское сражение уже стало частью истории.
— А вы что получили?
— Орден. И отвращение к любым морским сражениям на всю жизнь. После этого дела я сошел на берег. Решил, что континентальный климат полезнее моему здоровью. И с тех пор ни разу не был на палубе боевого корабля.
— Это все из-за людей, которых вы убили?
Кронберг усмехнулся в ответ.
— Ну что ты. Просто я понял, как легко найти могилу на морском дне и решил, что для себя такого будущего не хочу. Пусть говорят, что уважающий себя вассермейстер должен умереть непременно в море, у меня на этот счет своя точка зрения. А теперь, если ты не возражаешь, мы закончим разговор. Сюда идут люди.
Франц кивнул и, ни слова ни сказав, отступил в сгущавшуюся к вечеру тень. В следующий раз, когда Кронберг отвернулся от шелестящего в сумерках моря, он снова был один на террасе.
Штрассер умрет на седьмой день, это Кронберг уже решил. Каждое утро он поднимался раньше прочих постояльцев и наблюдал в окно за тем, как Штрассер совершает свою ежедневную морскую прогулку. Судя по всему, тот относился к людям, которые придерживаются заведенного плана дня — за пять дней в «Виндфлюхтере» Штрассер ни разу не изменил распорядка. Что ж, тем лучше. Приятно иметь дело с организованными людьми.
Кронберг наблюдал за жертвой предельно осторожно, чтоб не вызвать и тени подозрения. Метод «вести на крючке», популярный у тайной полиции и заключающийся в постоянном контроле перемещений, он отмел сразу. Штрассер по натуре подозрителен, не первый год варится в политическом котле, слежку почует мгновенно. Раз так, не стоит мозолить лишний раз ему глаза. Поэтому Кронберг построил свой день так, чтоб лишь несколько раз встречать Штрассера на территории «Виндфлюхтера» в заранее известных ему местах. С утра он прогуливался на террасе, наблюдая за тем, как Штрассер купается в мелких волнах, обнажая свое на удивление бледное, по-женски округлое, тело. В полдень заглядывал в ресторан, чтоб выпить кружку пива и издалека понаблюдать за тем, как Штрассер рассеянно мусолит свою извечную «Берлинскую рабочую газету». Вечером словно невзначай встречался с ним во дворике, где тот курил трубку. За все это время Кронберг не обменялся с ним ни единым словом. Даже старался не смотреть в его сторону.
В остальном он старался вести себя так, чтоб не вызвать подозрений у окружающих. Гулял по пляжу, играл со случайными компаниями в карты, выпивал — осторожно, так, чтоб никому не врезаться в память, но, в то же время, немного примелькаться среди постояльцев. «Будь ничем не примечателен, как рыба в стае, — напоминал он себе, — Будь скучным и вялым, к таким не липнут с разговорами. Будь предсказуемым, такие не бросаются в глаза. Будь брюзгливым, грубым и желчным, уставшим от жизни, как и все здешние обитатели».
На шестой день Кронберг заметил, что его тщательно спланированная предсказуемость дает результаты, причем отличные от тех, что он ожидал.
Когда действуешь предсказуемо, изо дня в день совершая одни и те же поступки, появляясь в одних и тех же местах, появляется возможность заметить, какие из элементов общей «картинки» меняются, а какие остаются неизменными. Одним из неизменных элементов был сам Штрассер, и к нему Кронберг давно привык.
Но кроме него неизменных элементов в пасторальной картине обычной жизни «Виндфлюхтера» оказалось еще двое. Это оказалось для Кронберга неприятным сюрпризом. Оказывается, не только Штрассер демонстрировал редкостное постоянство в привычках.
Один из этих двоих был хмурым малым среднего роста, в лице которого в первую очередь был заметен перебитый нос. Этот тип старался вести себя по-аристократически томно и носил дорогие костюмы из хорошего английского сукна, но сидели они на нем, как армейская форма на новобранце, как-то косо и неизящно. Ему явно не хватало опыта. Второй был флегматичен, костляв и очень спокоен. Несмотря на то, что его возраст едва ли перешагнул за отметку в четыре десятка, лицо у него было сухое, со множеством острых черт, отчего напоминало лицо старой хищной птицы. Еще меньше Кронбергу понравился его взгляд, внимательный, нарочито-медлительный и какой-то текучий.
Эту парочку он стал замечать подозрительно часто, всегда в приблизительно одно и то же время и, что было еще неприятнее, всегда неподалеку от Штрассера. Они редко держались вместе, но почти всегда, стоило мелькнуть одному, где-то рядом можно было найти и второго.
«Розенкранц и Гильдестерн, — подумал Кронберг, чувствуя неприятную щекотку напряжения, крохотными коготками бегущую вдоль позвоночника, — Судя по их кислым лицам, морской климат не идет им на пользу».
Первые два дня он старался себя убедить в том, что виноваты его собственные нервы, привыкшие к постоянному напряжению суетной берлинской жизни. Вполне может быть, что оба эти господина просто поправляют свое здоровье, а встречи с ними — лишь банальное совпадение, за которым не стоит никакой злонамеренности. Но с каждым следующим днем Кронберг все более убеждался в том, что для совпадения здесь места нет.
Эти двое, изображавшие из себя обычных постояльцев, играли свои роли слишком старательно, при этом часто путаясь в мелочах. Если они разыгрывали из себя банкиров на отдыхе или скучающих промышленников, то у них было мало представления о людях такого сорта. Опустившиеся аристократы? Политики? Профсоюзные шишки? Чем больше Кронберг смотрел на них, тем меньше в это верил. Не та порода. Можно надеть другой костюм, изменить лицо гримом и говорить чужими словами, но породу не спрятать. А в том, что эти двое — самые настоящие хищники, а не ленивые караси, болтающиеся обычно в комфортабельной банке «Виндфлюхтера», он уже не сомневался.
Последние сомнения отпали, когда он увидел случайный взгляд тощего с птичьим лицом, который, очевидно, Кронбергу видеть не предполагалось. В этом взгляде, холодном и внимательном, не хватало лишь одной детали — располагающейся между его обладателем и Кронбергом прицельной мушки. Но эта деталь легко угадывалась.
Розенкранц с Гильдестерном ошивались в гостинице днями напролет, лишь изредка поодиночке куда-то пропадая. Постоянно видя их, Кронберг в то же время не мог понять, на что направлено их внимание. Казалось, они одновременно были сразу везде и наблюдали за всем, что происходит вокруг них. Может, телохранители какой-то важной особы, снявшей номер инкогнито? Удобная версия, но Кронбергу пришлось ее отмести. В этом случае они опекали бы своего хозяина, так или иначе крутясь вокруг него, эти же словно находились в свободном плавании. И, что Кронбергу нравилось меньше всего, в круг их интересов определенно входили они оба — он и Штрассер.
Слишком уж часты и предсказуемы были встречи в гостиничных коридорах. Кронберг ощутил томление сродни тому, что испытываешь, стоя на палубе и глядя, как безоблачный горизонт наливается тяжестью грядущей бури, а воздух делается душным и наэлектризованным.
И только поэтому на седьмой день Штрассер был еще жив.
— Берлин, пожалуйста, — попросил Кронберг девушку и продиктовал номер из хорошо знакомых ему цифр.
— Ожидайте, — улыбнулась та, и, полминуты спустя, кивнула, — Абонент вас слушает.
Голос Мартина он услышал почти сразу же. Связь с Берлином была хорошая, оттого Кронберг различил даже звон стекла где-то на заднем плане — судя по всему, Мартин не выпускал винного бокала даже во время телефонных бесед. Не самая полезная привычка. В конце концов, так, пожалуй, можно и спиться…
— Слушаю.
— Это Кронберг. Привет.
— О, старина… Все еще на море? Не надоело отдыхать? Пора бы уже за работу. У нас тут ее хватает, уж можешь мне поверить… И, кстати, надеюсь ты не забыл захватить старому другу чайничек из арцбергского фарфора?
— Я и звоню на счет работы, Мартин. Мой отдых протекает не так гладко, как мне бы того хотелось. Море стало прохладным.
Голос Мартина в трубке сразу же стал напряженным, колючим, как электрический разряд в телефонном проводе.
— Что такое? Надеюсь, ты не схватил простуду?
— Сложно сказать. Может, и нет, но прогноз весьма неутешительный. Наверно, мне стоит показаться врачу. Как ты считаешь?
Мартин молчал несколько секунд. Кронбергу показалось, что он чувствует кислые винные пары, исходящие из черного пластика трубки, доносящиеся из самого Берлина. Когда Мартин вновь заговорил, голос у него был наигранно-спокойным.
— Все в порядке, не переживай. Лучше отправляйся к себе в номер и хорошенько отдохни. Я позабочусь о том, чтоб с тобой связался специалист.
— Так и поступлю. Отличный совет.
Из трубки ему ответили ритмичные гудки. Девушка в кабинке лишь смущенно улыбнулась ему — разъединение на линии.
Кронберг поступил именно так, как советовал Мартин — немедленно вернулся в свой номер. Слова о специалисте тоже были частью их общего кода и означали, что разговор предстоит не телефонный, но крайне важный, требующий налаженного, недоступного посторонним, канала связи. Телефонный провод слишком ненадежен для решения деликатных вопросов.
Мартин работал быстро, набранный им за годы мирной жизни вес и любовь к маленьким жизненным удовольствиям, никогда не сказывалась на его работоспособности. Поэтому Кронберг не удивился тому, что от телефонного звонка до того момента, как Мартин начал действовать, прошло немногим более десяти минут. Этого времени хватило Кронбергу для того, чтоб заказать в номер чашку кофе, со вкусом выпить ее и выкурить на террасе сигарету. Потом он сел в мягкое кресло, постаравшись устроиться поудобнее. И успел как раз вовремя.
Касание люфтмейстера на большом расстоянии нельзя назвать приятным. Тянущийся сотни километров акустический канал, представляющий собой чудовищно изогнутый и искаженный воздушный поток, с непривычки бьет по мозгу с такой силой, что кажется, будто в черепе лопнула ручная граната. Таких ребят в Ордене Люфтмейстеров, кажется, называли «шептунами». Парень, работавший на Мартина, был хорош и аккуратен, но все же Кронберг выругался, когда акустическая ударная волна коснулась изнутри его барабанных перепонок, а мир перед глазами на секунду померк. Когда он смог открыть глаза, оказалось, что вокруг пропали все звуки, кроме одного — голоса Мартина, раздававшегося так ясно и четко, словно сам Мартин находился в номере.
— Рассказывай, — устало сказал Мартин, — Какие проблемы у тебя возникли? Не беспокойся, канал безопасен.
— У меня две проблемы.
— Начинай с главной.
— Хорошо. В гостинице объявились два типа, которые мне совсем не нравятся.
— Господи, ты же живешь в «Виндфлюхтере»! Там даже у официанта золотые запонки, а самый бедный постоялец владеет пятью заводами. Было бы странно, если бы тебе кто-то из них стал симпатичен!
— Перестань, Мартин, я говорю серьезно. Это плохие люди. Пытаются выглядеть респектабельно, но из-под овечьей шкуры выглядывает волчья шерсть.
— Что-то вынюхивают? — насторожился Мартин.
— Не думаю. Для вынюхивания обычно используют ищеек. А эти больше похожи на волкодавов. Не настоящие профи, но, без сомнения, с опытом работы. Возможно, из самых низов, из уличных бандитов или фронтовиков. Меня беспокоит то, что они вьются вокруг меня и Штрассера. И я пока не понял, кто у них в прицеле.
— Черт, — пробормотал невидимый Мартин, Кронберг снова услышал звон стекла. Судя по всему, Мартин в раздражении поставил бокал на стол, — Досадно, ты прав. Не люблю чужое вмешательство, особенно в такой щекотливый момент.
— Ты никому больше не поручал это дело? — осторожно спросил Кронберг.
— О чем ты?
— Ты больше никого не отправлял в Хайлигендамм, чтоб разобраться со Штрассером?
Мартин издал нервный смешок, переданный неизвестным люфтмейстером так тщательно, что Кронберг почти ощутил чужое дыхание на своей щеке.
— Я направил в Хайлигендам своего лучшего специалиста, садовая ты голова, к чему мне отправлять следом двух остолопов? Чтоб они наступали тебе на хвост и портили охоту?
— Не знаю. Вдруг ты решили проконтролировать ход дела?
— Неужели я могу выглядеть таким дураком?
— Хорошо, — Кронберг махнул бы рукой, но тело его, окутанное люфтмейстерским покровом, двигалось как в густом киселе, — Хватит на этом. Если это не твои люди, тогда чьи? Штрассера?
— Телохранители?
— Возможно, — согласился Кронберг, — Если Штрассер столь хитрая пташка, как ты о нем думаешь, он мог бы прихватить с собой пару ребят подобного толка. У парней Гинденбурга наверняка есть подходящие кадры.
— Конечно же есть! Ладно, скажи мне, ты сможешь работать в их присутствии?
Кронберг насторожился.
— Ты хочешь сказать, что не отменяешь дело? Мне продолжать работу?
— Приходится идти на это. Ты не представляешь, как сложно будет поймать Штрассера в Берлине. Нет, заставь его булькать в Хайлигендамме.
— Но его охрана…
— Их всего двое. Они могут тебе помешать?
Кронберг задумался. Новоявленные Розенкранц и Гильдестерн не произвели на него впечатления действительно опасных хищников. Может, они хорошо работают складными ножами и пистолетами, но едва ли быстро соображают. А ведь он даже не прикоснется к Штрассеру. Достаточно одного долгого взгляда с террасы гостиницы…
— Думаю, нет, — сказал он наконец, — Они просто увидят, как голова Штрассера исчезла с поверхности. Даже если быстро сообразят и вытащат его за минуту, все будет кончено. Он умрет почти мгновенно.
— Хорошо, — кажется, Мартин кивнул, — Значит, заканчивай свою работу. Я все еще надеюсь на хороший заварочный чайничек…
— У тебя будет твой чайник, — пообещал Кронберг, ожидая, что пелена люфтмейстера вот-вот лопнет, освободив его тело.
— А вторая проблема?
— Что?
— Ты сказал, что у тебя две проблемы. Называй вторую.
— Ах да, вторая… — Кронберг досадливо щелкнул языком, совсем забыв, про канал между ним и Берлином проводит даже самые тихие звуки, — Вторая проблема — это мальчишка.
— Что за мальчишка?
— Сын кухарки или официантки, не помню. Франц.
— Ты и в нем углядел тайного агента?
— Черт, нет. Обычный мальчишка. Такой же дурак, как и я в его годы. Проблема в том, что он знает обо мне. Знает, что я вассермейстер.
Мартин присвистнул.
— Вот те на. Ты обманываешь самых хитрых шакалов Германии, но тебя раскрывает какой-то сопляк?
— Не будем об этом, поверь, мне и так стыдно. Но я не знаю, что с ним делать. Он пообещал молчать, но…
— Молчать? — Мартин издал сиплый смешок, — Мальчишка? Не смеши меня, дорогой мой! Когда начнется шум, он не промолчит и пяти минут. Быстро выложит, что среди постояльцев был вассермейстер. Очень скромный и незаметный, никому неизвестный и исчезнувший сразу после смерти Штрассера. Который, какое совпадение, утонул, купаясь в спокойном море!
— Да, это будет очень глупо.
Спокойный голос Мартина, подобно непредсказуемой волне тропического шторма, очень быстро изменился, от насмешливого до грозного. От него повеяло чем-то настолько неуютным, что Кронберг передернул бы плечами, если бы обладал свободой действий, а не был вжат в кресло.
— Есть только один способ сделать так, чтоб этот мальчишка ничего не рассказал.
Кронбергу показалось, что его тело стало ледяным, а по всей его поверхности выступила колючая морская соль.
— Убить мальчишку?
— Да. Сразу же после Штрассера.
— Он ребенок, — сказал Кронберг, и пожалел, что связь идет не через старую телефонную линию. Может, ее помехи позволили бы скрыть отвратительную неуверенность его собственного голоса.
— Он ребенок, — повторил за ним Мартин, — А ты — нет. В том и разница. Ты, в отличие от него, должен понимать, что игры в политику отличаются от игр в кегли. Ты совершил ошибку, позволив себя разоблачить. За ошибки всегда расплачивается исполнитель.
— Мартин…
— Слушай. Мы с тобой старые друзья, многое прошли, многое вытерпели. Я не стану докладывать о мальчишке… наверх. Ни к пятнать твой послужной список из-за какого-то ребенка, верно? Ошибки бывают у всех. Просто свою ошибку ты устранишь сам, и на этом хватит.
Кронберг понимал, что Мартин делает ему одолжение. То одолжение, на которое вправе рассчитывать лишь немногие.
— Все в порядке, — сказал он, — Конечно. Я сам устраняю свои ошибки. Просто ребенок… Это немного непривычно для меня, только и всего.
— Если за Штрассера придется заплатить жизнью одного мальчишки, поверь, эту цену мы заплатим. Заплатим и куда большую. Потому что если такие люди, как Штрассер, придут к власти, цену придется платить совсем другую. Тысячи, миллионы мальчишек, не таких, как этот твой Франц, а постарше, лягут в поле, скошенные пулеметами, как умирали их предшественники в девятнадцатом. Мы оба видели это, ведь так?
— Я помню это так же хорошо, как и ты, фойрмейстер. Но два утопленника за один день? Не слишком ли?
— Нет. Потому что его тела никогда не найдут, и об этом ты тоже позаботишься. Просто… Спрячь его куда-то. Уведи далеко в открытое море. Пусть думают, что парень сбежал, чтоб устроиться в «Фрайкор», например. Или просто смылся в город. Мальчишки иногда выкидывают такие фокусы. В свете смерти Штрассера пропажа какого-то сопляка никого не заинтересует. Работай.
— Хорошо, — сказал Кронберг, помедлив, — Я все равно знал, что закончится этим.
«И ведь действительно знал, — подумал он, — с того самого дня… Я знал, что Мартин не отменит дело. И знал, что заняться этим придется именно мне. Когда я разговаривал с Францем, я уже тогда знал что говорю с мертвецом…»
— Порядок, — удовлетворенно произнес Мартин, снова тонко звякнуло стекло, — Тогда я жду от тебя добрых новостей. Заканчивай работу и возвращайся в Берлин. Уверен, моя благодарность тебя приятно порадует. Салют!..
Люфтмейстер, соединявший их, «повесил трубку», да так, что от перепада давления Кронберг оглох на оба уха. Некоторое время он слышал только тишину и накатывающий мягкий шелест — словно невидимое моря ласкало нежными прикосновениями прибрежный песок.
— Почему вы не носите мундира? — спросил Франц.
Мол, на котором они сидели, был теплым и приятно шершавым на ощупь. Волны, поднявшиеся к вечеру, разбивались об него со стеклянным звоном, но все равно упорно шли в атаку одна за другой бесконечной вереницей. Море — самый упрямый противник. Никогда не отступает. И даже во время отлива лишь перегруппировывает силы, чтоб вновь и вновь бросать их на неприступный камень. Без всякого смысла пытаясь отвоевать себе клочок жизненного пространства. И это море, одно из самых древних и мудрых существ на этой планете. Что уж говорить про человека?..
— Я ушел из армии, — Кронберг пожал плечами, — К чему мне мундир?
Из отеля он прихватил бутылку хорошего белого вина, но после первого же глотка отставил ее и больше не прикасался. Туша «Виндфлюхтера» в сгущающихся сумерках осветилась десятками теплых огоньков. Судя по долетающим до мола звукам, постояльцы ужинали и танцевали фокстрот.
— Но ведь другие магильеры еще служат? — уточнил Франц.
— Нет. Республике не нужны магильеры. Магильерские Ордена распустили сразу после войны. И из армии всех нас выкинули еще в девятнадцатом. Нас запретили. Меня нет.
— Но ведь вы сильнее всех! Сильнее пушек, сильнее танков, сильнее аэропланов и линкоров!
— Силой мало владеть, ее нужно контролировать. И сдерживать в нужном положении, как плечо стрелка сдерживает приклад винтовки. Лишенная опоры и точки применения, любая сила становится опасной.
Франц не понял, по глазам видно, но спорить не стал, лишь упрямо дернул головой.
— Вы защищали Германию.
— Все мы защищали Германию. Даже мертвецы, которых подняли тоттмейстеры. Но защитить ее мы не смогли, и она сгорела. А та Германия, которая родилась из ее пепла, не хочет нашей защиты. Она боится нас и презирает, как пережиток мрачного прошлого. Мы оказались аристократической костью в ее глотке. Проглатывать больно, а выплюнуть — страшно. Так и болтаемся…
— Но где тогда все магильеры?
— В Берлине, конечно, — Кронберг усмехнулся, — Где же еще им быть? Только мы уже больше не магильеры. Мы сбросили мундиры, как старую, износившуюся, шкуру. И обзавелись новой, из дорогой ткани. Нас, в сущности, осталось не так уж и много, может, всего тысяч пять на всю страну. В начале войны в бой бросали полнокровные магильерские роты — давить огнем, водой и камнем пулеметные точки, но будь ты хоть трижды магильер, острый осколок или простая пуля снесут тебе голову точно так же, как и обычному человеку. Наши ряды таяли. Пять лет войны нами заделывали все дыры, не беспокоясь о тех дырах, что остаются в нас самих. Мы умирали на этой войне так же, как и простые люди. Задыхались от газов, истекали кровью на колючей проволоке, нас давили танки, скашивала шрапнель… Под конец войны магильеров осталась всего горстка. Обожженных, злых, брошенных, подвергнутых позору и бесчестному увольнению со службы.
— И вы сняли мундиры, — кивнул Франц, — Я понял.
— Нам пришлось лишиться не только мундиров. Многие из нас лишились привычных имен, а некоторые — даже привычных лиц. Скальпель хирурга или пластические чары лебенсмейстера в наше время могут скроить совершенно другого человека. Знал бы ты, как долго я сам привыкал к новому имени…
— Вы живете под чужим именем?
— Скажем так, если ты случайно найдешь судовую документацию легкого крейсера «Регенсбург», вассермейстера Кронберга ты там не обнаружишь.
— Но кто же потопил «Номада» и «Нестера»? — спросил Франц с хитрой улыбкой.
— О. Неважно. Этот человек уже мертв. Погиб в восемнадцатом году от английской пули, о чем есть надлежащим образом заверенные документы. А господин Кронберг, как видишь, жив и перед тобой. И, если ему повезет, проживет еще пару лет.
— А почему все бывшие магильеры в Берлине?
— Смотри.
Кронберг протянул руку к морю и едва заметно шевельнул пальцем. Франц зачарованно наблюдал, как, послушный магильерскому движению, в толще воды надувается воздушный пузырь размером с крупное яблоко. Потом Кронберг щелкнул пальцами, и причудливая воздушная полость мгновенно лопнула, выкинув на поверхность стайку пузырьков.
— Понял?
— Да, — сказал Франц, все еще глядя в воду, потом возразил, — Нет, господин вассермейстер, не понял.
— Вода всегда стремится занять тот объем, который ее заставили покинуть. Одно из базовых правил всякой жидкости. Так же и мы, магильеры. Мы стремимся занять тот объем, из которого нас выжали. Солидно звучит?
Франц задумался. На его детском лице задумчивость выглядела пародией на взрослую, настоящую. Не бывает у мальчишек таких серьезных лиц.
— Да, наверно.
Кронберг кивнул:
— Эту чепуху говорят всем при вступлении в партию. Когда-то и Мартин говорил мне то же самое. А я тогда был дураком вроде тебя, только постарше… Тоже стремился заполнить какой-то объем… Пока не понял, как банально и просто все обстоит. Власть, Франц, вот тот объем, который пытается заполнить любая сила, вне зависимости от ее природы, свойств и химического состава. Магильерам сейчас нужна власть. Они создали свою политическую партию, абсолютно легальную, только вот почти у всех ее членов — магильерские способности. Об этом мало кто знает. Эта сила пока молода и не слишком хорошо организована, но старые фронтовики умеют работать слаженно. Они знают, как прикрывать друг друга, как работать сообща, как выносить то, что для человека считается чрезмерным, как закрывать ноздри табаком, чтобне чувствовать трупного запаха… Попомни мои слова, Франц, лет через десять эта сила заполнит весь доступный объем, сколько бы его ни было. А потом…
— А потом? — спросил Франц. Судя по всему, он едва поспевал за словами Кронберга, но все равно с ученическим прилежанием не отрывал от него взгляда, — Ну, когда власть…
Кронберг пожал плечами.
— Не знаю. Я ведь всего лишь вассермейстер. Многое понимаю на счет воды, но, кажется, ни черта не понимаю про людей.
Кронберг смотрел на море. Ночь стояла безлунная, не по-летнему темная, и море казалось полосой шуршащего тяжелого бархата. И только влажный плеск у основания мола напоминал о том, что море, даже выглядящее неподвижным, находится в вечном движении.
В этом море завтра умрут два человека. Оно легко примет их жизни. Без благодарности, как древние боги принимали свои жертвоприношения, отпущенные на волю волн, а равнодушно, как принимало до этого тысячи прочих жертв. Ему, в сущности, все равно. Мальчишку жалко. Влип из-за собственного детского любопытства. Хотел посмотреть, как господин вассермейстер пускает красивые фонтаны. А какой бы ребенок не посмотрел?..
Франц умрет быстро и легко, Кронберг уже это решил. Достаточно лишь увеличить давление в некоторых артериях головного мозга, кое-где немного повысить температуру и плотность крови… Это будет похоже на поцелуй темноты в лоб. Тело обмякнет мгновенно, а спустя секунду мозг окончательно выключится. И маленький Франц отправится в плаванье по морю, чьи контуры никогда не будут нанесены на карты. От тела избавиться будет несложно. У берега есть несколько сильных течений, они вполне подходят. Он позаботится о том, чтоб тело никогда не увидело побережья Хайлигнедамма.
— Иди спать, — сказал Кронберг Францу, — Уже поздно, твоя мать рассердится.
Тот сготовностью поднялся на ноги. Колени у него были поцарапаны, как и у всякого мальчишки.
— Хорошо, господин вассермейстер. Я приду завтра, если вы не против. Послушать.
— Приходи, — согласился Кронберг, глядя на море и нащупывая рукой винную бутылку, — Кстати, у меня будет для тебя небольшое поручение. Если, конечно, ты не прочь помочь господину вассермейстеру…
Потом он сидел и слушал море. Море едва слышно бормотало, и в его голосе Кронбергу слышалась то укоризна, то одобрение. А может, и то и другое. Он никогда не знал языка моря, несмотря на то, что много лет был с ним знаком.
Утро восьмого дня в Хайлигендамме выдалось хмурым, холодным, совсем не летним. «Виндфлюхтер» с самого рассвета заволокло жидким туманом. Этот туман колыхался у его подножья, отчего отель выглядел маяком в призрачном зыбком море. Эта перемена погоды обеспокоила Кронберга. Штрассер мог изменить своим привычкам.
На террасе в рассветный час никого не было, и Кронберг, накинув плотную куртку, обосновался там, вглядываясь в едва видимое море. Но беспокоился он, как выяснилось, напрасно. Содрогаясь от зябкого утра, в клочьях тумана показался Штрассер в купальном костюме. Не замечая Кронберга, он отважно двинулся к морю и почти без колебаний погрузился в него, на поверхности осталась лишь хорошо заметная голова с залысинами.
Голова эта медленно двинулась вперед, прочь от берега, Кронберг рассеянно наблюдал за ней, облокотившись о перила. Телохранителей Штрассера на пляже видно не было. Быть может, они наблюдали за купанием изнутри, но Кронберг предполагал, что те дрыхли в своих кроватях, рассудив, что опасность их шефу на утреннем пляже не угрожает. Если так, они допустили серьезную ошибку. Иногда опасность приходит с той стороны, откуда ее ждешь меньше всего.
Кронберг вспомнил полицейского офицера, которого пришлось устранить тремя или четырьмя годами раньше. Вечно настороженный тип, который никогда не расставался с оружием, считался тертым парнем и не без оснований был уверен в том, что враги до него так просто не доберутся. Он просто недооценил своих врагов. Когда за тобой охотится вассермейстер, твоими врагами становятся все жидкости. Полицейский погиб, когда возле него взорвался примус — Кронберг лишь немного вмешался в механизм подачи керосина.
Кронберг всегда знал, что за водой стоит невероятная мощь, но лишь начав работать на Мартина, осознал все многообразие той силы, которой он так непринужденно повелевал. Он никогда не учился в университете и не видел в этом смысла, но постепенно стал открывать для себя науки, находя в них великое множество полезных вещей. Он учился избирательно, везде и понемногу, урывками, лишь в той степени, в которой это позволяло облегчить его работу. И в скором времени добился весьма впечатляющих результатов. Оказалось, в каждой науке жидкая среда играет особую роль и везде, умея воздействовать на нее, можно достичь очень многого.
Одного не в меру хитрого парня из дрезденских депутатов Кронберг убил тем, что на торжественном ужине у местного промышленника воздействовал на жидкость в его стакане. Требуется недюжинный опыт, чтоб заместить в воде атомы легкого изотопа водорода на тяжелые, но Кронберг посвятил много времени практике, а его образование при всей своей обрывочности, позволяло разбираться в теории. Конечно, одного стакана было мало, Кронбергу пришлось воздействовать почти две недели на всю жидкость, что вливал в себя этот парень, но результат окупился. Тот вскоре умер — прямое следствие дейтеризированной воды в его теле.
Некоторое время Кронберг уделял самое пристальное внимание медицине, полагая, что ее изучение таит в себе невообразимое количество возможностей для его специфической работы. Действительно, штудирование медицинских трудов не раз позволило ему удачно выступить. Простейший инсульт, инфаркт, эмболия легочных сосудов, водянка, анемия, тромбогеморрагический синдром, внутренние кровотечения, асцит — все это было танками и аэропланами невидимой войны, бушующей внутри человеческого тела, войны, в которой Кронберг одерживал одну блестящую победу за другой. Эти победы никогда не окажутся на страницах учебников истории, но они грели душу.
Впрочем, по зрелому размышлению он решил отказаться от использования одной лишь медицины. Среди людей, имевших неосторожность разозлить Мартина, встречались едва дышащие ветераны мировой мясорубки, смерти которых от естественных причин не удивился бы ни один врач, но хватало там и молодых, пышущих здоровьем, молодцев новой формации — тех, что пересидев войну за письменными столами, рвались обустраивать счастливое будущее Германии. Такие редко умирают от невидимых тяжелых болезней, а Кронберг не хотел, чтоб об эпидемии смертей среди политиков поползли какие-нибудь слухи. Кто-то из не в меру подозрительных ребят может задаться вопросом, что же творится со здоровьем у всех этих господ?.. Кронберг стал разнообразить свои методы, стараясь не повторяться, его арсенал к тому моменту позволял это.
Героя войны, прославленного воздушного аса, не вовремя попытавшемуся вклиниться в политику и не совсем верно понявшего, кого надо держаться, устранить было проще простого. Воздействовать на жидкости в теле аэроплана еще легче, чем на кровь в человеческих венах. Перебой подачи топлива, и красивый, сверкающий свежей краской «Альбатрос», врезался в землю, превратившись в груду трухи и развевающиеся лохмотья. Пилот в катастрофе не выжил, и про его раннюю смерть писали все газеты.
Другим интересным делом стал депутат Рейхсрата, излишне несговорчивый и тоже имевший неосторожность проявить себя врагом магильерской партии. Выпив стопку шнапса, он сел за руль своего мощного американского автомобиля, и уже через несколько минут превратился в окутанный огнем мешок фарша, а его автомобиль — в догорающий стальной каркас, смятый каменной стеной. Достаточно было лишь позволить алкоголю лучше впитаться в кровь, вызвав у водителя алкогольную интоксикацию такой степени, что это привело к частичному параличу. Медики не сомневались в том, что он сел за руль смертельно пьяным. Последняя выпивка едва ли сделала его счастливым.
Кронберг наблюдал за тем, как голова Штрассера удаляется от берега, периодически делаясь невидимой в тумане. Плохая видимость его не беспокоила. Зная примерно местоположение объекта, он чувствовал тот объем, который тот выдавливает из окружающей его жидкости. Говорят, похожим образом люфтмейстеры чувствуют на больших расстояниях движущиеся аэропланы…
Кронберг ждал, когда Штрассер удалится от берега метров на тридцать. Тогда можно будет закончить работу одним коротким жестом и вернуться в теплый номер. Промочить горло горячей настойкой, которую в «Виндфлюхтере» отлично умеют делать на можжевельнике и травах, собрать без спешки вещи. Штрассер станет восемнадцатым его клиентом. И, конечно, не последним. Приближается пора выборов, а значит, у Мартина и его приятелей из партии появится много работы для него.
Позади него хлопнула дверь террасы. Кронберг резко обернулся, пальцы правой руки сами собой собрались вместе, напряженные, точно между ними была зажата оружейная сталь. Стали не было, как не было и нужды в ней. Его пальцы способны были разорвать человека быстрее, чем самый проворный стрелок вскинет оружие. Вода — это жизнь. Повелевающий водой, повелевает и жизнью.
Но это был Франц. Бледный после бессонной ночи, он несмело вышел на террасу. Кронберг сперва напрягся, но потом вздохнул с облегчением. Это хорошо, что мальчишка нашел его именно здесь и сейчас. Можно будет покончить с делом одним махом. Сперва Штрассер, и сразу за ним — Франц. Не нужно будет искать повода для встречи, мучиться ожиданием, придумывать оправдание… Раз — голова Штрассера скрывается в волнах. Два — маленький Франц беззвучно падает на пол. «Три, — мысленно закончил Кронберг, — господин вассермейстер навечно покидает Хайлигендамм. Аминь».
— Вы здесь… — пробормотал Франц, — Я искал вас по всей гостинице с самого утра.
— Люблю дышать воздухом пораньше. Что у тебя стряслось?
— Те господа… Ну, за которыми вы просили чуть-чуть последить. Помните? Которые со второго этажа…
Кронберг нахмурился. Он не приказывал Францу следить за ними, попросил лишь держать ухо востро, подмечать, о чем те говорят, и вообще немного пооколачиваться рядом. Свое мнение о профессионализме телохранителей Штрассера он уже составил, но никогда не следует недооценивать возможности противника.
— Рассказывай, — приказал Кронберг.
— Этой ночью я слышал, о чем они говорили в курительной комнате. Спрятался за портьерой, они и не заметили… Сделал вид, что мою стекло, потом встал там и стоял три часа, все слышал, — Франц от волнения тараторил как пулемет, Кронберг успокоил его жестом, — В общем, они… Ну, один из них сказал, что надо покончить наконец с водяным. Он так сказал — с водяным. Что он устал тут торчать, что у него ревматизм и море плохо сказывается на…
— Неважно. Дальше!
— Ну а второй… Он сказал, что завтра с утра все будет закончено. Он говорил с каким-то Мартином, и тот сказал, что рыбка булькнет в последний раз утром восьмого дня. Тогда можно брать водяного. Так он сказал.
Мартин. Водяной. Восьмой день.
Кронбергу показалось, что он провалился в черную, обжигающую холодом, полынью.
— Что-то еще говорили?
— Тот первый, ну, что с ревматизмом, он сказал, что с водяным шутки плохи. Что водяной может прикончить одним пальцем. А второй, ну, который… В общем, он сказал, что водяной даже шевельнуться не успеет. Они будут ждать водяного в его собственном номере вечером. Как только он войдет, накинут на шею веревку, и сразу ножом в сердце. А ночью вынесут из гостиницы, засунут в автомобиль и закопают где-то подальше. Утром просто скажут метрдотелю, что их приятель ночью по срочному делу отбыл в Берлин…
Кронберг улыбнулся. Судя по испуганному лицу Франца, улыбка получилась жутковатая, не из тех, которыми улыбаются детям.
Мысль его ожесточенно работала. Если проваливаешься под лед, действовать надо быстро, не позволяя крови закоченеть в теле. А ведь знал, что провалишься. Столько лет шел по этому льду, что не мог не замечать коварных трещин и промоин. Но ведь говорил себе — я не из тех, что проваливаются. Проваливаются другие. Те, кто стал слишком жаден, слишком неосторожен, слишком неопрятен. Я всегда буду нужен. А теперь пытаешься схватиться за колкий край льдины скрюченными пальцами, и понять — как же так?.. Ведь не должна была треснуть!..
Кронберг выровнял свое артериальное давление — трюк, которому позавидовал бы и лебенсмейстер. Дышать стало легче, зрение прояснилось. Он снова стал спокоен и собран, внешне даже безразличен. Как море. Море может укрывать в себе зарождающийся шторм, бритвенно-острые рифы, кровожадных хищников или коварные отмели, но его поверхность всегда будет спокойной, непроглядной. Если хочешь быть сильным, будь как море. Море никто никогда не сможет победить.
— Как зовут этих господ?
Франц наморщил лоб, еще не знакомый с настоящими взрослыми морщинами.
— Господин… э-э-э… господин Мориц и господин Шпильхе.
— Где они сейчас?
— В своих номерах. Они спускаются обычно сразу к завтраку.
— Это хорошо. Номера их рядом?
— Да, господин вассермейстер. На втором этаже. Но чаще всего они оба сидят в номере господина Шпильхе.
Кронберг кивнул сам себе. План действий появился почти сразу же. Или же не появился, а все это время спал в памяти, заранее составленный и продуманный до мелочей. Кронберг этому ничуть не удивился бы. Впрочем, сейчас это не играло значения. Сейчас важна была лишь решительность и быстрота реакции. Если ему повезет, он сможет покинуть «Виндфлюхтер» живым. Тогда все будет неплохо. Запасные документы уже подготовлены, лежат в надежном месте. Бельгийский паспорт, кое-какие ценные бумаги, небольшой запас наличных. Достаточно, чтоб перебраться через границу. А там… Кронберг не знал, что будет дальше, но уверен был в том, что что-то придумает. Вода — это жизнь…
— Значит, так, — сказал он Францу, — Слушай внимательно, парень. Сделаешь все в точности, как я говорю. После завтрака, когда эти господа снова засядут вместе, подойдешь к их двери, постучишь, и скажешь, что господину Шпильхе срочный звонок из Берлина. От господина Мартина. Запомнил? Молодец. Попросишь его, чтоб он спустился к портье, там есть телефонный аппарат. Как только он выйдет, убедись, что второй господин остался в номере, а потом стукни в мою дверь. Один раз.
Франц затряс головой.
— Понял, господин вассермейстер.
— Это важное дело. Магильерское, особенное дело. Понял? Выполни его как следует, и господин вассермейстер будет очень доволен. Может быть, даже даст тебе десять рейсхмарок.
Судя по горящему взгляду Франца, деньги интересовали того в последнюю очередь. Помочь господину вассермейстеру в важном магильерском деле! Что может быть мальчишке лучшей наградой?..
— Ступай, — сказал ему Кронберг, — Не маячь тут. А я… мне надо закончить маленькое дело.
Франц неумело отдал честь и скрылся за дверью. Кронберг вернулся к краю террасы и бросил взгляд на море. Погода быстро портилась, волны утратили безмятежную размеренность, стали резкими и угловатыми. Но между ними, как и прежде, покачивалась голова Штрассера с приметными залысинами. Кажется, он спешно греб к берегу. Кронберг несколько секунд смотрел на него, потом вытянул вперед руку. Пальцы сложились вместе щепотью и едва заметно напряглись.
Голова Штрассера на миг пропала за очередной волной, но волна прошла, а голова так и не появилась на поверхности.
— Рыбка булькнула, — пробормотал Кронберг, опуская руку и ежась от порыва холодного морского ветра, — Дело за водяным.
Франц постучал в дверь его номера без четверти час. Кронберг ждал этого стука. Он заранее собрал все необходимые вещи в легкий ручной саквояж, позаботился о костюме и удобной обуви. Сборы его были быстры, на флоте их заставляли собираться за считанные секунды, так что свободного времени оставалось еще прилично. Кронберг расходовал его самым расточительным образом — курил, читал какой-то иллюстрированный журнал, потом заказал в номер легкий завтрак. Он был спокоен, как много лет назад на палубе «Регенсбурга», глядя на приближающиеся силуэты английских эсминцев, грациозные и страшные.
— Вышел, — громким шепотом сообщил Франц, — Уже спускается вниз к телефону!
— Значит, ты хорошо справился, — Кронберг постарался изобразить на лице что-то вроде того, что изображали обычно гордые отцы при виде успехов своих сыновей, — Молодец, Франц.
— Что мне делать дальше?
— Главное — не мешать мне. Впрочем… Ты сможешь быть на пляже в три часа пополудни?.. Помнишь тот пляж, где я показывал фокусы?
— Конечно!
— Вот там и встретимся. В три. А сейчас лучше не околачивайся в гостинице. Пойди погуляй. Погода, правда, портится с каждой минутой, но настоящего шторма пока нет. Уж можешь мне поверить.
— Хорошо, господин вассермейстер.
Франц пропал. Кронберг медленно спустился на второй этаж. На нем был легкий фланелевый костюм, отлично подходящий для прогулок, и модная, с полями, шляпа, напоминание о Берлине. От одежды, конечно, придется избавиться при первой же возможности. Заодно и сбрить осточертевшие усы. Но об этом он будет думать много позже.
Он остановился перед номером господина Шпильхе и несколько раз легко постучал. За дверью зашелестела бумага — кажется, постоялец отложил газету.
— Кто? — спросил настороженный мужской голос.
— Портье. Простите, если помешал. Один из наших гостей оставил вам утром письмо. Кажется… Да, господин Кронберг. Сказал, вручить лично в руки.
— Письмо?
— Адресовано вам. Прикажете оставить внизу?
Он думал недолго. На это Кронберг и рассчитывал.
— Нет, возьму сам. Давайте сюда.
Дверь открылась. Как Кронберг и ожидал, на пороге стоял тощий тип с острым птичьим лицом, которого он когда-то назвал Гильдестерном. Как его? Господин Мориц?..
Увидев Кронберга, господин Мориц изменился в лице, так, что не спасло даже профессиональное хладнокровие. Всего на секунду, но все же. Растерянность, удивление, даже страх — все это отразилось на его лице. Очень неуютный момент — когда жертва вдруг возникает на пороге, мало того, насмешливо глядит на неудачливого охотника. Что делать? Сразу устранить? Рискованно. Раз жертва здесь, значит, ей что-то известно. Значит, она на что-то рассчитывает. Но что она знает? И что собирается делать?.. Пожалуй, лучше проявить разумную осторожность, не спешить, не паниковать.
— Добрый день, — Гильдестерн-Мориц не очень весело улыбнулся, — Я, признаться, не расслышал, от кого письмо?..
— От вассермейстера Кронберга, — Кронберг шагнул в номер, заставив постояльца машинально попятиться, — У него для вас персональное сообщение. Нет, не на бумаге, я передам лично, если вы не возражаете. А звучит оно так… Еще не родился человек, способный убить море. Но море запросто может убить любого из живущих. Запомнили?..
Лицо господина Морица дрогнуло. Но какое чувство появилось на нем, Кронберг сказать не мог бы. Потому что спустя мгновенье господин Мориц лопнул.
Сухой треск кожи, вроде звука лопающейся диванной обшивки, хлюпанье, плеск — господин Мориц лопнул, как насосавшийся крови клоп, непоправимо испачкав дымящимися внутренностями ковер, обои и большую часть обстановки в номере. Внутренности оказались разбросаны по всей комнате. Они были еще влажными, а некоторые даже ритмично подергивались. Бело-сизые связки кишечника повисли на изящном золоченомабажуре в традиционном для «Виндфлюхтера» стиле ампир, коричневый ком печень оказался отброшен к самому окну, клочья легких фантиками прилипли к шкафу и серванту. По полу рассыпались кости. Ребра беспорядочным ворохом оказались свалены недалеко от порога, а череп укатился под софу и удивленно глядел оттуда пустыми черными глазницами. Его содержимым, насколько Кронберг мог рассмотреть, оказалось непоправимо запачкано панно с белыми и розовыми цветами.
Кронберг придирчиво осмотрел свой костюм, но на нем не было и пятнышка — все брызги крови господина Морица оказались направлены в другую сторону. Сам номер, правда, выглядел ужасно. Из претенциозного и хорошо обставленного, подлинного образчика хорошего вкуса в «Виндфлюхтере», он стал подобием сарая забойщика, где все усеяно потрохами и тяжело пахнет кровью. Хорошо, что обслуга в гостинице была слишком хорошо вышколена, чтоб заглядывать в номера без спросу. Но горничным, пожалуй, завтра придется нелегко.
Кронберг согласен был потерпеть временные неудобства, связанные с обстановкой, тем более, что не предполагал здесь задерживаться. Аккуратно прикрыв дверь, он нашел стул, не забрызганный кровью, и сел на него. Ждать пришлось дольше, чем он рассчитывал. К сожалению, газета, которую читал господин Мориц, пострадала слишком серьезно и для чтения не годилась. Что ж, он подождет и так. Море умеет ждать.
Дверная рука дернулась лишь минут через двадцать.
— Чепуха какая-то, — сердито пробасил вошедший, хмурый малый с перебитым носом, именовавшийся господином Шпильхе, — Ты не поверишь, подхожу я к телефо…
Лишь оказавшись в номере, господин Шпильхе сообразил, что с его компаньоном, судя по всему, приключилось досадное несчастье. Возможно, он понял это лишь после того, как поскользнулся на том, что от него осталось. Как бы то ни было, господин Шпильхе умел действовать быстро и решительно.
Его рука мгновенно метнулась к ремню, где угадывалась характерная выпуклость кобуры. Возможно, его рука даже успела бы, но ей не помешала пола пиджака. Должно быть, господин Шпильхе не привык носить пиджаки, и в минуту, когда тело действует инстинктивно, эта случайность стала роковой. Кронберг увидел блеск револьвера, тревожный, как вспышка стальной молнии.
Господин Шпильхе успел вытащить оружие, но направить его на сидящую в кресле фигуру уже не смог. Он вдруг зашатался, как пьяный, налетел плечом на шкаф, по лицу, ставшему вдруг огненно-красным и отечным, градом покатился пот. Широко раскрывая рот, господин Шпильхе беспомощно выронил револьвер и прижал руки к вискам. Глаза его налились кровью и почти не моргали. Когда его искаженные судорогой губы позволили наконец открыть рот, из него донесся лишь хрип.
— Все в порядке, — сказал ему Кронберг приветливо, — Вы, наверно, напуганы, но уверяю вас, процессы, которые происходят с вашим организмом, не приведут к необратимым последствиям. Если, конечно, вы будете любезным собеседником и ответите на пару моих вопросов. Лучше сядьте, у вас мало сил. Жарко? Увы. Мне пришлось поднять температуру вашей крови до сорока двух градусов по Цельсию. Теперь вы можете ощутить, что чувствуют мечущиеся в бреду… Если я подниму температуру еще на один градус, ваше тело умрет. Не сразу, а постепенно. Это будет неприятная смерть. Поэтому вам лучше поговорить со мной, пока вы способны.
Шпильхе-Розенкранц тяжело прислонился к углу и съехал по нему на заляпанный кровью пол. Он тяжело дышал, уставившись на Кронберга пустыми выпученными глазами. Руки его были так слабы, что попытавшись разорвать ворот сорочки, не смогли оторвать и пуговицы. Наверно, что-то подобное ощущают люди, заживо сгорающие в танке… Впрочем, Кронберг не собирался прибегать к настоящим пыткам.
— У меня всего лишь несколько вопросов. Ради нас обоих, постарайтесь ответить на них быстро и четко. Вам было приказано меня убить? Водяной — это я?
Шпильхе тяжело кивнул головой. На шее она болталась так неловко, словно соединял их между собой старый разболтанный шарнир.
— Вы хотели убить меня сразу после того, как я убью Штрассера?
Еще один неуклюжий кивок.
— Отлично. Вы талантливый собеседник, господин Шпильхе, вам удалось заинтересовать меня даже без слов. Кто послал вас сюда?
Шпильхе с трудом разжал губы, которые казались красно-коричневыми, точно перепачканные в темном варенье:
— Ммм-ммм…
— Кто?
— Мммм-м-м-м…
— Мартин?
Новый кивок.
Мартин. Это стоило обдумать. Кронберг обдумал бы это не торопясь, если бы не был скован нехваткой времени. Думать было поздно, план уже наполовину приведен в исполнение. Эх, Мартин… Сколько лет они знакомы — а он решил, что убрать вассермейстера Кронберга, того самого, что потопил в одном бою два английских эсминца, будет легко, как какого-нибудь разжиревшего партийного функционера?.. Что ему так запросто можно накинуть петлю на шею, а потом закопать в какой-нибудь яме?
Это неприятно било по самолюбию. Кронберг вздохнул. Он понимал, что Мартин, скорее всего, просто пытался сэкономить на исполнителях. Новоявленные Розенкранц с Гильдерстерном недолго прожили бы после возращения в Берлин. Мартин приказал бы прикончить их или, как знать, может сделал бы это сам. Гораздо проще устранить пару неумелых убийц, чем профессионального магильера.
— Как звучало ваше задание полностью? — спросил Кронберг у корчащегося в углу Шпильхе.
Тому потребовалось много воздуха и много судорожных вздохов, чтоб произнести фразу до конца:
— Поселиться в отеле. Установить. Наблюдение. За вами. И за Штрассером. Ждать, когда вы. Утопите Штрассера. Потом убить вас. Тело вывезти. Незаметно.
— Узнаю почерк Мартина, — пробормотал Кронберг, — Безыскусно, но эффективно. Он всегда страдал недостатком фантазии. Что ж, очень вам благодарен. Сейчас вам станет немного лучше, я облегчу вам участь. А мне пора. Нет, не провожайте. Я выселяюсь из «Виндфлихтера», надо уладить некоторые формальности.
Кронберг собирался выйти из номера, когда заметил, что Шпильхе, уже не такой багровый, как прежде, слепо шарит рукой по полу. Револьвер лежал совсем рядом, и Кронберг из любопытства приостановился в дверном проеме — посмотреть, нащупает или нет.
Нащупал. Все еще хрипя и задыхаясь, опершись на дрожащую руку, Шпильхе попытался направить револьвер на Кронберга. Рука его плясала так, что он не попал бы и в стену, но Кронберг не собирался дать ему возможности всполошить обслугу и постояльцев. Видит Бог, номеру и так был причинен изрядный ущерб…
— Упрямство, — бросил от порога Кронберг, — Вот чем люди всегда напоминают воду. Как вода слепо штурмует преграду, без всякого смысла и не считаясь с потерями, так и люди готовы бесконечно долго повторять одни и те же вещи… Но знаете, есть и разница. Люди гораздо глупее.
Шпильхе, так и не выстрелив из револьвера, вдруг тяжело, утробно, завыл. Глаза его бессмысленно завращались в глазницах, изо рта на заляпанный палас потекла мутная пенная струя с кровяными прожилками. Тело его стало стрястись, руки и ноги, недавно бессильные, в агонии выгибались так, что, казалось, можно было расслышать скрип костей. На висках проступили быстро пульсирующие вены.
— Допускаю, что это не самый лучший способ уйти из жизни, — заметил Кронберг, — Концентрированная соляная кислота из вашего желудка сейчас проникает в ваши артерии и разносится с кровью по внутренним органам, попадая, в том числе, и в мозг. Медленное растворение, вот что это такое. Впрочем, боль вы перестанете чувствовать уже через несколько минут. А через четыре часа от вашего тела останется только кожаная оболочка и, может, самые прочные кости. Теперь же прошу меня извинить, я и в самом деле спешу.
Кронберг закрыл за собой дверь номера, оставив внутри мычащего от боли человека. Еще раз осмотрел костюм и убедился в том, что тот абсолютно чист. Насвистывая себе под нос, Кронберг спустился на первый этаж.
На телефонной станции оказалась уже знакомая ему девушка. Кажется, она даже узнала его, а может, ее обязанностью было улыбаться всем постояльцам отеля. Как бы то ни было, Кронберг подмигнул ей в ответ:
— Берлин, пожалуйста.
— Одну минуту, господин Кронберг, подключаю.
Судя по всему, Мартин только недавно проснулся, голос у него был хриплый.
— Алло. Кто это?
Кронберг улыбнулся этому вопросу. Телефонистка, соединившая их, не могла не сказать Мартину, что звонок идет из отеля «Виндфлюхтер», Бад-Доберан. Но Мартин не знал, кто именно ему оттуда звонит. Старый добрый приятель Кронберг или двое других приятелей — с сообщением о том, что предыдущий приятель надежно прикопан в ближайшем лесу. Интересно, какими были их кодовые слова? Едва ли Мартину сообщили про фарфоровый заварочный чайник… Наверно, что-то другое. Мартин всегда славился вкусом и отличным чувством юмора. Наверно, Шпильхе сказал бы что-то вроде «Здесь стало гораздо суше». Или что-нибудь в этом роде. Какая-нибудь замаскированная шутка, понятная только своим.
— Привет, Мартин.
— Ах, это ты… — Мартин издал короткий смешок, — Господи, зачем же звонить с рассветом? Еще нет и двух часов!
— Ну, я подумал, что добрые новости не рассердят тебя, даже если разбудят.
— Добрые новости всегда уместны, старик. По крайней мере, я надеюсь, что твои — действительно добрые. Что у тебя?
— Скоро уезжаю, — сказал Кронберг, разглядывая собственные пальцы, — Устал от моря. Хотя встреча эта была мне полезна. Вспомнил молодость.
— Совершенно правильно! — одобрил Мартин, — Хватит прохлаждаться, время подумать о других. Знал бы ты, что тут творится у нас в городе… Содом и Гомора! Коммунисты, кажется, совсем выжили из ума и только и ждут того, кто как следует вправит им мозги. Ну а старик Гинденбург… Кажется, он окончательно выжил из ума и уже не в силах сдержать весь этот балаган. Приедешь, я тебе расскажу пару классных анекдотов на эту тему. Знаешь, этот новый, про Гинденбурга и Радека в бане?.. Наши ребята недавно придумали. Услышишь, живот надорвешь, уверяю.
Болтовня Мартина выглядела естественной, даже благодушной. Кронберг вслушивался в нее, отчасти из-за того, что испытывал смесь отвращения с любопытством — разглагольствуя о делах в Берлине, Мартин прекрасно понимал, что общается с мертвецом, чей путь до могилы измеряется в считанных часах. Но была и другая причина. Он хотел услышать кое-что особенное. По счастью, телефонная станция в «Виндфлюхтере» была превосходной, а оборудование — самого новейшего образца, так что Кронбергу казалось, будто он слышит шорох шелковых рукавов на халате Мартина.
— Кстати, забыл сказать. Везу тебе особенный подарок, дружище, — сказал Кронберг в горько пахнущую пластиком трубку, — Фарфоровый чайничек. Помнится, ты любишь такие.
Мартин сделал небольшую паузу, ответил не сразу. И когда он ответил, Кронбергу показалось, что голос фойрмейстера стал осторожнее.
— О, благодарю покорно. Буду рад подарку. Наверно, сложно было достать?
— Ерунда. Для старого друга такую мелочь раздобыть труда не представляет. Честно говоря, в какой-то момент я подумал, что ты останешься без подарка. Слишком… Слишком уж много людей за ним охотилось. Но я все устроил.
— Это просто замечательно, дружище. Жду не дождусь вновь тебя увидеть! — кажется, Мартин на том конце провода потер руки. Но это был не тот звук, которого ждал Кронберг.
— Есть еще кое-что, что тебе стоит услышать, Мартин, — сказал он негромко.
— Да? — под впечатлением от хорошей новости Мартин был немного возбужден, а может, давали себя знать алкоголь или морфий, — Валяй!
— В одном из номеров этой гостиницы сейчас лежат два трупа. Один из них лопнул, у другого — кислота вместо крови. Они…
— Господи, не по телефону! — зашипел Мартин, — Что там…
— Замолчи и слушай! Веришь ли, эти ребята выглядят так, словно над ними поработал вассермейстер. По крайней мере, такое впечатление сложится у любого, кто их осмотрит. Для этого даже не потребуется полицейский. А еще через пару часов из воды выловят утонувшего Штрассера. И тогда даже полный болван сообразит, что в «Виндфлюхтере» работал вассермейстер. Очень злой вассермейстер, который убил людей, и среди них — одного важного партийного работника.
Мартин был так потрясен, что не находил в себе сил перебить Кронберга, лишь бессильно бормотал что-то и чертыхался. Слишком размяк на тыловой работе. Слишком давно убивал собственноручно. Стал слишком самонадеян и толст. Под такими почти всегда проваливается лед.
— Знаешь, что здесь начнется вскоре? — вкрадчиво спросил Кронберг, — Здесь начнется настоящий ад. Репортеры всех газет устремятся в Хайлигендам, и их здесь будет больше, чем сезонных постояльцев. Прибудет полиция и, конечно, тайная полиция Гинденбурга. Эти ребята обожают налетать на горячие блюда. Наверняка прибудет кто-то из Рейхстага и еще пара номенклатурных ищеек рангом пониже. Они начнут копать здесь так, что скоро сроют все пляжи до основания, Мартин. И знаешь, что? Кажется, я забыл сказать. В номере я оставил свой партийный значок. А через пять минут скроюсь из «Виндфлюхтера», никого не уведомив. Сбегу. Эти две новости будут соседствовать во всех газетах — «Безумный садист-вассермейстер уничтожает людей на морском курорте в Хайлигендаме» и «Член одной известной и уважаемой политической партии таинственным образом исчез после бойни в Хайлигендаме». Как думаешь, они о чем-то догадаются?..
Мартин в Берлине хрипел от ярости, в точности как умирающий Шпильхе. Его ярость была обжигающей, она только сейчас вызрела до нужного градуса, и Кронберг порадовался тому, что не находится в берлинском гнезде Мартина. Пожалуй, он сгорел бы мгновенно, а плоть стекла бы с костей. Ярость фойрмейстера — опасная штука и не лучшая игрушка. Но что такое огонь против бескрайнего моря и способен ли он поджечь его?..
— Не сердись, Мартин, — сказал Кронберг в трубку, — Лучше готовься к тому, что вам в Берлине скоро станет жарко. По-настоящему жарко. Кто-то свяжет убийцу-вассермейстера и уважаемую политическую партию. Кто-то копнет достаточно глубоко, чтобы сообразить — вокруг этой партии нелепые смерти происходят не в первый раз. А еще кто-то прищемит вам хвост так, что ты будешь вспоминать фландрийские окопы девятнадцатого как райское местечко!..
— Гнида! — выдохнул наконец Мартин, гнева в его голосе было столько, что Кронбергу показалось, будто телефонная трубка начинает плавиться, — Ты мертвец, Кронберг! Тебя порежут на столько частей, что ни один тоттмейстер в республике не сможет тебя поднять! Мразь! Предатель! Падаль! Мы с тобой поговорим еще, Кронберг, мы с тобой славно поговорим!.. Я буду сжигать тебя неделю подряд! Твои кости будут постепенно превращаться в пепел! Ты сойдешь с ума от боли, и будешь гореть, гореть, гореть!..
Кронберг слушал с улыбкой на лице, поглядывая на миловидную телефонистку и кивая ей время от времени. Телефонистка смущалась и делала вид, что изучает справочник. Ни один человек не может долго изливать ярость без того, чтоб у него пересохло в горле. Взбешенный Мартин рычал в трубку добрую минуту, прежде чем ему пришлось сделать небольшую паузу, и Кронберг услышал тот звук, которого он ждал с самого начала. Очень далекий звук, но и очень знакомый.
Негромкое звяканье потревоженного стекла, едва слышимое, но явственное. Вслед за ним послышался резкий хрип. Так иногда хрипит телефонный динамик. Или захлебывающийся человек, чья носоглотка заполняется жидкостью. Хрип был негромким и непродолжительным, а вслед за ним была лишь тишина. Телефонная трубка молчала.
Кронберг мысленно досчитал до двадцати, прежде чем сказать в микрофон:
— Алло! Мартин! Алло! Я тебя не слышу! С тобой все в порядке?..
Из трубки раздавался лишь шелест помех, похожий на ласку морских волн. Кронберг повесил трубку на место.
— Разъединилось, кажется, — сказал он телефонистке, — Нет, ничего. Я перезвоню вечером.
Когда он вышел из «Виндфлюхтера», холодный морской воздух едва не сорвал с него шляпу, но Кронберг все равно улыбался.
Море встретило его с неприязнью. Неспокойное с самого утра, к полудню оно ощетинилось острыми волнами и ритмично било берег своими пенными штыками, вымещая на нем зарожденную в ледяных глубинах ярость. Не настоящий шторм, но демонстрация силы. Кронберг кивнул морю, как старому приятелю, который находится не в духе.
Он подошел к обрыву маленького, отгороженного сыпучими оползнями, пляжа, и сразу увидел Франца. Тот замер у самой воды, насмехаясь над волнами. Он стоял в прибрежной полосе, нарочно выставив вперед ногу в блестящем ботинке, но стоило очередной волне устремится вперед, проворно отскакивал назад, оставляя ее без добычи, и заливисто смеялся. Как забавно, подумалось Кронбергу, теперь они поменялись местами. Один ведет диалог с морем, а другой за ним наблюдает.
Мальчишку надо было убрать, он знал это слишком хорошо. Конечно, некоторые карты в этой партии легли совсем иначе, чем это было задумано, но карта Франца в любом случае предназначалась в отбой. Через несколько часов — ему как раз хватит времени доехать до станции и сесть в поезд — в гостинице начнется настоящая паника. Скажем, через три часа. Через четыре весь «Виндфлюхтер» будет наводнен полицией. Тогда же вскроется и таинственная пропажа одного из постояльцев. Через пять-шесть часов его объявят в розыск.
Время дорого, как никогда. Ему нужно время, чтобы добраться до денег и документов, до своих старых тайников, заботливо подготовленных несколькими годами ранее, для пересечения границы. Этого времени мало, оно уходит сквозь пальцы как вода, и даже вассермейстерская сила над этими каплями не властна.
Пока у него еще есть шанс. Пока уляжется переполох, пока вскроется его отсутствие, пока полиция установит личность… У него есть шанс. Пятьдесят на пятьдесят, как он сам определил. Если полиция до него доберется, тогда кончено. До суда ему не дотянуть. Поссориться с несколькими сотнями могущественных магильеров — это гарантированный способ повесить самому себе камень на шею. Он сгорит у себя в камере, или захлебнется кофе, или на него обрушится перекрытие… Старые коллеги не станут церемониться, слишком уж большую угрозу он для них представляет. А их методы он знал как никто другой.
У него есть шанс ускользнуть, если он будет действовать быстро и решительно. И еще — если не будет мальчишки. Мальчишка — это та самая веревка, которой камень крепится к шее. Через мальчишку на него выйдут куда быстрее. Он расколется мгновенно, глупо думать, что девятилетний мальчуган способен выдержать допрос тайной полиции, а допрашивать будут без снисхождения. Мальчишка знает немногое, лишь то, что он сам рассказал ему в минуту слабости, но этого хватит.
Он знает, на каком корабле служил Кронберг. Чтобы узнать его прошлое имя, полиции потребуется телефонный аппарат и десять минут времени. Потом станет еще хуже. Они вскроют все его контакты, старые и новые. Сослуживцев, приятелей, старых знакомых. Мальчишка лучше всех прочих обитателей «Виндфлюхтера» знает его лицо — не успеет поезд дойти до Берлина, как каждый полицейский на железнодорожной станции будет знать приметы беглого вассермейстера. Шансы добраться до тайника и пересечь границу становятся просто ничтожными. Не больше шансов, чем каплей воды затушить костер.
Кронберг молча наблюдал за тем, как Франц играет с морем. Как подсовывает сердито клокочущему морю наживку и в последний миг отскакивает в сторону, хохоча над древним глупым чудищем, что пытается его сцапать. У детей есть талант — не испытывать страха перед тем, что по-настоящему страшно. Франц не представляет титанического объема моря, не представляет силы его волн, не представляет, сколько мертвецов лежит на его дне. Он просто забавляется, наслаждаясь своей ловкостью. Точно так же он, наверно, забавляется, переставляя на столе оловянных солдатиков. Война для него — тоже забава, в которой нет ни боли, ни страха.
Кронберг протянул руку по направлению к Францу. Одно движение пальцами. Короткое, едва ощутимое. Спустя мгновенье перемену в простирающемся пляже уже сложно будет обнаружить. Та же ломанная линия волн, те же осыпи — только нет маленькой фигурки, прыгающей у водораздела. Совсем небольшое, крошечное, изменение. Его не заметит мир, но оно спасет жизнь ему, вассермейстеру Кронбергу. Очень простая сделка. Одна маленькая смерть за одну уставшую жизнь.
«Давай, — зашипел мысленно Кронберг, пальцы плясали хаотическим хороводом, — Хватит играть в праведность! Ты убивал людей, которых не знал, убивал, может быть, хороших людей, у которых были семьи, и были дети. Тебя это никогда не останавливало. Ты убил сотни безусых мальчишек на тех английских эсминцах, и это никогда тебя не тревожило. Тряпка! Давай же…»
Франц взвизгнул, когда очередная волна неожиданно резво цапнула его за щиколотку. Отскочил, отряхиваясь, сердито бросил морю что-то и погрозил маленьким кулачком. Он совершенно его не боялся. Не сознавал его силы. Как не боялся господина вассермейстера, показывавшего забавные фокусы с водяными струями.
Кронберг опустил руку. Ему захотелось рассмеяться, но ставшие твердыми от холодного дыхания моря губы не были способны даже на улыбку. Он отвернулся от пляжа и некоторое время смотрел вверх, на петлявшую между холмов тропинку. Эта тропинка вела к «Виндфлюхтеру», к станции, к Берлину, к жизни. Чтобы выжить, он должен двигаться по ней, и прямо сейчас. Закончить свои дела на морском берегу — и сделать первый шаг.
С другой стороны, ему ли, вассермейстеру, подчиняться дорогам и направлениям? В его власти — бесконечное пространство моря, в котором нет троп и дорог. Можно выбрать любое направление по компасу и двигаться по нему, не встречая никаких преград. Тысячи невидимых дорог, миллионы направлений. Кронберг улыбнулся — на этот раз губы все же сложились в улыбку — и стал спускаться на пляж.
Он был одет не подходящим образом, в туфли сразу набился сырой песок, ветер задрал полы пиджака, но он не обращал на это внимания. Он видел только море.
Франц его заметил, когда до рокочущей пенной полосы прибоя оставалось всего несколько шагов.
— Господин вассермейстер! — воскликнул он с восторгом, — Я знал, что вы придете.
— И я пришел, Франц, — сказал Кронберг, — Мама не отругает тебя, если ты промочишь ноги?
Франц замотал головой.
— Не отругает. Господин вассермейстер, а сегодня вы фокус покажете?
Кронберг подмигнул ему.
— Покажу. Только смотри внимательно. Это сложный фокус, и проделать его могу только я. Гляди.
Он медленно стащил туфли, мокрый и холодный морской песок приятно облепил стопы. Кронберг потрогал носком ноги море — как купальщик, собирающийся нырнуть. Но нырять не стал. Он вынес ногу вперед и аккуратно опустил ее — прямо в клокочущие волны. И она в них не провалилась. Он перенес на нее вес тела, и опустил на морскую поверхность вторую ногу. Море держало его, хоть и заставляло немного шататься. Но он быстро привык удерживать равновесие.
Франц восхищенно закричал, но клекот волн помешал Кронбергу различить слова. Он обернулся и помахал Францу рукой:
— Вот это настоящий фокус! Смотри внимательно!
Потом он пошел вперед и больше уже не оборачивался. Переставлял одну ногу за другой, и каждый следующий шаг был увереннее предыдущего. Он шагал по морю, вздымающему тысячи пенных зубов, ворчащему, как большой, но добродушный зверь, грохочущему. Здесь не было троп, поэтому он просто шел вперед, к зубчатой линии горизонта.
Идти было легко. Как только он сделал первый шаг, то почувствовал удивительное спокойствие — и еще то чувство единения с огромным морским организмом, которое в последний раз испытал на палубе «Регенсбурга». Огромный древний зверь, которого человек никогда не приручит, вглядывался в Кронберга, в крошечную букашку на своей спине, и что-то одобрительно бормотал.
— Привет, — сказал Кронберг морю, опустив руку, чтоб на ходу потрепать сердитую колючую волну, коснувшуюся его колена, — Ну как тут у тебя дела? Скучало?
Море ответило ему на своем языке, которого Кронберг не знал. Но по тону понял — все-таки скучало.
И он двинулся дальше, к горизонту.
— Одевайтесь! — приказал я пациенту и, пройдя к раковине, принялся мыть руки. Особой нужды в этом не было, но мне хотелось, чтоб ладони забыли прикосновение к чужой коже, слишком жирной и рыхлой, напоминающей мне консервированный говяжий студень, попадавшийся в армейских консервах года до шестнадцатого.
Повеселевший пациент принялся натягивать кальсоны. Кальсоны были тонкой шерсти, дорогие, и костюм им подстать. Хороший товар. Английские, должно быть. На угол моего стола пациент украдкой положил стопку желтых и синих банкнот.
— Скажите, профессор, — сказал он, оправляя жилет, тоже хороший, в тон пиджаку, да еще при серебряной цепочке, — Сколько еще потребуется визитов до полного излечения?
— Полагаю, хватит трех.
— Трех? — жалобно уточнил он, — А не много ли?
Видно, уже жалел о деньгах, оставленных на моем столе в виде премии.
— Ничего не могу поделать, — строго сказал я. Нам, врачам, строгость всегда удается наилучшим образом, сам не знаю, отчего, — Сифилис — крайне прилипчивая болезнь, а ваш случай не самый простой. Чтобы вылечить его, мне приходится в значительных количествах уничтожать направленным излучением вредоносные бактерии, так называемые «Treponema pallidum», находящиеся в вашем организме.
— Конечно, я все понимаю, — закивал он головой, как китайский болванчик, — Но, может, можно ускорить процесс?
— Если вам кажется, что мой метод излишне долог, обратитесь к обычным врачам. Пусть лечат вас ртутной мазью.
— Ну зачем же ртутной… — пациент мгновенно сделался покладистым и улыбчивым, — Я все понимаю. Раз три, значит, три. Конечно. А вот еще… Профессор, возможно ли будет впоследствии обратиться по другому вопросу, столь же деликатного свойства?
— Например?
Пациент покраснел. Точнее, едва заметно порозовел. Слишком большой слой подкожного жира, чтоб явственно краснеть.
— Я имею в виду, возможность, так сказать, полноценной личной жизни. Как говорят врачи, potentia[32].
— Не занимаюсь, — отрезал я решительно, как ланцетом полоснул, — Если вас это интересует, обратитесь к доктору Кляушвицу, он практикует на Хунд-штрассе, неподалеку.
— Ох, простите, профессор, премного простите. Конечно. Итак, еще три процедуры. Буду у вас в пятницу.
— Жду вас, — сказал я, вытирая руки белейшим полотенцем и уже жалея, что так грубо ответил.
— Оревуар!
Когда пациент вышел из смотровой, я все еще стоял возле раковины и глядел в собственное отражение. Скверное, скажем честно, отражение. Глаза вполне человеческие, серые, но извольте видеть, какое нервическое у них поведение, скачут совершенно непредсказуемо. Как у тех бедолаг, что когда-то, собрав по частям в воронках, тащили ко мне на операционный стол.
Нервы, дружище Фриц, у тебя попросту сдают нервы. Излишнее напряжение. Оно уже, несомненно, сказывается. Стал слишком резок с пациентами, грублю не к месту. Есть такое заболевание — душевное ужесточение?.. Кажется, нет. Не помню.
Очнулся я от звука собственного голоса, и обнаружил, что напеваю:
Удивительно прилипчивое либретто, привязалось, как окопный тиф. А в минуты размышлений так и вовсе начинаю напевать, сам того не замечая.
В смотровую заглянул доктор Борлиндер, мой ассистент. Как всегда, безукоризненно выбрит и прекрасно одет. Может быть, излишне щеголевато, но ему это идет. Доктор Борлиндер прекрасный человек, мой незаменимый помощник. Что бы я делал без него?
— Профессор? — он вежливо постучал костяшками в дверь, — Пациентов больше на сегодня не записано. Я могу быть свободен?
— Конечно, доктор. Благодарю вас за помощь, вы, как обычно, необычайно мне помогли.
Доктор Борлиндер смутился, как полагается воспитанному человеку и профессионалу своего дела.
— Вы преувеличиваете, профессор. В конце концов, я обычный врач, в любой клинике таких пруд пруди.
— А я тогда кто? — сердито спросил я.
— А вы — лебенсмейстер, — сказал он негромко, но твердо, — Мировое светило и надежда медицины.
При слове «лебенсмейстер» вздрогнул отчего-то я сам. Быстро оглянулся, точно пытаясь себя уверить, что в смотровой кроме меня и доктора Борлиндера никого нет.
— Кхм. Простите, а этот… это… Оно где?
Доктор Борлиндер — необычайно проницательный человек, что неудивительно. Незаменимое качество для хорошего ассистента на сложных операциях.
— Это уехало после обеда, — спокойно сказал он, — Стащило из моего бумажника двадцать марок, между прочим. Не исключено, что снова на кокаин и женщин сомнительной репутации, чье общество в последнее время делается навязчивым.
— Бога ради, простите! — кажется, у меня даже кулаки сами собой стиснулись, а голос зазвенел совершенно недопустимым для мирового светила и надежды медицины образом, — Вот, возьмите, пожалуйста…
— Ерунда, профессор, не стоит. Поменьше вы бы обращали на него внимания. Насколько я вижу, в последнее время вы находитесь в очень утомленном состоянии. Не желаете, я налью лавровишневых капель?
— Ни к чему. Мне просто нужен небольшой отдых, доктор. Кстати, надеюсь, вы не слишком спешите домой сегодня?
— Нужна моя помощь на операции? — деловито уточнил доктор Борлиндер.
— Нет, сегодня никаких операций. Я надеялся, вы останетесь на ужин. Фрау Зелда приготовила свой легендарный гуляш со свининой. Фантастическая вещь, возвращает волю к жизни сильнее, чем все мои лебенсмейстерские чары. Говорит, фамильный рецепт от ее прабабки, которая была домохозяйкой у одного тоттмейстера.
При упоминании тоттмейстера доктор Борлиндер нахмурился, как и полагается всякому врачу, но сразу было видно, что предложение будет им принято. Совместные ужины составляли нашу добрую традицию, а в последнее время часто служили и единственной отдушиной. С тех самых пор, как я провел ту злополучную операцию и…
Но поужинать нам так и не удалось, потому что в прихожей тревожно и дерзко зазвонил телефон. Мне оставалось лишь развести руками.
— Слушаю, — сказал я в трубку, — Кто это?
Мягкий голос из трубки ответил, кто, и у меня мгновенно засосало под ложечкой. Впрочем, спустя секунду голос произнес — «Соединяю вас с господином …», и у меня отлегло от сердца. Зря отказался от капель, вот уже и от обычного телефонного звонка хватает невидимой рукой за кишки. Нервы ни к черту. Да и время, время сами знаете, какое…
— Привет, Фридрих!
Только один человек называет меня по второму имени, Фридрихом. Я же называю его так же, как называл двадцать лет назад, когда мы вместе барахтались в окопах.
— И тебе привет, Хайнц.
Голос у моего приятеля Хайнца очень звучный и уверенный, совсем не докторский. Что никогда не мешало нам мило болтать в те краткие минуты, когда мы оба находили свободное время. Кажется, у него этого времени было еще меньше, чем у меня. А ведь и я, надо думать, не самый последний в Берлине человек…
— Как житье, старик?
Вот уж и старик. Хотя отражение в зеркале смотровой неумолимо — старик. Глаза, разве что, выглядят еще ничего, но в них столько затаенного испуга, что и они не молодят.
— Житье терпимое, Хайнц, — ответил я в трубку, — Вожусь с пациентами, как обычно.
— Все гонорея да сифилис?
— На праздники я оставляю герпес.
Он довольно засмеялся. Здоровый, хорошо питающийся человек с хорошим чувством юмора. Такой не страдает от нервических приступов и не глядит тревожно в зеркало, следя за собственными глазами.
— Слушай, Фридрих, — голос его очень быстро стал серьезным, — Тут вот какое дело… Ты свободен этим вечером?
— Вероятно, — сказал осторожно я. Сразу понимая, что на вечере можно ставить крест. И на ужине с доктором Борлиндером, и на театральной ложе, на которую у меня абонемент. Не услышать мне сегодня «Аиды», не услышать, как Радамес в первом действии поет: «Ах, если б я был избран… И мой вещий сон сбылся бы!..»
Но людям вроде Хайнца не отказывают.
— Хотелось бы тебя увидеть, старик. Сможешь нанести визит? Я бы подъехал к тебе, но сам понимаешь…
Хайнц не закончил фразы, но я и так, конечно, все понял. Все верно. Если бы он вздумал подъехать ко мне на квартиру, которая отчасти и моя клиника, все полицейские квартала замерли бы по стойке «смирно», как фонари. Ни к чему такое внимание практикующему врачу, на чьей двери висит скромная табличка «проф. Фриц Фридрих Вервандер. Мужские и венерические болезни. Прием с десяти часов».
— Буду у тебя через час, — кратко сказал я в трубку.
— Идет.
У Хайнца я был через сорок минут. Точнее, у его порога. Организация, в которой служил мой старый друг, была слишком солидной, чтоб пускать к нему людей без разбора, так что мне пришлось показать охраннику документы и ждать несколько минут, пока он впишет мою фамилию в журнал. Строго у них тут. Оно и понятно. Времена не простые…
Хайнц совершенно не изменился, все тот же румяный и широкоплечий крепыш. Меня он поприветствовал совершенно искренне, щедро размяв в объятьях плечи и спину. Хайнц — не тот человек, что забывает старых друзей, что редкость в наше время. Поэтому время от времени я позволяю себе снять телефонную трубку и позвать его. Зная, что старина Хайнц всегда поможет «проф. Фрицу Фридриху Вервандеру». Разговор, видимо, намечался серьезный, потому что Хайнц долго усаживал меня в кресло, беспричинно смеялся и даже изъявил желание послать человека за шнапсом, чтоб отметить встречу.
— Прекрасный шнапс, — утверждал он, — Сорок градусов! Лечит все душевные недуги с одной рюмки!
— Во-первых, шнапс должен быть не сорок градусов, а сорок два, — наставительно сказал я, чувствуя себя совершеннейшей развалиной рядом с этим пышущим здоровьем медведем, — А во-вторых, давай обойдемся без прелюдий. Мы с тобой старые приятели и можем не пудрить друг другу мозги, так?
— Ладно, — Хайнц посерьезнел мгновенно, как врач, которому надо объявить пациенту диагноз, — Дело тут вот в чем. Пришла тут на тебя одна бумажка. Бумажек на тебя приходит немало, сам понимаешь, каждый месяц с десяток набирается. Ты никогда не думал эмигрировать, Фридрих? — вопрос был внезапный, я почувствовал, как напрягаюсь, — Поехал бы в Париж, в Ниццу, в Барселону… В Москву, наконец. Не хмурься, у большевиков магильеры нынче в большом почете, не то, что у нас. Благодарности от нашей Отчизны не больше, чем у полковой шлюхи! А ты с твоей головой… Господи, да ты бы мог получить кафедру в любом университете на выбор! Ты же гений, Фридрих! Ты основа хирургической трансплантологии! Титан!
— Благодарю, — сказал я с тщательно выдержанным прохладным достоинством, — Предпочитаю Берлин. Германский воздух достаточно полезен для моего здоровья, а вот французский климат не по мне. Насколько помню, там отчаянно большое содержание свинца в атмосфере.
— Ну конечно, лучше играть в оскорбленную добродетель. Мучиться собственной бесполезностью и лечить богатых сифилитиков, — язвительно сказал Хайнц, — А по ночам на кухне проводить опыты.
— Не говори глупостей, у меня есть операционная, к тому же…
— Скоро ты можешь сменить ее на уютное помещение в подвале, быть может, даже нашего здания. Но не думаю, что тебе позволят оперировать. Ты не хуже меня знаешь, что всякие магильерские фокусы в республике объявлены вне закона. И сам же наживаешь себе врагов. Зачем?
Я пожал плечами и сделал вид, что смотрю в окно. За стеклом мела метель, выбравшаяся на улицы только с темнотой, мела нетерпеливо и зло, настигая одиноких прохожих.
— Вы ведь все равно меня не расстреляете, верно, Хайнц? Ну отправите куда-нибудь с глаз долой, в ту же Францию. Но не расстреляете. У вас же тут собрался чертов орден тайных магильеров! Или в наше время и ворон ворону глаз выклюет?
Хайнц нахмурился.
— Между прочим, — отчетливо сказал он, — С некоторыми пришлось так и поступить. Слишком упрямы или слишком негибки, пережитки дрянной эпохи. Опора кайзера, синие мундиры, клятвы… Словом, те еще опилки в головах. Некоторых пришлось… Ты понимаешь.
— Не понимаю.
Опять я грублю там, где этого можно было бы избежать. Издергался за последнее время, хоть в санаторий ложись. Но Хайнц не разозлился, остался терпелив и спокоен.
— Мы не можем сейчас позволить себе слабости, Фридрих. После революции нас всех втоптали в грязь, и так глубоко, что лучше бы поменьше шевелиться.
— Как бактерии, — вставил я, — Которые пытаются не привлекать к себе внимания иммунной системы до тех пор, пока не захватят весь организм.
— Мы не собираемся ничего захватывать. Мы — старая магильерская гвардия, а не какие-нибудь революционеры-бомбисты. У нас в груди — горячее, бьющееся сердце.
— Извини, но я думал тебе известно, что анатомически сердце магильера ровно никак не отличается от сердца обыкновенного человека.
— Когда я был лебенсмейстером, то тоже так считал.
— А сейчас ты кто?
— Сам уже не знаю, — признался Хейнц, тоже делая вид, что его необычайно интересует вьюга за окном, — Сейчас, наверно, даже язву желудка не зарубцую. Отвык. Но вот на счет сердца… У нас, магильеров, эта мышца отчего-то ноет до сих пор.
— Тоска по старым временам, — определил я кратко, — Вот и весь диагноз. А если быть откровенным, отчаянное желание вознестись выше прочих, сделаться особенным и привилегированными. Вот и весь секрет вашей сердечной болезни.
— Так у тебя, значит, не магильерское сердце? Ничего не томит? Не ноет?
— Нет, видимо мне досталось вполне человеческое.
— Наши сердца зовут нас вперед, — произнес Хейнц. Прозвучало немного выспренно, но здесь, в роскошном кабинете, отчего-то вполне естественно.
— Пусть так. Значит, собираетесь выиграть выборы?
— Не сразу, но выиграем, — заверил Хейнц, — У нас надежная база и лучшие люди. Магильеры вернутся в Германию, Фридрих, вернутся не как пощаженные псы, которых милосердно пускают обратно в дом, а на правах ее достойных слуг.
— Слуги, вернувшись в дом умершего хозяина, обычно сами становятся хозяевами.
Хайнц пригладил волосы, жест, выдающий не нервное напряжение, а легкую досаду. Он никогда не злился и не нервничал, для него все стало ясно еще много лет назад, когда он носил другую фамилию, а вместо отлично отделанного кабинета служила затопленная жидкой грязью землянка.
Я даже позавидовал этой его воображению. Он видел будущее Германии и свое собственное удивительно ясно и четко. Мне же оно представлялось месивом из костей на рентгеновском снимке. Такое бывает, когда пуля раздробит сустав или осколок снаряда вонзится в грудную клетку.
— Мы не претендуем на тайную власть, — заявил Хайнц, — Наша маскировка — мера вынужденная и временная. Мы скинем ее, как только убедимся, что все идет как надо.
— Одним словом, как только получите власть.
Но сбить уверенность с Хайнца таким выпадом нечего было и думать. Конечно, он наперед знал все мои приемы, да и разговор этот звучал не в первый раз.
— Да. И магильеры вернутся. Мы проследим, чтоб с магильеров были сняты все подозрения и обвинения. Ты сможешь честно именоваться лебенсмейстером, и никто даже не подумает косо взглянуть на тебя. Смоем краску кайзерской своры и угнетателей простого народа.
— Этим ли кончится, Хайнц? — устало спросил я, — У меня ведь тоже много приятелей среди бывших сослуживцев. Иногда они позволяют себе сказать кое-что в личной беседе. Слово там, слово там… Я собираю эти слова по отдельности, как шрапнельные пули. Наверняка вы пойдете дальше. Сперва очистите наши имена от подозрений, потом объявите магильеров равными с прочими людьми. А вот потом что? Не станут ли магильеры благодаря вашим усилиям высшими среди равных? Новой опорой общества и его элитой? Разве не на эту роль вы метите?
— Прекрати дурачиться, — мягко сказал на это Хейнц, — Ты можешь с закрытыми глазами сжечь злокачественную опухоль в человеческом мозгу, даже не прикасаясь к нему. И я когда-то мог, пока не забыл магильерскую науку. Но этого не сможет ни один обычный врач. Опора общества? Отчего бы и нет. Благодаря нам, общество может вступить в золотой век сразу после самоубийственной войны. Ты представляешь, что будет, если нам позволено будет выйти из тени и применять наши силы не только на фронте? Наука, промышленность, искусство… Мы, магильеры, освобожденные от цепей, занявшие свое истинное место, сможем принести Германии невиданное процветание!
— Ну да, допустим. Фойрмейстеры станут раздувать домны на заводах, а вассермейстеры возьмут на себе ирригацию…
— Ты язвишь, но в целом не далек от истины.
— Что, и для тоттмейстеров работу найдете в этом новом лучшем мире?.. Где? Следить за тем, что покойники на кладбище строем шагали в свои могилы?
— Ты снова валяешь дурака, — со вздохом констатировал Хайнц.
— Я смеюсь, — сказал я серьезно и сухо, совсем не шутливым тоном, — Потому что вы не замечаете очевидного. Я бы сказал, что вы все слепы, если бы не имел возможности заметить, что у всех у вас глазные склеры в прекрасном состоянии. Вы не видите очевидного. Что в обществе, где быть магильером будет значить принадлежать к элите, скоро станет опасно быть не магильером, а обычным человеком.
Хайнц наклонил голову, как обычно поступал на сложных полосных операциях. Еще со времен обучения я помнил за ним эту привычку. Удивительно, в нем за эти годы изменилось многое, но только не эта смешная привычка.
— Что ты хочешь сказать?
— Только то, что ваш новый прекрасный мир мгновенно прекратится в магильерократию, где всем, не имеющим дара, будет уготована роль обслуживающего персонала, — четко и раздельно сказал я, — А может даже, и низшего сорта.
— Фридрих, это лишь твоя собственная болезненная фантазия. Мы не собираемся строить из себя небожителей и новый, улучшенный сорт, человеческой расы.
— Вы слишком озлоблены после войны. Да-да, и ты тоже. Вы презираете людей. Считаете, что они предали вас, опозорили, вышвырнули. Что они неизмеримо слабее и хуже вас. Ну так ответь на свой вопрос сам. Что их ждет, когда у власти окажутся магильеры?..
— Твои прогнозы удивительно мрачны.
— Я лечу сифилитиков, Хайнц, — я позволил себе улыбнуться, — И знаю, чем заканчиваются самые лучшие помыслы. А теперь закончим. Знаю, тебе не терпится втянуть меня в этот разговор, но он мне окончательно надоел еще много лет назад. И твои позиции за это время лучше не стали. Оставим, как есть. Если я стал слишком болтлив или откровенен, не высылайте меня ни в Париж, ни в Ниццу. Просто пошлите ко мне специалиста. Хорошего специалиста. У вас ведь есть такие? Любой опытный лебенсмейстер сможет закупорить хорошим тромбом мои легочные артерии, чтоб вызвать инсульт. Это несложно, и выглядеть будет естественно. Но я останусь в Берлине.
Хайнц вздохнул и некоторое время приглаживал волосы.
— Все лебенсмейстеры лечат мигрень, и лишь ты один ее вызываешь, — проворчал он, — Не будет никаких специалистов. Напротив, я уже долго пытаюсь сохранить твою голову.
Хороший человек Хайнц. Сколько лет меня терпит. Другой бы давно сдался.
— Что за бумажка в этот раз? Очередной донос? Надеюсь, этот будет хоть немного оригинален.
Хайнц взял со своего письменного стола исписанный лист бумаги. Я полагал невежливым читать это деликатное послание без приглашения, но машинально отметил, что почерк у него очень неряшливый и неумелый, едва ли не детский.
— О, в этот раз ты будешь доволен. Исключительная бумажка. Итак, — Хайнц приблизил лист к глазам, но очков надевать не стал, у него всегда было исключительно острое зрение, — «Сообщаю, что гражданин Вервандер, именующий себя профессором и врачом, использует у себя на дому магильерские приемы, причем с целью оказания медицинской помощи, и берет за свои магильерские услуги деньги…»
Я ощутил некоторое разочарование.
— Никакой фантазии. Снова одно и то же, как по кальке.
Но Хайнц не выпустил листа, лишь махнул мне рукой, слушай, мол.
— «Кроме того, он допускает крайне опасные речи наедине со своим приспешником и таким же вредителем, доктором Борлиндером. Сообща, во время ужина, они ругают Веймарскую республику и ее канцлера, позволяя себе откровенно враждебные высказывания и антинародную клевету, при этом часто вспоминают кайзера Вильгельма и старый режим. Сам Вервандер приказал своей прислужнице, с которой, вероятно, состоит в незаконной любовной связи, фрау Зелде, сжечь переписку Гинденбурга с Людендорфом, что и было ею…»
Я позеленел. Рядом не было привычного зеркала из смотрового кабинета, но я вдруг явственно почувствовал, что зеленею. Дыхание заклокотало в груди. Хайнц бросил на меня взгляд и усмехнулся.
— Нравится? Так и думал. Слушай дальше. Итак… «Отказывается отпускать меня, рабочего человека, на публичные лекции и в цирк, а кроме того, ущемляет материально. Регулярно произносит контрреволюционные речи и, вероятно, является реваншистом и реакционистом…»
Не думал, что умею приходить в такую ярость. Стыдно сказать, едва не сломал стул. Даже перед глазами потемнело.
— Имя! — рявкнул я так, что тревожным звоном отозвались книжные полки, — Эта сволочь подпись оставила?
— Так точно. Господин Пферде Пфефферер фон Шатцимейер. Да погоди ты, дай давление тебе снижу, а то сейчас взорвешься…
После того, как Хайнц положил мне руку на лоб, стало легче. Злость не отпустила, но задыхаться я, по крайней мере, перестал. Нервы, нервы у тебя никуда не годятся, старик. Двадцать лет назад умудрялся сидеть, не меняясь в лице, под ураганным артобстрелом, когда французские снаряды перемешивали землю кругом, как тесто. А потом несли раненных, и не в госпиталь, потому что не было никакого госпиталя, а прямо в траншее, где кто-то сообразил постелить кусок грубой дерюги. И на этой дерюге ты восемнадцать часов подряд пытался вдохнуть жизнь в изуродованные, окровавленные, обожженные и разорванные в клочья человеческие тела. А сейчас…
— Ну и что это за Пферде Пфефферер фон Шатцимейер? — спросил Хайнц своим обычным голосом, убедившись, что меня не хватит удар, — Любопытный, должно быть, человек.
— Никакой он не человек, — устало пробормотал я, чувствуя себя обессиленным и обескровленным, — Это мой пёс по кличке Шатци.
Хейнц некоторое время молчал. Осмысливал.
— Так, — сказал он неуверенно, — Похоже, пора тебе кое-что объяснить, мой дорогой друг и коллега.
— Давно пора, — неохотно сказал я, — Не хотел раньше времени результат разглашать. Опыт уникальный, первый в мире. Нашел я на улице ничейного пса. Овчарка. Кличка Шатци. Умнейший пес, только голодный и вшивый, как мы в девятнадцатом. Я его для опыта подобрал. Пересадил ему гипофиз покойника. Ну и полетело.
— Но бумага это написана человеком.
— Псом. Точнее, бывшим псом. А сейчас, надо думать, человеком. Или чем-то вроде того…
— Ты пересадил гипофиз человека псу — и тот стал человеком? Ну, знаешь ли… В конце концов, я врач, и в подобную чепуху верить не собираюсь. Такую историю только газетчикам можно скормить!
— Дай закончить. Разумеется, никаким человеком он так запросто не стал. Потребовалось еще полгода кропотливого труда, чтобы почти полностью перестроить его нервную, скелетную и мышечную систему. Да у меня месяц ушел только на то, чтоб перекроить его вестибулярный аппарат и научить держаться вертикально! Если бы только гипофиз!..
— Но это невероятное научное достижение! Прорыв! Ты станешь первым в мире лебенсмейстером, создавшим человека из собаки!
— Знал бы я, чем это закончится, усыпил бы несчастное животное, — зло сказал я, уворачиваясь от объятий Хайнца, — Сколько он у меня крови выпил!.. Имя взял, и не человеческое, а словно в насмешку. Пферде Пфефферер фон Шатцимейер! Он издевался надо мной! Дальше начался кошмар. Гонялся за кошками. Разгромил кабинет. Пытался приставать к фрау Зелде. Ябедничал соседям, прожег своими сигаретами скатерть… Удивительно неприятный тип. В его обществе я сам будто проделываю обратный путь от человека к собаке, а проще говоря, зверею день ото дня. Потом кокаин, женщины, переписка Гинденбурга с этим, как его…
— То-то мне показалось, что в последнее время ты сам не свой, — заметил Хайнц, старый мудрый друг Хайнц, — Не переживай, ходу я этой бумажке не дам, самолично смою в клозет. Но подумал, что тебе будет полезно знать, с кем живешь под одной крышей.
— Доктор Борлиндер даже грозился застрелить этого Шатцимейера, да я не дал. Теперь вижу — зря! Да, зря. Но ничего. Эта писулька стала последней каплей. Теперь уж решено.
Я решился в секунду. Да, иного пути нет. Привычно, не сходя с места, распланировал действия. Сперва позвонить Борлиндеру, пусть срочно готовит операционную. Да, на всю ночь. Камфарное масло, кислород. Телефон отключить к чертям. И звонок на двери тоже…
— Значит, этот Шатцимайер с самого начала знал, что ты практикующий лебенсмейстер?
— Как ему не знать? Если он сам, фактически, и есть плод моих лебенсмейстерских экспериментов? Знал, конечно. Клял меня, как мог. Псом старого кайзерского режима обзывал. При том, что недавно сам хвостом вилял! Культура отвратительная, животная. Вечно грязь, склоки, ругань… Веришь ли, я за эти полгода еще на двадцать постарел. Но теперь-то я с ним разберусь… Пферде! Пфефферер! Плохо ему человеком быть? Ничего, обратится вновь собакой!
Я бы тут же выскочил из кабинета, если бы Хайнц осторожно, но сильно не взял меня под руку.
— Постой, — сказал он, — Постой, старик. Так значит, ты решил распорядиться его судьбой собственнолично?
— Давно пора было заняться этим! Но теперь я решил. Умоляю, не задерживай.
— Один вопрос. Ты чувствуешь, что у тебя есть на это право?
Вопрос удивил меня. Но не в характере Хейнца было задавать бессмысленные вопросы.
— Ну разумеется! Я же создал этого Шатцимайера в некотором смысле. Точнее, единственно я и создал!
— Ты экспериментировал над собакой, старик. А теперь он человек. И выходит так, что ты считаешь себя вправе низвести человека до собаки? Распорядиться жизнью мыслящего существа? Ты, тот самый, кто утверждал, будто магильерам нельзя мнить себя выше людей, сам же первым и нарушаешь эту заповедь? Смотри, еще десять минут назад ты ожесточенно спорил со мной про элиту и вседозволенность. А теперь уже сам воздвигся на место высшего, решив распорядиться судьбой того, кто оказался от тебя зависим в силу обстоятельств?
Я запнулся, не сразу сообразив, что имеет в виду Хайнц.
— Это подлец, провокатор и вор!
— И еще доносчик, не забывай. Но это ничего не меняет. Он человек. Какой есть. Какой получился.
— Он собака!
— Уже нет, ты сам это признал. А я могу лишь засвидетельствовать. Ты сделал из Шатци собаку и теперь, если все то, что ты говорил, верно, у тебя нет морального права что либо с ней делать. Извини, Фридрих, но ты сам высказался достаточно ясно. Опасно, когда магильер начинает считать себя основой общества, его единственным мерилом и хозяином, это приведет к магильерократии, как ты выразился. Ну так чем же ты лучше, чем мы?
Он раздавил меня. Я еще дышал, еще пытался сопротивляться, еще набирал воздуха в грудь, чтоб оспорить, возразить, но уже был совершенно раздавлен.
Я едва не разрыдался. Дальше помню плохо. Наговорил много всякого, кричал, даже бил по столу кулаком. Жаловался на Шатци, на проклятую жизнь, вынуждающую блестящего лебенсмейстера заниматься столь постыдной практикой, на здоровье, на нервы.
— Он ужасен, Хейнц! Он пьет мою кровь! Требует часть моей квартиры! Воет на луну в пьяном виде! Ходит по пивным! Позорит перед соседями! О, как я устал… Сил больше нет, Хейнц! Сошелся со Шварцманом, подлецом из «Фрайкора», тот его натравливает на меня, пакости строит… Сколько это будет продолжаться? Если мне с ним ничего поделать нельзя, то что же тогда остается?
— Ты, главное, успокойся, старик. Все образуется. Терпи.
— Сердце… Выходит, и у меня магильерское сердце, так, что ли? И тоска вся из-за него? И щемит так из-за проклятого этого сердца? Да пропади пропадом все эти собаки, и гипофиз, и все прочее! Надо было пересадить в эту блохастую тварь магильерское сердце, и посмотреть, как будет мучиться!..
Хейнц как мог утешал меня, дал лавровишневых капель и стопку шнапса. Постепенно взведенная внутри меня пружина стала расслабляться, уже не так царапала изнутри грудь.
— Со свету сживет… — всхлипывал я еще некоторое время, — Уеду, черт с ним. В Москву! Или еще дальше… Может, у большевиков нет такого бардака! Там, кажется, тоже есть лебенсмейстеры. Павлов. Собаки.
Наконец, я оправился достаточно для того, чтоб встать и сдержанно попрощаться. Хейнц меня не задерживал, но выглядел подавленным и необычно тихим.
— Что будешь делать? — спросил он меня на пороге.
— Не знаю, — пробормотал я, — На службу попытаюсь его устроить. Или еще куда-нибудь. Лишь бы подальше. Мне бы передохнуть от него хоть немного…
На улице выла и кружилась метель. Она мгновенно подхватила меня жесткими холодными крыльями, и потянула куда-то в ночь. Я шел, не разбирая дороги, забыв про то, что на мне лишь легкий плащ. Вьюга терзала меня, но я не замечал этого, шел и бормотал под нос:
— Пропал я, совсем пропал…
А потом заметил луну. Она висела удивительно низко, жирный желтый мазок в непроглядно-черном небе. И тогда все, что копилось в моей душе столько времени, вдруг потребовало выхода. И выход этот внезапно нашелся.
От тоски, от усталости и злости я взвыл, как голодная собака, отчего прохожие шарахнулись от меня во все стороны, и выл до тех пор, пока не лишился чувств.
Проснувшись, Эрих не стал сразу открывать глаза. Вместо этого он заставил невидимые ручейки воздуха заструиться по всей квартире и течь к нему. Это была его маленькая игра, которой он обычно предавался до того, как хриплый звон будильника безнадежно испортит очарование молодого утра и возвестит о том, что надо собираться в школу.
Квартира у Бреммов была небольшая, но запахов в ней водилось множество. Ветер из ванной приносил запах зубного порошка и отцовского одеколона. Ветер из кладовки нес скучный увядающий запах картона и дратвы, обильно сдобренный ароматом герани, которую мать использовала от моли. Ветер из гостиной заключал в себе запах старого пушистого ковра, табака, книжных переплетов и лакированного дерева.
При желании можно было даже заставить заползти в комнату ветерок, водящийся на чердаке, он отдавал птичьим пометом, ржавчиной, стоялой дождевой водой и керосином. Все эти запахи были ему знакомы, как соседи, с которыми прожил много лет, но Эрих все равно каждое утро ощупывал воздушными щупальцами все комнаты, пытаясь обнаружить изменения в привычном порядке вещей.
В такие мгновенья он чувствовал себя приемником, который впитывает в себя десятки радиоволн со всего мира.
Баловство, конечно, едва ли позволительное для того, кто еще год назад получил значок «Дрекслерюгенда», одним из самых молодых в классе, но баловство, если разобраться, не предосудительное. Кроме того, позволяет оттачивать люфтмейстерский талант и тренироваться в управлении воздушными потоками. По крайней мере, интереснее, чем на уроках господина Визе двигать бумажные мишени, скрупулезно вымеряя линейкой результат, или удерживать в воздухе аптечные грузики пол аккомпанемент секундомера.
Не открывая глаз, Эрих путешествовал по всей квартире, ныряя из комнаты в комнату. Точнее, путешествовали по квартире невидимые сквознячки, прокладывая путь с полным игнорированием физических законов образования воздушных масс, и стягиваясь к лежащему Эриху со всех сторон.
На кухню он, оттягивая момент, заглянул в последнюю очередь. И не смог скрыть разочарованного вздоха. Там обнаружился лишь скучный запах плесневелого хлеба и картофельной кожуры. Не было самого главного — запаха какао. Мать всегда делала ему какао, когда уходила на работу, его терпкий и сладкий аромат Эрих вдыхал с особенным наслаждением.
Но сегодня она, видно, слишком торопилась. Эрих уловил лишь след ее духов, слабый и едва ощутимый. Судя по всему, она ушла достаточно давно, даже не став его будить. Это было обидно, но Эрих, коротко шмыгнув носом, заставил себя взбодриться. Сопляков и нытиков в «Дрекслерюгенд» не берут. И вообще, хочешь разводить сырость — записывайся в вассермейстеры.
Эрих встал и, ежась от утренней майской прохладцы, заглянул в гостиную, которая играла и роль столовой. Так и есть, пусто. Ни души, лишь оставленные в спешке вещи напоминают о том, что кто-то совсем недавно здесь был.
На кресле лежал брошенный впопыхах отцовский пиджак. Вечно отец бросал его на этом кресле, отчего рукава заминались, а мать его за это корила. Но есть, однако, в мире вещи еще более постоянные, чем воздушные течения. В пепельнице обнаружилась полуистлевшая папироса, на столе — раскрытая книга, которую мать читала обычно за завтраком.
Судя по всему, родители были здесь совсем недавно, и Эрих непременно застал бы их, если б проснулся двадцатью минутами раньше. Но ничего не поделаешь. Отец уходил раньше всех, на рассвете, по заводскому гудку. Мать тоже редко задерживалась с утра дома. В этот раз она, видимо, не успела дождаться его пробуждения. Обидно, конечно, к тому же, остался без какао, но не самая страшная штука в жизни, если разобраться.
Первым делом он прошел в ванную комнату и принялся шумно умываться и лить на лицо ледяную воду, фыркая и лязгая зубами. Поначалу от холода пробирала дрожь, но кожа быстро налилась приятным жаром, в теле проснулась знакомая бодрость. Эрих относился к нему без снисхождения, и оно это знало. Будь ты хоть трижды магильер, а тело запускать нельзя. Когда их класс в прошлом году был в походе на Рейне, Эрих видел старших мальчишек из другой школы — загоревших до бронзового оттенка, сильных, смешливых. Они выглядели как юные боги, и Эрих поклялся, что к четырнадцати годам сам будет не хуже.
С преувеличенным старанием почистив зубы, Эрих вернулся в столовую. Глядеть на оставленные второпях родителями вещи отчего-то было тяжело. Точнее, само сердце тяжелело, когда он видел медленно остывающие следы их недавнего пребывания. Вместе с тем, Эрих поймал себя на том, что подолгу смотрит на эти вещи, пытаясь ощутить их запах, отчего подолгу безотчетно замирает на одном месте. Словно они несли на себе какой-то отпечаток, который очень важно было рассмотреть. Рассердившись на себя за детскую сентиментальность, Эрих быстро и решительно навел в столовой порядок. Сигарету вытряхнул в мусорник, а книгу матери, заложив шпилькой, препроводил в гостиную.
— Так-то лучше, — пробормотал он, оглядываясь, — А то раскидали тут…
Чтобы заглушить сосущую пустоту, которая всегда образовывается в безлюдной комнате, он включил радиоприемник. Захрипев, как умирающий от старости конь, тот заговорил мужским голосом, строгим, но мелодичным:
— …порядок — вот что нужно нынешней Германии и то, что она несет миру. Новый порядок, призванный навеки похоронить кровавые реликты прежних эпох и их нелепые страхи. Этому была посвящена речь нашего фюрера, рейх-секретаря Антона Дрекслера для выпускников штейнмейстерского училища в Бадене. «Вы — люди новой эры! — провозгласил фюрер, взирая на мужественные лица защитников Отечества, — Той эры, в которой германский народ наконец осознал свою миссию! Вы же — стальное оружие этой миссии, призванное воцарить новый порядок по всему миру. Вы — клинки, рассекающие сдавившую Европу коммунистическую гидру! И сейчас рейх кует множество новых клинков в огне своей гордости, чтобы все они встали на защиту Отечества…»
Эрих послушал бы и дальше, в груди, точно аккомпанируя звучному голосу, росла приятная опухоль радостной гордости — за себя, за страну, за рейхс-канцлера Дрекслера. Но голос быстро переменил тему, заговорив о прочих вещах, в которых Эрих разбирался куда меньше — о Судетской области, о «старых шакалах Европы», о лорде Ренсимене[34] и заокеанских провокациях. Эрих выключил радиоприемник и вернулся в свою маленькую комнату.
Ходить по пустой, хранящей лишь чужие запахи, квартире было неуютно. Эрих быстро собрался, натянув форму «дрекса», с затаенным удовлетворением убедившись в том, что форменные шорты ему уже малы, а рубаха скоро начнет трещать в плечах. На правый рукав Эрих натянул, тщательно оправив, повязку, в центре которой чернел угловатый и грациозный, как хищное насекомое, крест-филфот[35].
К повязке он относился особо трепетно, не доверяя матери ее стирать, и всегда делал это собственноручно. В портфель он, не глядя, бросил несколько учебников, зная, что они ему не пригодятся. На сегодня было уговорено с Троске прогулять занятия, так что от учебных принадлежностей требовалась одна лишь видимость. На кухне он захватил кусок сыра и хлебную горбушку — на завтрак времени не оставалось.
И точно, не успел он повязать «дрексовский» галстук, как в голове фугасным снарядом разорвался вызов Троске. Ощущения от этого были противные — точно кто-то кричит тебе изо всех сил в ухо, а на голове у тебя при этом звенящее от вибрации жестяное ведро. Искусство устанавливать «акустическую линию» требовало многих месяцев и даже лет тренировки, а кроме того, необходимо было учитывать помимо расстояния множество параметров, включая влажность воздуха и температуру.
Троске лишь недавно начал постигать науку «шептунов» и прилично отставал от Эриха, подобно всякому новичку пытаясь компенсировать опыт излишней силой. И часто это приводило к оглушительному результату.
«Эрих! Ты еще отлеживаешь бока? Выходи!»
«Совсем рехнулся, дурак? У меня чуть голова не взорвалась!»
«Я же не сильно!..»
«Помни, что господин Визе говорил про давление, балбес! У меня на плечах голова, а не дирижабль!..»
«Брось трепаться, лучше выходи!»
«Выхожу, не трусь!»
Эрих решительно распахнул дверь. Когда он вернется домой, мать уже будет ждать его. А еще наверняка его будет ждать полная чашка превосходного горячего какао, стоящая на кухне — извинение за утреннюю промашку.
Поколебавшись, Эрих пристроил отцовский пиджак на вешалку, ощутив исходящий от него густой запах шерсти, табака и мужского пота. От запаха этого отчего-то тупой иглой кольнуло в бок. Но, спускаясь по лестнице, Эрих даже насвистывал.
Троске ждал его возле подъезда, с деланной взрослой беспечностью поплевывая на тротуар. В младших классах, когда он лишь вступил в Юнгефольк[36], его высмеивали за детскую пухлость, но теперь, подбираясь к тринадцати годам, он уже не выглядел бесформенным карапузом, как прежде. Правда, все портили пухлые щеки и наивные, голубого цвета, глаза, безмятежно взиравшие на окружающий мир с добродушного лица. Троске втайне надеялся, что через пару лет у него начнет расти борода, и это исправит дело.
— Хайль Дрекслер! — крикнул он звонко, завидев Эриха.
— Хайль, — с достоинством отозвался Эрих.
— Чего так долго? У тебя что, ветер в голове?
— Уж лучше ветер, чем полный штиль, как у тебя!
— В порт?
— Спрашиваешь.
— А через типографию пройдем?
— Будто вчера не все увидел!
— Ну Эрих!
— Ладно, пройдем. Только если ногами шевелить будешь, а то до вечера не уложимся с тобой…
На счет порта было уговорено еще вчера. Как было достоверно известно, сегодня из порта отходил в свой первый поход «Тирпиц», при одном упоминании о котором мальчишки-вассермейстеры делали загадочное и гордое выражение лица.
Троске с Эрихом сходились во мнении, что все это ерунда, а корабли — огромные неуклюжие жестянки, которые в плане грациозности никогда не сравнятся с элегантными небесными хищниками из Люфтваффе. Но соблазн был слишком велик. Конечно, за прогул им прилично влетит на следующий день, но цена была вполне оправдана. Кроме того, господин Визе к ученикам-магильерам всегда относился куда снисходительнее, чем к обычным прогульщикам, что не было ни для кого секретом.
Обычного нарушителя дисциплины он мог на весь день поставить в угол классного кабинета или даже отвесить звонкий подзатыльник. Но если нарушитель носил на рукаве черно-красную повязку «Дрекслерюгенда», все ограничивалось устным внушением, столь же прочувствованным, сколь и, увы, предсказуемым.
«Вы, магильеры, будущее Германии! — вещал мистер Визе, и маленькие очки его торжественно блестели, — Помните об этом. Прочим позволительно допускать шалости, в конце концов, это часть низменной человеческой природы, не отмеченной магильерским даром. Но вы!.. Наследники великих древних германцев, надежда и опора страны, ее истинные граждане, как смеете вы оскорблять подобным образом имя магильера?..»
Более серьезного наказания за этим не следовало. Даже тогда, когда десятилетний тоттмейстер Гвидо оживил на уроке анатомии препарированную лягушку и заставил ее запрыгнуть на плечо фрау Кюхель, отчего последняя лишилась чувств.
Полицейский на углу улицы даже не вздумал спрашивать у школьников, куда они идут в учебное время, напротив, лишь уважительно, как взрослым, козырнул. Эрих на миг даже посочувствовал ему. Несмотря на свою форму и кобуру, тот был лишь человеком, представителем вымирающего, если верить сводкам Министерства Информации, вида. Проходя мимо него, Эрих ощутил себя несоизмеримо более значимой фигурой.
В этой мысли его укрепил обнаружившийся на афишной тумбе плакат. С плаката на него смотрел Антон Дрекслер, брат-близнец десятков других Дрекслеров, взирающих со стен домов. Издалека лицо рейхсканцлера Дрекслер выглядело жестким и непроницаемым, точно лицо суровой средневековой статуи. Уверенный, ничуть не смягченный круглой оправой очков, взгляд. Твердый контур подбородка. Даже короткие усики выглядели так, словно состояли из железной щетины. Рейхсканцлер Антон Дрекслер выглядел так, словно готов был сдержать рвущиеся британские армады, жаждущие зажечь Германию со всех сторон, одним лишь только взглядом.
Но Эрих знал, что впечатление это обманчиво. Только вблизи делалось видно, что лоб Дрекслера был покрыт глубокими морщинами, а глаза за очками — утомленные и запавшие. Эрих ощутил прилив сочувствия к этому человеку. К неимоверно сильному человеку, который вынужден держать титанический, немыслимый, груз, что именовался Германией. По радио его голос звучал уверенно и звучно, но глаза говорили о том, что весь этот груз, взваленный на его угловатые плечи последние пять лет, не прошел даром.
Надпись на плакате Эрих машинально прочел, хотя мог и не читать, доподлинно зная ее наизусть. «Истинный германец есть магильер». На других плакатах можно было разглядеть иные надписи, отпечатанные в едином стиле и тоже давно знакомые. «Каждый, кто намеревается стать настоящим гражданином своей страны, должен открыть в себе дух магильерства», — гласила самая длинная из них. Прочие были лаконичны в духе Дрекслера. «Твой магильерский талант — богатство Отечества», «Один народ, один Рейх, один дар», «Германия, проснись!».
— Как бы это понять… — пробормотал Троске, тоже вертевший головой по сторонам.
— Что понять?
Троске указал на ближайший плакат.
— «Истинный германец есть магильер». Это как получается, Эрих? Магильеры, выходит, это истинные германцы? Тогда кто же получаются все остальные, которые не магильеры? Они будто бы и не германцы? Как-то глупо выходит, не думаешь?
Эрих лишь головой покачал. Это было вполне в духе Троске, ляпнуть подобное. Неудивительно, что на прошлом «домашнем вечере[37]» он краснел и бледнел, не в силах вспомнить биографию Германа Херускера[38], а уж когда дело касалось предмета «Патриотическое воспитание молодежи», тут хоть уши затыкай…
— Надеюсь, ты не додумаешься спросить такое в классе? А то тебя, чего доброго, отправят в самую глухую баварскую деревню, разгонять навозных мух над выгребной ямой!
— Да перестань ты… — обиженно пробормотал Троске, — Я же тебя всерьез спрашиваю.
— Учебник открой. Или ты уже все страницы на самолётики пустил?
— Ни черта не понять в этом учебнике! Одно слово прочел, другое уже и из головы вылетело… У меня аж зубы болят от этой ерунды, честное слово.
— Смотри, чтоб пониже спины не заболело, — едко заметил Эрих, — Если господин Визе узнает… Он в лепешку разбивается, чтоб в твою пустую голову основы вбить, да толку?..
Троске засопел. Родители его были из крестьян, оттого и сам Троске отличался некоторой крестьянской медлительностью и неспособностью к усвоению печатного слова, что, впрочем, легко компенсировалось его живым умом, а также врожденной крестьянской смекалкой. Удивительно было, как легко он сошелся с Эрихом Бреммом, истым горожанином, легким на язык проказником и лучшим магильером класса — как два сапога рядом встали.
— Как друга прошу.
— Ладно, — сказал Эрих с деланным снисхождением, — Кто тебе еще, дураку, поможет… Слушай. Истинный германец обязательно магильер, и никак иначе. Это надо понимать с самого начала.
Троске не понимал.
— В нашей семье только я магильер, — сказал он нерешительно, — У предков этого не водилось. Хотя, по слухам, прадед воду заговаривать умел, но тут, сам понимаешь, не разберешь, магильерство это или просто болтали… Или школу нашу взять. Сколько там магильеров в «дексах» ходит? Один из сотни? И то, из многих такие магильеры, как из меня — кавалерист! Фумке из нашего класса хоть взять… Фойрмейстер он, как же! Он всем своим фойрмейстерством и сигареты подкурить не сможет, а все одно в «Дрекслерюгенд» поступил. Или Хансель. Он в безветренную погоду клочок ваты едва поднимает. А именуется люфтмейстером, как и мы.
— Остолоп ты, Троске, — проворчал Эрих, — Ничего-то ты не понял. Помнишь, как господин Визе про германскую расу рассказывал и про кровь?
— Проще кукушку в лесу понять…
— А вот взял бы и понял! Ничего сложного тут нет. Кровь наша, германская, особенная. Магильерство в ней растворено изначально, соображаешь? С давних времен, когда мы, германцы, дали рождение всей Европе. С тех пор кровь наша разошлась по всему миру, где ослабла, где ее водой разбавили, но все же… Если ты германец, значит, в каком-то колене ты обязательно магильер. Это наш особенный национальный дар. Тем мы отличаемся от лягушатников или «томми». Да и от прочих тоже.
— Тогда, получается, все мы магильеры? И тот полицейский на углу? И развозчик угля? И почтальон? И мойщик посуды?
— Все, — терпеливо кивнул Эрих, — Но зависит от крови, ученые давно установили.
Внутри каждого из нас есть магильерский дар, но не каждый может его пробудить. Мы вот с тобой смогли. Поэтому мы с тобой — настоящие германцы, по крови и духу.
Троске польщено улыбнулся, мгновенно сделавшись похожим на пухлощекого пастушка, несмотря на форму «Дрекслерюгенда» и портфель. «Слишком простодушен, — подумал Эрих невольно, — Понимает ли он главное? Или он из тех, для кого магильерский дар сродни ордену на пузе?.. Ведь это очень важно понимать. Магильерство — не просто награда, это и ответственность, и жертвенность, и…»
Забавляясь, Троске заставил затрепетать газету в руках сидящего на веранде кафе пожилого господина. Сперва у газеты задергались края, потом она выгнулась, как парашют, а потом облепила лицо пожилого господина, отчего тот едва не упал со стула.
— Прекрати, — зашипел Эрих, хватая приятеля за рукав, — Не будь ребенком!
Троске любил подобные неказистые забавы и частенько пускал в ход свой не очень-то развитый люфтмейстерский талант. Задрать юбку перепуганной гимназистке или заставить струю табачного дыма виться вокруг головы курильщика — на большее его, как правило, не хватало. Впрочем, Троске был добродушным парнем и трюками не злоупотреблял. Однажды он при полном безветрии добрых полчаса поддерживал в воздухе воздушного змея к радости дворовой ребятни.
Эрих подобных фокусов не одобрял, находя их ребяческими. С тех пор, как он получил форму и нож с надписью «Честь магильера зовется верностью», он избегал демонстрировать на людях свой дар, предпочитая оттачивать его без свидетелей. Он научился с особенным выражением смотреть на всех тех, кто не носил военную магильерскую форму или форму «Дрекслерюгенда», прохладным, вежливым и немного кисловатым — как проникший с севера ветерок, вынужденный соприкоснуться со скучной южной равниной.
Но все-таки люфтмейстерскому таланту находилось применение за пределами классной комнаты. Одним из самых полезных трюков был «перехват». Изящный и простой в исполнении приём Эрих в совершенстве освоил еще в десятилетнем возрасте. Заключался он в установлении акустической линии, но не между собеседниками, чему люфтмейстеры учились в первую очередь, а между источником любого звука и «блуждающим ухом», как именовали специального люфтмейстера-слушателя, готового подключиться к невидимой телефонной линии. Такой люфтмейстер имелся в каждом полицейском участке, и Эрих уже знал — для чего.
В одиннадцать лет он, прячась в кустах на школьном дворе, услышал, как классный истопник сказал в сердцах дворнику: «Возятся с этими недомерками-магильерами, как с принцами, а у них уже вон зубы крокодильи отрастают… В кого эти зубы потом вцепятся, хотел бы я знать?..». Установленный одиннадцатилетним Эрихом «перехват» был не идеален, но его хватило, чтоб донести слова истопника полицейским. На следующий день старый истопник исчез бесследно, а через несколько дней на замену ему пришел новый.
С тех пор Эрих завел привычку внимательно слушать все воздушные колебания в радиусе нескольких сотен метров от себя, а в хорошую походу его слух распространялся и до километра. Он способен был распознать шепот за двести шагов и установить акустический канал менее, чем за пять секунд.
Вожатый в лагере, где «дексы» проводили время летом, осмелился рассказать анекдот про рейхсканцлера и таксу. Спустя полчаса за ним прибыл автомобиль с парой полицейских, увезший его в неизвестном направлении. То же самое произошло со словоохотливым соседом Бреммов, дядюшкой Данкелем, который не прочь был после сытного обеда обсудить политическую ситуацию и даже позволял себе замечать, что рейхсканцлер местами довольно смутно представляет себе политические реалии. К удивлению родителей Эриха, дядюшка Данкель пропал бесследно ночью, не оставив ни записки, ни нового адреса.
Переносить с помощью колебаний воздушных масс звуки оказалось лишь немногим сложнее, чем работать с запахами, а уж это Эрих прекрасно умел с самого детства. Оставалось лишь шлифовать технику, и это тоже давалось ему без труда. Идя по улице или сидя за партой, Эрих мысленно раскидывал во все стороны невидимые акустические дорожки, впитывая все доносимые ими звуки. Обыкновенно звуки эти были скучны и непримечательны, но иногда встречались и ценные находки.
Как и в детстве, Эрих ощущал себя живой радиостанцией, которая жадно нащупывает радиоволны, идущие изо всех точек земного шара. Он ловил ценные передачи, пропуская те, что не представляли для него интереса. Это приносило плоды. Во-первых, его отметки в школе значительно улучшились, а господин Визе, лукаво сверкая очками, даже именовал «господина Бремма» одним из подающих надежды учеников и гордостью нации. Во-вторых, это позволяло чувствовать себя полезным. По-настоящему полезным.
Как и прочие «дрексы», он маршировал в строю, участвовал в «домашних вечерах», готовил поздравительные открытки, штудировал военную историю, собирал металлолом для армейских нужд, был членом школьного «Магильерского листка», но все это не приносило желаемого удовлетворения, не приближало к настоящим люфтмейстерам, а короткие «дрексовские» шорты ни шли ни в какое сравнение с элегантной магильерской униформой нового образца.
«Перехваты» его делались все сложнее и эффективнее. В мгновение ока Эрих доносил до ушей дежурного люфтмейстера из участка подозрительные слова, брошенные кем-то в очереди или посреди улицы. Иногда это касалось его одноклассников или соседей. Как правило, они пропадали. Не было ни скандалов, ни выстрелов, ни слез. Люди попросту исчезали — ученики не являлись на уроки, а соседи внезапно переезжали. Эриха это вполне удовлетворяло — он не любил, когда стреляли или выбивали двери, это заглушало его слух. А так можно было представить, что все происходит само собой. Просто кто-то выключил передающую антенну — и радиоприемник просто отметил, что пропала одна частота… Будничное, обыденное событие, ведь радиоволн в мире бессчетное множество и, если подумать, не так уж они все нужны.
Эрих наловчился делать «перехват» как автомат, едва лишь расслышав некоторую комбинацию слов. Приобретенный рефлекс — так, кажется, это называлось на уроках биологии. Этот рефлекс никогда не спал.
— Так что же с прочими? — напомнил Троске, бросив газету, перепуганный пожилой джентльмен бессмысленно озирался поверх нее, — Им как быть? Что же они, не германцы?
— И да и нет, — ответил Эрих сдержанно, думая над тем, как бы растолковать это приятелю, — Смотри. С одной стороны, они германцы, потому что одной с нами крови, с другой стороны — они все-таки не совсем настоящие германцы. Хуже нас, настоящих. Не полноценные до конца, понимаешь?
Троске задумчиво кивнул и стал жевать полную губу.
— Вроде как.
— Рано или поздно они все станут настоящими, — пояснил Эрих, — фюрер обещал, что это произойдет не позже, чем через два поколения. Нужен научный подход, только и всего. Ученые определят количество нужной крови, а те, в ком кровь от природы жидковата, будут проходить специальное обучение… Так что рано или поздно все станут магильерами. Полноценными германцами. А наша задача — показывать им пример и вести вперед, как и подобает авангарду нации.
Последнюю фразу Эрих взял из радиопередачи, услышанной на прошлой неделе, она понравилась ему своей звучностью, и еще тем особенным чувством, которое рождала в душе. Поневоле представлялось, как он марширует, подтянутый, уверенный в себе, мужественный, с винтовкой в руках. Разумеется, уже не в «дексовских» тряпках, а в настоящем магильерском мундире. И вокруг — прочие мальчишки из класса. Они — авангард. Железная стена рейха. Они указывают путь и они же защищают тех, кто идет следом, безликую, восхищенно гудящую толпу. От этой мысли всегда делалось сладко в горле, почти как от материнского утреннего какао.
— А как же прочие? — бесцеремонно спросил Троске, разрушая эту картину, — Англичане, французы, русские? У них тоже есть магильеры.
Эрих презрительно усмехнулся.
— За многие века жизни на одном континенте они приобрели частицу древней германской крови, только все равно им с нами не тягаться. Они не полноценные, если ты понимаешь. Не настоящие.
— То есть, они вроде как товар второго сорта?
Эрих кивнул. Может, Троске и не великого ума человек, но вот в пейзанской проницательности ему не откажешь. Сразу схватывает суть, если растолковать как надо.
— Именно так и есть, второй сорт. У таких нет будущего, они живут лишь тем, что используют германские силы и волю к жизни. Как паразиты или вроде того.
— Но войну-то они выиграли, — обронил Троске без особой уверенности, даже стыдливо.
Эрих вскинулся мгновенно, точно внутри него сам собой пришел в действие какой-то механизм. Простой и надежный, многократно испытанный. Заведенный, готовый лишь нажатия кнопки, чтобы сработать.
Эрих внутренне обмер, пытаясь разрядить его. Кажется, он едва безотчетно не запустил «перехват». Вот это был бы номер. Своего приятеля чуть сам не отправил в небытие. Чуть не затушил эту бестолковую, но безвредную, в сущности, частоту.
— Ни черта они не выиграли! — выкрикнул он резко, чтоб забить поглубже в грудь собственный испуг, — Историю лучше бы учил, башка садовая. Это мы разбили их наголову. Британцев, лягушатников и прочих. Мы уже готовы были взять Париж, когда нам ударили в спину проклятые коммунисты!
Троске нахмурился и часто закивал.
— Я помню, Эрих, помню. Иностранные шпионы науськали самых продажных подлецов против германских магильеров, устроили настоящую травлю. Это было самое настоящее предательство. В результате вместо победы нам пришлось заключить унизительный мир на их условиях.
— Вижу, хоть что-то в твоей голове оседает, — одобрительно сказал Эрих.
— Только кое-чего я все же не понимаю.
— Теперь-то чего?
— Ну… Если мы, магильеры, воплощаем в себе всю суть германского народа, отчего нашлось так много людей, которые решились на предательство? Понимаю еще на счет тоттмейстеров… Этих ублюдков никто не любит. Но прочих-то за что?
Эрих задумался. Вопрос был хитрее, чем казался. Чтобы понять, как на него отвечать, он в свое время прочитал много статей и листовок. И гордился тем, что самостоятельно смог найти верный ответ.
— Понимаешь, Троске… — медленно сказал он, — Магильеры стали жертвой коммунистов. Коммунисты пытаются убедить всех в том, что строят общество равных, но равенство это гнилое и вырожденческое, как равенство канализационных крыс. И магильеры не вписывались в их планы. Магильеры казались им особенными, вышестоящими. А крысы такого не терпят. Они начали подзуживать народ, используя деньги иностранных шпионов. Распространять слухи, что магильеры — цепные псы кайзера, аристократы и выскочки. Что они казнили мирные демонстрации в восемнадцатом году. Были те, кто им поверил. В то время было много отчаявшихся и испуганных.
— И они боялись…
— Нас, — Эрих позволили себе короткую усмешку, — Их заставили бояться. В попытке устроить свое фальшивое равенство, они решили попросту устранить всех тех, кто в него не вписывался. Крысы решили уничтожить тех, кто был выше них. Пригнать всех к единому знаменателю, как в арифметике. И у них почти это вышло.
— Потому что не было Дрекслера?
Совершенно верный ход мысли, внутренне одобрил Эрих, чувствуя, как окончательно разряжается взведенное было устройство. Троске не предатель и не вредитель, он просто не всегда поспевает мыслью за прочими. Если ему хорошенько растолковать, он мигом все сообразит.
— Да, отчасти и поэтому. Дрекслер в ту пору был фронтовым офицером. Еще не было партии, не было тысяч сторонников и преданных последователей. Он не мог предугадать величайшего предательства в германской истории, но он сделал все, чтоб спасти будущее нации. Он увел всех своих единомышленников в подполье. Ордена разгромили, всех выявленных магильеров казнили или выслали из страны, но так только выглядело со стороны. На самом деле тысячи магильеров годами напролет напряженно работали, чтоб сломить крысиную систему и вернуть Германии ее истинный облик… Только крысы уничтожают тех, кто выше них. Задача нашего современного общества в том, что подтянуть до нашего роста тех, кто ниже.
— Что ж, спасибо Дрекслеру, — Троске шутя отсалютовал уличному коту, рывшемуся на помойке, — И Национальной магильерской партии Германии, конечно.
— Не шутил бы ты с этим.
— Я не шучу, — серьезно сказал Троске, — Слушай, а как тогда на счет женщин?
— Что ты имеешь в виду?
— Женщины же не могут быть магильерами? Как с ними тогда? Ведь не может такого быть, чтоб они не были нашей крови!
Эрих смутился. По этому вопросу он так и не смог составить собственного и достоверного ответа. Быть может, потому, что многие статьи и радиопередачи по этой части часто противоречили друг другу.
— Ах, женщины… Пока среди них магильерок нет, но это, конечно, временно. Просто они слабее по духу и германская кровь в них проявляется слабее. Скоро, конечно, и среди женщин появятся свои люфтмейстеры и прочие…
— Я понял, — сказал посерьезневший Троске, — Спасибо, Эрих. Теперь у меня все на места встало.
— Если что, обращайся, всегда вправлю обратно, — грубовато сказал Эрих, ощущая, тем не менее, внутреннее удовлетворение.
В классе к нему часто обращались за помощью, особенно когда речь касалась патриотического воспитания молодежи и истории Германии. Господин Визе хоть и уделял этим предметам много времени и сил, был довольно посредственным педагогом, а манера его изложения была такова, что за деталями совершенно терялась суть. Не удовлетворенный одним лишь учебником, Эрих прочел все, что смог раздобыть, жадно глотая партийные брошюры вперемешку с мемуарами военных генералов.
Но окончательная ясность пришла лишь после «Моего политического пробуждения» Антона Дрекслера. Троске, сам того не подозревая, высказался крайне метко. Эта книга действительно расставляла все по своим местам, причем даже те вещи, которые, казалось, и так прежде находились на своих местах. Просто иногда вещь не сразу находит свое истинное место, вот в чем фокус.
Проходя мимо сгоревшей типографии, «дрексы» непроизвольно сбавили шаг.
Пожар давно закончился, но развороченное и обугленное здание, похожее на смрадный остов человеческого тела, выеденный изнутри, еще распространяло вокруг гарь. Эрих помнил, как оно горело. Как в ночи трещали огненные языки, жадно рвущиеся из окон, и какая-то женщина истошно кричала: «Пожар! Вассермейстеров! Пожалуйста!». Но вассермейстеров на месте не было. Зато была небольшая шеренга молодых фойрмейстеров в «дрексовской» форме. Это были ребята из старших классов, как две капли похожие на тех, с Рейна. Тоже очень мужественные, красивые, только не смешливые, на лицах их было торжественное и мрачное выражение. Они замерли статуями, направив руки на полыхающее здание, и из обугленных оконных проемов выстреливали жирные огненные лепестки, а внутри что-то оглушительно трещало и гудело…
Младших к пожару не пустили, они остались за спинами фойрмейстеров, держа над головой транспаранты «Долой грязь с газетных листов!» и «Чистота магильерской крови священна!». Кожа на лице горела от близкого жара, но никто не пытался отойти. Все с восторгом и ужасом наблюдали за тем, как с грохотом проваливается внутрь крыша, а всепожирающее пламя выкидывает наружу остатки своего пиршества — обломки горящей мебели и перекрытий.
Эрих помнил, как стоял в шеренге прочих, онемевший от благоговейного восторга, до тех пор, пока здание типографии окончательно не превратилось в грязную обожженную коробку со слепыми провалами окон. Только потом он вернулся домой, и мать сильно ругалась — его форма оказалась буквально пропитана дымом, а местами и пропалена. Хватило ей тогда работы…
Вспомнив про мать, Эрих опять испытал краткий приступ непонятной и не имеющей никаких оснований тоски. Вновь вспомнилась чашка с дымящимся какао, ждущая его по утрам.
«Сопли утри! — приказал он себе мысленно, — Небось, не бросит она тебя, дурака».
Вечером, когда он вернется, мать будет ждать его дома. Уставшая после службы, раскрасневшаяся от жара — не пожарища, а домашней печи — улыбающаяся. Сразу же подаст на стол и, пока он жадно ест, удовлетворяя аппетит растущего тела, будет говорить о тех вещах, о которых говорят все матери без всякого смысла, но которые отчего-то так приятно слушать: о соседке, старенькой фрау Шток, о ценах на лук, об уличных украшениях на Фольк-штрассе, о чем-то еще… А он, Эрих, будет морщиться и делать вид, что вся эта бессмысленная женская болтовня его утомляет.
Отец, конечно, не станет делать ничего такого. Он гордится своим сыном-люфтмейстером. Пожмет ему руку, как взрослому, а потом бросит по своей обычной привычке пиджак на кресло и станет читать какую-нибудь книжку в замусоленном переплете, распространяя вокруг табачный смог. Мать оторвет его от этого занятия только тогда, когда за окном стемнеет. Заодно потребует выключить радиопередачу «Юные магильеры на службе Отчизне» и поставит какой-нибудь блюз с польской радиостанции. Оба, и Эрих и отец, будут вынуждены повиноваться. Кровь кровью, а спорить с женщиной совершенно невозможно…
В природе есть вещи изменчивые — и постоянные. И Эрих, только недавно начавший изучать магильерскую науку, знал, что законы рождения воздушных масс при всей их капризности относятся к постоянным и неизменным.
Как и вечера в семье Бреммов, которые всегда останутся прежними, что бы ни происходило со всем остальным миром.
Площадь перед сожженной типографией до сих пор была усыпана, как мертвыми черными птицами, обугленными газетами из ее подвалов. Вероятно, там хранили старые подшивки. Эрих не любил газет, но, подчинившись смутному порыву, поднял одну, пострадавшую менее прочих. Он поймал первую же строчку под траурной обугленной бахромой и прочитал:
«…в личности автора дневников. Сегодня кайзерские магильеры кажутся лишь уродливой тенью прошлого, дергающейся в свете пламени политических реформ, но многие наши читатели, несомненно, помнят то время, когда магильерские Ордена служили опорой престола и карающими мечами кайзерского самодержавия. Повелители огненной стихии, фойрмейстеры, хозяева воды, вассермейстеры, ведающие жизнью лебенсмейстеры, властители небес, люфтмейстеры, и штейнмейстеры, чьей воле подчинялся камень — их синие мундиры долгие века были символом нерушимости кайзерской власти. Эти мечи, как бы хорошо они ни были закалены вековым почитанием, не выдержали горнила Мировой войны, как не выдержал ее и сам кайзер».
— Что пишут? — спросил Троске, заглядывая через плечо.
— Дрянь пишут, — коротко ответил Эрих, швырнул обгоревший лист прочь и тщательно вытер руку от пепла, — Правильно их сожгли. Чуму только огнем выжигать и можно.
— Угу. А помнишь Марш Мертвецов?
Эрих помнил, хоть и смутно — тогда ему было лишь девять. Это случилось после поджога коммунистами рейхстага, когда отряды Дрекслера, выполняя волю германского народа, разогнали мятежных депутатов, арестовав несколько десятков подпольных коммунистов. Спустя неделю в газетах было объявлено об их расстреле, после чего никто не ожидал увидеть предателей Германии вновь.
Но они вернулись.
Они вошли в город на рассвете, медленно движущаяся процессия, сопровождаемая испуганными криками прохожих и грохотом оконных рам. Они шли медленно, покачиваясь, как тяжелобольные, но отчего-то в ногу, как солдаты на параде. В мертвых выпученных глазах еще торчали монокли, гниющие конечности еще обтягивало дорогое сукно, но это уже не имело никакого значения. Мертвецы шли по улицам города, не глядя по сторонам, десятки белых, как глина, лиц равнодушно смотрели на испуганных зевак.
Шествие было торжественным и долгим. Мертвецы пересекли весь город, оставляя за собой смрад разложения, при этом их тронутые трупным окоченением челюсти рывками дергались, а глотки исторгали из себя монотонную, лишенную всяких человеческих интонаций, речь — «Мы предали Германию и более недостойны жизни. Мы мертвы, но не заслуживаем смерти. Мы предали германский народ, и смерть отказывается сжалиться над нами. Помните нас. Помните цену предательства».
Марш Мертвецов проводился лишь единожды, но впечатления от него въелись так глубоко, что мальчишки до сих пор частенько его вспоминали. Поговаривали, участников марша сперва хотели утопить в реке, но воспротивились лебенсмейстеры, испугавшись загрязнения ее трупными ядами. После чего мрачную процессию отправили на танковый полигон за городом, где свалили в одну яму и, еще дергающихся, засыпали землей. Эриху иногда представлялось, что тела предателей даже на многометровой глубине продолжают свой бесконечный рассказ о предательстве, шевеля полусгнившими языками…
Нет уж, лучше огонь. Красивее и чище. Германии не нужны мертвецы, чтобы двигаться вперед. Один раз уже обожглись, довольно.
Спускаясь к порту, Троске отколол очередной трюк, использовав простенький «перехват». Создал акустический канал между судорожно гудящей клаксоном машиной, пробирающейся по улице, и женщиной, идущей в двух кварталах от них. Сделано было наспех, неаккуратно и даже топорно, но результат превзошел все ожидания. Услышав под ухом автомобильный гудок, несчастная фройляйн подскочила от неожиданности посреди пустой улицы и упала, вертя головой по сторонам.
Троске довольно напыжился. Так, будто по меньшей мере поднял в воздух танк.
— Ну как? — спросил он, набиваясь на похвалу, — Ловко?
Эрих только вздохнул. Полное ребячество. Подобным образом допустимо развлекаться, если тебе десять лет, но раз уж примерил форму Дрекслерюгенд, можно найти своим умениям более полезное применение. Полезное и для себя и для Германии. Однако он ничего не ответил, чтоб не обижать Троске.
Слухи не обманули — «Тирпиц» покидал порт. Эрих и Троске перебрались через забор в том месте, где не видно было солдат, прошли сквозь несколько старых складов и очутились на укромном пирсе, где швартовались лишь буксиры да старые углевозы. Прекрасный наблюдательный пост, из которого акватория порта была видна как на ладони.
Устроившись на груде пустых снарядных ящиков, Эрих и Троске долго наблюдали за тем, как обманчиво-неповоротливая серая туша линкора неспешно отдаляется от берега. От одного вида этого океанского исполина захватывало дух. «Тирпиц» отошел слишком далеко, чтоб можно было различить фигурки людей на палубе или, тем более, цвет их мундиров, но Эрих знал, что сейчас множество магильеров напряженно работает, обеспечивая кораблю надлежащую скорость.
Бортовые вассермейстеры уменьшают плотность воды под его килем и образуют попутные подводные течения, штейнмейстеры следят за рельефом дна и рассеивают случайные отмели, фойрмейстеры следят за работой двигателей, а люфтмейстеры обеспечивают кораблю десятки каналов связи, более надежных, чем в силах предоставить любая радиостанция. Не имей «Тирпиц» в команде магильеров, это была бы попросту скорлупка из бронированной стали и ничего более. Именно магильеры превратили ее в смертоносный и эффективный инструмент, который будет использован во славу Германии.
— Чего пялитесь, ветроплюи?
Эрих встрепенулся. Неподалеку от их с Троске наблюдательного поста пристроились пятеро мальчишек. Лет им было не меньше четырнадцати, а может, так казалось из-за их рано повзрослевших чумазых лиц, просоленных, кажется, насквозь. Портовые крысы, мгновенно определил Эрих, имевший достаточно богатый опыт по части уличных драк, скорее всего, дети здешних докеров, промышляющие в порту. В полную силу бить не будут, понял он, с равнодушным видом разглядывая пятерку в потрепанных обносках, не дураки. Связываться с владельцем дрекслерюгендовской формы — себе дороже. Так что ни ножей не будет, ни пальцев в глаза. А вот поколотить и сбросить с пирса в сердито пенящееся майское море — это запросто. Пожалуй даже, для них это вопрос уличной чести — отстоять свой крысиный угол от самодовольных сопляков-магильеров.
— Глаза есть — вот и пялимся! — бросил Троске с откровенным вызовом. Выросший в деревне, он тоже был не дурак помахать кулаками, да и комплекцию для этого имел самую подходящую, — Или кто-то нам запретить вздумал?
— Дрексы блохастые, — один из мальчишек виртуозно сплюнул в море сквозь зубы, — Надоело, значит, сквозняки пускать? В водяных решили переметнуться?
«Водяных» портовые всегда уважали, осмеливаясь их бранить лишь за глаза. Умелый вассермейстер умеет впечатлить неприхотливого зрителя. Или даже навести ужас. Люфтмейстерские фокусы куда как менее зрелищны. Не показывать же этому крысиному отродью, как может бесконечно парить воздушный змей?.. Едва ли они подозревали, что некоторые фокусы куда менее забавны. Те, которые господин Визе строго-настрого запрещал использовать вне учебного класса.
— Сквозняк у тебя из задницы доносится, — огрызнулся Эрих, разворачиваясь к портовым всем корпусом и стараясь держаться с вызывающей непринужденностью, — И если надо, я его могу обратно загнать. Только гляди, как бы не лопнул.
Что потасовки избежать не удастся, он понял почти сразу. Будь магильеров больше, портовые не полезли бы, но пятеро на двоих — вполне подходящая для них расстановка. К тому же, и свидетелей здесь не найти. Два юных магильера в начищенных школьных ботинках, с портфелями — превосходная мишень для того, чтоб забыть на какое-то время о вечно донимающем голоде и пьяных в стельку отцах.
— Магильеры, — презрительно выдохнул один из мальчишек, — Щенки вы дрянные, а никакие не истинные германцы, вот что я думаю.
— Всем известно, что портовые — сплошь коммунисты, — сказал на это Эрих, поднимая кулаки.
— Сам ты коммунист!
— Давай, иди сюда, и посмотрим, кто тут коммунист…
Драка завертелась мгновенно и зло, без плана и схемы, как возникают обычно шумные мальчишечьи драки. Все семь фигур в одну секунду оказались смешаны, и мир вдруг превратился в калейдоскоп мелькающих лиц, искаженных от ярости. Эрих успел лягнуть того, что был справа, и получил в отместку два чувствительных тычка в живот. Тяжелые ботинки пришлись как нельзя кстати. Задыхаясь от злости, он впился в тощее тело портового мальчишки, узкое и верткое, как рыбешка, и швырнул его на землю, хорошо наподдав напоследок ногой в бедро.
Но портовые знали хорошие ухватки и дрались не впервые.
Едва разделавшись с одним противником, Эрих ощутил, что его самого швыряют вниз. Он завертелся, как подхваченный порывом ветра лист, с трудом понимая, где верх, а где низ, а потом на него посыпались удары. Кто-то навалился на него и стал нещадно колотить, размеренно и сильно. От каждого удара в голове лопались золотые искры, а мир дрожал и подпрыгивал.
Эрих пытался встать, но сразу двое держали его за ноги и тянули вниз, как гири. Эрих изо всех сил работал кулаками, но удары выходили смазанными и не всегда находили цель.
Кто-то из портовых, изловчившись, саданул ему локтем в нос. В ноздрях мгновенно захлюпала кровь, на рубахе расцвели грязно-алые горячие кляксы. Удар в нос — самое обидное, что только может быть. Нос начинает хлюпать, и ощущение боли не идет ни в какое сравнение с ощущением детской обиды и беспомощности. Эрих зарычал и ударил в глаз одного из нападавших, так, что тот с проклятиями отскочил, прижимая к лицу ладонь. Судя по доносившимся обрывкам криков, Троске катался по земле где-то рядом.
Эрих ударил ботинком в чью-то грудь и, отдуваясь, поднялся на ноги. Его пытались опять повалить, но поздно. Он успел выставить перед собой руки, уже не сжимая их в кулаки. Слишком сильно растопырены пальцы для хорошего удара. Но бить он и не собирался.
Первого нападавшего отшвырнуло невидимой силой в сторону, так, что он врезался в бухту окаменевшего от времени троса и, взвизгнув, скатился по ней. Второй попытался ринуться на Эриха, наклонив голову, но вдруг замер и схватил себя руками поперек живота, так, будто у него возникла сильнейшая желудочная колика.
— Еще шаг, и твой желудок взорвется, как воздушный шар, — раздельно сказал Эрих, покачиваясь и сплевывая кровавыми сгустками на землю, — Понял, крысеныш?
Портовый что-то едва слышно подвывал. Судя по выпученным глазам, он ощущал себя как готовый лопнуть в любой момент воздушный шарик.
— Троске, ты цел?
— Порядок, — пропыхтел тот, потирая наливающийся свежим багрянцем синяк на скуле, — Может, лопнешь его как лягушку через соломинку, а? На магильеров толпой нападать… Выродки. Шваль портовая.
Эрих ощущал злорадное удовлетворение. Решили, значит, на люфтмейстеров набросится, смельчаки? Зря… А ведь это был еще не самый действенный прием из магильерского арсенала. Были и куда более опасные, которых в учебниках не было, но о которых шепотом рассказывали друг другу «дрексы» за школьным забором.
Но злость на удивление быстро покинула его. Вышла, как раскаленный воздух из пробитой во многих местах оболочки. Эрих не собирался сразу отпускать обидчиков, предполагая хорошо помучить их. Опрокидывать с ног ударами жесткого, как пощечина, ветра, заставлять ходить друг за другом строем, придерживая раздувшиеся животы, швырять их в море…
В его руках была сила, которой покорялись воздушные массы. Была возможность. Но злости уже не было. Ее сменила усталость. Такая же, как у каменного Дрекслера с плакатов. От нее руки тяжелели и клонились к земле.
— Пошли вон. Все.
Портовые исчезли бесшумно, как самые настоящие крысы. Эрих даже не проводил их взглядом.
Троске не скрывал разочарования.
— Быстро же ты их отпустил!
— Пусть катятся куда хотят.
— Тебе, вроде, прилично всыпали. Нос как картошка…
Эрих машинально потер разбитый нос.
— Плевать, я на них не злюсь. Они не противники. Всего лишь плевки под ногами для нас, магильеров. Я мог разорвать хоть их всех прямо тут, но к чему? Они ведь даже не люди в полном смысле этого слова. Они… — Эрих попытался найти нужные слова, но обычно послушный мозг забуксовал, то ли от усталости, то ли под воздействием еще не испарившегося из вен адреналина, — Такие… примитивные, такие жалкие. Через несколько лет они станут вымирающей породой, лишенной будущего. Так стоят ли они магильерской злости?..
— Нет, наверно, — неуверенно сказал Троске, разглядывая приятеля с каким-то новым выражением на лице, — Ты прав. Мусор они, и все тут. Не люди даже, если разобраться. Не будет у них никакого будущего.
— У Германии есть только одно будущее, — сказал Эрих, чувствуя неожиданную гордость, внезапно горькую, отдающую кровью из носа, и положил руку на плечо приятеля, — И это будущее — мы.
Домой он возвращался в сумерках, голодный и уставший.
В домах золотистыми теплыми искрами зажигались звезды и Эрих, идя мимо них, наблюдал за тем, что происходит за прозрачной стеклянной преградой. За смеющимися людьми и звенящей посудой. За обидами, улыбками, ссорами и поцелуями. Несмотря на то, что день выдался жаркий и майский вечер дышал свежим весенним теплом, он ощущал холод. Как если бы оказался в центре ледяной воздушной массы. В последнее время он все чаще ощущал это. Но холод, конечно, пройдет, как только он вернется домой. Дома не бывает холодно.
Но когда он положил руку на ручку входной двери, ему показалось, что та холодна как лед. В окнах горел свет, и Эрих на несколько секунд замер в неподвижности, пытаясь разглядеть, не шевельнется ли внутри квартиры чья-то тень.
— Я уже дома! — крикнул он в прихожей, с грохотом кидая портфель в угол. Портфель был заботливо протерт от городской пыли и водорослей. На тот случай, если родители пожелают спросить, что было в школе, заранее был заготовлен подробный ответ. И про скучного господина Визе и про магильерские задачки по определению температуры и скорости воздушного потока. Даже нос, главная улика против него, как будто бы принял свою естественную форму.
— Эй, мам! — закричал Эрих нетерпеливо, — Ты не представляешь, что сегодня на уроке творилось. Учитель задал сегодня Вальтеру задачку про воздушный шар, ну знаешь, это где надо рассчитать подъемную силу шара, который на высоте двадцать метров и летит по ветру со скоростью сорок километров в час. Этот болван Вальтер перепутал скорость с высотой и…
Никто не отозвался. Квартира, впитав в себя стук его собственных шагов и крик, ответила молчанием, в котором можно было разобрать лишь приглушенное ворчание старых труб.
— Отец!
Отец не вышел, чтоб его встретить, хотя смена на заводе давно должна была закончиться. Даже не подал голоса. Ну конечно, сидит в гостиной и нарочно молчит, чтоб его разыграть. Эрих, сдерживая смех, в несколько шагов оказался там. И замер, глотая воздух. Гостиная была пуста, как и прихожая. Запахи остались те же, что и прежде. Запах табака и пота, запах цветов и старого дерева, запах зубного порошка и пыльного ковра. На стене висел, удрученно молча, радиоприемник. Лежала никем не тронутая книга, заложенная шпилькой.
Родителей не было. В квартире стояла тишина. Промеж стен сгустилась огромная, ничем не потревоженная, воздушная масса. И Эрих почувствовал, что воздух в ней разряжен до такой степени, что и дышать сложно. Он даже покачнулся от мгновенно налетевшей слабости. Но это быстро прошло.
Чтобы задавить эту тишину, Эрих сделал первое, что пришло в голову, привычно щелкнув выключателем радиоприемника. Диктор монотонно бубнил про шахты в Руре: какой-то штейнмейстер удостоился получения партийной награды за рекордную добычу угля. Следом было зачитано сообщение о новейшем самолете марки «Мессершмидт», который под управлением пилота-люфтмейстера поставил рекорд скорости в семьсот сорок пять километров в час. Радио по вечерам ловило плохо, хрипело больше обычного, и Эрих пожалел о том, что не умеет уменьшать ионизацию воздуха, как старшеклассники. Впрочем, следом шло долгое и скучное сообщение об ожидаемом урожае, дослушать которое до конца он не сумел.
Он всегда любил радио. Может, оттого, что невидимый радиосигнал, пронзающий все слои атмосферы, несущийся подобно пуле, казался ему чем-то связанным с люфтмейстерским искусством. Даже душа на миг сладко замирала, стоило лишь представить, как радиосигнал несется в невообразимой высоте, огибая всю планету…
Эрих стал крутить верньер настройки. Из Франкфурта передавали танго. Дюссельдорф рассказывал что-то скучное о Лиге Наций. Радиостанция Лейпцига передавала прогноз погоды. Наконец Эрих добрался до знакомой ему берлинской частоты. Одно незаметное движение пальцами, и треск помех сменился звучным, хоть и резким голосом, хорошо знакомым, напряженным, как воздух в преддверии грозового фронта:
— Вместо молодежи, которую воспитывали получать удовольствия от жизни, подрастает иная молодежь. Она воспитывается в духе готовности к жертвам, лишениям. И прежде всего в духе взращивания здорового, способного противостоять испытаниям, магильерского духа. Так как мы верим, что без подобного духа не может быть здоровой нации, как не может ее быть без самих магильеров, ее плоти и крови…
Отец не любил слушать Дрекслера. Он всегда мрачнел, когда этот голос доносился из радиоприемника, и просил переключить волну. Из-за этого у него с Эрихом случались небольшие стычки.
— Переключи на музыку, будь добр.
— Мне надо дослушать. Завтра «домашний вечер», все будут обсуждать эту речь.
— Можно подумать, к утру она не будет отпечатана во всех газетах, включая справочник садовода.
Эрих мрачнел от подобных слов. Отношение отца к Дрекслеру была ему непонятно. Разумеется, отец не мог его не любить, ведь он был умен, даже отработал какое-то время доцентом в научном институте. А всякий умный человек знает, кем Дрекслер стал для германского народа. Но отец вел себя как-то странно. Не спорил, не ругался, лишь вставлял непонятные и ни к чему не ведущие реплики, бессмысленные, как звук помех на линии. Понимай как хочешь.
— Это великий человек, отец.
Тот загадочно хмыкал.
— Ну, если так говорят по радио, глупо с этим спорить. Однако же я предпочитаю вечером слушать музыку.
Но сегодня никто не мешал Дрекслеру страстно говорить из радиоприемника, все соответствующие радиосигналы беспрепятственно проникали в дом Бремме, чтоб обернуться словами:
— Марксизм отрицает в человеке ценность личности, он оспаривает значение народности и расы, отнимая таким образом, у человечества предпосылки его существования и его культуры. Если бы марксизм стал основой всего мира, это означало бы конец всякой системы, какую до сих пор представлял себе ум человеческий. Для обитателей нашей планеты это означало бы конец их существования. Единственная система, способная не просто противостоять заразному марксизму, но взять над ним верх, это магильерство. Кто-то утверждает, что магильерство есть лишь умение взаимодействовать с материей в разных ее формах, но такие утверждения недальновидны или откровенно наивны. Магильер — это прежде всего обладатель особого духа, который позволяет воздействовать на физические законы, делая их необязательными. Но может ли такой человек жить внутри единообразной серой массы «товарищей»? Никак не может! Он будет рваться ввысь, срывать одно ограничение за другим, стремиться к бесконечному совершенствованию своего таланта, и тем самым служить ракетным ускорителем для всей страны. Если таких двигателей лишь несколько тысяч, движение едва ли будет сразу заметно. Но их может быть десятки миллионов! Рано или поздно все германцы возвысятся до такого уровня, что это будет означать мгновенную революцию качества жизни. Все станут повелевать стихиями воды и воздуха, земли и огня, жизни и смерти. Это будет рассвет новой Германии, неудержимого флагмана, способного перекроить весь ход истории и повести за собой прочие народы!.. Рассвет сверх-людей и сверх-Германии!
Дрекслер говорил увлеченно, быстро, энергично. Чувствовалось, что говорит он не по писанному, а под порывом вдохновения, сродни тем, что снискали ему славу прекрасного оратора. Это вдохновение иногда казалось Эриху проявлением какой-то высшей магильерской силы, властной над природой. Именно она превращала неприметного усатого господина в старомодных очках в излучающего энергию титана, воздух вокруг которого насыщен электричеством до такой степени, что делалось странно, как не выходят из строя фонографы… В такие моменты Эрих замирал перед радиоприемником, боясь пропустить даже не слово, а мельчайший звуковой нюанс, обрывок интонации или ударение. В такие моменты он забывал про радиосигналы, пронзающие атмосферу. Потому что Дрекслер вдруг начинал говорить изнутри его собственного сердца, отчего там делалось тепло. Пропадали расстояния и радиочастоты, оставался лишь звучащий внутри голос, а по всему телу, как по большому колоколу проходил приятный резонанс.
— Разумеется, все не могут в один миг стать магильерами. Но германская наука работает над этим, и успехи ее колоссальны. Согласно нашим данным, количество магильеров растет в арифметической прогрессии, а потенциал уже существующих неуклонно повышается. Нам надо быть готовыми к последующему скачку. А пока необходимо помнить, что магильеры — это первейшая основа нашего общества и позвоночник Германии, всякий магильер — герой и пример для подражания, путеводный факел и надежный ориентир. Слава магильерам! Слава Германии!
Эрих выключил радиоприемник.
Он торопливо съел кусок хлеба с колбасой всухомятку, затем сел в своей комнате, открыв учебники. С арифметикой, пожалуй, придется прилично повозиться, а вот естественные науки — ерунда. Но сделать надо на совесть, а не то отец заметит, если вдруг вздумает проверить… Эрих, конечно, уже не ребенок, чтоб кому-то требовалось проверять домашнее задание, но кто в силах объяснить это родителям?.. Лучше бы приняться сразу сейчас. Родители задержались на службе, но наверняка скоро придут, так что лучше быть начеку.
После ужина они часто сидели вместе на старом продавленном диване в гостиной и говорили. Комната Эриха располагалась слишком далеко, чтоб можно было отчетливо разобрать слова, но опытному люфтмейстеру ничего не стоит создать акустический ручеек, доставляющий к его уху даже маломальское колебание воздуха, пусть даже это бьющаяся в паутине муха.
Эрих попытался вспомнить, когда родители в последний раз разговаривали. Кажется… Да, это было во вторник. Три дня назад. Он вдруг вспомнил этот разговор так хорошо, словно вновь слышал его, записанным на граммофонную пластинку. В тот вечер родители говорили едва слышно, а в голосе отца, глухом и мягком, как старый войлочный халат, сквозило раздражение, обычно ему не свойственное.
— Это безумие, — бормотал отец в беспокойстве, — А безумие не может, не может хорошо закончиться. Какая-то бесконечная авантюра, в которой нас вынуждают участвовать! Как думаешь, откуда все это взялось? Все это магильерство, эти флаги, факела, афиши? Я скажу тебе, откуда. От англичан!
Мать что-то возразила, но осторожно, нерешительно. И отец вновь заговорил, перемежая слова отрывистым сухим кашлем старого курильщика:
— Именно оттуда. Эти английские и французские дельцы, они боятся коммунизма до дрожи в коленках. Боятся, что мы последуем за большевиками. Боятся за свои фабрики и банки. И чтобы задавить коммунизм в Германии, им надо было вырастить какое-то прожорливое и быстро растущее чудовище, слишком голодное, чтоб быть разумным. Кхх-х-х-кхх-хх! И тут — пожалуйста! Магильеры! Сыграть на чувствах брошенных после войны служак, это было разумно. Разумно и хитро. Обида — мощнейшее топливо, даст фору любому горючему. И оно полыхнуло. Обманутым пообещали восстановление в правах, брошенным на произвол — власть, а обычной серой посредственности — право именоваться сверх-людьми. Ну а потом, конечно, неизбежно настанет новое будущее возрожденной Германии… Не сейчас, конечно, а позже, когда ученые изобретут способ передавать магильерский дар от родителей детям… А ведь этого никогда не случится! Кх! Кх! Грандиозный обман! Это было выяснено еще пять лет назад, когда я работал в институте. Это данность. Если человек не рожден магильером, никакими образом ему магильером не стать, и никакие шарлатаны от науки здесь ничего не изменят! — раздался хлопок, который обычно производит ладонь, соприкоснувшаяся с поверхностью стола, — Невероятнейший спектакль с этим проклятым Дрекслером во главе! Кресты, факелы, истинные германцы… Грандиозная политическая авантюра по чужим нотам, которая уже повлекла бесчисленное множество жертв. К чему же она ведет? Тебе еще не ясно? К войне! Только к войне она и может вести. Они так боялись большевиков, что решили превратить Германию в опьяненное собственным ядом чудовище. И теперь оно щелкает зубами. Судетами все не закончится. Не может закончиться. О, все еще будет, уверяю тебя. Марши пыжащихся от гордости юнцов, которых подлец Дрекслер называет защитниками Германии, сжигание книг и публичная порка тех, кто добровольно перешел в категорию второго сорта, отказавшись считать магильеров высшими среди равных, новыми небожителями и богами. Запомни, Марта, все повторится, только еще хуже, чем в четырнадцатом году. Потому что теперь мнимым величием оболванены не только эти марионетки в мундирах, но и все прочие!..
Мать опять что-то сказала. А может, просто устало вздохнула.
— Тяжело, конечно, — ответил ей отец, ворочаясь на продавленном диване, — И добро еще, когда можно наблюдать за всем этим из окна. А что делать… Ладно, конечно. Я тоже понимаю. Но подумай, ведь он магильер. Да, пока еще ребенок, хоть и способный, но все же… Иногда мне кажется… Знаешь… Все, молчу, молчу, Марта. Прости дурака, накипело.
Эрих даже не сразу сообразил, как это произошло. Само собой. Рефлекторное и безотчетное движение пальцев. Простейший «перехват», который умеет делать любой школьник-люфтмейстер. Ладно, может, не любой, но уж самый талантливый в классе — наверняка.
Сказанные отцом слова потянулись мимо него по невидимой ниточке, скользнули к окну и мгновением спустя покинули комнату, устремившись туда, где горел невидимый для обычных людей маяк — полицейское отделение с постоянно дежурившим люфтмейстером-«слухачом», постоянно настроенным на прием.
Это вышло так просто и естественно, что Эрих остолбенел лишь несколькими секундами позже. Он это сделал. «Перехват». Отправил чужие слова в настороженно внимающее невидимое ухо. Страх мгновенно высосал из него весь воздух, отчего внутренние органы слиплись друг с другом. Неужели он только что донес на собственных родителей? Нет, чепуха. Ему это просто показалось. Всего лишь безотчетное желание, вызванное злостью на отца. Не было никакого «перехвата», просто сквозняк из открытого окна задел лицо…
Когда это было?.. Эрих заставил себя улыбнуться. Круглый дурак, не лучше Троске. С тех пор прошло три дня, целая вечность. Заглушаемые частоты всегда глохнут очень быстро, в тот же день, он хорошо знал это. Стоит лишь послать тревожный сигнал, и реакция последует немедленно. Но он ничего не посылал. Если бы послал, что-то непременно произошло бы за это время. Но ничего не переменилось. Родители никуда не делись. Значит, ерунда все это, глупый детский страх, вот и все. Точка, хватит травить душу всякой дрянью…
— Мама! — крикнул Эрих, забыв о том, что делает вид, будто занят домашним заданием.
Ему никто не ответил. В комнате стояла тишина. Бесконечно понимающая, мягкая и послушная. Полное воздушное спокойствие, если не считать скрипящих труб.
— Папа!
За окном чернела густая, как разлитые чернила, ночь, и в ней уже зажигались звезды. Шмыгая носом, Эрих прошел в гостиную. Уроки на завтра выполнены, но осталась еще одна вещь. Которую нельзя забывать. Ни в коем случае нельзя.
Он вытащил из шкафа отцовский пиджак и небрежно бросил его на кресло. Достал из пачки папиросу, поджег ее и оставил тлеть в пепельнице. Взял заложенную булавкой мамину книгу и, открыв, положил на кухонный стол. Подумав, спрыснул воздух ее духами.
Теперь порядок.
Эрих выключил свет и, шлепая босыми ногами по полу, лег в кровать, плотно притворив дверь своей комнаты. Выключая лампу, он еще держался, но в темноте тишина показалась невыносимой. Душной, тяжелой, высасывающей душу. Эриху захотелось вызвать грохочущую бурю, пустить ветер такой силы, чтоб раскалывалась на крыше черепица. Что угодно, лишь бы не эта сводящая с ума тишина. Но он лишь крепче стиснул под подушкой пальцы. Надо спать. Завтра будут занятия, а ему надо хорошо отдохнуть. Всякий истинный германец должен проводить с пользой каждый день, без устали усваивая новые знания, приближать победу нового порядка, который зажжет над всем миром зарю счастливого будущего. Он, Эрих Бремм, будет нести это будущее с улыбкой, с сознанием собственной значимости для германского народа, как и полагается члену «Дрекслерюгенд».
Как полагается магильеру.
Единственное, что обидно — когда он завтра проснется, окажется, что мать уже ушла на службу и некому сделать утреннее какао…
Не в силах более сдерживаться, Эрих тихо заплакал в подушку.
Infarcire (лат.) — инфаркт.
Gaster (лат.) — желудок.
Oesophagus (лат.) — пищевод.
Pulmo (лат.) — легкое.
Pharinx (лат.) — глотка.
Vesica urinaria (лат.) — мочевой пузырь.
Поминальные карточки — карточки, которые заказывает семья погибшего и раздает во время поминальной службы знакомым покойного и присутствующим.
Штабсарцт (нем. — Stabsarzt) — звание медицинской службы в германской армии, соответствующее хауптману.
Mandibula (лат.) — нижняя челюсть.
Collega (лат.) — коллега.
Cavitas oris (лат.) — ротовая полость.
Columna vertebrlis (лат.) — позвоночный столб.
Scapula (лат.) — лопатка.
Clavicula (лат.) — ключица.
Томми — распространенное прозвище британских солдат в германской армии.
Sternum (лат.) — грудина.
Германская Восточная Африка — колония Германии на территории Танзании, Бурунди и Руанды, существовавшая до 1919-го года.
На протяжении 1916-17 гг. английские и германские саперы вели ожесточенную подземно-минную войну в районе горного хребта Мессин (Фландрия).
Летом 1917-го г. в районе выступа Холандшешуа («Голландская ферма») британские саперы неоднократно проводили попытки подземного минирования, встречавшие германское сопротивление.
Цверги — подземные карлики из древнегерманской мифологии.
Лаокоон — персонаж древнегреческой мифологии, жрец Аполлона, задушенный змеями.
Фельдграу (нем. feldgrau, серо-полевой) — основной цвет полевой формы германской армии во время Первой мировой войны.
Кайзер Вильгельм II фактически владел двумя коронами, являясь императором Германской Империи и королем Пруссии.
Фридрих Эберт — глава социал-демократической партии Германии и один из революционных лидеров.
Бюзум — один из морских курортов Германии на берегу Балтийского моря.
Антон Дре́кслер (нем. Anton Drexler; 13 июня 1884, — 24 февраля 1942), в нашей реальности — основатель НСДАП, позже возглавленной Гитлером.
Бад-Доберан — город на севере Германии, побережье Балтийского моря. Хайлигендам — его район, представляющий собой один из старейших морских курортов.
Грегор Штрассер (нем. Gregor Strasser; 31 мая 1892 — 30 июня 1934), в нашей реальности — один из основателей и лидеров НСДАП, убитый во время «ночи длинных ножей» из-за расхождений по политическим вопросам с Гитлером, Гиммлером и Герингом.
Аро́н Льво́вич Ше́йнман (5 января 1886— 22 мая 1944) — советский государственный деятель, в 1928-м г. Бежавший в Германию.
Сражение в Гельголандской бухте (28 августа 1914 года) — морское сражение между британским и германским флотом, в ходе которого германский потерпел поражение.
Ютла́ндское сраже́ние (битва при Скагерраке; 31 мая — 1 июня 1916) — крупнейшее морское сражение Первой мировой войны между немецким и британским флотами. Произошло в Северном море возле датского полуострова Ютландия, в Скагерракском проливе.
(лат.) — дословно «сила», потенция.
Фрагмент оперы «Аида» Джузеппе Верди.
Лорд Ренсимен — британский политический деятель, один из участников «Судетского кризиса» 1938-го года между Германией и Чехословакией.
Филфот — «укороченная» свастика с усеченными концами.
Юнгефольк — подразделение «Гитлерюгенда» для младших детей.
«Домашние вечера» — проводимые по средам собрания Гитлерюгенда, на которых молодые члены занимались организационно-агитационной работой и самообучением, зачитывая доклады о прошлом Германии, ее исторических и военных деятелях.
Герман Херускер — предводитель древних германцев в Битве в Тевтобургском лесу (9 г. н. э.), по результатам которой они впервые нанесли поражение римскому войску.